А. Кузнецов
9 глав одной большой,пушистой жизни

Глава 1: Подвал

.

Глава 1. Подвал

Утро было ясным и сухим, совсем не похожим на привычно промозглый, дождливый и слякотный октябрь, хоть календарь и утверждал обратное. Листья омертвевшей, серой шелухой были аккуратно сложены в кучки, которые с присущим ей трудолюбием собирала граблями Клавдия Константиновна — дворник, уборщица и самый уважаемый человек во дворе.

Она жила здесь еще с тех времен, когда на месте панельных многоэтажек, бетонными свечами устремившихся в небо, росли грибы под многолетними соснами и коптили трубы деревенских домов. Клавдия принимала участие в строительстве этого жилого квартала, а когда ей дали здесь же квартиру, сменившую деревянный барак, занималась озеленением и благоустройством района. Каждый куст смородины, крыжовника и черноплодной рябины, каждая береза и тополь в этом и близлежащих дворах — заслуга в том числе и бессменной тети Клавы.

Выйдя на пенсию, она продолжила работать дворником — не потому, что это приносило доход (он был мизерным), а потому что чувствовала ответственность перед каждым кустом, каждым деревом и каждой клумбой с заботливо выращенными бархатцами и петуниями. Покос травы, полив и уход за растениями — даже несмотря на то, что молодость осталась там, в окружении сосен и елей, Клавдия Константиновна продолжала ухаживать, стричь, убирать и выращивать, делая двор уютным и приятным глазу.

С годами становилось тяжелее, помощников — все меньше, а если они и приходили, то, испугавшись тяжелой работы и маленькой зарплаты, быстро сбегали. Постоянных работников остались считаные единицы, в основном пенсионеры, в числе которых была и Клавдия.

Жила она одна: дети выросли и съехали, лишь изредка привозя внуков, муж же ушел так давно, что Клавдия забыла даже его имя. Но она еще не была старухой — на прошлой неделе ей стукнуло всего шестьдесят два. И лишь одышка с давлением мягко, но с каждым годом все настойчивее напоминали ей, что однажды придется повесить грабли, метлу и лопату на гвоздь.

А пока она энергично собирала опавшие листья, с грустью поглядывая на осиротевшие без одежд и будто съежившиеся от холода ветви деревьев.

Закончив и убрав инвентарь в помещение мусоросборника, служившее еще и подсобкой, Клавдия Константиновна присела на лавочку у подъезда — отдохнуть и цепким взглядом оглядеть плоды своей работы. Было восемь утра. Люди, еще каких-то полчаса назад беспокойными муравьями снующие туда-сюда, отправились кто на работу, кто в школу, а кто в детский сад. Лишь несколько бабушек сидели у соседнего подъезда, внимательно глядя на тетю Клаву и ожидая, когда она подойдет, чтобы обсудить новости вчерашнего дня. Но Клавдии было не до них, да и сплетницей она не была. К тому же, общаясь с ними, помнившими еще, как Ной пытался кормить львов капустой, она невольно осознавала: еще каких-то пятнадцать-двадцать лет — и она так же будет прикована к маршруту «лавочка — магазин — дом». И точно так же ей не останется ничего, кроме как сверлить почти невидящим взглядом со скамейки жизнь, кипящую, бурлящую и неподвластную увяданию.

Моргнув, тетя Клава мысленным веником отмела грустные мысли о неизбежном и уже собралась идти за тачкой, чтобы сгрести листья в огромную кучу для вывоза, как звук — тонкий и едва уловимый — заставил ее повернуть голову в сторону дома, туда, где в полуметре от земли располагались окна подвала.

Сквозь решетку на нее с голодным любопытством смотрело множество пар маленьких кошачьих глаз.

— Ой, про вас-то и забыла! — тетя Клава стукнула мозолистой ладонью себя по лбу, вскочив с места как ужаленная. — Сейчас, мои хорошие, сейчас…

Кошка Дымка, несколько лет назад поселившаяся в подвале дома, вновь понесла. По правилам запрещалось пускать в подвал кошек, а тем более подкармливать их, увеличивая их количество. Но Клавдия Константиновна помимо авторитета имела большое и очень неравнодушное к живности сердце, заставлявшее ее наплевать на правила, как и на некоторых жильцов, недовольно бурчащих что-то вроде: «Развела тут зоопарк, вечно теперь крик под окнами!» Но тетя Клава не могла иначе.

Кроме Дымки, в подвалах соседних домов жило еще несколько взрослых котов и кошек, регулярно дающих потомство — маленькое, миленькое и пищащее. Кого-то забирали добрые люди, кто-то, повзрослев, мигрировал в другие дворы, а кто-то, вроде той же Дымки, приживался, пользуясь добротой Клавдии Константиновны, державшей подвал открытым.

Сходив домой (она жила в том же подъезде, у которого сидела), Клавдия быстро вернулась с пачкой корма. Насыпав его в миску, которая в прошлой жизни была крышкой от банки майонеза, тетя Клава открыла решетку, выпустив разношерстное пушистое воинство, сразу же ринувшееся к еде, отталкивая друг друга.

Взглядом, полным любви и жалости, Клавдия Константиновна наблюдала за котятами, с огромной скоростью опустошающими миску, как вдруг краем глаза заметила, что за ней тоже внимательно наблюдают.

Это был котенок, стоявший чуть поодаль от своих братьев и сестер. Запрокинув голову с острыми, узкими, как у летучей мыши, ушами, он с интересом разглядывал тетю Клаву, слегка прищурив огромные, зеленые, как малахит, глаза. Он был не похож на своих пестрых родичей, унаследовавших трехцветность от мамы-Дымки. Он был полностью черным, как сажа, и лишь белая полоска между глаз избавляла его в будущем от гонений суеверных людей.

— А ты чего не ешь? Вон тощий какой! Шуруй давай, а то корм закончится! — кряхтя, наклонилась Клавдия Константиновна и ладонью мягко подтолкнула несмышленыша к миске.

Но его, кажется, не испугала ни угроза остаться голодным, ни грозно нахмуренные брови Клавдии Константиновны, нависающие над глазами такого же цвета, как у него, только посветлее. Он все так же стоял на всех четырех лапах, обвив их тонким хвостом, больше похожим на крысиный, чем на кошачий, и все так же смотрел на тетю Клаву.

Наконец, оставив попытки, она разогнулась и молча ждала. Ждал и котенок. Тем временем остальные котята наелись и, сыто мяукая, юркнули обратно в подвал. Остались только почти пустая миска, тетя Клава и последний из потомства Дымки. Подождав, пока все убегут, он не спеша подошел к крышке и начал медленно, шершавым языком, доедать оставшийся корм. Поев и так же неспешно облизав морду и лапы, он снова задумчиво уставился на самую заслуженную труженицу этого двора.

— Наелся? Ну всё, иди. Мамка, поди, заждалась! — тетя Клава жестом указала ему на окно подвала, но вместо того чтобы отправиться домой, он принялся тереться мордочкой о ее ногу, тихо мурлыча, словно напрашиваясь к ней.

— Ну нет, дорогой мой, со мной ты не пойдешь. Мамка расстроится! — И, обхватив его нежно, но твердо обеими руками, тетя Клава отнесла котенка к решетке, аккуратно поставив внутрь пыльного, сырого, но теплого подвала. Задвинув решетку и повесив замок, она развернулась и досыпала в миску еще корма. Затем, вспомнив про ждущую ее уборку листвы, быстрым шагом отправилась за тачкой.

Она не оглядывалась. Поэтому не заметила, что сквозь решетку за ней продолжали следить две зеленые, яркие, как светофор, вертикальные точки не потерявших надежду глаз.

Глава 2:Клавдия

На следующее утро осенняя сказка закончилась. Октябрь будто одумался, и с ночи ливневка захлебывалась от дождя и грязевых потоков, непрерывно льющихся с тротуаров и дорог. Солнце, еще вчера ласково и по-сентябрьски тепло улыбающееся миру, сегодня стыдливо спряталось за тучи, тяжелым серым одеялом спрятавшие его от кислых взглядов недоуменных горожан, еще вчера читавших прогноз про ясную всю неделю погоду.

Тете Клаве же работать это не мешало совершенно. Выкатив на улицу наполненный мусорный бак, готовый к приезду мусоровоза, она отправилась на внутреннюю уборку подъездов.

Мыть полы и лестничные площадки утром, когда поток сонных людей, расставшихся с комфортом своих уютных квартир, не позволяет чистоте стать величиной постоянной, Клавдии Константиновне не нравилось. Чистящие средства разъедали руки даже через перчатки, а спина при каждом наклоне хрустом вопила «за что!?».

И в конце уборки последнего подъезда, расправляя тряпку перед сушкой на батарее, Клавдия мечтала поскорее вернуться домой, сесть в кресло перед телевизором с кружечкой горячего чая и дать быстро уставшим от интенсивной работы костям, суставам и мышцам небольшой отдых.

Развесив тряпки, убрав ведро и швабру, тетя Клава подошла к двери, ведущей в подвал, и уже приготовилась закрыть ее, чтоб оттуда не дул холодный ветер, но жалобный «мяу» заставил ее опустить взгляд вниз, туда, где сидел тот же котенок, что вчера буравил своими по-детски наивными кошачьими глазками лицо бессменного дворника.

— Чего ты стоишь, на меня смотришь? Еды я вам положила. Гулять? Так смоет тебя, глупого! — Клавдия Константиновна сама не заметила, как взяла котенка за подмышки, держа его голову на уровне своего лица, и последние слова буквально прокричала ему в его хитрую мордочку, с театрально опущенными вниз усами и непрерывно мяукающую. Глаза же, полностью раскрытые, жалобно смотрели на тетю Клаву, но в глубине зрачков таилось торжество.

— Ну не могу я взять тебя, у меня уже есть собака! Правда, маленькая, старенькая и почти слепая, но вдруг вы не подружитесь? Ты же вон куцый какой, тебя и мышь зашибет… — Клавдия размышляла вслух, продолжая держать котенка перед собой, насупив брови, чтоб он не подумал, что она сдалась, но на самом деле решение она приняла еще вчера. — Ладно, я подумаю. Тебе уже два месяца, наверное, Дымка не сильно расстроится, ты же будешь в хороших руках… — поставив котенка на пол, тетя Клава вздохнула, уперев руки в поясницу, и с деланной строгостью, которой не поверила бы и она, подытожила: — Посиди пока тут, вечером, может, и возьму тебя на испытательный срок… А может, и нет! — И, закрыв дверь перед усатым чернышом, она отправилась домой, где ее уже заждалось мягкое, плюшевое кресло.

Котенок же, оставшись в темноте, никуда не пошел, а, свернувшись клубочком, спокойно уснул. Он тоже не поверил.

А вечером он уже лежал на подушке, купленной специально для него, и смотрел, как какое-то странное, лысое существо, постоянно скалясь и дрожа то ли от страха, то ли от злости, стояло рядом на своих тоненьких ножках и непрерывно тявкало скрипучим, злобным и ненавидящим все и вся дребезжащим голосом, так не похожим на голос тети Клавы или материнское заботливое «мяу». Но котенок не боялся. Он был еще мал, меньше этой еще непонятной ему сожительницы, но он чувствовал, что она страшится его намного больше, чем он ее, и это придавало уверенности новому питомцу Клавдии Константиновны.

Которая, в свою очередь, сидела в своем кресле и вязала, иногда выглядывая из-под спиц и пряжи, любуясь котенком. Она была довольна, хоть виду и не подавала. У нее никогда не было кошек, только собаки и печальный хомяк, которого когда-то выпросили ее еще маленькие дети. Но не потому, что она кошек не любила (как их можно не любить?), а потому, что у нее была аллергия на их шерсть, и как только она или дети приносили домой кого-то из этих любимцев древних египтян, у нее тут же начинались сильнейший кашель, чихание и резь в глазах.

Но, посмотрев на малыша Дымки, Клавдия не смогла устоять. Ведь он так не похож был на остальных отпрысков плодовитой кошки. Самый слабенький и мелкий из всех, он был необычно серьезен, задумчив, и было что-то в этом человеческое, будто маленький пушистый ребенок смотрел на тетю Клаву из-за прутьев решетки.

Поэтому перед зоомагазином она зашла в аптеку и накупила кучу лекарств от аллергии, которые приглушили бы симптомы и дали бы ей на старости лет шанс на круглосуточное умиление и заботу. Свою чихуахуа Дейзи она любила, но той, как и ее хозяйке, нужен был друг, маленький компаньон, который бы служил одновременно и раздражителем, и стимулом, заставляющим двигаться и жить дальше.

Тетя Клава была отнюдь не лишена фантазии, и в молодости даже писала небольшие романы, в основном любовные, но когда дело касалось животных, придумать имя было для нее тяжелее, чем отбивать ломом зимний лед во дворе. Обычные кошачьи имена вроде Барсика или Мурзика она находила пошлыми и заезженными, человеческие же имена она давать не любила, сама не зная, почему. Дейзи была обязана своим именем дочери Клавдии, а Дымку Дымкой назвал кто-то из местных слесарей. И в этот раз, устав называть котенка просто «кс-кс», она честно пыталась придумать имя сама, но в очередной раз у нее это не получилось, и она опять прибегла к помощи дочери, позвонив ей. Ира, так ее звали, слегка удивилась маминому приобретению, но думала недолго:

— Мам, да пусть он Филей будет!

Клава задумалась, хотела было уже возразить, но потом пожала плечами и смирилась:

— Филя? Будем считать, что это от «филин». Спасибо, дочь. Как дела у вас, как детки?

— Да все хорошо, потихоньку… Ну ладно, мам, пойду я, дел еще много…

— Когда приедете..? — Но гудок, равнодушно пиликая, не смог ответить Клавдии на этот вопрос.

Расстроенная, она положила трубку и посмотрела на своего нового жильца:

— Ну что ж, теперь ты Филя. Предлагаю смириться с этим и пойти поесть. Заодно миску тебе твою новую покажу.

Филя был не против. Утешающе погладив головой щиколотку хозяйки, словно разделяя ее печаль, он послушно побежал за ней на кухню.

Февраль выдался морозным и снежным, впервые за несколько лет, и люди, особенно коммунальные службы, оказались к этому, мягко говоря, не готовы. Если центр города убирался быстро и тщательно, и из-за обилия техники там собирались пробки, то в спальных районах, где на один двор приходились один-два дворника, росли сугробы, на радость детворе и к вящему неудовольствию автолюбителей, истерично откапывающих лопатами свой драгоценный транспорт.

Но в зоне ответственности Клавдии Константиновны, несмотря на холод, ветер и снегопад, уже к одиннадцати утра все тротуары и подъездные площадки у домов были вычищены и посыпаны. В одиночку не справилась бы даже она, пришлось привлекать «молодежь», как их называла тетя Клава (хотя были ненамного моложе ее), но именно под ее руководством все четыре дома, опоясывающие двор, заиндевевшими окнами смотрели на огромные снежные горы, собранные отважными и трудолюбивыми муравьями, создавшими комфорт для жильцов даже в такую тяжелую, ненастную погоду.

К счастью, после обеда снег прекратился, ветер поутих и выглянуло солнце. Сняв варежки и протерев красное, разгоряченное от работы лицо, самый главный и ответственный муравей решила позволить себе немного отдохнуть и, убрав лопату и ведро с реагентами, отправилась домой.

Ее уже ждали. Едва провернулся ключ в замке и открылась входная дверь, как огромный полугодовалый кот, совсем не похожий на тощего заморыша, каким взяла его к себе тетя Клава, бросился к ней, радостно мурча и мешая разуться. Впрочем, как только она наклонилась и нежно почесала Филе за ухом загрубевшими от работы пальцами, тот сразу же успокоился и отошел в сторону, наклонив голову и, как всегда, внимательно и серьезно наблюдая за хозяйкой. Все это было частью ежедневного ритуала, устраивавшего всех, кроме Дейзи, злобно тявкающей из своей лежанки. Ведь раньше она была главной, она выходила встречать тетю Клаву, и это был именно ее ритуал.

Но ей было уже двенадцать лет, и ей было тяжело ходить, не говоря уже о том, чтобы резко вскакивать и куда-то бежать.

Раздевшись и умыв руки, Клавдия Константиновна поставила чайник и пошла в комнату совершить еще один ритуал, не такой приятный, как встреча любимых питомцев, но по настоянию лечащего врача ставший необходимостью последние десять лет.

Тонометр был старый, с грушей, нагнетающей в манжету давление, но, как казалось Клаве, он был более надежен и точен, чем новые цифровые на батарейках.

Филя же стоял рядом, смотря на нее своим неизменным, сканирующим все и вся взглядом будто ставших еще ярче, еще зеленее глаз. Он искренне не понимал, зачем его хозяйке эта непонятная штуковина, но по тому, как после каждого измерения хмурились ее брови и губы вытягивались в трубочку, издавая при этом цокающий звук, он смутно подозревал, что что-то не так.

Бывало, что после этой процедуры Клавдия доставала из маленькой жестяной коробочки какие-то тусклого цвета таблетки в виде сердечка, напоминающие Филин сухой корм, но пахнущие (он проверял) иначе. Кот не знал, зачем хозяйке такой странный корм, но обычно через какое-то время она становилась активнее и веселее, иногда даже играясь с ним, и, видя это, Филя успокаивался.

Вот и сейчас, отцепив липучку манжеты, тетя Клава грустно посмотрела на Филю и Дейзи и потянулась за стоявшей на столе таблетницей.

Дейзи было все равно, она уснула, едва дворник пришла домой, а вот Филя, все поняв по глазам Клавдии, положил голову на передние лапы, сочувствующе глядя на нее.

Зная, что будет дальше, он уже приготовился по примеру престарелой собаки задремать, но едва прикрыв глаза, он тут же распахнул их вновь.

Что-то было не так. Едва дотронувшись до баночки, хозяйка внезапно отдернула руку, издав ртом странный звук, выглядевший, как долгое «м-м-м-м-ммм», при этом второй рукой Клавдия схватилась за левое предплечье, потирая его, как после ушиба.

Тревога росла. Филя уже готов был вскочить и, прыгнув к ней на колени, прижаться к больному месту (проверенная тактика, и обычно ей легчало), но Клавдия уже пришла в себя. Осторожно покрутив заболевшей рукой, разминая ее, она выдохнула и все-таки достала таблетку. Видя, что кот смотрит на нее, она ласково подмигнула ему, показывая, что все в порядке, и пошла на кухню запивать.

Филя не очень-то ей и поверил, но за ней не пошел. Вскоре она вернулась и с усталым «кх-кхм» погрузилась в кресло. Включился телевизор, и шум от него погрузил заботливого компаньона тети Клавы в сон.

Сон был сумбурным, обрывочным, показывая то Дейзи, евшую с его миски и презрительно хихикавшую, глядя ему в глаза, то птиц за окном, издевательски чирикавших над ним, перелетая с ветки на ветку и дразня Филю своими соблазнительными, пухлыми тушками. Они будто знали, что он их не достанет, и резвились вовсю, не давая ему приблизиться даже во сне.

Птицы улетели, и в сон проникла Клавдия Константиновна, сидящая перед ним за столом, на котором стояла большая бутылка, похожая на ту, из которой она наливала животным воду в поилку, но более вытянутая и темная. Рядом с бутылкой стояла странная миска, прозрачная и очень широкая, но стоящая на тоненькой ножке, и в эту миску периодически наливалась какая-то дурно пахнущая серая жидкость, которую Филина хозяйка называла «красненьким».

Чем больше она пила из этой миски, тем разговорчивей она становилась и тем ласковее она обращалась к коту. Иногда она включала радио, брала Филю и Дейзи на руки и кружилась с ними по квартире, напевая им красивым, бархатным голосом непонятные слова. Дейзи это было привычно, и она не сопротивлялась, кот же сначала пугался и пытался сбежать, но потом тоже привык.

Иногда одной бутылки было недостаточно, и доставалась вторая. Но по мере того, как напиток в ней уменьшался, радио становилось все тише, а Клавдия все печальнее и молчаливее. В этот момент она обычно сажала Филю на колени, и пока гладила его своей доброй, шершавой рукой, он чувствовал, как капли с ее глаз падали ему на шерсть. Он был не против, так как знал, что делать. Он начинал урчать, и вибрация его тела успокаивала ее.

Но совсем иначе было, когда к ней приходили люди. Обычно это была женщина, очень похожая на тетю Клаву, но моложе, и маленькая девочка, очень громкая и надоедливая. Дейзи, увидев ее, обычно сразу пряталась так, что даже хозяйка не сразу ее находила. Но этот маленький монстр будто специально выслеживал именно Филю, находя его под диваном, на подоконнике за занавеской и даже в бельевом шкафу, где он зарывался в свежепостиранные простыни и наволочки. Найдя, она больно хватала его за хвост, дергала за уши и орала в них, пока тетя Клава или другая женщина не окрикнут ее, заставив отпустить.

В этот момент Филя вздрогнул во сне, и хозяйка, тоже было задремавшая, быстро взглянула на него с беспокойством. Но он продолжил спать, лишь острое ухо изредка подрагивало.

Сцена сменилась, и вот он уже смотрит на всех троих с высоты мебельной стенки, в полной безопасности. Они пьют чай, и Филя видит, как теплее становится лицо Клавдии Константиновны, особенно когда она разговаривает или играет с девочкой. Она становилась общительной, радостной и словно сама молодела, подпитываясь энергией от этих людей.

Однако когда они уходили, все возвращалось на свои места. Через несколько дней на столе снова появлялась бутылка, снова шерсть Фили становилась мокрой, и снова рука хозяйки тянулась к жестяной баночке на столе.

Изредка к ней приходил молодой мужчина, длина усов которого могла бы поспорить с таковыми у питомца тети Клавы. Она опять становилась веселой и оживленной, но он быстро уходил, правда, прихватив с собой несколько банок с тем, что Клавдия готовила перед его приходом.

И все они, кроме девочки, звали Филину хозяйку «мама». Это слово часто мелькало в их разговорах, и хоть значения его кот не знал, чувствовал, что это какое-то очень ценное слово. Иногда к ней заходили другие женщины, по возрасту и мозолям на ладонях похожие на Клаву, но ни одна из них этим словом ее не называла.

Кресло под Филиной благодетельницей громко скрипнуло, и он проснулся, оставив во сне впечатления от такой по человеческим меркам короткой, но очень насыщенной для почти полугодовалого Фили жизни у Клавдии Константиновны. Она спала в кресле, склонив голову на плечо и изредка похрапывая заложенным носом. Свет был уже выключен, но свойственная всем усатым и мурчащим способность видеть в почти полной темноте позволяла любимцу (Дейзи не в счет) тети Клавы любоваться ей и радоваться уюту и заботе, которые она ему подарила.

Так они и сидели друг напротив друга: спящий человек и кот, его приручивший. Свет от телевизора освещал лицо Клавдии, яркими вспышками заставляя дрожать ее ресницы, и иногда в темноте спящей квартиры слышался старческий стон собаки, зарывшейся в своем домике и храпевшей громче хозяйки.

Голова Клавдии тем временем сползла почти до груди, и Филя понял, что пора ее будить. Это был еще один их ритуал. Мягко запрыгнув ей на колени, он принялся толкать мохнатым лбом ее челюсть, нежно, но настойчиво, и делал он это до тех пор, пока она не приоткрыла глаза. Взгляд был сонным и слегка недовольным, но, услышав знакомое мурлыканье, тетя Клава улыбнулась и почесала за ухом своего питомца, упорно продолжавшего ее будить.

— Да встала я, встала… — Взглянув на висевшие на стене огромные часы в виде сердечка, купленные ее дочерью с первой зарплаты (как же это было давно!), она охнула и привстала, разминая затекшую спину.

— Два часа ночи! Филя, что ж ты раньше-то не разбудил? — Она шутливо погрозила суховатым пальцем коту и, осторожно опустив его на пол, медленно, держась за подлокотники, встала и отправилась разбирать кровать. Филя же мигом вскочил на нагретое место и, прикрыв себе глаза уже не крысиным, а вполне себе пушистым хвостом, быстро уснул, уже окончательно.

Глава 3:Сирота

Проснулся он от тревоги, заставившей его острые уши встать торчком и прислушаться. Следом открылись глаза, вертикальными зрачками сразу углядевшие причину этой тревоги.

Клавдия Константиновна спала на большом двуспальном диване, стоявшим перед креслом, на котором сейчас лежал Филя и обычно разбирала его только перед сном и для уборки шерсти, которой ее новый питомец с щедрой регулярностью благодарил. Укрывалась она большим и тяжелым одеялом, которое Филя не любил, так как забраться под него означало попасть в ловушку, из которой его могли спасти лишь руки заботливой хозяйки, каждый раз заливающейся смехом над его незадачливостью.

Но сейчас, похоже, в ловушку попала она сама. Одеяло на ней тряслось и шевелилось, отражаясь в темноте на выключенном экране безразличного телевизора. В комнате было абсолютно тихо, однако чуткие уши кота расслышали еле различимое под тяжестью одеяла дыхание, хриплое и прерывистое, оно не было похожим на обычное ровное сопение ночного сна Клавдии Константиновны.

Что-то было не так.

Забыв про привычное потягивание затекших лап после долгого пребывания на одном месте, Филя пушистой стрелой спрыгнул с кресла и подбежал к дивану. Запрыгнув наверх, он не увидел лица хозяйки, оно было скрыто под толщей должного ее греть и оберегать одеяла, которое сейчас превратилось для Клавдии в душный и колючий капкан.

Обычно тетя Клава не любила, когда ночью кот запрыгивал ей на грудь и громко на него ругалась, однако Филе было страшно. Более того, он чувствовал, что страшно и ей, поэтому он мягко забрался на грудь, сразу же лихорадочно закачавшуюся под ним, и вцепившись когтями туда, где под тканью должно, по его мнению, находиться лицо хозяйки, попытался скребущими движениями лап стянуть его.

Одеяло поддавалось плохо, но все же потихоньку стягивалось вниз, сантиметр за сантиметром открывая бледный, покрывшийся испариной лоб женщины, давшей имя коту, в панике пытающемся ее сейчас спасти.

Но любые силы заканчиваются, и Филя устал. Обессилев, он оглянулся на домик Дейзи, тщетно надеясь, что она придет на помощь, но помогла сама Клавдия. Резко мотнув головой, она избавилась от мягкого плена, заодно сбросив с себя не ожидавшего такого поворота кота. Отпрыгнув в сторону, он увидел, как одной рукой схватившись за грудь, пальцами второй его хозяйка потянулась к аппарату с трубкой, стоящим на прикроватном столике позади дивана. До него было недалеко, но крепкая ладонь Клавдии лишь зачерпнула воздух, слегка царапнув ногтями лакированный бок прибора, который она называла «телефон».

Совершив несколько попыток, рука обмякла, опустившись на край дивана, затем присоединилась к своей напарнице, вцепившись в сорочку на груди.

Все это время Филя стоял рядом и смотрел то на Клаву, то на телефон, не понимая, что происходит и что ему делать. Клавдия же, судорожно дыша, смотрела в потолок, часто моргая, из глаз серебристым потоком текли слезы. Согнув ноги в коленях, она попыталась оттолкнуться и приблизиться к заветной трубке, но непослушные пятки лишь заскользили по простыне, опустив ослабевшие ноги обратно.

Ее питомец же, подстегиваемый ужасом, вновь решил действовать. Глупым котом Филя не был, и забравшись на столик, он мордой попытался подтолкнуть телефон к изголовью дивана, и у него даже начало получаться, но грустную точку поставил провод, натянувшийся и не давший аппарату двигаться дальше.

Вскоре Филя понял, что попытки бесполезны, и вернулся к хозяйке, чье дыхание стало свистящим, похожим на стон, а глаза выпученными белками уставились в стену.

Шерсть у кота встала дыбом, он принялся облизывать лицо хозяйки, снимая языком солоноватый пот, до тех пор, пока тело Клавдии, дернувшись несколько раз особенно сильно, не остановилось и глаза не закрылись.

Из домика показались заспанные глаза старой собаки. Они увидели оцепеневшего от страха кота, и смерть его первой после мамы любви.

***

Ира нервничала. Дверной звонок надрывался уже минут пять, не меньше, принуждаемый к работе тонким указательным пальцем дочери самого лучшего дворника этого двора. Еще вчера они разговаривали по телефону, и все было нормально, кроме грусти в голосе Клавдии, узнавшей, что внучка уехала к родителям зятя и приедет не скоро. Но в примерно в девять утра Ире позвонили с ЖЭКа, где трудилась ее мама, и сообщили, что на работу она не вышла и до нее не дозвониться. Ира, которая попала в пробку и за полчаса проехала лишь метров двадцать, отмахнулась, ответив, что Клавдия просто проспала и скоро придет.

— Ну.. Просто она никогда не опаздывает... — с легкой растерянностью сообщили с другого конца провода. — К тому же на телефон никто не отвечает, и она не говорила заранее, что ее не будет.. Может, все-таки подъедете?

— Хорошо-хорошо, я вас поняла, скоро подъеду, с работы отпрошусь только. — Ира лукавила. Сегодня у нее был выходной, просто она не хотела говорить, что отменить запись на маникюр нельзя, ведь следующая была бы через аж через два месяца. Но встревоженный голос диспетчера и недавняя просьба матери купить новых таблеток от давления (про которые Ира благополучно забыла), потому что старые перестали помогать, заставили первенца Клавдии Константиновны отменить запись и развернуть автомобиль.

И вот она стояла перед входной дверью, одной рукой сжимая пакет с лекарством, а второй упрямо продолжая вдавливать кнопку звонка. Лед тревоги медленно поднимался вверх по ногам, и чем дольше Ире не открывали, тем заботливее ее обхватывали щупальца страха. Не выдержав, она начала стучать кулаком по двери, сначала осторожно, но потом стук превратился в барабанную дробь.

С той стороны двери послышался лай Дейзи, и Ира выдохнула, ожидая, что следом услышит топот маминых ног по старому паркету, но вместо этого открылась соседняя дверь, с выглянувшей оттуда кудрявой головой, принадлежавшей бабе Миле.

—Чего долбитесь, не открывают, знач.. А, Ира, это ты?

—Да, баб Мил, я. Мама не открывает просто, вот я и..

—Что ж у тебя, своих ключей нет? — Седые брови выгнулись, одним движением заставив Иру покраснеть и поспешно начать копошиться в сумочке.

Под строгим контролем соседки ключи были были найдены и дрожащими пальцами вставлены в замок.

Всю ночь Филя обнюхивал, облизывал и тормошил тело хозяйки, забыв про сон. Он не поверил, что она спит, но надеялся, что как только посветлеет, тетя Клава, как обычно,сладко потянувшись, присядет на край кровати, позовет его к себе и они вместе пойдут на кухню, как всегда.

Но лучи холодного февральского солнца уже подглядывали сквозь занавески, а тетя Клава все не вставала. Даже Дейзи, заподозрив неладное, суетливо семенила вокруг дивана на своих нелепых стареньких ножках.

Филя хотел спать, он хотел есть, но больше всего он хотел, чтобы ночной кошмар закончился и его снова чесали за ухом и ругали за разбитые чашки.

Но Тетя Клава все не вставала. И в какой-то момент ее самый пушистый питомец понял, что она больше не встанет, что она не почешет и не улыбнется ему. И ему снова стало страшно, настолько, что он захотел убежать, так далеко, насколько это было возможно. Лишь бы подальше от этого дивана, с свисающим с него (чтоб ему пусто было!) краешком мерзкого, отвратительного одеяла, убившего, как полагал Филя, его хозяйку.

И снова, как в случае с маленькой девочкой-монстром, на помощь пришел бельевой шкаф, ставший последним островком безопасности в этой потерявшей главную жизнь квартире.

Запрыгнув на самую верхнюю полку, Филя тут же зарылся в чистые, пахнущие Клавдией наволочки, так, что лишь огромные уши дрожали из-под белья.

В какой-то момент он задремал, провалившись в беспокойный сон, но вскоре новый звук заставил его сначала подпрыгнуть, отчего он ударился головой о верхнюю полку, а затем и вовсе скрыться с головой в белье.

Этот звук он знал прекрасно, и ненавидел его, даже больше чем шум пылесоса. Это был неприятный, пронзительный писк дверного звонка. Он не прекращался, лишь изредка прерываясь, чтобы зазвенеть с утроенной силой. Писк бил по ушам, настырный и громкий, заставляя молодого кота дрожать еще сильнее.

Мучение было долгим, но все же прекратилось, и из простыни с испуганным любопытством показалось одно ухо. Но оно быстро исчезло, так как входная дверь загремела от яростного «бах!бах!бах! Если бы коты поклонялись богам, то Филя бы в этот момент неистово молился, но он был обычным, хоть и умным, котом, оставшимся сиротой.

Пусть и спрятанные, уши не потеряли острого слуха и уловили голоса за дверью, и один из них показался знакомым.

Затем послышался звук открываемого робким ключом замка, и дверь открылась. Громко крикнув « маам» несколько раз, знакомый голос замолчал и тихие шаги мягко пошли в сторону гостиной.

Наступила пауза, своей тишиной она глушила громче любого пылесоса, и даже дряхлая Дейзи замолкла. Нарушило эту взвинченную до предела нервную паузу глухое падение чего-то шуршащего на пол.

Любопытство окончательно пересилило страх и один зеленый глаз высунулся из шкафа. Внизу, на любимом кресле Клавдии Константиновны сидела та самая молодая женщина, называвшая ее мамой. Сидела беззвучно, и только прижатые к носу ладони да готовые наполниться слезами глаза говорили о том, что этой ночью сиротой остался не только Филя.

Глава 4:Семья

Глава 4

Квартиру заполнили люди. Их было много, и Филя почти никого из них не знал, кроме женщины, называвшей его хозяйку мамой, да того усатого мужчины. Женщина постоянно плакала, держась за его плечо, а тот, хоть слёз было не видно, был необычайно мрачен и постоянно теребил свои шикарные усы. Филя сидел на кухне и в комнату больше не заходил — страх не отпускал его. Про них с Дейзи не забыли, и корм с водой постоянно пополнялись, но Филя чувствовал, что здесь их не оставят. Иногда Ира (так её называл мрачный усач, которого она в свою очередь называла Игорь или «братик») подходила к нему и что-то тихонько шептала, поглаживая своей бледной, дрожащей рукой.

Филя и сам не хотел тут оставаться. Он понял, что его хозяйки больше не будет, никто не будет чесать его за ухом и при готовке скидывать ему кусочки мяса и колбасы, никто не будет греть его своей улыбкой и кружиться с ним по комнате, приговаривая: «Ты у меня такой красивый». И ему хотелось уйти. Убежать, не дожидаясь, пока Ира или Игорь заберут его, ускользнуть, пока никто не видит, не важно куда. Неизвестность пугала его, но оставаться здесь было ещё страшнее.

В комнату он рискнул зайти, только когда все ушли и остались только он и Ира с Игорем. Диван был собран, телевизор сложен в коробку, и только кресло было не тронуто и стояло там же, зияя печальной пустотой. Собаку унесли — вместе с её тоскливым воем и лежанкой. Сидя на руках уносящего, она встретилась взглядом с Филей, и он понял, что этой ворчливой старухе тоже страшно и, возможно, она любила Клаву не меньше его, просто по-своему.

Ира с «братиком» что-то обсуждали, активно жестикулируя друг другу, и не замечали голову Фили, высунувшуюся из дверного проёма и наблюдающую за ними. Филя не знал, о чём они говорят, но слышал своё имя, несколько раз звучавшее в их разговоре, и понял, что они решают его будущее.

Глядя на Иру, Филя, хоть и узнавал в ней черты тёти Клавы, не хотел, чтоб она его забрала — уж слишком она была резкой, громкой и суетливой (а от мысли, что с ней может быть та маленькая мучительница, его аж передёрнуло). Усача он вообще боялся и ни за какие лакомства не пошёл бы с ним.

Так он и стоял у двери, со всё нарастающим ужасом ожидая вердикта отпрысков Клавдии Константиновны. От безысходности он снова начал поглядывать на бельевой шкаф, думая спрятаться в нём, укрыться, пока они не уйдут, но неожиданно выход нашёлся сам.

Подул ветер из приоткрытого окна, и дверь, прикрытая, но не запертая, с противным, но тихим скрипом приоткрылась, будто приглашая.

Оглянувшись на неё, Филя не заметил, как голоса в комнате стихли, и лишь вибрация от шагов совсем рядом с ним заставила его поднять голову. Над ним, наклонившись, стоял Игорь, зловеще скалясь, его усы хищно шевелились совсем рядом, не предвещая Филе ничего хорошего, и тут он решился.

Не дожидаясь, когда мощные руки Игоря схватят его, Филя рванул с места в спасительную щель любезно открывшейся двери.

Вслед он слышал крики, в том числе и Иры, но останавливаться не собирался. Очутившись в подъезде, он не знал, куда ему бежать — вниз или наверх, — но времени на обдумывание не было, сзади его уже преследовал страшный усач, и наугад Филя понёсся вниз по ступенькам.

Рабочий, чинивший доводчик подъездной двери, был очень удивлён, когда на улицу, словно ошарашенный, буквально вылетел большой чёрный кот и, покрутив головой, побежал в сторону подвального крыльца. Почти сразу, как кот умчался, за ним выбежали, запыхавшись, двое — мужчина и женщина. Отдышавшись, Ира спросила рабочего:

— Извините, вы не видели кота? Большой такой, чёрненький…

Рабочий молча махнул куда-то в сторону и отвернулся. Ему надо было работать.

Ира же, повернувшись к брату, развела руками и, с досадой посмотрев на него, сказала:

— Я смотрю, ты особо не расстроился, братик?

Игорь тоже развёл руки в стороны, улыбаясь:

— Ну, не судьба, Ир!

Он не был расстроен. Не очень-то он и хотел.

С маленьких зарешеченных окон веяло февральским холодом, но внутри было так же тепло, как и тогда, в октябре, когда Филя смотрел вслед удаляющейся тёте Клаве, зная, что она обязательно вернётся. Но было одно «но»: здесь было абсолютно пусто. Ни мамы-Дымки, ни братьев и сестёр, даже других бродячих котов и кошек здесь не было. Лишь тишина, грязь и звук падающих капель с подтекающих ржавых труб.

Филя забился в угол и просто сидел, съёжась от страха, не зная, что ему делать дальше. Порой его уши-локаторы улавливали писк и шевеление, и тогда кошачий инстинкт требовал пойти и узнать, что же такое там пищит и копошится, но боязнь неизвестного и присущая Филе осторожность не позволяли лапам поднять его дрожащее тело.

Прошло некоторое время, и Филя начал испытывать чувство, которое за почти четыре месяца сытого проживания у тёти Клавы успел забыть: голод. Сначала еле заметный, но с течением времени он усиливался и в конце концов заставил Филю подняться и, принюхиваясь, начать бродить по подвалу в поисках еды.

Писк и шевеление исчезли, и сколько любимец Клавдии Константиновны ни напрягал свои органы чувств, ни слух, ни нюх, ни острое зрение так и не уловили ничего, чем можно было бы угомонить урчащий живот.

Отчаявшись, оголодавший кот взобрался на подоконник одного из открытых окошек, через которое он и попал внутрь (дверь была закрыта), и принюхался. В нос ударил свежий запах снежинок, так и норовящих забиться в него, а уши заполнил гул, в который слились многочисленные и незнакомые Филе звуки и голоса. На улице было светлее, чем в подвале, но уже вечерело, и солнце, утомлённое морозом, потихоньку шло греться в закат.

Принюхивался Филя не зря. Вскоре, помимо снежинок и колючего ветра, его ноздри уловили запах, который он знал. Это был запах еды, но не той, которую щедро насыпала ему в миску заботливая хозяйка, а той, которую она обычно готовила себе и иногда угощала ею своих питомцев («ловите рыбку!»). Филя обычно неохотно брал то, что скидывалось ему с кухонного стола, но сейчас уже было всё равно. Голод усиливал привлекательность этого аромата, и Филя, не устояв перед соблазном, выпрыгнул наружу и, прижав нос к покрытой снегом земле, старательно вынюхивал источник запаха.

Увлёкшись поиском, он не заметил, как оказался на площадке, где стояли припаркованные жильцами автомобили. Припорошенные активно падающим снегом, они стояли уродливые, но неподвижные, и Филя не обращал на них внимания.

Запах же становился сильнее, и вскоре Филя добрался до вожделенной цели. В сугробе, в углу парковки, лежал открытый пакет, который когда-то был наполнен сушёной рыбой, но сейчас он был, к огромному разочарованию Фили, абсолютно пуст и лишь дразнил его ещё не выветрившимся ароматом кем-то уже съеденной закуски.

Не веря в провал, кот засунул голову целиком в пакет, отчаянно слизывая языком крошки, прилипшие к стенкам. Но их было ничтожно мало, и, смирившийся, Филя вытащил нос из пакета.

Голодный и испуганный, начинающий замерзать кот внезапно обнаружил, что находится в незнакомом месте, вокруг ходят незнакомые люди и стоят незнакомые огромные фигуры.

Филя уже собрался бежать обратно в подвал, где не было еды, но хотя бы было тепло, как вдруг одна из фигур ожила и, оглушительно затарахтев, пришла в движение, вдобавок ослепив кота жёлтым светом своих огромных глаз. Она двигалась прямо на Филю, и тот замер от ужаса, не в силах сдвинуться с места, загипнотизированный своим неумолимо приближающимся концом.

Он был совсем близко, и огромное колесо уже почти вплотную подползло к Филе, поздно вспомнившему, что он умеет бежать. Из его открывшегося рта раздался громкий, протяжный, жалобный, раздирающий «мяяя-яяу!!!», и колесо остановилось прямо перед округлившимся от ужаса перед неминуемой смертью зелёным глазом кота.

Что-то хлопнуло, и сбоку подошли два сапожка, немного похожие на те, что носила тётя Клава. Затем сапожки исчезли, но появилось лицо — женское, но не похожее на Иру. Огромные глаза закрывали длинные тёмные волосы, опущенные вниз из-за повёрнутой набок головы, но рот был свободен, и он открылся, закричав:

— Виталик, ты чуть кота не задавил!

Затем пропало и лицо, вместо которого появились две руки с кольцами, нанизанными на почти все пальцы, и загребли не успевшего даже пикнуть Филю.

Его подняли, и женщина, медленно и грубовато поглаживая продолжающего жалобно пищать Филю, показала его мужчине, сидевшему за рулём и вопросительно поднявшему одну бровь:

— Ну, бывает… Ладно, отпусти его и поехали, Пашка на тренировку опаздывает… Свет?

— Смотри, красивенький какой! И голодный… Давай возьмём?

— Света, ты что, с дуба рухнула? Какой кот, у нас ротвейлер дома! — брови резко опустились, мужчина явно злился.

Стекло задней двери опустилось, и на Филю уставились ещё два глаза, теперь уже детские и принадлежащие мальчику, который тут же радостно завопил, демонстрируя отсутствующие два передних зуба:

— О, пап, давай возьмём!

— Нет, я сказал. Свет, ну всё, отпусти кота и поехали… Может, у него хозяева есть, ты не подумала?

— Если найдутся, то отдадим, делов-то… Виталя, ты ж сам Пашке котёнка обещал! — тон у женщины стал нарочито жалобным и просящим.

— Так котёнка, а этот взрослый уже! — Мужчина нетерпеливо посмотрел на часы, и женщина, заметив это, подмигнула мальчику и продолжила:

— Да ему от силы полгода… Виталик, соглашайся быстрее, Пашка ведь на тренировку опоздает… Паш, что скажешь?

— Я за! Пааап?

Мужчина глубоко вздохнул, видимо, считая в уме до десяти, затем повернулся к Паше и, уставив на него указательный палец, строго проговорил:

— Под твою ответственность, Павел. Нагадит, отдерет что-нибудь или сломает — вылетит мигом. Ты понял?

Мальчик утвердительно закивал, и глава семейства повернулся к Свете, не скрывающей улыбки победителя:

— Повезёшь на руках, чтоб салон не расцарапал, понятно?

— Понятней некуда, командир!

Дверь захлопнулась, и автомобиль тронулся. А Филя, усаженный на колени к маме Свете, был в ступоре, ведь он просто искал себе еду, но вместо этого нашёл новую семью.