Дэвид Хэрви
Песнь Средиземья: символы и мифология Дж. Р. Р. Толкина

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title

THE SONG OF MIDDLE-EARTH: J. R. R. Tolkien’s Themes, Symbols and Myths

Дизайн серии Алексея Родюшкина.

В оформлении издания использованы рисунки Алисы Шур и иллюстрации из архива Shutterstock.

© Copyright © David Harvey 1985

© Шур А. И., иллюстрации, 2026

© Издательство АСТ, 2026

* * *

Моему отцу и жене с любовью и благодарностью

Предисловие к переизданию

Когда мне предложили переиздать «Песнь Средиземья», я подумал, что это будет отличная возможность, если не полностью переписать текст, то хотя бы пересмотреть некоторые его аспекты. Это особенно актуально, учитывая огромное количество новых материалов, появившихся с момента выхода «Истории Средиземья» в 1985 году.

В 1985 году я завершил работу над рукописью «Песни». Вскоре после этого вышла «Книга утраченных сказаний», и я упомянул ее в предисловии к изданию 1985 года. Я отметил, что некоторые темы, которые я затрагивал в «Песни», также присутствуют в «Истории Средиземья»[1], но подача материала отличается. С выходом новых томов «Истории» я осознал, насколько масштабно творчество Толкина. Они помогли мне понять, как различные сказания и детально проработанная предыстория мира находят свое отражение в «Хоббите», «Властелине колец» и в посмертно опубликованном «Сильмариллионе».

Вздумай я переписать «Песнь», она бы мало изменилась по существу, обрастя при этом множеством отсылок к томам «Истории», что нарушило бы повествование и отвлекло от моих аргументов. Конечно, такой подход пришелся бы по душе комплитисту – и я признаюсь, что являюсь таковым, – но тогда книга стала бы слишком громоздкой и излишне сложной. Подобные аналитические исследования можно найти во многих работах, посвященных творчеству Толкина. Пользуясь случаем, хочу упомянуть превосходный и экстраординарный труд Уэйна Хаммонда и Кристины Скалл «Спутник читателя к Властелину колец». Он был опубликован в двух томах: «Хронология» и «Путеводитель для читателя».

Кроме того, с 1985 года было выпущено в свет множество других научных работ. Чтобы по-настоящему переосмыслить «Песнь», следовало бы рассмотреть все эти исследования. В результате появилась бы книга, отличающаяся от той, что вы держите в руках.

Я решил оставить текст в первоначальном виде. У него четкая тематическая структура, которая исследует такие работы Толкина, как «Хоббит», «Властелин колец» и «Сильмариллион», признанные «каноном». «Неоконченные сказания» дополняют уже известную информацию о предыстории мира и о самих преданиях. Также в написании этой книги я опирался на дополнительные внешние источники, такие как «Письма Толкина»[2] и «Биография Толкина» Хамфри Карпентера. И все же приоритет был отдан опубликованным каноничным книгам – именно на них я ориентировался, изучая не только особенности повествования, но и развитие разных тем в рамках толкиновского мифа.

Как я уже упоминал ранее, «История» помогает нам понять, как происходит творческий процесс. Она также дает представление о том, как развивалось повествование. Многие мифы возникли из устных рассказов. Например, «Илиада» и «Одиссея» Гомера, дошедшие до нас в письменном виде, изначально были устными произведениями, в которых часто использовались мнемонические приемы. Такое повествование несомненно будет претерпевать изменения, передаваясь от рассказчика к рассказчику. При этом основная идея сюжета и заложенные в него темы могут оставаться прежними. Однако способ изложения может меняться как незначительно, так и глобально. В некотором смысле «История» демонстрирует на своем примере, как метод повествования влияет на изменения. Интересно, что один автор выступает в роли нескольких рассказчиков.

Многие справедливо отмечают, что творческий стиль Толкина и его стремление к совершенству привели к появлению альтернативных версий одних и тех же историй. Я не могу с этим поспорить. Но полагаю, что в том же смысле, в каком существуют вариации историй, составляющих миф, пересказы Толкина можно рассматривать в том же свете. Но даже при разнообразии подходов к повествованию основные тематические элементы все равно присутствуют. В сущности, они остаются неизменными.

Именно поэтому я решил, что оригинальный текст должен говорить сам за себя, используя канон в качестве основного источника для суб-творения Толкина, хотя в то же время признавая, что варианты и сюжеты некоторых историй встречаются в других местах.

Эта книга была впервые опубликована в 1985 году и уже некоторое время не переиздавалась. Мне писали читатели, которые пытались найти ее, но цена за подержанный экземпляр оказалась довольно высокой. Учитывая, что с момента первой публикации прошло более 30 лет[3], появилось новое поколение читателей, для которых данный анализ может помочь освежить или открыть для себя новые аспекты творчества Толкина. Я рад, что наконец-то книга снова появилась на полках по более доступной цене.

Предисловие

Эта книга была написана по двум причинам: любопытство и неудовлетворенность.

В течение последних двадцати трех лет меня не оставляет любопытство, которое пробудило во мне первое знакомство с «Хоббитом» и «Властелином колец». С тех пор каждый год я перечитываю эти книги, но вопрос, который заинтересовал меня два десятка лет назад, остается актуальным и по сей день. Я чувствую, что за напечатанным текстом скрывается нечто более глубокое и значительное, чем история о приключениях выдуманных персонажей. Причина моего любопытства, конечно, кроется в том, как Толкин пишет. Его произведения отличаются невероятной глубиной повествования, великолепным чувством времени и богатым историческим фоном. Хотя «Властелин колец» рассказывает о мифическом прошлом, его действие происходит в конце исторического цикла. Событиям книги предшествует обширный исторический гобелен, который охватывает многие тысячелетия. В книгах часто упоминаются отсылки к этому гобелену, и каждый персонаж является неотъемлемой частью этой истории. Отсюда вытекает вопрос: «Каковы детали этого исторического фона?».

Небольшие факты и намеки, которые содержались в Приложениях к «Властелину колец», давали лишь дразнящие проблески фрагментов общего замысла, но задачу мне не облегчали. Отчасти проблема заключалась в том, что в Приложениях к первому изданию не было многих подсказок, которые Толкин включил в пересмотренные Приложения ко второму изданию. Только обратившись к последней публикации, я начал замечать первые намеки на существование «Сильмариллиона».

В 1977 году был опубликован «Сильмариллион», и я возлагал на него большие надежды. Однако, дав мне ответы на многие из вопросов, книга породила множество новых, чем только сильнее разожгла мое любопытство. Постепенно я начал получать информацию из других источников. Биография Хамфри Карпентера, в которой были намеки на «Книгу утраченных сказаний», сами «Неоконченные сказания» и письма Толкина стали для меня путеводной нитью, последовав за которой я начал продвигаться к выходу из лабиринта своих вопросов. Становилось ясно, что Толкин не только соткал гобелен истории, но и создал мифологию. Но с какой целью, насколько успешно и с каким результатом? Именно после участия в новозеландских и международных конкурсах «Mastermind»[4] я решил раз и навсегда удовлетворить свое любопытство и ответить на вопросы, которые так долго меня мучили.

Также я упомянул, что второй причиной, побудившей меня написать книгу, стала неудовлетворенность. Я был разочарован тем, как большинство авторов и комментаторов описывали Средиземье Толкина. За исключением Карпентера и Шиппи, многие, похоже, упустили из виду важный аспект. Я не согласен с мнением, что творчество Толкина является производным от других мифологий. Я не считаю, что он просто исследовал чужие мифы и использовал их сюжеты, элементы и темы в своих произведениях. При всем уважении к авторам, которые разделяют эту точку зрения, она кажется мне слишком простой и несправедливой по отношению к самому создателю. Кроме того, я считаю, что простой критический анализ и сравнение с более ранними произведениями английской и европейской литературы не могут дать полной картины. В Средиземье есть нечто более глубокое и значимое.

Я решил отойти от привычного подхода и, насколько это возможно, не сравнивать произведения Толкина с другими книгами. Вместо этого я сосредоточился на анализе мира Средиземья как самостоятельной вселенной. И очевидной отправной точкой, которая получила скудное освещение в более ранней литературе, был миф. Толкин оставил мне и другим множество намеков на то, что он создавал мифологию Англии, и я начал свое исследование его творчества с точки зрения мифа и мифологии. Вместо того чтобы искать в произведениях отголоски конкретных культур, я решил изучить темы, которые характерны для большинства, если не для всех мифологий. И некоторые из них я действительно смог обнаружить в работах Толкина – этим открытиям и посвящена моя книга.

Отправной точкой должен был стать «Сильмариллион» – книга, которую трудно читать и с которой еще тяжелее примириться. Однако она играет ключевую роль в понимании толкиновского космоса. В ней изложена история эльфов в Средиземье, и именно на ее фоне разворачивается Третья эпоха, описанная в «Хоббите» и «Властелине колец». Но в «Сильмариллионе» есть намеки на другие сочинения и рассказы, посвященные Средиземью. Некоторые из них собраны в «Неоконченных преданиях», где мы находим более подробные сведения о деяниях Туора и Турина, историю королевства Нуменор, сказания об Алдарионе и Эрендис, а также много информации об истари, палантире и ранней истории Третьей эпохи. Для любителей истории «Неконченые предания» – обязательное к прочтению произведение. Поклонникам творчества Толкина оно даст возможность глубже понять его стиль и философию.

Публикация «Книги утраченных сказаний I», первого тома расширенной истории Средиземья, состоялась вскоре после завершения работы над рукописью и в процессе ее подготовки к изданию. «Книга утраченных сказаний I» представляет собой часть того, что можно назвать «прото-Сильмариллионом». В ней содержится большинство элементов сказаний, вошедших в «Сильмариллион», хотя, как видно из самих сказаний и примечаний Кристофера Толкина, редактора, эти тексты претерпели значительные изменения, прежде чем стать «Сильмариллионом». На мой взгляд, «Утраченные сказания I» почти так же важны, как и «Сильмариллион», поскольку они демонстрируют стремление Толкина создать мифологию Англии. Чтобы убедиться в намерениях автора (как будто нам нужно больше, чем признанное желание писателя), показательна манера повествования «Сказаний». Эриол, путешественник из Средиземья (или Великих Земель), прибывает на остров Тол Эрессеа и в своих странствиях по этой земле приходит к жилищу, которое в некотором отношении является предтечей Имладриса в Средиземье. Во время своего пребывания здесь он просит рассказать ему истории о ранней Арде. Большинство историй рассказывается в общем зале перед Огнем Сказаний, который является «волшебным огнем и очень помогает рассказчику в его повествовании» [1]. Сказания рассказывают Линдо, Румил и Гилфанон – эльфы Тол Эрессеа. Особенность этих историй в том, что они передаются устно. На самом деле они написаны так, что при чтении вслух приобретают лирический и ритмический характер. Таким образом, представляя свой миф, Толкин прибегает к устной, или бардовской, традиции рассказывания историй, характерной для мифологического повествования, предшествовавшего Гомеру. Помимо тем космологических мифов, входящих в «Утраченные сказания I», весь цикл имеет ярко выраженную мифологическую направленность и является четким указанием на желание и намерение Толкина. Кристофер Толкин дает нам дразнящие намеки на грядущие события в более поздних публикациях, но, возможно, самым интересным является упоминание об Э́льфвинэ из Англии. Э́льфвинэ – это еще одно воплощение персонажа Эриола.

Позже, сменив имя на Э́льфвинэ («друг эльфов»), мореплаватель стал англичанином «англосаксонского периода» английской истории, который плыл на запад через море в Тол Эрессеа – он вышел из Англии в Атлантический океан; из этой поздней концепции вытекает весьма примечательная история Э́льфвинэ из Англии, которая будет приведена в конце «Утраченных сказаний». Но в самом раннем представлении он не был англичанином из Англии: Англии в смысле земли англичан еще не существовало; ибо главным фактом (вполне явным в сохранившихся записях) этой концепции является то, что эльфийский остров, на который прибыл Эриол, был Англией – то есть Тол Эрессеа в конце истории станет Англией, землей англичан. [2]

Помимо самого способа повествования, основные темы, которые я рассматривал в «Сильмариллионе», присутствуют, как и следовало ожидать, и в «Утраченных сказаниях». Конечно, произошли некоторые серьезные изменения в сюжете, а также в деталях. Но это вполне соответствует развитию мифа. Сюжеты мифов никогда не остаются неизменными, и не существует единой «официальной версии» (даже в Библии есть свои апокрифы). Как я уже упоминал ранее, рассказчики часто вносят свои коррективы, уточняют и приукрашивают истории. Но основной сюжет остается неизменным, и, конечно, сюжеты, которые предлагает и использует Толкин, также не меняются.

«Сильмариллион», «Утраченные сказания» и отчасти «Неоконченные предания» стали основой для драмы, развернувшейся в конце Третьей эпохи, которая нашла свое отражение в книгах «Хоббит» и «Властелин колец». Мифология Средиземья завершена, и теперь мы можем наконец получить ответы на вопросы, которые волновали читателей последние сорок-пятьдесят лет. Однако я считаю, что истинная причина интереса к Средиземью кроется глубоко в сфере мифов. Сага о Средиземье была задумана как мифология, и, возможно, читатель лишь подсознательно воспринимает ее как отголосок мифов, который эхом отдается в его сознании. Может быть, читатель способен распознать в своем собственном опыте стремление к созданию волшебного королевства, которое имеет для него такое же значение, как и великие сказания, звучавшие под сводами замков в древней Англии и землях викингов или величественно произносимые Гомером у костра в Древней Греции? Возможно, в созданном Толкином мифологическом мире Англии нашла свое воплощение «тяга к драконам», которая, вероятно, есть в каждом из нас.

Благодарности

В создании этой книги участвовало множество людей, некоторые из них даже не подозревают о своем вкладе. Я хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить их за поддержку и помощь.

Прежде всего, я хотел бы выразить свою благодарность моему покойному отцу за все, что он для меня сделал, особенно за эту книгу. Двадцать три года назад, после недолгих уговоров, он дал мне средства на покупку трилогии тогда еще малоизвестного оксфордского профессора. Также он всегда поддерживал меня в изучении, понимании и любви к английской литературе и языку. Я не мог бы пожелать большего наследия, чем то, что он оставил после себя.

Я также должен поблагодарить бывших магистров Дэвида Каннинга, Дика Сибсона и Дена Бартона, выпускников Оксфорда. Я знаю, что один из них был любимым студентом Толкина. Они указали мне путь, по которому я следовал. Также я хотел бы поблагодарить Макса Крайера за его терпение, бесконечное понимание и постоянную поддержку в моих исследованиях.

Я также благодарен Рейнеру Унвину. Его советы во время написания этой книги, а также его поддержка, комментарии и терпение, проявленные к начинающему автору, были поистине бесценны.

Я хотел бы также отметить писателей, которых я никогда не встречал, но которые написали множество книг о мифах и мифологии. Их работы помогли мне прояснить многие вопросы и найти ответы на них. Однако среди всех этих писателей я особенно выделяю одного, чьи произведения стали основой для этой книги. Дж. Р. Р. Толкин был моим любимым автором на протяжении последних двадцати трех лет, и его творчество послужило источником вдохновения для этой работы.

И наконец, я хочу выразить свою безмерную благодарность моей жене. Она проявляла безграничное терпение, поддержку и понимание. Она, должно быть, до сих пор удивляется, чем обернулось ее предложение поучаствовать в викторине «Mastermind» в 1980 году. Ее помощь на всех этапах этой работы поистине неоценима.

Глава 1. Вопросы мифологии

Бэг Энд

Каждая культура создает и использует мифы. В Центральной Америке и Полинезии не было письменности и не существовало даже примитивной технологии изготовления колеса. Однако эти культуры, как и многие другие, не отличавшиеся техническими достижениями, имели столь же богатую мифологию, как и цивилизации Средиземноморья, Индии, Персии и северо-западной Европы.

К. С. Льюис однажды сказал Толкину, что «мифы – это ложь». Возможно, в чем-то он был прав. Космогонические мифы, безусловно, представляют собой лишь гипотезы, созданные примитивными культурами для объяснения своего возникновения и предназначения. Но развитие и использование мифов в обществе, как первобытном, так и современном, настолько важны, что, если мы будем воспринимать их лишь как плоды фантазии, это может умалить человеческую любознательность и стремление найти ответы на вечные вопросы: «Почему я здесь?», «Куда я иду?», «Откуда я пришел?» и «Что ждет меня в конце пути?».

В реальности XX века мифы и легенды кажутся чем-то чрезвычайно далеким. В век технологий они олицетворяют собой первобытное прошлое – прошлое, которое предшествует летописной истории. Для историка мифы – не более чем сказки, не основанные на реальных фактах или свидетельствах. Тем не менее, они могут основываться на фактах. За ними может стоять реальное историческое событие, которое не было (или не могло быть в силу определенных причин) письменно зафиксировано. Со временем, под воздействием красноречия рассказчиков, исторические факты, лежащие в основе мифов, могут быть утрачены. Мы можем предположить, что на определенном этапе истории греки вступили в конфликт с цивилизацией в Малой Азии, центром которой была Троя. К сожалению, до нас не дошли исторические подробности этого конфликта. Единственный источник, который позволяет нам узнать о нем – это труд Гомера, повествующий о тех временах. Этот исторический факт стал мифом, в котором удачи и неудачи участников конфликта объясняются вмешательством богов. Несмотря на это, труд Гомера – это лишь фрагмент общей истории конфликта, который сосредоточен на рассказе о гневе Ахилла, по крайней мере именно так охарактеризовал его Роберт Грейвс[5].

В эпоху письменной истории люди продолжали интерпретировать исторические события с помощью мифов или объяснять их в мифологическом контексте. Эней[6] становится прародителем латинских народов, основавшим Рим. Возможно, существовал и Ромул, но его происхождение и деяния, приведшие к основанию римской общины на берегах Тибра, стали частью мифов. То же самое происходило и с народными героями. Со временем они выходили за рамки узкого круга рассказчиков и становились символами нации или страны. Святой Патрик изгонял змей из Ирландии, Робин Гуд олицетворял благородство духа, которым не могла похвастаться знать того времени, а также разочарование народа в правящей элите. Ричард Львиное сердце был благородным королем-воином как для англичан, так и для сарацин, которые называли его Мелек Риком и использовали его образ для стращания мусульманской молодежи. Воскрешения Артура и Барбароссы ждали в случае, если земли, которым они покровительствуют, снова охватят войны. Даже такой исторический персонаж, как Ричард III, был окружен множеством мифов. Во многом это связано с работами защитников династии Тюдоров, таких как сэр Томас Мор, Шекспир и А. Л. Роуз. В их трудах Ричард предстает злым человеком, жаждущим власти. Архетип алчного дядюшки, основанный на этих мифах, сказках и историях, получил широкое распространение, что, безусловно, не могло не вызвать недовольство у многих, кто относил себя к числу благородных дядюшек.

Не только отдельные личности, но и целые социальные классы становились мифологическими образами. Например, образ рыцаря, который активно культивировался и эксплуатировался после Реставрации, стал архетипом. Это, в свою очередь, приравнивает его к мифу, который, как мы увидим позже, тесно связан с архетипами как в прямом смысле, так и в том значении, которое придавал этому слову Карл Юнг. Еще один миф – это «рабочий класс», который берет свое начало в революционных движениях конца XVIII и начала XIX веков и достигает своего пика в работах Маркса и Энгельса. Политики не только говорят о нем, но и действительно верят в этот миф.

Европейская часть североамериканской культуры активно создает свою собственную мифологию. Со временем такие исторические личности, как Дэниэл Бун и Дэви Крокетт, стали ассоциироваться с духом первопроходцев. Миф об американском фронтире как о безграничном новом горизонте был изящно использован президентом Дж. Ф. Кеннеди в качестве лозунга для своей администрации – «Новый фронтир». Лонгфелло мифологизировал индейца сиу в «Песне о Гайавате», соединив образ благородного дикаря, богатую мифологию индейцев равнин и сюжет финской «Калевалы». Так был создан миф Нового Света, изложенный в традициях мифов Старого. Точно так же народные герои американского Запада стали частью мифов: им происволи черты, которых у них никогда не было, и приписывались деяния, которые воплощали философию, из которой, как мы смеем надеяться, последующие поколения смогут извлечь уроки. Историческая близость таких персонажей к современности означает, что происходит процесс демифологизации. Так сложилось, что темная сторона личности исторических персонажей, таких как Билли Кид, Джесси Джеймс, Бонни и Клайд, Ма Баркер и австралийский Нед Келли, не сразу становится очевидной. Тем не менее, несмотря на критику со стороны ученых, они не утратили своего мифического и героического статуса.

С появлением мифических персонажей на новых землях начала развиваться и мифология этих территорий. Колониальная этика, то есть переселение людей с одной земли на другую, всегда была продиктована экономическими причинами: необходимостью обеспечить истощенные родные земли ресурсами и богатствами. Со временем колонии приобретали все большее стратегическое и экономическое значение. Тем не менее переселение в новые земли оправдывали в глазах людей мифом о «просветлении низших рас» или «распространении благ цивилизации», впрочем, иногда и этого не требовалось – достаточно было сказать: «в этих горах можно найти золото».

Я не исключаю такие факторы, как бедность в стране, неурожай или общее недовольство старой системой. Однако колониальное движение основывалось на мифе, который лишь частично соответствовал действительности, но был раздут до невероятных размеров, чтобы оправдать массовый захват земель.

Процесс мифологизации продолжается и в наше время, когда человек обращается за ответами к современным героям. В такой глубоко материалистической и исторически обоснованной системе, как коммунизм, возникают мифические фигуры, а некоторых даже постигает участь демифологизации. Об этом свидетельствуют большие портреты Маркса и Ленина на Красной площади в День Первого мая, а также вынос тела Сталина из кремлевского мавзолея. Даже жизнь Ленина имеет много общего с жизнью классического героя эпоса. Не случайно советские историки ухватились за это в процессе фактического обожествления основателя Советской Российской Республики. Однако, что еще более удивительно, другой коммунистический лидер прожил жизнь, в которой время от времени совершал символические поступки, и стал мифом уже при жизни. Разве можно забыть фотографии 1967 года, на которых Мао Цзэдун купается в водах Хуанхэ в разгар Культурной революции? Мао, как и Ленин, является современным эпическим героем, целью которого является освобождение нации от угнетения. При одном только упоминании «Великого похода» у изучающего историю Китая возникает образ эпического героя на этапе изгнания, широко представленный в мифической литературе.

Процесс мифологизации продолжается, и было бы неправильно рассматривать мифы как детские сказки о прошлом, которые возникли до появления письменной истории. То, что этот процесс продолжается, свидетельствует о том, что миф является важным элементом в непрерывном развитии человеческого общества. В этой главе я хотел бы более подробно рассмотреть, что такое миф и как развивались мифологии. Это скорее обзор, чем детальное исследование, и я не буду углубляться в антропологические дискуссии о значении мифа в примитивных обществах. Вместо этого я сосредоточусь на мифах и мифологиях как факторе, влияющем на развитие обществ. В следующей главе мы подробнее рассмотрим, как мифы стали частью литературы обществ.

Не существует единого определения слова «миф» или концепции, которую оно представляет. Для антропологов миф означает одно, а для психологов и тематологов – другое. Удивительно, но во всех этих разнообразных взглядах и мнениях есть лишь незначительное расхождение – смещение акцентов. В каждом из различных определений мифа есть некоторое зерно общего согласия. Поскольку миф был так важен в прошлом – как мотиватор в развитии человека и его институтов, как источник вдохновения и как неотъемлемая часть большей части литературы – нам необходимо понять его основы и значение.

В своей изначальной форме миф был проводником религиозного символизма. Он представлял собой символическое повествование, которое отличалось от ритуала, основанного на символическом или имитационном поведении, или от символических объектов, таких как иконы или реликвии. Это история, рассказанная на языке символов. В детском понимании притча – это «земная сказка с высоким смыслом». В притче повседневные предметы и события используются для иллюстрации великой истины, которая часто связана с божественным. Однако это не делает ее мифом, поскольку в мифах часто фигурируют божественные существа, которые либо являются участниками событий, либо выступают символами предполагаемой истины. В основном мифы повествуют о богах или сверхчеловеческих существах, а также о необычных событиях, которые происходили в далекие времена и далеки от обычного человеческого опыта.

Роберт Грейвс понимает истинный миф как «историю, основанную на ритуальных пантомимах, которые исполнялись на общественных празднествах и часто изображались на стенах храмов, вазах, печатях, чашах, зеркалах, сундуках, щитах, гобеленах и других подобных предметах» [1]. Затем он проводит различие между «истинными» мифами и так называемыми «мифоподобными» историями. Эти истории он классифицирует следующим образом:

1. Философская аллегория, как в космогонии Гесиода.

2. «Этиологическое» объяснение мифов, которые уже не воспринимаются как таковые, например, история о том, как Адмет привязал льва и вепря к своей колеснице.

3. Сатира или пародия, как в рассказе Силена об Атлантиде.

4. Сентиментальная басня, как в истории о Нарциссе и Эхо.

5. Приукрашенная история, как в приключении Ариона с дельфином.

6. Романтичное повествование менестрелей, как в истории о Кефале и Прокриде.

7. Политическая пропаганда, как в случае с федерализацией Аттики Тесеем.

8. Легенда о морали, как в истории об ожерелье Эрифилы.

9. Юмористическое повествование, как в рассказе про Геракла, Омфалу и Пана.

10. Театральная драма, как в истории о Фесторе и его дочерях.

11. Героическая сага, как в «Илиаде».

12. Реалистическое повествование, как, например, визит Одиссея к феакийцам.

Грейвс предлагает свое понимание истинного мифа, основанное на методе исключения. Он утверждает, что миф – это сказка, которая содержит в себе магический ритуал, направленный на достижение определенных целей: плодородие, мир, воду, победу на войне, долгую жизнь правителю или смерть врагам. Также Грейвс обращает внимание на то, что подлинные мифические элементы можно обнаружить в самых малообещающих источниках. Изучая мифическую письменность, он утверждает:

При прозаическом осмыслении мифологического или псевдомифологического повествования всегда следует обращать пристальное внимание на имена, племенное происхождение и судьбы соответствующих персонажей, а затем восстановить его в форме драматического ритуала, после чего его случайные элементы иногда будут наводить на мысль об аналогии с другим мифом, которому придали совершенно иной анекдотический поворот, и прольют свет на оба. [2]

Исследование Грейвсом греческих мифов охватывает столь же широкий круг вопросов, как и некоторые из эпосов, которые он изучает. Он не просто анализирует сюжеты и религиозную основу мифов, но и исследует их значение в контексте политических и религиозных систем, существовавших в Европе до прихода арийских захватчиков. Его источники – это великие писатели классического периода: Гомер, Геродот, Платон, Эсхил, Плутарх, Овидий, Вергилий и многие другие. Чтобы понять истинный смысл, контекст и значение изучаемых мифов, Грейвсу приходится глубоко погружаться в историю, оставляя позади все второстепенные детали.

Подход Грейвса к греческим мифам может подвести его к одному-единственному определению. Его предмет исследования и его мифология являются наиболее полно задокументированными из всех существующих. Остановившись на своем конкретном определении, Грейвс получает возможность рассматривать свой предмет именно с этой точки зрения.

Но, несмотря на кажущуюся утонченность «истинного» мифа и исключение всех прочих повествований, которые можно счесть «мифическими», Грейвс не мог отрицать, что все эти истории, как «истинные», так и другие, имеют дело с пограничными явлениями. Это истории, которые рассказывают или задумывают в период, отделенный от реальности «здесь и сейчас». Мифы повествуют – прямо или с помощью символов – о том, как возникло то или иное положение вещей или «как одно положение вещей изменилось» [3].

Мифы рассказывают о том, как мир появился из хаоса и из безлюдного стал обитаемым. В них повествуется о том, как бессмертные отказались от своей вечной жизни или же покинули этот мир, чтобы отправиться туда, где живут бессмертные/куда нет ходу смертным. Мифы могут объяснить смену времен года, причины обильных дождей, появление определенных растений или же то, как единое человечество золотого века распалось на множество народов. Конечно, мифы имеют и религиозное значение. Боги и сверхъестественные существа, изображенные в них, были объектами поклонения. Если воспринимать миф как объяснение природных явлений, которые находятся под контролем этих сверхъестественных существ, его можно рассматривать как стремление управлять природой в интересах племени, группы или общества.

Однако вопрос о мифе, его назначении и определении уже много лет является ареной борьбы ученых. Мирча Элиаде[7] считает:

Миф повествует о священной истории; он рассказывает о событии, произошедшем в первобытное время, сказочное время «начала». [В мифе] повествуется о том, как благодаря деяниям сверхъестественных существ возникла реальность, будь то вся реальность, Космос, или только ее фрагмент – остров, вид растения, особый тип человеческого поведения, институт. Таким образом, миф – это всегда рассказ о «сотворении»; он повествует о том, как что-то было создано, как оно начало свое существование… Короче говоря, мифы описывают различные и иногда драматические проявления священного (или «сверхъестественного») в Мире. Более того, именно в результате вмешательства сверхъестественных существ человек стал тем, чем он является сегодня, – смертным, имеющим гендер и культуру. [4]

Элиаде неоднократно становился предметом споров, а его взгляды вызывали как острую критику, так и восхищение в академических кругах. Сложность заключается в том, что «нет единого мнения о том, чем на самом деле является миф и ритуал». [5] Каждый ученый, обладающий опытом в этой области, неизбежно вступает в конфликт с другими – Франкфорт не может смириться со взглядами Фрэзера; Роуз яростно нападает на Грейвса, а Грейвс критикует Карла Юнга. Однако даже в этой академической борьбе не удалось прийти к единому определению мифа. Уолли описывает его как прямое метафизическое утверждение, выходящее за рамки науки; Уоттс считает, что цель, источник и конец мифа – откровение; Уилуайт полагает, что миф – это набор глубинных смыслов, имеющих непреходящее значение в рамках широко распространенной точки зрения; тогда как Фрейзер утверждает, что это ошибочные объяснения явлений, основанные на невежестве и заблуждении – они всегда ложны, поскольку, если бы они были истинными, перестали бы быть мифами. [6]

Однако, возможно, К. К. Рутвен, хотя и не решает эту проблему, но вносит некоторую ясность.

У нас нет непосредственного опыта создания мифа, а есть только конкретные мифы, которые, как мы обнаруживаем, неясны по происхождению, разнообразны по форме и двусмысленны по содержанию. Казалось бы, не поддающиеся рациональному объяснению, они, тем не менее, стимулируют рациональный поиск, что объясняет разнообразие противоречивых объяснений, ни одно из которых никогда не является достаточно всеобъемлющим, чтобы развеять миф. [7]

Миф и легенду часто путают или сравнивают. Однако между ними есть как общие черты, так и различия. Пуристы сказали бы, что мифы и легенды – это совершенно разные жанры, потому что мифы имеют своей целью объяснение вещей и воплощение религиозного наследия, в то время как легенды – это народные или общенациональные предания о героях или выдающихся личностях нации, государства или племени.

Легенды представляют собой истории о героях и событиях, в которые, пусть и не всегда достоверно, вплетены исторические факты. На мой взгляд, у легенд и мифов есть точки соприкосновения. Как пересекающиеся круги, они являются неотъемлемой частью друг друга, но также могут быть рассмотрены отдельно. В легендах фантазия и преувеличение могут возвысить героя до статуса сверхчеловека. Его родителем или предком может быть бог, а в конце повествования он может либо получить божественную помощь, либо оказаться в немилости у богов. Подобно мифам, легенды передавались из поколения в поколение и обогащали жизнь слушателей. Ценности и жизненные уроки, заложенные в них, помогали людям ощутить связь с героическим прошлым и приобщиться к божественной мудрости. Легенды становились героическими или классическими историями, которые могли изменяться или приукрашиваться. В основном подобные изменения вносились, чтобы сделать сюжет более понятным или назидательным. Основной сюжет всегда оставался неизменным. Мифы, легенды и даже некоторые басни (которые, как известно, не были правдивыми и носили аллегорический характер, в отличие от мифов и легенд, которые часто представляются как «истинные») – все эти повествования со временем подвергались приукрашиванию, дополнению или изменениям в процессе воспроизведения. Однако, несмотря на эти трансформации, и мифы, и легенды берут свое начало в природе человека и его стремлении найти ответы на вечные вопросы, требующие понимания универсальных истин. Возможно, именно потому, что миф так прост и фундаментален, так трудно найти единое, всеобъемлющее определение, которое удовлетворило бы всех. Но даже если мы не можем дать исчерпывающее определение мифу, его использование, функции и цель все равно заслуживают изучения. Это поможет нам лучше понять, что такое миф в контексте человеческого опыта.

Было предложено множество подходов к пониманию функций мифа, и эти объяснения, кажется, так же разнообразны, как и попытки дать ему определение. Так, Фрэзер утверждает, что функция мифа – это примитивная попытка объяснить мир природы. По мнению Мюллера, мифы возникли из поэтической фантазии в доисторические времена и были неправильно поняты последующими поколениями. Дюркгейм видит в мифах хранилище аллегорических указаний, направленных на формирование индивида в соответствии с его группой. Карл Юнг придерживается психоаналитической точки зрения, согласно которой миф представляет собой коллективный сон, символизирующий архетипические побуждения, скрытые в глубинах человеческой психики. А представители Церкви или организованной религии считают, что миф – это откровение Бога для Его детей.

Несмотря на разнообразие мнений, в конечном итоге все теоретики мифа сходятся в одном – мифы отвечают на вопросы, которые, в первую очередь, интересуют детей: «Кто создал мир?» и «Чем все закончится?». По мнению Грейвса, мифы служат оправданием существующей социальной системы и объясняют традиционные обряды и обычаи. Они могут дать ответ на вопросы о нашем месте в этом мире и о том, куда мы движемся, а также объяснить, почему вещи вокруг нас именно такие, какими кажутся.

Слово «миф», которое мы используем, происходит от греческого «mythos», означающего «слово», «изреченное слово» или «речь». Изначально «logos» имел это же значение, и употребление обоих слов вместе означало тогда, как, впрочем, означает и теперь, «истории», хотя в греческом контексте такие истории включали в себя пантеон Олимпа, деяния героев и аллегорические сказания Эзопа. Даже для греков мифы были предметом споров. В V веке до нашей эры слово «mythos» применялось к тем историям, за достоверность которых никто не ручался. Пиндар считал, что «mythos» – это ложь, превышающая истинную историю. [8] Фукидид отмечал, что некоторые историки использовали для своих работ источники, содержание которых уже подверглось мифологизации. [9] Платон характеризовал мифы как в целом не соответствующие действительности, хотя и содержащие в себе элементы истины. Фукидид же, напротив, сомневался в их достоверности. Платон же рассматривал мифы как средство передачи истины, сравнивая их с притчами. По сути, он опирался на мифологические элементы и персонажей, чтобы объяснить, почему определенные навыки могут быть присущи определенным членам общества, в то время как, например, чувство справедливости присуще всем. Так, в конце «Георгиков», «Федона и республики» он рассказывает о том, что происходит с душой после смерти. Цель этих рассказов – научить читателя определенным поведенческим нормам и ценностям. Изначально мифы были основаны на традиционных религиозных символах и верованиях, со временем утративших актуальность. Нам же остались истории, иносказательно повествующие о ритуалах, смысла которых мы можем уже не понимать. Таким образом, существует устойчивое мнение, согласно которому под видимым смыслом мифа скрывается более глубокий «реальный» смысл. [10] Миф, несомненно, полон богатой символики и был языком древних религиозных мистерий с их высоко символичными обрядами. Высказывалось предположение, что все священные книги мира написаны на языке символов. И, конечно, «Откровение Иоанна Богослова» может служить тому ярким примером.

Для антрополога миф выполняет иную функцию или служит иной цели. Например, известный своей неоднозначностью Элиаде описывает «басни» или «сказки» как ложные истории. По его мнению, там, где миф все еще жив, история становится истинной. Истории о происхождении мира, о приключениях народного героя или о мире шаманов являются истинными, в то время как истории о плутах, обманщиках и мошенниках – ложными. Однако к теориям Элиаде следует добавить некоторые оговорки, поскольку для Элиаде миф – это всегда история происхождения, которая служит для экзистенциальной ориентации в самом широком смысле. Они «переносят человека онтологически и эмпирически в безвременное «время» «истоков». Они возникают как выражение желания осуществить этот перенос» [11].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Серия из двенадцати книг, составленная Кристофером Толкином и обобщающая все раннее не опубликованные черновики Дж. Р. Р. Толкина. – (Здесь и далее – примечания переводчика, если не указано иное)..

Вернуться

2

«Письма Толкина» вышли под редакцией Хамфри Карпентера и Кристофера Толкина.

Вернуться

3

Данное предисловие написано к переизданию книги в 2016 году.

Вернуться

4

Телевизионное шоу-викторина. Дэвид Харви выиграл викторину в 1980 году, специализируясь на «Властелине колец». В 1981 году он стал победителем международной викторины в той же области.

Вернуться

5

Роберт Грейвс (24 июля 1895 – 7 декабря 1985) – известный британский романист, поэт, прозаик и литературный критик. Автор более 140 произведений, среди которых бестселлерами стали два – мифологический трактат «Белая богиня» и исторический роман «Я, Клавдий».

Вернуться

6

Согласно древнеримской мифологии, Эней – легендарный предок основателей Рима Ромула и Рема. Эней привел спасшихся троянцев из разрушенной Трои в Италию. Культ Энея является одним из древнейших на территории современной Италии. В Древнем Риме Эней пользовался особенной популярностью среди патрициев, которые считали себя потомками тех, кто пришел с Энеем из Трои. Также скитания Энея легли в основу труда Вергилия «Энеида», в которой указывается на предопределенное богами происхождение Рима.

Вернуться

7

Религиовед и философ культуры, получивший наибольшую известность как исследователь мифологии и религиозного символизма, ритуалов, магии и шаманизма. Его труды переведены более, чем на 18 языков.

Вернуться