Людмила Крагель
Тополь, крыша и Иринка

Глава 1

Секретное место

Я выросла в небольшом степном городке на севере Казахстана.

Такие города на карте отмечены крошечной точкой – моргнёшь и пропустишь. Но для меня это была целая вселенная.

Город стоял посреди степи, как забытый чемодан на перроне. Ветер здесь никогда не отдыхал – зимой он свистел в щелях, гнал по улицам колючий снег, а летом перекатывал пыль, сухую траву и чьи-то газеты. Весной же степь вдруг оживала – ненадолго, будто стесняясь собственной красоты, – и пахла полынью, сырой землёй и чем-то горьковато-сладким, почти неуловимым.

Наша улица находилась почти в самом центре и считалась «немецкой». Домики – аккуратные, побелённые, с резными ставнями и обязательными палисадниками, где росли флоксы, георгины и укроп вперемешку с цветами.

Немцы давно обрусели: бабушки ещё могли вставить пару слов по-немецки, а молодёжь говорила только по-русски. Но порядок, чистота и особая хозяйственность чувствовались во всём – даже бельё на верёвках висело как по линейке.

Через дом от нас жила семья: брат Володя и сестра Ирина.

Я не помню, как мы познакомились с Иринкой – кажется, мы просто однажды вышли во двор и больше уже не расставались. Как будто дружба существовала раньше нас.

Иринка была как вихрь. Шустрая, любопытная, вечно в движении. Ей нужно было знать всё: где что случилось, почему случилось, кто виноват и – главное – что теперь делать.

Она появлялась и исчезала, как новость.

Я же была её полной противоположностью. Немного ленивая, неповоротливая, не слишком любопытная. Я жила в своём внутреннем мире: фантазировала, придумывала истории, разговаривала с облаками, строила планы на жизнь, которых никто, кроме меня, не видел.

Самым любимым моим занятием было забраться с крыши веранды на широкую ветку старого тополя.

Тополь был огромный, толстый, с шершавой корой. Его листья всё время шептались между собой, даже когда ветра не было. Летом ветка прогревалась на солнце, становилась тёплой, как печка. Я устраивалась на ней животом вниз, свешивала ноги, раскрывала книгу – и мир исчезал.

Сверху было видно половину улицы: заборы, огороды, бабушек с вёдрами, кур, лениво ковыряющихся в пыли. В воздухе пахло нагретым деревом, молоком, хлебом и степной травой.

Тишина там была особенная.

Не пустая – живая.

Жужжали пчёлы, где-то скрипели ворота, перекликались соседки, но всё это будто происходило далеко-далеко, в другой жизни.

И вот именно в такие моменты обязательно появлялась Иринка.

– Людааа! – раздавалось с улицы.

Я замирала.

– Лю-ю-дааа! Ты где?!

А я лежала на ветке и делала вид, что меня не существует.

Не из вредности – просто не хотелось разрушать эту хрупкую идиллию.

За час она могла прибежать раз десять.

Прибежит, покричит, убежит. Потом снова.

А я мужественно хранила спокойствие, как партизан на задании.

У меня была кошка Муся. Серая, важная, с белыми носочками. Она тоже любила крышу. Лежала неподалёку, грелась на солнце, дремала, выгнув спинку дугой. Иногда открывала один глаз – проверяла, не случилось ли чего интересного, – и снова засыпала.

В тот день всё было как обычно: жара, тишина, книга.

Где-то вдалеке снова послышалось: – Людааа!

Я только улыбнулась и перевернула страницу.

И вдруг краем глаза заметила: Иринка мчится по двору.

А Муся – почему-то оживилась.

Она присела, прищурилась, дёрнула хвостом.

И – прыг! Прямо ко мне на ветку. Но не рассчитала. Вместо ветки – на меня.

Когти – в руку.

– АААААА! – заорала я так, что, наверное, вся улица подпрыгнула.

Муся, не удержавшись, соскользнула, попыталась зацепиться, ещё раз царапнула – и полетела вниз.

В этот момент Иринка подняла голову.

Картина, видимо, была эпическая: я – распластанная на ветке, орущая, кошка – падающая с крыши, листья – летят во все стороны.

Иринка едва успела отскочить. Муся приземлилась в траву и, как ни в чём не бывало, убежала.

Наступила тишина. Мы с Иринкой смотрели друг на друга.

– Та-а-ак… – медленно протянула она. – Вот ты где прячешься…

С этого дня моё секретное место было рассекречено.

И больше никакой конспирации не существовало.

Теперь она просто лезла следом, усаживалась рядом, болтала без умолку, рассказывала все новости мира, а я делала вид, что ворчу… но на самом деле была рада.

Потому что даже самая сладкая тишина становится ещё лучше, если рядом сидит твой человек.

Наша улица вообще был целым миром – со своими законами, именами и легендами. И если кто-то попадал в этот мир, он уже не оставался просто «Олегом» или «Андреем». Двор сам решал, кем тебе быть.

Глава 2

Фильмоскоп

На нашей улице почти у всех детей были клички. Откуда они брались – одному Богу известно. Но попадали в точку и прилипали намертво, как репейник к штанине.

В семье Кнаус у каждого ребёнка была своя особая кличка. Все рыжие, конопатые – в мать-украинку, и только старший Сашка пошёл в отца – чернявый, горбоносый. Армян, одним словом. Так и звали его – Армян. Средний Витька – рыжий, веснушчатый, как домовёнок из мультика, поэтому Кузя. Андрей до безумия любил пельмени и однажды на своём дне рождения ел их с таким азартом, что подавился. С тех пор – Пельмень. А младшая Татьяна – маленькая, худенькая, тихонькая. Настоящая Кнопка. Мы иногда даже забывали их настоящие имена – клички были роднее.

Но самая «прикольная» кличка была у Олега.

Он жил на соседней улице, наш сосед по огороду. Внешность у него была необычная. Голова вытянутая, как орех, из-за этого глаза будто подпрыгнули вверх и немного выпирали. Нос чуть кривоват, рот тоже словно не совсем по центру. Почему он был такой – никто не знал. Может, родовая травма, а может, просто так распорядилась природа.

Кто-то однажды метко сказал: «Фильмоскоп!» – и всё. Прилипло.

И правда, было в нём что-то от старого фильмоскопа: круглые глаза, в которых будто крутилась своя плёнка.

Когда он появлялся из-за угла – высокая фигура, смешная походка, руки чуть в стороны – наша радость начиналась ещё до того, как он открывал рот.

Фильмоскоп был весельчак от Бога. Он умел рассказывать анекдоты так, что даже самые заезженные истории звучали как премьера в кинотеатре. Он не просто рассказывал – он играл. Менял голос, изображал старушек, милиционеров, строгих учителей, показывал, как «тот упал», как «этот испугался», корчил такие рожицы, что мы катались по траве, хватаясь за животы.

Иногда он начинал рассказ серьёзным, трагическим тоном, а потом неожиданно делал паузу, выпучивал глаза ещё больше и выдавал финал – и мы взрывались смехом. Даже взрослые, которые сначала делали вид, что заняты своими делами, потом не выдерживали и улыбались.

С ним любая обычная дворовая история превращалась в спектакль. Как он рассказывал, что «бабка гнала гусей» – это была целая драма в трёх действиях. Мы слушали, раскрыв рты, а он будто щёлкал внутри нас кадры, один за другим.

Но, к сожалению, на нашей улице он был редкий гость. Приходил ненадолго – и так же внезапно исчезал. И когда он уходил, двор как будто немного тускнел. Мы ещё пытались пересказывать его шутки друг другу, но получалось уже не так. Смех был тише, паузы – длиннее, а глаза не «подпрыгивали».

И тогда становилось ясно: дело было не в кличке и уж точно не во внешности.

Не внешность красит человека.

Человека красит свет внутри – тот самый, который может превратить обычный вечер на пыльной улице в настоящее кино.

Мы росли шумной, разноголосой компанией. Нам всегда было мало просто встретиться во дворе – хотелось быть на связи даже тогда, когда заходишь домой. И однажды мальчишки решили, что раз телефонов нет – значит, надо их придумать.

Глава 3

Радиохулиганки

Сейчас всё просто: нажал кнопку – и сообщение улетело в секунду. Коснулся экрана – и видишь друга, который живёт хоть в Германии, хоть на краю света. А раньше… раньше новости носили на своих ногах. И ведь не ленились! Шли «за три девять земель», стучались в окна, перекрикивались через заборы. И каким-то чудом всегда находили друг друга, знали всё и были в курсе каждой мелочи.

Стационарных телефонов тогда не было почти ни у кого. А поговорить хотелось! И вот однажды мой брат со своим другом Вовкой решили стать… изобретателями. Мальчишки где-то раздобыли провода, протянули их через два двора – по забору, по столбам, как настоящие монтажники. У каждого дома стояло радио. Они что-то там подкручивали, подсоединяли, настраивали на нужную волну.

Тогда это было модно – «радиохулиганы». Люди выходили в эфир и переговаривались между собой. Вот и наши решили, что они ничем не хуже.

И правда, вечерами из Юркиной комнаты доносилось:

– Вовка! Вовка, ты меня слышишь? Приём!

– Слышу тебя, Юрка! Только не ори, мама думает, что у нас пожар!

– Пойдём шайбу гонять!

– Сейчас! Я только уроки… ну, почти доделал!

Иногда связь трещала, свистела, и они кричали друг другу так, будто между ними был океан, а не два дома.

Мы с Иринкой, конечно, слушали и завидовали. А однажды решили – а чем мы хуже?

Я пришла домой, она побежала к себе. До этого я подсмотрела, как брат крутит ручку настройки. Сердце колотится. Включаю радио, ищу волну… треск, шипение… И вдруг:

– Люда! Люда! Алё! Алё! Это я!

Голос у Иришки был тоненький, звонкий, как колокольчик. У меня – не лучше. Писклявые, детские голоса в эфире.

– Слышу! Слышу тебя!

– Правда?!

– Правда!

Мы смеялись, говорили о каких-то глупостях: кто какую куклу сегодня нарядил, кто какую оценку получил, кто завтра выйдет во двор раньше. Для нас это было настоящее чудо – мы нашли друг друга в невидимом пространстве!

И вдруг в эфир ворвался грубый мужской голос:

– Это что ещё за малявки в эфире? А ну, брысь отсюда!

Другой добавил:

– Сейчас в милицию сообщим!

Мы онемели. Руки задрожали. Я в панике крутанула ручку и выключила радио. Сердце стучало так, будто его слышал весь район.

Весь вечер мы с Иринкой ходили как пришибленные. Встречались глазами через улицу и шептали:

– А вдруг правда придут?

– А если нас заберут?

– А что скажут родители?

Мы представляли, как к дому подъезжает машина, как строгий дядя в форме спрашивает: «Кто тут эфир захватывал?» И мы уже мысленно прощались со свободой.

Конечно, никто не пришёл. Никакой милиции. На следующий день всё было как обычно: солнце, двор, смех.

Но тот вечер запомнился на всю жизнь.

Мы жили без телефонов. Без мессенджеров. Без видеосвязи. Но у нас были провода через два двора, крик в радио, стук в окно и ноги, которые всегда знали дорогу к другу.

И, может быть, связь тогда была даже крепче, чем сейчас.

Но никакие провода не могли заменить главного – живого двора. Стоило кому-то крикнуть «Выходи!» – и мы уже мчались на улицу. Потому что самая настоящая связь начиналась там – среди сараев, кустов и пыльной степи.

Глава 4

Прятки на краю степи

В детстве мы играли так, как сейчас уже, наверное, не играют.

Во дворе собирались человек десять-пятнадцать: Иринка, Ленка, Таня, Валя, я, младшие из Краусов и ещё с полулицы. Стоило кому-то крикнуть:

– Во что играем?!

И начинался совет, полный споров и страстей.

– В «резиночку»!

– Надоело!

– Тогда в «казаки-разбойники»!

– Опять ты со своими казаками!

– Прятки! – наконец кто-нибудь предлагал главное.

И всё. Решение принято.

Прятки были нашей королевской игрой. Считалка звучала как заклинание. Водящий утыкался лбом в столб или стену дома и громко считал:

– Раз, два, три, четыре, пять… я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват!

Сначала мы прятались во дворе. За сараями, под лавочками, в кустах сирени. Сидишь, прижав колени к груди, слышишь шаги водящего – и сердце стучит так, что кажется, его слышно на всю улицу.

Но двор быстро стал «рассекречен». Все знали каждую дыру в заборе, каждый чердак, каждый куст.

Тогда территория расширилась.

Сначала – соседние улицы. Потом – ещё дальше. А однажды мы разделились на две большие команды и решили играть «по-крупному». Разбили город на кварталы.

Наш старт – улица Пролетарская, на которой мы жили. Дальше – через центральную площадь с памятником и фонтаном (который чаще не работал, чем работал). Потом – вдоль магазина, через тихий переулок и до самой школы, которая стояла на краю города, почти в степи.

Каждый квартал был как отдельное государство.

На Пролетарской – сараи, поленницы, старые гаражи.

У площади – под крыльцом Дома культуры, за афишами, в тени тополей.

Ближе к школе – заросли акации, овраг, пустыри.

Где мы только не сидели!

Однажды мы с Иринкой и Ленкой залезли в огромную кучу сена за чьим-то двором. Колючки впивались в ноги, в носу щекотало, хотелось чихнуть, но нельзя! Водящий ходил рядом и бормотал:

– Я знаю, вы где-то тут…

Мы смотрели друг на друга огромными глазами и беззвучно смеялись.

А потом настал тот день.

Все городские места уже были раскрыты. И когда пришла очередь нашей команды прятаться, мы решили: идём за школу. В степь.

Школа стояла на краю города. Дальше – только простор. Летняя степь была горячей и пахла полынью. Трава шуршала под ногами. Воздух дрожал от зноя. Где-то стрекотали кузнечики, а вдали лениво мычали коровы.

Небо – огромное, синее-синее. И мы – маленькие точки под ним.

– Сюда они точно не полезут, – уверенно сказала Валя.

– Конечно не полезут, – поддержала Иринка. – Им лень.

И тут мы увидели её – трансформаторную будку.

Небольшое бетонное здание, стоящее чуть в стороне. Казалось, идеальное место для пряток. Надёжно. Скрытно. Таинственно.

– Вот это место! – прошептала Ленка.

Дверь была закрыта на замок. Мы обступили её, как заговорщики.

– Давайте попробуем…

– Может, откроется?

– А вдруг внутри прохладно?

Мы тянули, дёргали, пытались поддеть палкой. Кто-то даже предложил:

– Может, камнем?

Но замок не поддавался.

Мы пыхтели, спорили:

– Сильнее тяни!

– Да ты не так тянешь!

– Отойди, я попробую!

И, к счастью, у нас ничего не получилось.

Тогда мы расстроились. А сейчас я понимаю – нас просто спас Бог.

Мы так и не поняли, какая это была опасность. Для нас это было всего лишь «классное место для пряток». А могло закончиться совсем иначе.

В итоге мы спрятались в высокой траве за будкой. Лежали, вжимаясь в землю, чувствуя, как по рукам ползут муравьи. Слышали, как далеко-далеко кричат:

– Раз, два, три… я иду искать!

И тогда всё снова стало игрой. Солнце, степь, смех, страх быть найденными и радость, когда удавалось первыми добежать до «дома».

Сейчас я думаю: мы были бесстрашными. Или просто очень наивными. Город казался огромным, степь – бесконечной, а жизнь – вечной.

И в тех прятках было что-то большее, чем просто игра.

Это было наше детство.

С азаром, спорами, криками:

– Я первый добежал!

– Нет, ты жульничал!

– Переигрываем!

И с сердцем, которое стучало так громко, что казалось – его слышит весь мир.

Мы росли быстро. Казалось, город уже изучен вдоль и поперёк. Но жизнь умела подбрасывать новые сюжеты – иногда прямо через дорогу.

Глава 5

Куренёвы

Мне было лет десять, когда на нашей улице появился новый дом с новой судьбой.

До этого там жили немцы – тихие, аккуратные, с ровными грядками и белыми занавесками. А потом вдруг ставни закрылись, двор опустел, и дом какое-то время стоял настороженно, будто ждал, кто в нём снова зажжёт свет.

И однажды утром к воротам подъехал грузовик.

В степном городке это всегда событие.

Любой шум – уже новость.

Я ещё только собиралась выйти во двор, как из-за угла, как всегда вихрем, вылетела Иринка.

– Люда! Ты слышала?! Ты видела?! У нас новые соседи!

И, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку и потащила.

Во дворе стояли узлы, баулы, чемоданы, какие-то табуретки вверх ножками, перевязанные верёвкой. Пахло пылью, соляркой и свежесрубленными досками. Дом будто вывернули наизнанку.

А в палисаднике уже крутились дети – такие же любопытные, как и мы.

Так мы и познакомились.

Старшая – Валентина, серьёзная, аккуратная, с косой.

Потом Татьяна – смешливая, с ямочками на щеках.

И младший – Виктор, вихрастый, с вечно сбитыми коленками.

Они смотрели на нас так же внимательно, как мы на них.

Минуты две молчали.

Потом Валя достала из кармана горсть сушёной черёмухи.

– Хотите?

Мы, конечно, хотели.

Я до сих пор помню этот вкус – терпкий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Нам казалось, что это какое-то невероятное лакомство, лучше любых конфет.

Естественно, на этом наше знакомство не закончилось.

Любопытство повело нас дальше – прямо в дом.

А там – хаос.

Вещи в узлах, подушки без наволочек, кастрюли в тазах, одеяла на полу. Всё не на месте, всё временно.

Но для нас это был настоящий клад.

Мы открывали ящики, заглядывали в сумки, трогали всё подряд, совали носы куда только можно.

– Ой, дивіться, дівчатка, не лазьте скрізь! – раздался мягкий, но строгий голос.

Это была хозяйка дома – тётя Стеша.

Тогда она нам показалась грозной. Прикрикнула – и мы сразу притихли.

Но очень быстро выяснилось, что сердиться она просто не умела.

Она была удивительно тёплая.

Такие люди будто светятся изнутри.

Высокая, худенькая, в платочке, с вечно занятыми руками. То тесто месит, то бельё полощет, то грядки поливает. И всё – с какой-то особенной заботой, будто гладит мир.

Она разговаривала с лёгким украинским акцентом.

– Та йдіть, дітки, зараз пиріжків дам…

– Не біжи, впадеш…

– Ой, мої ж ви хороші…

Эти слова звучали как песня.

Она всех жалела, всех кормила, всех укутывала.

На детей смотрела так, будто каждый – самое большое сокровище на свете. Поправит воротник, пригладит волосы, лишний раз спросит:

– Ти не змерз? Їсти хочеш?

И дом у неё был живой.

Чистый, пахнущий хлебом, жареным луком, молоком. Даже занавески казались мягче.

Казалось, стены дышат теплом.

Дядя Саша был её полной противоположностью.

Громкий, широкий, с раскатистым голосом.

Он всё время покрикивал:

– Эй, вы там! Потише!

Если мы по вечерам сидели на брёвнах под окнами и хохотали, форточка резко распахивалась:

– А ну-ка быстро по домам! Спать не даёте!

Мы разлетались, как воробьи.

Но стоило ему оказаться в хорошем настроении – добрее человека было не найти.

Он шутил, рассказывал байки, изображал кого-нибудь из соседей так смешно, что мы катались по траве от смеха.

А главное – у него был мотоцикл с люлькой.

Настоящее сокровище.

Он сажал нас по очереди и вёз к реке – к нашей степной реке Жабай.

Дорога туда шла через пыльную степь, ковыль трепал по ногам, ветер свистел в ушах, а мы визжали от счастья.

Вода в Жабае была прохладная, тёмная, с глинистым дном. Именно там я впервые по-настоящему поплыла – неловко, по-собачьи, но сама.

Дядя Саша стоял по пояс в воде и кричал:

– Давай, Людка! Не бойся! Вода держит!

И правда – держала.

А потом мы возвращались домой уставшие, загорелые, с песком в волосах.

И тётя Стеша уже ждала.

На столе – миска вареников, горячие пирожки, молоко, огурцы.

– Сідайте, дітки, їжте…

И кормила так, будто мы все её собственные.

Никогда не спрашивала, чьи мы. Просто – дети.

Сейчас, вспоминая их дом, я понимаю: там жила настоящая семейная идиллия.

Без громких слов.

Без показного счастья.

Просто любовь – в мелочах.

В том, как мама поправляет сыну шапку.

Как отец ворчит, но всё равно везёт нас на речку.

Как пахнет свежим хлебом вечером.

Как светится окно в сумерках.

Эта семья оставила во мне тёплый, тихий след.

Как будто кусочек их дома я до сих пор ношу где-то внутри – вместе с запахом пирожков, пылью степной дороги и детским смехом под форточкой.

Наверное, именно поэтому я так тонко чувствовала разницу между домами. У каждого – свой запах, свой голос, своё тепло. И самым особенным для меня всегда оставался бабушкин дом – далеко, в Украине.

Глава 6

Поезд в детство

В детстве бабушка часто забирала нас летом из пыльного степного городка в цветущую садами Украину. Мы с братом и с бабушкой трое суток ехали в трясущемся вагоне, и всё нам нравилось.

За окном медленно плыли степи – выжженные солнцем, бескрайние, с редкими посадками тополей, которые стояли как солдаты вдоль путей. Иногда мелькали крошечные станции с облупленными названиями, деревянные домики с огородами и одинокими коровами. Вечером закат разливался алым морем по горизонту, и стекло вагона отражало наши лица – сонные, счастливые, перепачканные крошками.

Старый плацкартный вагон жил своей особенной жизнью. Металлические подстаканники звенели о столики, пахло чаем, варёными яйцами, колбасой и чем-то железнодорожным – смесью пыли, металла и дорожного ветра. Двери хлопали, кто-то шептался, кто-то играл в карты. Проводница шуршала бельём и строго напоминала не высовываться из окна.

Мы с братом постоянно дрались за место на второй полке, но он всегда побеждал – он был старше меня на три года и сильнее на целую вечность. Я обиженно залезала на нижнюю, но всё равно тайком любовалась видом с его высоты.

Особенно помнится бабушкина запечённая в духовке домашняя курочка. Это были не «ножки Буша» и не безвкусное мясо бройлера. Это было произведение искусства. Кожица – румяная, с золотистыми пузырьками, чуть хрустящая. Под ней – нежное, сочное мясо, пропитанное чесноком, перцем и каким-то особым бабушкиным теплом. Когда бабушка разворачивала пергамент, аромат наполнял весь отсек, и даже строгая проводница заглядывала с одобрением.

Двое суток пролетали незаметно. Но на третий день, когда поезд медленно въезжал на длинный мост через Волгу, происходило самое интересное. Вода внизу казалась бесконечной, тёмно-синей, с серебристыми бликами. Колёса грохотали особенно громко, вагон слегка покачивался, и в груди что-то замирало – как будто мы пересекали границу между обычной жизнью и чудом.

После моста начиналось нетерпение. Хотелось скорее приехать, выйти из вагона, вдохнуть другой воздух.

Поезд «Барнаул – Днепропетровск» прибывал ночью. За час до остановки проводница будила нас, и мы сидели сонные, но возбуждённые, прижавшись к окну. Мимо проплывали редкие фонари, тёмные силуэты домов.

– Красноград! – звучало наконец.

Перрон был тихим, с жёлтыми лампами под козырьком вокзала. Ночной воздух – густой, сладковатый, совсем не степной. Вдалеке шуршали листья, а над платформой нависали огромные ивы. Их длинные ветви опускались почти до земли, будто они накрывали город мягким зелёным одеялом.

Нам приходилось полночи сидеть на вокзале. Чемоданы служили нам креслами, бабушка укутывала нас платками. И только с рассветом начинали ходить автобусы и редкие такси, и мы ехали почти на другой конец города.

Дом у бабушки был небольшой, тогда ещё «под соломенной стрехой», с глиняным полом в верандочке. Но что там дом! Главное – сад.

Огромный, цветущий, живой. Малинник тянулся вдоль забора, густой, колючий, с тёплыми ягодами, которые мы ели прямо с куста. Яблони – антоновка с терпким запахом, белый налив – прозрачный, почти светящийся на солнце. Сливы – фиолетовые, с матовым налётом. Груши – медовые, тяжёлые. И самое главное – черешня. Красная – сладкая, как варенье, и жёлтая – нежная, почти янтарная. Это был целый мир, в котором можно было заблудиться и не хотеть возвращаться.

В начале сада, возле дома, стояла раскидистая яблоня белый налив. Под ней мы устроили летнюю кухню на воздухе. Самодельный рукомойник с холодной водой, старенький стол и лавки. По утрам здесь шипела сковорода.

Яичница была простая – яйца от своих кур, густые, с ярко-оранжевыми желтками. К ним – свежий хлеб, молоко в стеклянной бутылке и соль в маленькой щербатой солонке. Запах жареного лука и яиц разносился по всему саду. Слетались воробьи, важничали скворцы, где-то в листве перекликались горлицы. Пчёлы гудели над цветами, и казалось, что весь мир просыпается вместе с нами.

Тогда в доме ещё не была проведена вода, и я всегда бегала за прабабушкой Ксенией на колонку. Это был особый ритуал. Колонка находилась в конце улицы. Прабабушка брала большое ведро, а я – маленький железный бидончик. Она шла вперёд неторопливо, прямо, а я семенила следом, стараясь не отстать.

Назад мы шли медленно. Вода плескалась, ведро тяжело покачивалось в её руке, а мой бидончик казался мне почти таким же важным. Соседи улыбались:

– Растёт помощница!

И я шла гордая, счастливая, чувствуя себя нужной.

Наверное, именно там, среди ив, яблонь и утренней яичницы под белым наливом, я впервые поняла, что счастье – это не что-то большое и далёкое. Оно пахнет черешней, горячим хлебом и холодной водой из колонки.

Но лето заканчивалось. Поезд увозил нас обратно в степь. И тогда начиналось ожидание – тихое, терпеливое. Потому что связь с тем садом не обрывалась. Она приезжала к нам в фанерных коробках.

Глава 7

Запах детства из посылки

К праздникам бабушка иногда присылала нам посылки из Украины. И не было для нас с братом события важнее.

Мы ждали их неделями. Сначала просто надеялись. Потом начинали фантазировать.

– Как думаешь, в этот раз что будет? – шёпотом спрашивал брат.

– Орехи! И сгущёнка! – уверенно отвечала я.

– А вдруг конфеты? Или мандарины?

В то время в Казахстане рынок был куда беднее. Фрукты – редкость. Орехи – почти роскошь. Да что там говорить – обычной гречки не было. Сейчас на неё и смотреть не хочется, а тогда она казалась вкуснее любого лакомства. Особенно если сварить её на молоке, добавить ложечку сахара – и есть медленно, смакуя каждую ложку.

А сгущённое молоко… Здесь его и в помине не было. А бабушка писала, что у них в Украине его продают бидонами – густое, тягучее, жёлтенькое, сладкое-сладкое. Мы представляли, как будем макать в него хлеб и облизывать пальцы. Сейчас такого вкуса уже не найти.

Обычно почтальон приносил серое извещение о том, что пришла посылка. Маленький клочок бумаги, а для нас – как билет в счастье.

С этого момента мы уже ни о чём не могли думать.

– Мам, ну пойдём сегодня! – тянули мы её за рукав.

– Сейчас не могу, дела… – отвечала она, а мы вздыхали так тяжело, будто мир рушился.

Мы изнывали от нетерпения. Казалось, время нарочно замедляется. Часы тикают медленнее. День тянется бесконечно.

И вот наступал этот час икс. Мама отправлялась на почту. Мы прилипали носами к окну и сторожили дорогу.

– Идёт! – первым замечал брат.

Мама шла медленно. Посылка была тяжёлая. Она несла её в руках, останавливалась передохнуть, снова поднимала. А мы уже не могли усидеть – выбегали навстречу.

Коробка была сколочена из фанеры, крышка прибита мелкими гвоздиками. От неё пахло дорогой, деревом и чем-то сладким, едва уловимым.

Брат мчался в сарай за топором. Мы окружали коробку, как сокровище. Торопливо поддевали крышку.

И стоило ей чуть приподняться, как наружу вырывался запах…

Антоновка. Свежая, прохладная, с лёгкой кислинкой. Этот аромат был особенный – терпкий, сочный, будто осенний сад врывался в нашу комнату. Запах листвы, солнца, деревянных ящиков, травы и далёкого бабушкиного дома.

Внутри всё было аккуратно уложено и завернуто в несколько слоёв бумаги. Газеты, чистые листы, тряпочки – чтобы ничего не побилось, не помялось.

Мы разворачивали свёрток за свёртком.

Яблоки – крупные, с румяным боком.

Грецкие орехи – тяжёлые, шершавые.

Кулёчек с сушёными грушами.

Конфеты, которые здесь было не достать.

Иногда – баночка сгущёнки. Мы открывали её осторожно, будто это драгоценность.

А ещё – ёлочные игрушки, завернутые особенно тщательно. Стеклянные, блестящие, с тонкими петельками. Детские колготки, кофточки, варежки. Иногда маленькая кукла или машинка. Всё с любовью, всё – «от бабушки».

Мы тут же начинали пробовать. Откусывали яблоко, грызли орехи, облизывали ложку сгущёнки.

– Это мне!

– Нет, это моё!

– Мам, скажи ему!

Смеялись, спорили, примеряли обновки, рассматривали игрушки. Перебирали всё по несколько раз, будто боялись, что сокровища исчезнут.

Сколько было тогда эмоций. Сколько настоящего, чистого детского счастья.

Сейчас магазины полны всего. Полки ломятся. Но нет того замирания сердца, нет того запаха антоновки, который вырывался из фанерной коробки.

Наверное, дело было не только в яблоках и сгущёнке.

А в том, что вместе с посылкой к нам приезжала бабушкина любовь.

Детство вообще состояло из ожиданий – посылок, каникул, грозы, чуда. А рядом всегда находился кто-то, кто умел это чудо немного приукрасить.

Глава 8

Брат

Он с детства был упрямый. Не просто «характерный», а именно упрямый – с фундаментом. Всё должно было быть так, как он сказал. Если что-то шло не по его плану, он мгновенно переходил к тяжёлой артиллерии: падал на пол и начинал стучать лбом об доски.

Доски глухо отзывались, бабушка хваталась за сердце, взрослые пытались его поднять, а он – ни в какую. Получал потом по мягкому месту, шмыгал носом, но всё равно настаивал на своём.

Однажды бабушка повезла его в Москву к двоюродному дедушке Володе. Для провинциального мальчишки это было почти путешествие в космос. Огромный город, шум, витрины. Они пошли в ГУМ – покупать тёплую зимнюю шапку.

В отделе шапок пахло новой тканью и нафталином. Продавщицы вежливо предлагали меховые ушанки. Бабушка уже выбрала добротную, тёплую, с подкладкой.

И тут Юрка её увидел.

Будённовку.

С красной звёздочкой, с остреньким верхом, как у настоящего кавалериста.

– Мне не нужна тёплая! – раздалось на весь магазин. – Мне нужна военная!

Бабушка пыталась объяснить, что в будённовке зимой уши отвалятся. Продавщица улыбалась, потом перестала улыбаться. А Юрка уже лёг на пол, раскинув руки, и по отработанному сценарию начал стучать лбом о блестящий кафель.

Весь отдел замер.

– Онучек, вставай… – шептала бабушка, краснея.

Дедушка Володя попытался подкупить его мороженым. Продавщица принесла воды. Кто-то из очереди сказал: «Ну купите ему эту… пусть марширует».

В итоге компромисс был найден. Купили и тёплую шапку – «для бабушки», и будённовку – «для Родины». Юрка вышел из ГУМа победителем, в военной шапке, с серьёзным лицом, будто только что подписал важный государственный договор.

Он был старше меня и постоянно меня надуривал.

На Украине летом часто шли грозовые дожди. Сначала небо темнело, воздух становился густым, липким. Потом вспарывала небо молния – резкая, белая, как трещина. И только через несколько секунд раздавался гулкий раскат грома.

В один такой вечер Юрка открыл форточку.

– Я волшебник, – сказал он таинственным голосом. – Сейчас махну рукой – и будет гром.

Он высовывал руку наружу, ждал вспышку молнии, быстро размахивал ладонью – и через пару секунд раздавался раскат.

Я замирала.

– Видишь? – торжествовал он. – Это я.

На самом деле всё было просто: свет молнии доходит до нас мгновенно, а звук грома – медленнее. Юрка просто ждал вспышку и заранее «назначал» гром своим волшебством.

Но для меня это было настоящее чудо.

Конечно, потом он получал от бабушки.

– Ты что делаешь?! Во время грозы окно открывать нельзя!

Форточка с хлопком закрывалась, Юрка виновато опускал голову, но в глазах всё равно плясали смешинки.

И, наверное, именно благодаря таким «волшебникам» детство кажется длиннее, ярче и немного громче – как летняя гроза за открытой форточкой.

Детство долго казалось бесконечным. Грозы – игрой, шапки – победой, будённовка – подвигом.

Но однажды жизнь перестаёт играть. И тогда приходит день, после которого всё уже делится на «до» и «после».

Глава 9

Шторы

Мне было шесть лет, когда погиб отец.

Он разбился на мотоцикле. Зацепился за борт огромной машины с прицепом, в котором возили скот. Я тогда плохо понимала, что значит «разбился». Мне казалось – это как чашка. Упала и разбилась. Можно склеить.

Но людей не склеивают.

В те дни у нас гостила бабушка. Она приехала из Украины. Маленькая, сухонькая, с узелком платков и колодой карт в сумке. Бабушка хорошо гадала.

В тот вечер мама тревожилась. Было уже поздно, а отец не возвращался с работы. Я помню ту тревогу – она висела в воздухе, как дым от печки.

– Мама, раскинь карты— попросила мама.

Бабушка молча села за стол.

Карты шуршали.

За окном было темно.

Я не понимала значений карт, но помню лицо бабушки. Сначала сосредоточенное. Потом – будто потемнело.

Она резко собрала карты.

– Все добре. Скоро вернётся, – сказала спокойно.

Но позже я слышала, как она тяжело вздыхала на кухне. Долго. Глухо.

Глубокой ночью раздался стук в окно.

Мы подумали – отец.

Но это пришло горе.

Мама открыла дверь. На пороге стоял брат отца, дядя Володя, со своей женой Галиной. Они говорили тихо. Очень тихо. А мама вдруг осела.

Я не помню крика.

Я помню шторы.

Почему-то именно это врезалось в память. В зале начали снимать шторы. Я тогда решила: когда в доме кто-то умирает – обязательно снимают шторы.

Потом поняла – их просто хотели освежить. В домах были печи, они дымили, копоть оседала на ткани. Шторы часто стирали.

Но в тот день они стали для меня знаком беды.

И ещё – запах.

Отца привезли в новом костюме, в блестящих чёрных туфлях. Он лежал в гробу в зале.

И от него шёл сильный запах одеколона.

Я не помню, как он назывался. Может быть, "Шипр". Скорее всего, он. Мама работала в парикмахерской, у неё этого «Шипра» было много.

Этот запах потом преследовал меня годами. Стоило кому-то пройти мимо с похожим ароматом – и я снова видела тот зал, те шторы, тот гроб.

Отец лежал там.

А я сидела в своей маленькой спальне.

Я не могла выйти.

Не могла подойти.

Не могла заплакать.

Будто всё происходило не со мной.

Я вспоминала, как несколько дней назад он пришёл с работы. Поужинал. А я уже ждала его на нашем любимом месте – на диване в зале.

Он садился.

Я забиралась к нему на плечи.

И скатывалась вниз по его животу, по ногам – прямо на пол. Как с горки.

Смеялась.

Снова лезла наверх.

Снова скатывалась.

Раз пятнадцать. Двадцать.

Пока он не говорил:

– Всё, доча. Устал. Пора спать.

И я тогда думала, что так будет всегда.

Когда гроб вынесли и поставили в кузов грузовика, родные сели по бокам на лавках. Меня посадили в кабину рядом с шофёром.

Я сидела тихо.

Он посмотрел на меня.

– Папка твой?

– Да.

Пауза.

– Жалко?

И вот тогда.

Именно тогда.

Своим шестилетним умом я вдруг поняла.

Что он не вернётся.

Никогда.

Слёзы хлынули градом. Я плакала так, будто внутри что-то прорвалось.

Шофёр тихо сказал:

– Поплачь. Поплачь. Тебе легче станет.

И правда – стало.

Не сразу. Не навсегда.

Но слёзы тогда сделали главное – они позволили мне понять.

Иногда память хранит не саму боль.

А запах одеколона.

Шуршание штор.

И диван, с которого больше никогда нельзя будет скатиться, как с горки.

После смерти отца многое в жизни будто остановилось.

Слова стали тише, дни – длиннее, а воспоминания – ярче.

И странно: чаще всего память возвращает не к важным событиям, а к простым картинам детства.

К нашему двору.

К огороду.

К той самой халабуде, которая казалась нам тогда целым миром.

Глава 10

Халабуда детства

Раньше, когда мы были маленькими – это были восьмидесятые годы – у каждого в огороде была своя халабуда. Настоящим шедевром считалось, если она была сделана из досок, умело сколоченных старшими братьями. Мальчишки брали ненужные доски, стягивали их гвоздями, подбирали двери или крышки от старых шкафов, иногда использовали фанеру. А внутри – своя маленькая вселенная.

В халабуде было всё, что можно было выпросить у родителей: старая пружинная кровать, сломанный стол, табуретки, самодельные полки из досок, на которых ставили банки с песком или камушки. Кое-где висели тряпки вместо штор, за которыми можно было прятаться, если кто-то заходил с улицы. В некоторых халабудах появлялись маленькие подушки, коврики, даже коробочки с игрушками. А уж запах! Там пахло деревом, пылью, травой с огорода и чем-то домашним – печеньем или яблоками, которые оставались после игры.

У нас в огороде мой брат Юрка построил халабуду. Она примыкала одной стороной к сараю, а другой выходила прямо на огород. Внутри было уютно: маленький столик, табуретки, топчан из досок. Мальчишки иногда ночевали там компаниями – одному, конечно, было страшновато. А у Иринкиного брата Володи во дворе тоже была халабуда. Он соорудил её чуть сложнее: с маленьким окном, через которое можно было выглядывать, крыша была чуть наклонена, чтобы вода стекала, а внутри была кровать и полочка для «сокровищ». Вечерами ребята собирались там и играли, рассказывали страшные истории, а потом усаживались, обсуждая, кто придумает следующую выдуманную игру.

Мы с Иринкой, конечно, всё это повторяли. И вот однажды она меня уговорила: давай ночевать в её халабуде. Я долго не соглашалась, боялась темноты, но она была настойчива. Мы натащили туда еды: хлеб, сыр, яблоки, банку компота. Взяли тёплое одеяло, подушки. Пока только смеркалось, было ещё не так страшно. За забором соседей ещё слышались голоса – они поливали огород, переговаривались, ужинали на улице. А потом всё стихло, и даже лай собак прекратился.

Ночь опустилась. Темнота была такой густой, что не видно ни зги, только звёзды бледно мерцали на небе. И чем темнее становилось, тем страшнее нам казалось. Мы представляли, что вокруг нас шуршат странные звери, что по стенам ходят таинственные силуэты, что под досками спрятались привидения. Мы шептались, пытались подсветить фонариком, но только сами пугались ещё больше.

И всё-таки сон нас победил. Мы уснули, свернувшись под одеялом. Утром долго спали, а когда пришла мать Иринки и разбудила нас с улыбкой:

– Сколько можно спать! – мы открыли глаза, увидели солнечный день, огород, привычный двор, соседей, шумящих уже по своим делам, и ночные страхи показались нам смешными. А халабуда… осталась маленьким уголком нашей детской смелости, приключений и тайн.

Халабуды постепенно исчезали.

Доски разбирали на дрова, крыши проваливались, а мы сами как-то незаметно вырастали из своих маленьких тайных домиков.

Но друзья детства никуда не девались.

Некоторые из них были такими яркими, что до сих пор вспоминаются так живо, будто вчера пробежали по нашей улице.

Одной из таких была Ленка.

Глава 11

Ленка

Ленка с детства жила на два дома. Один – у родителей, в микрорайоновском общежитии на самом краю города, почти в степи. Второй – на нашей улице, у бабы Оли. И самое интересное – Ленка сама решала, где будет жить сегодня.

– Ты где сегодня будешь? – спрашивали родители.

– Не знаю.

– Тогда подумай.

– Не хочу думать.

И всё. Разговор окончен. Девочка с характером.

С годами Ленка всё чаще оставалась у бабы Оли. Здесь была настоящая жизнь: друзья, шум, свобода. Можно было допоздна сидеть на брёвнах у Куренёвых, болтать, грызть семечки, смотреть, как гаснет закат. Можно было просто гулять по улице, не оглядываясь на часы.

Дом у бабы Оли был особенный. Говорили, его когда-то строили чеченцы, потому что он был разделён на две половины – мужскую и женскую. Большие комнаты с высокими потолками, широкие двери. Посередине – просторная кухня и длинный коридор, который эхом отзывался на каждый шаг. Полы скрипели, стены хранили прохладу даже в самую жару.

Двор был огромный. Сараи, летняя кухня, гараж. А за домом – огород с паслёном, который мы тайком пробовали, хотя баба Оля ворчала, что «зелёное есть нельзя». Вечером над огородом висел тёплый запах земли и травы.

Сама баба Оля была крупная, высокая, под стать своему дому. Если она смеялась – смех разливался по всей улице. А если была не в духе – её зычный голос был слышен на соседней улице.

– Ленааа! Ты где опять шляешься?!

И даже мы, не виноватые ни в чём, невольно втягивали головы в плечи.

Я никогда не знала, где сегодня Ленка. Забегу к бабе Оле – нет её. Значит, нужно идти в общежитие. А это – через полгорода, к самой степи.

Общежитие стояло серым длинным зданием. Первый этаж, общий коридор с линолеумом, запахом борща и стирального порошка. Двери в комнаты почти всегда были приоткрыты. Чужие голоса, телевизоры, детский плач – всё смешивалось в один фон.

Ленка иногда заходила в свою квартиру через окно. Просто чтобы не идти через весь коридор.

– Быстрее так, – говорила она.

И я лезла за ней. Конечно же.

Когда мы подросли, Ленка решила учиться… на две школы. Вернее, из одной перейти в другую. Родители долго не разрешали.

– Зачем?

– Потому что хочу.

– Тебе и здесь нормально.

– Мне скучно.

А если Ленка что-то надумала – всё. Это как поезд без тормозов. В итоге родители сдались.

Фантазии у неё было – хоть отбавляй. Она не умела жить скучно. Постоянно что-то придумывала.

Однажды родился грандиозный план.

По соседству жила Таня – чуть младше нас, наивная, доверчивая. Ленка заговорщически сказала:

– Давай её разыграем.

У меня был новогодний костюм Кота в сапогах – с хвостом, ушами и шляпой. Ленка разработала целый сценарий.

– Я заведу её в огород. Начну колдовать. Говорить заклинания. А ты в это время тихонько залезешь на крышу сарая. Когда я дам знак – появишься внезапно. Представляешь её лицо?!

План казался гениальным.

Жаркое лето. Солнце палит. Мы пробираемся в огород. Ленка с серьёзным видом начинает «колдовать»:

– О великие силы трав и ветров… явись нам знак…

Таня смотрит широко раскрытыми глазами.

Я, пыхтя, в костюме Кота в сапогах, с хвостом и шляпой, начинаю карабкаться на крышу сарая. Доски горячие, руки скользят, сердце колотится от смеха.

И в этот самый момент в огород заходит мой старший брат.

Он останавливается.

Картина маслом: лето, жара, голубое небо. И я – в новогоднем костюме кота – лезу на крышу.

– Ты что творишь?!

Он остолбенел, потом рассердился, стащил меня вниз и загнал в дом.

– Совсем с ума сошли!

А Ленка тем временем продолжала вдохновенно:

– Заклинаю, вызываю, повелеваю…

Таня ждала чуда.

Но чуда не случилось.

Я так и не появилась.

Позже Ленка только пожала плечами:

– Ничего. В следующий раз получится.

И я тогда поняла: Ленка – это не просто подруга. Это ураган. Фонтан идей. Человек, который живёт сразу на два дома, на две школы, на две жизни.

И рядом с ней никогда не было скучно.

С Ленкой детство было шумным, непредсказуемым и немного безумным.

Рядом с ней постоянно происходили какие-нибудь истории, и казалось, что так будет всегда.

Но время тихо двигалось вперёд.

Мы росли, улица постепенно менялась, и вместе с этим менялись наши чувства.

Однажды в мою жизнь пришла осень.

И вместе с ней – Сашка.

Глава 12

Осень, Сашка и звёзды

Я не помню, как мы познакомились.

Честно.

Ни первого слова, ни первого взгляда, ни кто к кому подошёл.

Помню только – была осень.

Тёплая, прозрачная, золотая.

Такая, когда воздух пахнет дымом от костров, свежевыкопанной картошкой и чуть-чуть холодной землёй. Когда листья шуршат под ногами, как бумажные письма, а небо вдруг становится высоким-высоким, будто его помыли.

С тех пор каждую осень у меня обостряется вкус жизни.

Сколько бы лет ни прошло.

Стоит только услышать этот сухой шелест листвы – и внутри снова щемит, как тогда.

Сашка был старше меня лет на пять.

Невысокий, худой, с вечно растрёпанной чёлкой. Он жил в самом конце нашей улицы. У них там была своя компания – старшие ребята, серьёзные, шумные. Для нас они казались почти взрослыми, почти недосягаемыми.

И вдруг каким-то чудом он оказался в наших краях.

Зашёл раз.

Потом ещё.

И как-то незаметно… застрял.

Будто всегда здесь и был.

Всё начиналось совсем по-детски.

По вечерам мы кучковались на лавочке возле дома Куренёвых: болтали, смеялись, щёлкали семечки, спорили, кто быстрее бегает и у кого строже родители.

Постепенно все расходились.

Сначала младшие.

Потом девчонки.

Потом даже самые упрямые.

И вдруг оказывалось, что на лавочке оставались только мы.

Тишина.

Только сверчки и далёкий лай собак.

Над головой – звёзды. Такие яркие, будто их рассыпали прямо над нашей улицей.

Мы сидели рядом.

Сначала просто рядом.

Потом – плечом к плечу.

Потом он осторожно брал меня за руку.

И всё.

Сердце начинало стучать так громко, что мне казалось – его слышно на другом конце улицы.

Мы могли молчать по полчаса.

Смотреть на небо. Считать спутники. Придумывать, какая звезда чья.

Иногда он вдруг наклонялся – и касался губами моей щеки.

Так осторожно, будто боялся спугнуть.

А у меня по всему телу пробегала дрожь.

Не от страха.

От какого-то нового, непонятного счастья.

Потом он провожал меня до калитки.

Мы стояли там ещё минут десять, прощались, снова смеялись, снова молчали.

И никак не могли разойтись.

Так повторялось каждый вечер.

Без опозданий.

Без пропусков.

Без уважительных причин.

Только если кто-то сильно заболеет.

У Сашки была удивительная пунктуальность.

Как только начиналась программа "Время" – половина десятого, – раздавался тихий стук в окно моей спальни.

Тук-тук.

Еле слышно.

Мама, не поднимая головы от телевизора, говорила:

– Иди, твой пунктуальный немец пришёл.

Я накидывала кофту и выбегала.

Он всегда стоял под окном.

И всегда улыбался так, будто ждал целый год, а не один день.

Любовь росла вместе со мной.

Медленно. Тихо. Как трава весной.

Без громких слов. Без обещаний.

Просто – вместе.

Мама относилась к нему по-своему строго и нежно.

Иногда говорила:

– Сашка, не тронь её. Она ещё маленькая.

И он кивал.

– Не трону, тёть Галь. Честно.

И правда не трогал.

Он вообще был удивительно бережный.

Держал за руку – как хрусталь.

Обнимал – будто боялся сломать.

В этом было столько уважения, столько чистоты, что сейчас даже не верится.

Никакой спешки.

Никакой грубости.

Только звёзды.

Только шорох листвы.

Только два сердца, которые впервые учились биться вместе.

Иногда мне кажется: вся моя жизнь потом измерялась той осенью.

Как будто именно тогда я впервые почувствовала – по-настоящему живу.

И стоит сейчас запахнуть дымком, пожелтеть первому тополю, как внутри снова появляется девочка с распущенными волосами…

И где-то за окном тихо-тихо: тук-тук.

Будто Сашка снова пришёл.

Первая любовь всегда кажется самой тихой и самой бесконечной.

Она живёт в запахе осенних листьев, в звёздах над улицей и в робких прикосновениях.

Но годы идут.

Девочки становятся невестами, мальчишки – женихами, а тихие разговоры под звёздами однажды превращаются в шумные дворовые свадьбы.

И тогда весь двор снова собирается вместе.

Глава 13

Свадьба

В девяностые свадьбы ещё гуляли во дворах. Это сейчас – заказал кафе, ведущего, фотографа с дрона, и всё по сценарию. А тогда весь сценарий писал сам двор.

За домом натягивали большую брезентовую палатку. Верёвки тянули к яблоням и столбам, соседи держали, мужчины ругались, что «криво пошло», женщины командовали громче всех. В «красном углу» для молодых вешали ковёр – самый лучший, с оленями или с узорами, чтобы богато. Под ковром ставили два стула – почти как трон. Всё должно было быть красиво, торжественно, по-настоящему.

Машин к тому времени уже было немало, но в свадебном кортеже в основном красовались «Жигули». Белые, бежевые, вишнёвые – кто какую раздобыл. А если в колонне шла «Волга» – всё, считай, свадьба с размахом. Это уже статус.

Готовиться начинали за неделю. Мать бегала по магазинам с утра до вечера. Полки пустые, на витринах – тоска. Выручали частники на рынке и, как всегда, «по блату». Где-то достали хорошую колбасу, где-то – ящик кур, где-то – коробку конфет «для приличия».

Готовили в гараже – там просторнее. Нужно было срочно навести порядок: выкинуть старые банки, инструменты, побелить стены снаружи и внутри. Из дома вынести свою газплиту, от соседей принести ещё две. Тогда жили дружно, на равных: «Возьмите нашу, только аккуратно».

С вечера жарили котлеты. Запах стоял на всю улицу. Котлеты – из свинины с говядиной, с луком и хлебом, пышные, румяные. Варили холодец в огромных кастрюлях. Резали тазами салаты: оливье, селёдку под шубой, винегрет. Запекали кур, делали голубцы, мариновали огурцы и помидоры. На сладкое – «Наполеон», «Медовик», рулеты с вареньем.

Чтобы было веселее, пели. Мать пела так, что даже соседи замирали. Старинные русские и украинские песни лились из гаража, как с концерта. Тётя Галя, голосистая, подтягивала вторым голосом. Иногда кто-то вытирал слёзы – то ли от лука, то ли от песни.

Рано утром собиралась молодёжь. Подгоняли машины и начинали наряжать. На капоты крепили куклу в белом платье – символ невесты. Ленты – розовые, голубые, красные – тянули от зеркал к бамперам. На антенны привязывали шарики. Кто-то спорил, что «лента не туда», кто-то приносил ещё булавки.

В суете, шуме и гаме жених нервно поправлял галстук.

– Мам, всё нормально? – спрашивал он.

– Нормально, сынок, только не забудь кольца! – отвечала мать, проверяя всё в десятый раз.

– Да помню я! – ворчал он, но карманы всё равно ощупывал.

И вот колонна трогалась. Машины сигналили так, что слышал весь район. «Едет свадьба!» – понимали все.

В доме невесты уже ждали. Переполох, смех, подружки бегают, поправляют фату. Оля – в белом платье, немного бледная, но сияющая.

– Девочки, у меня руки дрожат… – шептала она.

– Это от счастья! – хихикали подружки. – Или от того, что жених сейчас испытания будет проходить!

С шумом въезжали во двор – и начиналось.

Жениху вынесли три рюмки: в одной – вода, в другой – солёная вода, в третьей – водка.

– Где сладкая жизнь будет – ту и выбирай!

Он, прищурившись, выбрал… солёную. Все захохотали.

– Ну, значит, с перчинкой жить будете!

На ступеньках разложили купюры.

– Сколько ступенек – столько комплиментов невесте!

Он поднимался, запинаясь:

– Оля, ты… самая красивая… самая добрая… самая… самая…

– Быстрее думай! – кричали подружки.

Когда забирали невесту из дома, стало тихо. Оля обняла мать, потом отца.

– Ну всё, доченька… – шептала мать.

Оля сдерживала слёзы, но они всё равно катились. Уходить из родного дома – это всегда немного больно, даже если идёшь к счастью.

ЗАГС был небольшой, но уютный. Белые стены, цветы в вазах, торжественная музыка. Слова регистратора звучали как заклинание. Кольца на пальцах, подписи – и всё, новая семья.

Первый танец – немного неловкий, но красивый. Родители плакали, украдкой вытирая глаза.

По традиции – кататься по городу. Сначала к трактору – символу нашего города. Сфотографировались, посмеялись. Потом выехали на трассу мимо дачи до Борисовки и обратно. Машины сигналят, прохожие машут руками. И, конечно же, фотосалон – обязательная память. Фон с яркими цветами и строгий фотограф:

– Не моргать!

К четырём часам все проголодались.

– Ну что, когда уже за стол?

– Сейчас, сейчас, только ещё одну фотографию!

Наконец – столы.

Они ломились. Холодец блестел чесночком, салаты стояли горками, курица румянилась, колбаса аккуратно нарезана, соленья хрустели. Рассаживались по родству: старшие – ближе к молодым, молодёжь – к краю, чтобы удобнее танцевать.

Тосты сыпались один за другим:

– За любовь!

– За родителей!

– За здоровье!

Рюмки звенели, музыка играла, свадьба пела и плясала. "И снова седая ночь".

Но какая свадьба без драки?

Муж двоюродной сестры Володя что-то не так сказал, затем моего мужа зацепил – и понеслось. Сначала словесно, потом плечом к плечу – и в огород.

А там как раз яма с водой.

Когда их разнимали, сцепились намертво. В итоге мужики махнули рукой и… плюх – обоих в яму. Вода брызнула во все стороны. Володя вынырнул первым:

– Я сам вылезу!

Мой муж молча отплёвывался.

Протрезвели мгновенно. До конца вечера воинственно посматривали друг на друга, но уже на расстоянии, мокрые и смирные. Гости только посмеивались.

Ближе к полуночи – ритуал снятия фаты. Свекровь аккуратно сняла её с головы Оли.

– Теперь ты хозяйка в доме, – сказала она серьёзно.

Оля тихо ответила:

– Постараюсь не подвести.

Гости потихоньку расходились. Но не все. Молодёжь оставалась гулять до рассвета. Песни становились тише, разговоры – душевнее, кто-то сидел на лавочке под яблоней.

Так гуляли свадьбы в девяностые. Без кафе, без ведущих, без сценаристов. Зато по-настоящему. С песнями, слезами, драками в огороде и любовью – на весь двор.

Глава 14

Танцы в Борисовке

Летом на танцы мы обычно бегали в городской сад. Он стоял на краю города, почти у самой реки. Днём там гуляли мамы с колясками, старички играли в домино, а к вечеру сад будто преображался.

В центре стояла круглая танцевальная площадка с деревянным настилом. Над ней – лёгкий навес с лампочками, которые начинали зажигаться, когда темнело. Играла живая инструментальная музыка: гитара, барабаны, иногда баян или ионика. Музыканты стояли на небольшой сцене, а вокруг собиралась молодёжь со всего города.

Воздух пах тёплой листвой, речной влагой и сладкой ватой, которую продавали у входа. Девчонки смеялись, парни прохаживались вдоль площадки, присматриваясь, кого пригласить.

Но, честно говоря, иногда там бывало и тревожно. Приходили взрослые парни, уже подвыпившие, шумные. Могли приставать, затевать драку. Однажды нам с Иринкой даже пришлось убегать через весь сад – за нами погнались двое чеченцев. После этого мы иногда побаивались туда ходить.

У Иринки в соседней деревне Борисовке жили двоюродные сёстры. Она часто ездила к ним в гости. И вот однажды приезжает и говорит:

– Я в воскресенье была на танцах в сельском клубе. Представляешь, как там здорово!

– Правда? – удивилась я.

– Конечно! Поедем в следующие выходные.

Мы загорелись этой идеей. Следующие выходные ждали с огромным нетерпением.

На соседней улице жил парень – Витя Яковлев. У него был мотоцикл с люлькой. Мы его уговорили отвезти нас на танцы.

Когда начало смеркаться, мы выехали.

Дорога в Борисовку шла через поля. Солнце уже садилось, небо становилось розовым, тёплым. Когда мы подъехали к деревне, там как раз начиналась вечерняя жизнь.

По улице гнали коров – они шли лениво, звеня колокольчиками. Хозяйки стояли у ворот, переговаривались через заборы.

– Машка, твою корову опять к нам занесло!

– Да сейчас заберу!

Во дворах гремели железные вёдра – начиналась вечерняя дойка. Пахло сеном, парным молоком и дымком от сгоревших костров.

Возле клуба уже собиралась молодёжь.

Парни – в брюках-клёш, в ярких шёлковых рубашках: зелёных, бордовых, синих. У многих длинные волосы, зачёсанные назад. Девчата – в плиссированных юбках, блузках с бантиками, в белых носочках и туфельках. Все нарядные, весёлые.

Сам клуб был простой: деревянное здание, длинный коридор, на стенах плакаты и выцветшие портреты артистов. Внутри – большой зал с деревянным полом и сценой.

На сцене стояли местные музыканты. У них была настоящая группа: гитара, бас, барабаны, иногда баян.

И как только заиграла музыка – начались танцы.

Кто-то танцевал твист, кто-то просто качался в ритме, а в медленных танцах пары кружились почти вплотную друг к другу.

Особенно все ждали белый танец.

Музыкант объявлял в микрофон:

– Белый танец! Девушки приглашают!

И тогда девчонки смущённо подходили к парням. Кто-то краснел, кто-то делал вид, что это пустяки, но сердце у всех стучало одинаково громко.

Танцы закончились почти в полночь.

Мы с Иринкой вышли из клуба и сразу посмотрели на дорогу.

Мотоцикл стоял.

А Вити нигде не было.

Мы начали волноваться.

– Витя! – позвали.

Тишина.

И вдруг из-за угла клуба он выходит.

По его виду мы сразу поняли – слегка навеселе.

Оказалось, он за углом с местными ребятами пил пиво.

– Витя! – говорим. – А как же мы теперь поедем? Ты же за рулём!

Он махнул рукой:

– Ничего страшного. Я в полной норме.

Пока мы ехали по селу, он действительно ехал аккуратно. Но как только выехали за деревню на просёлочную дорогу – он вдруг прибавил скорость.

Мотоцикл понёсся.

Недалеко от трассы протекала река Жабай. Через неё шёл маленький деревянный мостик. А перед мостом был крутой поворот.

И вот на полной скорости Витя в этот поворот не вписался.

Мы полетели прямо в кусты через речку.

Хорошо, что река там была узкая, а кусты густые и мягкие.

Мы буквально приземлились в них.

Я пострадала меньше всех. Как сидела, вцепившись в ручку, так и приземлилась.

Витя тоже остался на месте, но каким-то образом умудрился сломать ногу.

Когда мы пришли в себя от шока, я первым делом стала искать Иринку.

В люльке её не было.

И вдруг слышу – где-то рядом плеск.

Как будто лягушка в камышах.

– Плюх! Плюх! Шлёп! – руками по воде.

Это Иринка. Оказывается, пока летели, Иринка из люльки вылетела прямо в реку.

Я подбежала, протянула ей руку и вытащила из воды. Хорошо, что там было мелко. Правда, она ударилась животом и жаловалась, что у неё разболелся желудок.

Витя лежит со сломанной ногой.

Мы в кустах.

Ночь.

Что делать?

Я, как самая целая из нас, начала карабкаться вверх по кустам и выбралась на дорогу.

И вдруг вижу – через мост едет грузовая машина.

А надо сказать, на мне были белые брюки и модная тогда голубая блузка-распашонка с огромными рукавами- крыльями.

Я стою вся мокрая, машу этими рукавами.

Наверное, выглядела как русалка, вылезшая из реки.

Машина остановилась, но с опаской.

В кабине сидели водитель и женщина. Они даже не сразу окно открыли – видно, думали, что и правда русалка.

Но потом всё-таки открыли.

Я быстро объяснила ситуацию.

И тут выясняется – они везут в город… покойника. Он лежал сзади на борту.

Они помогли вытащить Витю и Иринку из кустов. Мотоцикл так и остался там.

Витю и Иринку посадили в кабину как пострадавших.

А меня… закинули назад.

К покойнику.

И вот так я ехала минут пятнадцать-двадцать до города – рядом с покойником.

Честно говоря, было очень страшно.

В больнице Вите наложили гипс. Иринку осмотрели – обошлось ушибами.

А мы ещё умудрились потерять всю обувь. Лёгкие летние шлёпки куда-то улетели в кусты.

И вот мы с Иринкой ночью, босиком, через весь город шли домой.

Но нам уже было весело.

Мы вспоминали, как она плескалась в реке, как я махала рукавами-крыльями, как меня везли с покойником.

И хохотали всю дорогу.

Наверное, радовались, что живы остались!

Глава 15

Родня

Иногда бывали такие дни, когда выйдешь на улицу – и вдруг понимаешь: никого.

Тишина, пыльная дорога, ленивое жужжание мух.

Иринка в Борисовке – у неё там, кажется, любовь завелась.

Ленка у родителей в общаге.

Куренёвы уехали с отцом траву косить.

Стою посреди улицы и думаю:

Куда идти?

И вдруг мой взгляд тянется в самый конец улицы. Там живёт мой родной дядька со своей семьёй.

У них трое детей.

Самый старший – Славка. Красивый парень с оливковыми глазами, высокий, загорелый.

Потом Женька – кудрявый, весёлый, с вечными шутками.

И самая младшая – Лена. Тихая, спокойная, немного молчаливая.

Идти до них нужно через всю улицу. По жаре. Солнце печёт, дорога пылит.

Но всё лучше, чем дома сидеть.

Проходя мимо Сашкиного дома, я всегда невольно замедляла шаг.

Смотрела на калитку, на окна.

Может, во дворе появится…

Может, в окно выглянет…

Нет. Сегодня его не видно.

– Ну, может, на обратном пути… – думала я.

Хотя в половине десятого вечера он всё равно будет стоять у меня под окном – мой пунктуальный немец.

Вторая половина пути пробегала быстрее. И вот я уже у дома Плотниковых.

Во дворе, как обычно, дядь Володя что-то мастерит. То ли табуретку чинит, то ли доски строгает. От него всегда пахнет свежими опилками.

Он поднимает голову, улыбается и машет рукой:

– О, гостья пришла! Заходи!

На веранде тётя Галя лепит пельмени. Перед ней большая миска с фаршем, мука рассыпана по столу. Руки у неё белые, в тесте.

Рядом рыжий кот тихонько подкрадывается к миске и пытается стащить кусочек фарша.

– Ах ты ворюга! – смеётся тётя Галя и легонько отталкивает его.

Кот обиженно сопит, но далеко не уходит. Сидит и ждёт своего часа.

– Лена дома? – спрашиваю я после приветствия.

– Дома, конечно. Проходи. В зале телевизор смотрит.

Я захожу в дом.

И сразу попадаю в прохладу. Кондиционеров тогда не было, но дома были саманные – толстые стены держали прохладу так, будто это настоящий холодильник.

В зале полумрак. Шторы слегка прикрыты. Телевизор тихо гудит.

Лена сидит на диване.

– О! Ты пришла! – оживляется она.

Лена всегда радовалась моему приходу. Мы могли часами сидеть и разговаривать. О чём угодно.

Обсуждали, кто с кем поссорился на улице. Кто кому нравится. Какие фильмы показывали вчера по телевизору. Иногда листали старые журналы, иногда придумывали какие-то планы на вечер.

Лена была спокойная, но рядом с ней было уютно. С ней не нужно было суетиться – разговор тек сам собой.

Ближе к обеду в дом начинали подтягиваться пацаны.

Первым врывался Славка.

Шумный, быстрый, загорелый. Он сразу хватал большой ковш, зачерпывал воду из ведра и пил огромными глотками.

– Уф! Жара!

Потом появлялся Женька.

Он входил с улыбкой, обязательно отпускал какую-нибудь шутку:

– Ну что, без нас тут скучали?

Он был спокойнее брата, но язык у него был острый, и смеяться с ним приходилось постоянно.

Тётя Галя тем временем накрывала на стол. Лена помогала матери.

И вот уже на столе появляется большое блюдо.

На нём – горячие, крупные пельмени, аккуратно сложенные горкой. От них идёт пар.

Рядом ставят мисочки с закусками:

солёные огурцы, хрустящие и холодные,

помидоры из банки,

капусту с морковкой.

На столе появляется графин с тёмным вишнёвым компотом.

А тётя Галя поливает пельмени растопленным сливочным маслом. Оно золотой струйкой растекается по тесту, и запах сразу становится таким, что у всех начинает урчать в животе.

– Ну, садитесь уже! – говорит она.

Мы рассаживаемся вокруг стола.

Славка уже тянется к блюду.

Женька шутит.

Лена подаёт приборы.

Разговоры, смех, стук вилок.

Пельмени сочные, горячие, тесто мягкое, фарш ароматный. Масло растекается по тарелке.

И мы едим, смеёмся, перебиваем друг друга.

До сих пор помню этот вкус.

Наверное, потому что это были не просто пельмени.

Это был вкус лета, жары, длинной улицы, прохладного саманного дома и людей, у которых всегда находилось место за столом для ещё одного человека.