Ларина Ксения
"Оскар" для Мажора

«Оскар для Мажора» – повесть.

Ксения Ларина.

Глава1.

– Танюха, не отставай! Двойку получишь! – слышу я крик Лады, долетающий до меня, издалека.

Я, как всегда, отстаю на длинной дистанции

Не умею правильно распределять силы и все тут!

В итоге я прихожу к финишу предпоследней…, сердце бешено скачет, колет… опять к кардиологу, что ли…? Жарко сегодня, просто сдохнуть можно! Воздух густой, как тёплая вода: глотаешь – и не насыщает.

Падаю без сил на скамейку и слышу за спиной наглый мужской ржач:

– Кольцова, тебя на буксир взять?! – и трехголосный хохот сзади взрывает воздух, раскаленный до ужаса.

Не оборачиваясь, уже знаю, что это наш школьный «король» и мажор Алекс Платонов и его дружки – Кирилл Самсонов и Мишка Молчанов. И, как назло, они смеются именно так – уверенно, на правах хозяев стадиона, будто это их воздух и их жар.

Все трое вальяжно развалились на верхних скамьях трибуны. Ноги длинные вытянули, футболки спортивные сняли, телами накачанными светят перед девчонками, бицепсами поигрывают, загорают. Щурятся на солнце, отдыхают после забега.

Эта «золотая троица» – негласные короли школы.

У Платонова – отец-олигарх, у Самсонова – депутат, у Молчанова – дипломат… Деньги там не считают – ими там бросаются.

Ну и естественно, самые крутые девчонки нашего лицея – целый табун во главе с Софой Одинцовой – нашей «королевой» и подружкой Платонова.

Софа – платиновая блондинка (крашеная), с пухлыми губками, миниатюрным носиком и вызывающе роскошными формами. Самомнение – километрами не измерить, апломба – вагон с прицепом.

У нее мама – актриса, и Софа уже в одном крохотном эпизоде в кино снялась, что конечно вознесло ее в собственных глазах на вершину ее же собственного пьедестала. Она постоянно к Платонову жмется, но он держится с ней императором, гоняет, как шавку, хоть она и пытается увеличить свое влияние на парня, но тот только посмеивается и гоняет ее с удвоенным рвением. Не жестоко – демонстративно. Как человек, который бережёт не её, а свою корону.

У каждого из троицы – по нескольку главных воздыхательниц, особенно у Кира большой гарем, около Миши Молчанова тоже много девочек крутится, но он почему-то не хочет с девчонками обжиматься, держится в сторонке от женского пола. Хотя девочки пытаются на него вешаться, соблазнять, глазки строят, флиртуют, но он играется с ними, чмоки, хиханьки, но не больше. В десятом классе у него была девушка, вне школы, из Универа нашего, но потом они в одиннадцатом разбежались. Миша – молчун, как и его фамилия, очень сдержанный и уравновешенный, светлый шатен с правильными чертами лица и серыми глазами, немного похож на актера Даниила Страхова в молодости – красивый, очень интересный парень! И при этом – самый “не школьный” из них: как будто в этой троице он всегда чуть-чуть на другой частоте.

В Мишку я в седьмом классе как говорят сейчас «вкрашилась по уши», но он меня не замечал вообще. Исключительно с Алексеем дружил, вместе с ним подкалывал девчонок, вел себя, как типичный подросток-мажорчик. А когда в девятом классе они с Платоновым с Киром сдружились, меня окатило как будто холодной волной – Мишка такой же как Кир, раз дружит с ним. И я вылечилась. Сразу. Потому что еще как-то увидела, как Мишка около Универа с девушкой целуется, прямо взасос. И мне сразу стало противно. Зато это помогло мне не переживать и не страдать по несбывшейся любви. Я тогда решила: лучше пусть будет противно сразу, чем больно потом.

Уже гораздо позже я вдруг поняла, что Мишка, пожалуй, этим двоим просто подыгрывает, а на самом деле он не такой «отморозок», как Кир и Алекс. Он меньше их всех во всякие эксцессы вмешивается, дерется только в крайнем случае, хотя он боксом давно занимается, и удар у него профессионально поставлен; он мягче своих приятелей, не такой наглый, и пожалуй, самый симпатичный из них, теплый такой – по крайней мере, его я никогда не боялась. Алекс с ним дружит с первого класса, а вот Кир к ним только в восьмом классе подвалил. И реально испортил двоих друзей, которые раньше были просто классными парнями.

Кирилл: смазливый блондин, со стильной челкой – мерзкий тип, циничный, наглый, агрессивный, еще хуже Платонова. Абсолютно невоздержан, груб, не знает ни в чем удержу – воспитание не позволяет – все-таки депутатский сыночек. Сразу вседозволенность видно. Он всегда делает на полшага больше, чем “можно”, – просто чтобы все заметили: он может. Ходит слушок, что папаша его в Думу попал криминальным путем через трупы и жертвы. Сынок такой же – мразь! А еще невооруженным взглядом видно, что Кир Платонову черной завистью завидует, везде пытается его обскакать, но не выходит у него. С Платоновым тягаться – напрасный труд. До сих пор не пойму, почему Платонов и Молчанов, которые с первого класса не разлей вода, с таким, как Кир спелись!? Ведь реально хорошие были мальчики в средних классах.

Алексей Платонов действительно очень хорош собой – высокий, явно больше 180 см, круто накачанный, лицо красивое, но надменное, большие глаза необычного темно-янтарного цвета, пушистые длинные ресницы, чувственные губы, решительный подбородок. И он ОЧЕНЬ сексуален, просто отпад! Чтобы вы поняли: он похож на Хиро Файнса-Тиффина из фильма «После», только красивее. У Хиро грубоватый, тяжелый подбородок, длинный нос, а у Платонова всё выточено, как в мраморе. Он темный шатен, почти брюнет, и глаза – как редкий янтарь, в котором будто горит пригашенное пламя. И вот это пламя – оно не “злое”. Оно про уверенность. Про то, что ему всё разрешено.

Внешне этот чёртов Мажор мне всегда страшно нравился, и я время от времени заглядывалась на него – естественно, когда он не мог этого видеть. Нравилось мне на него смотреть – красавец, и мужественный, как мне нравится! Это, наверное, самое унизительное: боишься – и всё равно глаз цепляется.

Платонов у нас – первый по спорту на всю школу, капитан школьной баскетбольной команды, в легкой атлетике – бог – легкий, как пушинка, мощный, сильный. Все спортивные кубки собрал, какие только можно было. И артистичный такой – стихи читает – зашибись, как профессиональный актер! Он не просто “звезда”. Он умеет ею быть.

Есть люди, которые талантливы во всем – вот на удивление – наш Мажор именно такой. Но характер – спасайся, кто может! Алексей со средних классов в лидеры вышел – и по учебе, и по спорту, ему всегда все легко дается, почти все предметы школьной программы, особенно точные науки – просто блеск! В старших классах он «заматерел», с Киром подружился и началось…

Однако это – наша школьная Тройка Мажоров, и никто даже не рыпается перед ними. В прошлом году из нашего класса как-то незаметно исчезли два хороших парня, оба из интеллигентных семей, очкарики и трудоголики. Оказалось, Кир и Платонов со своей свитой так их «доконали», что нашей директрисе едва удалось замять скандал.

Думаю, что решающую роль сыграл депутат Самсонов – мерзкий, высокомерный, лысеющий мужик, выяснял отношения с директрисой, привез какие-то презенты (их за ним охранник тащил, как прислуга). И сам Кирилл такой же мерзкий, как его папаша, реальный «отморозок без тормозов».

Платонов-старший тоже приезжал в школу на черном лимузине, долго толковал с директрисой, и после этого оба парня тихо исчезли из школы. Без прощаний. Как будто их и не было.

Таким, как я серым мышкам, не позволяется даже смотреть в сторону этих троих, а уж заговаривать с «их величествами» тем более, зато им ВСЕ ПОЗВОЛЕНО! Если этим троим кто-то не понравится или не угодит – то только держись – достанут! Не обязательно кулаками. Иногда достаточно их смеха.

Школа у нас очень крутая, одна из самых лучших в Питере – школа-лицей «ФЕНИКС».

Попасть в нее трудно, практически невозможно, обучение очень сложное и требования учителей просто зверские, но оно того стоит!

В нашу школу-лицей частенько пытаются устроить своих детей и наши российские "лица с обложек", но увы, не все их отпрыски проходят по конкурсу, который просто сумасшедший. В каждый класс берут не больше 15–17 ребят, и нужно хорошо или отлично пройти сложные вступительные испытания, на которые порой совсем тупые "элитные детки" просто не способны. Поэтому учащиеся школы в основном – способная молодежь, каждый со своими талантами.

Моя семья не принадлежала ни к богатым, ни к элите, но когда я должна была пойти в первый класс, был еще жив мой папа – один из ведущих учителей школы "Феникс" по литературе и русскому языку. Он три раза становился Учителем Года в Питере и один раз по всей России, получал огромные премии, благодаря которым наша семья не бедствовала. Кроме того, благодаря папе школа "Феникс" получила особый грант от правительства на финансирование от государства, поэтому папу там просто "носили на руках".

Как его дочь, меня с почетом взяли в лицей в первый класс, поэтому я была привилегированной ученицей.

Но не думайте, что я "блатная"! Меня очень строго экзаменовали перед поступлением в первый класс "Феникса", и папа был мной очень горд, потому что я легко прошла все испытания.

Теперь я была в моем и параллельных классах лучшей по литературе, русскому и английскому языкам (впрочем я была по этим предметам лучшей с самого первого класса). История тоже здорово мне давалась, и меня часто посылали на олимпиады от нашей школы. Отличницей я не была – у меня были проблемки с точными науками и со спортом. Но зато я хорошо играла на фортепиано и выступала за честь школы на общегородских конкурсах.

Я училась под крылом папы ровно 6 лет, потом он скоропостижно умер после обширного инфаркта, и мы с мамой остались вдвоем. Моего отца ОЧЕНЬ любили и уважали в школе, и сама директриса Ольга Романовна Полякова обращала на меня и мою учебу особое внимание в память о нем. В школе в актовом зале на стене висел папин большой портрет и мемориальная доска. Когда мне бывало трудно, я потихоньку пролезала в актовый зал и сидела рядом с портретом, мысленно разговаривая с отцом и прося его совета… Я тогда ещё верила, что если долго молчать рядом с портретом, то можно услышать ответ.

Мама… моя светлая, красивая мама. Она очень любила папу – и он её. Их нежность, уважение, лёгкость общения всегда были для меня эталоном любви. Когда я стала старше, я мечтала о таком же – чистом, настоящем счастье.

После его смерти мама не захотела больше устраивать личную жизнь. Хотя могла бы – ухажёров у неё хватало. Она всегда была красавицей. Она у меня детский врач и ее обожают маленькие пациенты и их родители.

Помимо школы, я занималась фортепиано, и моя учительница меня очень хвалила – пела дифирамбы маме, уверяя, что моя судьба обязательно должна быть связана с музыкой. Она даже однажды повела меня на прослушивание к заведующей фортепианным отделением училища имени Римского-Корсакова – Галине Ивановне Кочиновой. Та посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом поверх очков и сказала, что я непременно должна поступать. Но я отказалась – хотела идти на филологический, как папа. Тогда Галина Ивановна предложила свои частные уроки – просто чтобы я развивалась дальше. Я с радостью согласилась, и вскоре мы стали настоящими друзьями: она – строгая, но добрая, я – преданная, внимательная ученица.

Когда Галина Ивановна ушла на пенсию, я стала ездить к ней домой, и там, среди старого рояля, запаха полированных клавиш и шуршания нот, наши занятия стали почти волшебными.

Если бы не современный уклад жизни, я, может быть, и пошла бы по музыкальной стезе. Но уровень зарплат у учителей музыки был настолько аховый, что, окончив музыкальную школу в прошлом году, я решила твёрдо: пойду в университет, на филологический, как мой папа, а потом, возможно, в аспирантуру – чтобы преподавать в вузе, неся дальше его свет.

А теперь начался мой последний учебный год и в ноябре мне должно было исполниться восемнадцать. С девятого класса мы учились по усиленной программе – выбирали предметы, которые сами хотели углублённо изучать. Мой выбор пал на русский язык, литературу, итальянский и английский.

Папа знал английский в совершенстве – он учился в школе в США, где прожил пятнадцать лет, пока дедушка работал там по контракту.

Это было нашим счастливым наследием: папа с детства говорил со мной по-английски, и язык стал для меня вторым родным. Я думала, чувствовала и даже мечтала на нём. И потому, когда в школе мне стало слишком легко, я выбрала ещё итальянский – ведь мечтала о классическом вокале, а там без итальянского – никуда.

От папы, правда, я унаследовала не только любовь к языкам, но и слабое сердечко. На физкультуре бывало трудно – особенно когда начался пубертат. Организм рос, сердце не успевало, но врачи говорили, что я «перерасту» эти проблемы. Пока улучшений не было, но мама и я не теряли надежды.

Мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то в классе знал о моих сердечных бедах. Поэтому я никогда не отдавала освобождения от физкультуры, выписанные врачом, и старалась изо всех сил держаться на уровне остальных. Только бег на длинные дистанции был моим камнем преткновения: сердце будто кричало, что не выдерживает.

Из взрослых знали об этом только директриса, школьный врач и физрук.

…И вот – я сижу на стадионе, пытаюсь отдышаться. Сердце колотится, как пойманная птица. В груди тесно, как в клетке.

Ко мне подходит физрук – Виктор Палыч, по прозвищу Циклоп.

Высокий, почти под два метра ростом, широкий в плечах, сильный, как медведь, но ловкий, быстрый, как будто в нём живёт другой, лёгкий зверь. Лицом не красавец – один глаз чуть прищурен, или просто меньше другого, отсюда, видимо, и кличка пошла – Циклоп. Но он добрый, справедливый мужик, с юмором, прекрасный учитель – с ребятами всегда общий язык находит. Он знает про моё сердце, и то ли он симпатизирует мне, то ли действительно переживает – всегда приглядывает, как я справляюсь. Хотя я очень его просила, не отличать меня от других.

– Тань, ты живая? – спрашивает он, садясь рядом. Берёт мою руку, считает пульс, качает головой. – В следующий раз не побежишь. Мне проблемы с тобой ни к чему. Вон как зашкаливает! Выпей воды, – и суёт мне холодную бутылку без газа.

– Спасибо, Виктор Палыч, – говорю, открываю бутылку и жадно выпиваю почти половину. – На улице ещё и жара, потому так тяжело, – добавляю, вытирая губы.

Сзади снова раздаётся наглый ржач нашей мажорной троицы.

– Виктор Палыч, чего вы с ней возитесь? Из черепахи спринтера не сделаешь! – орёт Самсонов. – И моторчик не приделаешь!

Физрук резко оборачивается, рыкает, как раскат грома:

– ЦЫЦ! А то сейчас вторую дистанцию побежите!

– Чё, Виктор Палыч, а рилли чего вы с ней возитесь? Или влюбились на старости лет?! – добавляет Платонов, и я чувствую, как волна наглости ударяет прямо в воздух.

Циклоп вздрагивает, будто ему плеснули в лицо – поверить не может, что кто-то с учителем так разговаривать смеет…

– Еще раз услышу ваши комментарии и побежите, как миленькие! – орет физрук на них.

С этими тремя у всех педагогов проблемы, кроме, пожалуй, Палыча. Его они побаиваются – он силен, как бык, и если рассердится, мало не покажется. Но сегодня мажоры явно переоценили себя.

– Таким, как Кольцова, надо параолимпийские забеги устраивать! – продолжает Кир, и вся троица хохочет. Они спускаются с верхних лавок, становятся прямо перед нами и гогочут, как стая павианов. – Может, там она предпоследняя и придёт!

Я молчу. Опускаю глаза, делаю вид, что разглядываю песчинки под ногами. Себе дороже отвечать – тогда издеваться будут ещё сильнее. И это было самое гадкое: они ведь ждали не слов – они ждали моей реакции, как зрелища. Не дождутся!

Циклоп звереет окончательно. Ещё на уроке они довели его до белого каления, и сейчас он вскипает.

– МАЙКИ НАДЕТЬ! – рявкает он.

Парни поспешно натягивают футболки, а физрук встаёт, хватает двоих за шкирки, третьего – самого Платонова – пинает под зад коленом. – НА СТАРТ!!! – орёт.

Парни видят, что запахло жареным. Ещё пять километров по солнцепёку – испытание не для слабаков.

– Ну, Виктор Палыыыч… – ноют они.

– Я предупреждал! – рычит он, выпихивает их к стартовой линии. – Пять километров на время! Иначе в четверти кол получите! На старт!

Пацаны злятся, сверкают глазами – на него, на меня, на весь мир, но молчат. Встают на линию, принимают позу.

Физрук достаёт секундомер и пистолет, поднимает руку:

– Внимание!.. МАААРШ!!!

Выстрел – и троица срывается с места, будто три черта из табакерки. И всё равно – красиво бегут. Платонов особенно. Как будто он даже злится спортивно.

Физрук оборачивается ко мне, голос у него уже мягкий:

– Татьяна, если будут тебя доставать – сразу скажи. Я разберусь с ними. – и нежно подмигивает. Точно, симпатизирует.

– Спасибо, Виктор Палыч, – тихо отвечаю.

– Иди в душ и потом на обед, – говорит он, треплет меня по плечу.

Я потихоньку плетусь в раздевалку. Жарко, дышать нечем, солнце будто жжёт сквозь кожу. Не люблю жару. Моя идеальная температура – максимум +25, потом организм сдаётся. К счастью, физкультура – последний урок. Дальше обед и занятия по усиленным предметам для выпускников.

Мы с Ладой идём в столовую. Лада – моя подруга с третьего класса, почти как сестра. В пятом классе она из Москвы переехала, и класс вначале встретил её настороженно. Но мы с ней быстро нашли общий язык, будто давно знали друг друга, и с тех пор неразлучны. Добрая, честная, способная – особенно в биологии и химии, собирается стать врачом. Мы с ней почти всегда вместе, а ещё дружим с Леной Верёвкиной, нашей старостой, но у неё вечно завал с поручениями и школьной активностью, поэтому видимся нечасто.

Берём подносы, выбираем еду и усаживаемся на своё обычное место. Тут подходят два парня из нашего класса – Серёга Шевцов и Пашка Сорокин. Мы с Ладой знаем: Серёга давно «запал» на меня, а Пашка – на Ладу. Так и держимся четвёркой: гуляем, ходим в кино, празднуем дни рождения, просто дружим – легко и по-доброму.

– Девочки, мы к вам, – улыбается Серёга, садясь рядом со мной, а его друг – напротив Лады.

Мы болтаем и спокойно обедаем.

И вдруг на наш стол падает тень. Мы поднимаем головы и видим, что нас окружила троица взмокших и злых мажоров. Видно, только закончили свой забег, даже в душ не сходили. В ноздри ударяет очень сильный запах пота.

– Кольцова! – рычит Платонов, кладёт тяжёлую руку мне на плечо. – Ты нам нужна на пару слов! – и буквально вытаскивает меня из-за стола, хватая за руку выше локтя.

Серега и Пашка подскакивают и пытаются меня спасти, но чертова троица уже взяла меня «в окружение». Легкими движениями широченных плеч они отшвыривают наших парней и ведут меня в коридор.

Платонов прижимает меня к стенке и упирает руки по обе стороны от меня. Я оказываюсь в захвате. Нахальный, гад!

– Ты нам должна! – высокомерно говорит он, прожигая меня своими янтарными глазами. – Мы из-за тебя вместо пяти десять километров пробежали! В жару! И обед пропустили! (К слову сказать, обед они не пропустили. Просто опоздали минут на десять).

– При чём тут я? – я стараюсь держаться спокойно, но на самом деле меня охватывает дрожь. – Я не виновата, что Циклоп на вас взъелся! Хамить учителям меньше надо, мальчики!

– Он взъелся, как ты говоришь, из-за тебя, – передразнивает Самсонов, растягивая слова.

Миша Молчанов, как всегда, угрожает и дразнит меньше всех, а сейчас просто молчит в тряпочку, исподлобья глядя на меня.

– Так что за тобой должок, Кольцова! – шипит Платонов. – Отработаешь!

Я прищуриваюсь, чувствуя, как где-то под кожей поднимается злость:

– Я тебе не прислуга, Платонов, – отвечаю твёрдо и гляжу прямо в глаза.

Вдруг он моргает, и на мгновение его взгляд становится странным, будто растерянным; красиво вырезанные ноздри чуть раздуваются, но он быстро берёт себя в руки и снова буравит меня янтарём.

– Исполнишь парочку поручений, Кольцова. Поможешь сочинение по русскому написать! Услужишь – простим.

– Слушай, Платонов, – парирую я, – я откликаюсь на просьбы только когда слышу слово «пожалуйста». Я тебе не собака, никому не служу. И вообще от тебя потом несёт, как от лошади – пусти, дышать нечем! В душ сходить забыл?

Резко пригибаюсь, ныряю у него под руками – короткий рывок, и я на свободе. Платонов, видно, не ожидал такой дерзости: поворачивается вслед, глаза его – тёмный янтарь – расширяются, и на секунду он будто теряет дар речи. Его дружки застыли рядом, не зная, чего ждать от своего «вожака». (Мне даже кажется, что Молчанов одобрительно мне улыбается.) Но реакции «вожака» нет: мажор словно воды в рот набрал – стоит и пялится на меня.

Я поворачиваюсь к ним спиной и удаляюсь обратно в столовую.

Возможно, он догнал бы меня и прибил, но меня невольно спасает Софа – подружка Платонова. Она павой подплывает к нему, чмокает в щеку и обнимает. Морщит хорошенький носик и что-то ему говорит. Но Платонов реально «завис» на мне взглядом, и только когда Софа дергает его за ухо, медленно вальяжно поворачивается к ней. А я тороплюсь ретироваться от греха подальше. Иду – а под лопатками всё ещё горит его взгляд. Не злой. Странный. От этого даже страшнее.

Вскоре начинаются послеобеденные занятия. По расписанию у нас английский.

Мы с Ладой сидим в крайнем ряду за третьей партой и старательно выполняем задание учителя. Платонов с дружками заняли последние парты у окна – конечно, самые лучшие места. Развалились, сдвинули головы, шушукаются.

– Тань, что они тебе сделали? – шепчет Лада, тревожно глядя на меня.

– Да ничего, – отвечаю. – Пытались санкции ко мне применить за свои пять километров на спорте.

Я рассказываю ей, как Циклоп выпихнул парней под зад коленом на старт и заставил бежать ещё пять километров. Мы обе не выдерживаем и смеёмся. Самсонов и Молчанов мрачно косятся в нашу сторону. Платонов что-то им шепчет, они ухмыляются, глядят на меня зло и оценивающе.

Только этого мне не хватало – попасть в сферу повышенного внимания этой чёртовой троицы! Все их боятся, и я – не исключение. С такими отморозками лучше сливаться с серой массой, чтобы не заметили. Как говорится, у отморозков лучше быть незамеченным, чем отмеченным.

Учитель тем временем объясняет тему, которая мне давно известна. Я на английском говорю почти как на русском, поэтому начинаю скучать, накручиваю на палец локон, поглядываю в окно.

И вдруг случайно ловлю на себе пронизывающий взгляд янтарных глаз Платонова…

Мамочки!

Он так и сверлит меня взглядом…, но не наглым, не злым, а каким-то непонятным, …задумчивым, что ли… Его глаза широко распахнуты и направлены на меня! Красивые глаза, необычные. В них переливается темный янтарь и вспыхивают какие-то искры… У меня бегут мурашки по спине, я поспешно отворачиваюсь, но буквально «вижу» спиной его прожигающий взгляд.

Тут учитель даёт задание: мы открываем тетради и записываем с доски. Про Платонова я сразу забываю.

В конце урока «Бигбен» объявляет:

– В прошлом году, как вы знаете, я поставил с выпускниками несколько сцен из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». В этом году с вашим и параллельным классом «Б», как наиболее успевающими в английском, попробуем поставить фрагменты трагедии «Ромео и Джульетта». Ваше задание – прочитать три сцены, перевести их на русский язык и через три недели обсудим подробно. Потом проведём кастинг на роли и начнём репетировать. К Новому Году спектакль должен быть готов. Книги возьмите у меня на столе – нужные сцены отмечены карандашом. Записаться на кастинг можно тоже у меня.

Класс тут же оживляется. Софа, как всегда, громче всех, поворачивается к своему «королю» и говорит:

– Алекс будет Ромео! Он на английском, как на родном, чешет. А я буду играть Джульетту. Я на актрису поступать буду. – в классе девчонки и парни хихикают – Софа в своем репертуаре, апломба выше крыши.

(Помню, она весь класс к себе в гости позвала, чтобы мы ее киношный дебют на диске увидели. Фильм тогда еще в прокат не вышел. Мы собрались у нее на вилле, начали фильм смотреть… все спрашивают: «Ну, когда же тебя покажут??» И дождались – малюсенький эпизод – в массовке мелькнуло ее кукольное личико, буквально 10 секунд…

КАК ВСЕ РЖАЛИ!!! А она ротик открыла: так и не поняла, почему все смеются).

Учитель – зовут Анатолий Петрович, прозвище «Бигбен»– стучит ручкой по столу:

– Тишина в классе! Решать, кто будет утвержден на главные роли, будет комиссия учителей во главе с руководителем школьного драмкружка, так что Одинцова, не бегите впереди паровоза!

Класс смеется. Софа капризно делает губки бантиком и дуется. Пытается с передней парты обнять Алекса, но он зло зыркает на нее, что-то бурчит недовольно, отворачивается к окну, отодвигается, локоть ее отпихивает.

Звенит звонок на перемену. Все поднимаются, вытаскивают мобильники. Это был последний урок, и начинается привычная «перестрелка» лайками, смсками, фотками – всё, как всегда.

Мы с Ладой, Сергеем и Пашкой выходим из класса и направляемся к выходу из школы. Парни идут к метро, а мы с Ладой – к трамвайной остановке: живём в соседних домах.

Топаем вдоль дороги, и вдруг сзади раздаётся рёв мотора. Возле нас останавливается ярко-красная, ослепительно блестящая тачка Платонова. Я таких машин раньше и вживую-то не видела! Чёрт её знает, как она называется, но вся школа стояла на ушах, когда Мажор впервые подкатил на ней к воротам. Кажется, похожа на название корабля… только убей бог не помню – какого.

Опускается тонированное стекло – и появляется он.

– Кольцова!

– Чего тебе, Платонов? – ощетиниваюсь я.

– Садись, подвезу.

Только этого не хватало – садиться в машину к Мажору! Да я не самоубийца.

– Ещё чего! – грубовато отвечаю. – Езжай, куда хотел, только без меня, ладно?

Ладка смотрит на меня круглыми глазами – не понимает, как у меня хватает смелости так разговаривать с самим его величеством.

– Садись, не бойся, – говорит он. Не похоже, что шутит.

Но я ему ни на грош не верю. Лучше уж я марафон пробегу, чем окажусь с ним рядом в машине!

– Слушай, Платонов, отвали от меня, ладно? Не поеду я с тобой никуда. Мне в трамвае комфортнее.

– Ну как скажешь! – он резко даёт газ, и машина с рёвом срывается с места, исчезая за поворотом, будто вспышка.

Я не просто так боюсь к нему в машину садиться. Платонов и Кирилл – ещё те сволочи! С прошлого года они реально «заматерели»: зажимают девочек по углам, ведут себя всё более вызывающе, чем раньше. Чуть что – сразу драка. Соревнуются, кто круче, за кем больше девчонок бегает. И это не “любовь”. Это – витрина. Статус в чистом виде.

А в первый учебный день этого года я лично видела, как Платонов в главном холле школы схватил своими граблями девочку из 9 класса и реально поставил ей засос, только потому что она посмела в открытую пялиться на его царское величество. Девочкин парень, Степан попытался защитить её и полез на Платонова с кулаками. Ой, напрасно! Он тут же был нокаутирован, отлетел к дальней стене и врезался в батарею головой. Потом ему даже швы накладывали. У Платонова в драке был один язык: “я главный”. И он говорил на нём без запинки.

И таких случаев было множество. Ни одна неделя не обходилась без какого-нибудь инцидента с участием нашей «звезданутой троицы».

Но и директриса, и большинство учителей закрывали на их проделки глаза, в основном из-за папаш наших мажоров, особенно отца Самсонова. Он позволял своему отпрыску абсолютно все, и тот уже давно чувствовал свою безнаказанность, распускался все больше и больше.

А дальше расцвело буйным цветом то, от чего меня просто мутит.

Про них начали шептаться: кто с кем, где, “на спор”, где “по приколу”…

И самое мерзкое – девчонки сами липнут. Сами. Улыбаются, строят глазки, делают вид, что им это “прикольно”, будто унижаться – это какой-то билет в высшую лигу.

Я смотрю на них и не понимаю: вам себя совсем не жалко? Вам правда нравится быть вещью, которую берут “на минутку” – и потом смеются?

Несовершеннолетних они однако, не трогают – не потому что святые, а потому что статья. Могут в уголке зажать, могут лапать, но что-то посерьезнее – ни-ни. Никому неохота за решеткой оказаться.

Мне от всего этого противно и страшно, потому что там уже не про любовь – там про власть и унижение. Поэтому я боялась его – до дрожи в коленях. А ещё больше – Кира. Его боялись все, даже старшеклассники. Никогда не знаешь, какая хрень взбредёт в голову этим двоим.

Хотя пожалуй, не троим, а двоим – Миша Молчанов никогда ни к кому не лез, не безобразничал, только при сем присутствовал, и то не всегда. Его мы не боялись.

…Дома я сделала уроки, поужинала с мамой и ушла к себе в комнату. Мобильник несколько раз пискнул. Смотрю – три сообщения от незнакомых абонентов в ватсапе:

«Приветик, Кольцова, расплата грядёт.»

«За тобой должок, Кольцова.»

Я шумно выдыхаю.

Всё. Кончилась спокойная жизнь!

Ну как же Циклопа угораздило при мне этих «королей» унизить – да ещё под зад коленкой?! Чем я виновата?

Захожу в классный чат – обычные сплетни, ничего нового.

И вдруг – личное сообщение от Платонова:

«Напрасно не проехалась со мной. Я правда хотел тебя подвезти. До завтра.»

Я молча закрываю чат. Игнор. Потому что если открыть – если хоть на секунду поверить – потом будет больнее. А я тогда думала только об одном: выжить и не дать им забрать у меня достоинство.

Глава 2.

Утром следующего дня мы с Ладой выходим из трамвая у нашего лицея и топаем к входу. Солнце ещё не успело подняться высоко, но уже тянет теплом от асфальта, по которому трамвай только что прошёл гулко дрожащими колёсами. Воздух прозрачный, чуть сладковатый, с запахом школьного двора, мела и горячей пыли.

И вот – уже издали вижу, как на перилах лестницы главного входа, развалившись с видом владельцев вселенной, расположилась наша «королевская троица». Сердце мгновенно падает в пятки. Я торможу, будто в меня врезалась невидимая стена, хватаю Ладу за руку и шепчу:

– Ладка… мне конец. Вон стоят! Иди одна, а я подожду, может, они свалят отсюда!

– Ну, подруга, ты и попала… – качает головой Лада, потом вдруг оживляется, глаза у неё вспыхивают, как у человека, которому только что пришла спасительная идея. – Слушай, Тань, я придумала! Я иду вперёд, открываю тебе изнутри наш спортзал, и ты уже в школе, пока эти «короли» тут зависают.

Я испускаю долгий вздох облегчения и даже улыбаюсь, чувствуя, как тревога немного отпускает.

– Давай попробуем. Иди, а я пока за деревьями незаметно прошмыгну.

Лада решительно направляется к школе, спина её прямая, походка уверенная, будто идёт на баррикады, а я медленно двигаюсь вдоль аллеи, крадучись, поглядывая на Мажоров через ветви. Листья дрожат от ветра, будто прячут меня. Перехожу к велосипедной дорожке и, затаив дыхание, бегом припускаю во внутренний двор. Сердце грохочет, как набат.

Поворачиваю за угол, где меня уже не видно с центрального входа, оборачиваюсь и … БАЦ! – впечатываюсь прямо в железную грудь Платонова.

Как он успел? Откуда взялся? Кошмар!

Парень молча перехватывает моё запястье – его пальцы тёплые, сильные, и в тот же миг нас будто прошибает током в тысячу вольт. Это ощущение – острое, живое, как будто искра пробежала по коже. Я вздрагиваю, он… тоже. Взгляд его меняется: недоумение, неожиданное удивление, почти растерянность. Янтарная лава его глаз, будто живая, медленно сползает от моих глаз к губам, потом обратно. Он смотрит пристально, не мигая, и мне кажется, что этот взгляд касается кожи, как горячее дыхание.

Я покрываюсь мурашками от этого пристального сканирования, но даже не пытаюсь освободить руку – всё равно бы не смогла – держит слишком крепко.

И вдруг – его ладони, горячие и тяжёлые, ложатся мне на талию. Сердце останавливается, потом бьётся с такой силой, что кажется, его слышно на весь двор.

Издаю что-то вроде жалкого мяуканья:

– Платонов, пусти меня, а?! Что тебе от меня нужно? – голос дрожит, но я стараюсь, чтобы он звучал твёрдо. Внутри же – ледяной страх, будто земля уходит из-под ног.

Он молчит секунду, потом хрипло, сипло, с лёгкой усмешкой говорит:

– Хороший вопрос, Кольцова, – придвигаясь ближе, настолько, что я чувствую запах его кожи, чуть солоноватый, перемешанный с чем-то острым, едва уловимым, – Я и сам не знаю… Просто… поцеловать тебя хочу!

Его зрачки расширяются, глаза темнеют, и губы, красивые, уверенные, вдруг приближаются к моим. Время будто замирает. Его дыхание обжигает щёку.

– Не смей… – шепчу я, но поздно. Он наклоняется, губы касаются моих – резко, властно, нахально. Воздух перехватывает. В следующую секунду хватка ослабевает, и я, будто очнувшись, срываюсь с места.

Как ошпаренная, отталкиваю его и бегу – босиком бы, если бы могла – к двери спортзала. Лада уже ждёт, заметив меня, рывком открывает дверь. Я влетаю внутрь, сердце выскакивает из груди, сползаю по холодной стенке на пол.

Меня трясёт.

Лада в ужасе бросается ко мне:

– Танюшка, ты что?! – кричит, видя, как по моим щекам текут потоки слёз. – Что случилось?!

Я закрываю лицо руками и реву – от страха, от унижения, от напряжения, и от чего-то ещё… тёплого, непонятного, что стыдно даже назвать. Сердце бьётся, как подстреленная птица, в горле ком.

Дверь распахивается – в зал заходит Циклоп. Останавливается, ошарашенно глядит на меня, и летит на всех парах к нам.

– Татьяна! Что с тобой? Тебе плохо? – он приседает рядом, его тень закрывает свет.

Я мотаю головой, пытаюсь успокоиться, но из груди вырывается лишь рыдание. Учитель подхватывает меня на руки, поднимает, и командным голосом говорит Ладе:

– Беги за Ариадной Петровной! Быстро! Скажи, что Тане Кольцовой плохо, пусть захватит фонендоскоп!

Лада исчезает из зала, а Виктор Палыч несёт меня к матам, укладывает, садится рядом, кладёт мою голову себе на колени. Его ладонь – тяжёлая, надёжная, пахнет спортзалом, мелом и резиной. Он гладит меня по голове, считает пульс.

Проходит минут семь. В зал вбегает Ариадна Петровна – врачиха, запыхавшаяся, с бутылкой воды и тонометром. Она тоже в курсе моих сердечных проблем. Подбегает, плюхается рядом, склоняется надо мной.

– Что случилось, Танюша? Сердце, да? – голос тревожный, тёплый.

Сердце колотится, как сумасшедшее, но я знаю – это не приступ. Это просто страх.

– Неет, – всхлипываю, – я просто очень испугалась…

Становится неловко. Мне стыдно, что я подняла весь шум из-за какого-то Мажора, как пятилетний ребенок…

– Мне не плохо… правда… Простите, – бормочу, – просто сильно испугалась.

Ариадна надевает манжету тонометра, меряет давление, слушает сердце. Тревога в её лице постепенно спадает, как волна после шторма.

– Ничего страшного, – говорит она наконец, снимая манжету, – давление чуть подскочило, пульс учащён, но это не приступ. Ты чего-то испугалась, да?

– Или кого-то, – шепчу я почти неслышно.

– От греха подальше сегодня домой, – решает она. – Виктор Палыч вызовет тебе такси. Отлежись, отдохни, ладно?

Это решение кажется мне спасением. Меньше всего хочется появляться сейчас в классе – перед этой «звезданутой троицей».

Физрук уже говорит по телефону, коротко кивает:

– Такси через десять минут.

– Хорошо, – киваю я, чувствуя, как дрожь наконец уходит.

Ариадна достаёт из кармана маленький пузырёк, капает в мензурку несколько капель и протягивает мне:

– Давай, пей.

Я послушно выпиваю лекарство. Физрук поднимает меня под локоть, и они с врачом вдвоём ведут меня к выходу по той самой дорожке, по которой я недавно бежала в ужасе – теперь она кажется бесконечно длинной.

Нас догоняет Лада.

– Лада, очень прошу, никому ни слова о том, что сейчас было, – умоляю я, чувствуя, как голос всё ещё дрожит, а под рёбрами что-то горячее и странное тлеет – страх, злость и что-то ещё, чего я сама пока не хочу понимать.

– Я никому ничего не скажу, Танюш, – обещает Лада. Я знаю, что на неё можно положиться, и немного успокаиваюсь.

– Лада, поезжайте лучше вместе с Таней, – говорит Ариадна, поправляя манжет халата, – мне спокойнее будет, а вашего классного руководителя я предупрежу.

– Хорошо.

Нас провожают до парковки, где уже ждёт такси. Лада помогает мне сесть, сама устраивается рядом. Машина трогается и мягко скользит по мокрой дороге. Школьный двор отступает за стеклом – и я впервые за это утро выдыхаю по-настоящему.

Подруга провожает меня до квартиры, помогает открыть дверь и спешит обратно – у неё сегодня алгебра и геометрия, и нельзя пропускать: с прошлого года у неё там хвосты.

Я вваливаюсь в квартиру, сбрасываю обувь и падаю на диван в гостиной.

Мысли мечутся, как птицы в клетке. Губы всё ещё помнят горячее, настойчивое прикосновение. Талия – будто с отпечатком сильных ладоней. И запах… тёплый, мужской, терпкий, с сеном и деревом, как у летнего ветра – стоит в комнате так, будто он пришёл вместе со мной.

Я зажмуриваюсь – и снова вижу перед глазами янтарный взгляд. Этот взгляд прожигает, как солнечный луч сквозь янтарь.

Почему я его так боюсь? Что это вообще – наваждение?

Ну поцеловал парень. И что? Разве это должно быть страшно? Если бы кто-то другой – я бы отмахнулась и даже посмеялась. Но Платонов…

Со старших классов я часто втихаря им любовалась, наблюдала, как он взрослеет, как раздаются вширь его плечи, мужает лицо, каким красивым он становится. Как иначе объяснить мою реакцию на его поцелуй?? Ждала я этого что ли все это время? Да ну! ЧУШЬ КАКАЯ!!! Нашел в моем лице новую игрушку, школьный Мажор.

Я с усилием отгоняю эти странные мысли, решительно поднимаюсь и иду в душ. Хочу смыть с себя всё – его ладони, его губы, его запах. Хочу, чтобы прохладная вода остудила не только кожу, но и душу. Вода стекает по лицу, по шее, и мне кажется, будто я отмываюсь от наваждения. Под тёплыми струями я наконец успокаиваюсь, заворачиваюсь в полотенце и иду в кровать – раз уж я дома, хоть отосплюсь.

Тут телефон пискнул несколько раз.

Сообщение.

На экране – аватар: силуэт парня на серфинговой доске в океане – Платонов.

«Тань, ты куда пропала? Почему не в школе?»

Я решаю не отвечать. Но вижу: «печатает сообщение…»

Через минуту – новое:

«Таня, с тобой всё в порядке?»

Я снова молчу.

Через пару секунд – ещё одно:

«Пожалуйста, не игнорь. С тобой ничего не случилось?» – и смайлик с озабоченной мордашкой.

Мои пальцы сами двигаются по клавиатуре, будто не спрашивая разрешения:

«Всё в порядке. Пришлось уехать домой по семейным обстоятельствам. Спасибо за заботу.»

Ответ прилетает мгновенно:

«Я волновался.»

Я фыркаю вслух. Скажите, пожалуйста – заботливый какой!

«Ни к чему. Всё норм. Спасибо.» – печатаю.

Через минуту – ещё одно:

«Завтра в школу придёшь?»

«Да.»

На экране – радостный смайлик и поцелуйчик.

Я отшвыриваю телефон и запускаю руки в волосы.

Господи, вот же угораздило влипнуть!

Вечером – снова сообщение:

«Ты как?»

Я уже пришла в себя, разум холоден, сердце снова на месте. И вместе с этим возвращается моё прежнее, устойчивое отношение к мажору.

Игнор.

Никакого ответа.

К счастью, больше сообщений не приходит.

На следующее утро мы с Ладой приезжаем в школу. В холле – шум, смех, гул голосов, а в центре – объявление на громадной интерактивной доске. На ярком экране сияет надпись:

«Традиционный Новогодний Бал и Концерт. 22 декабря!»

Эта доска – гордость школы, как табло в аэропорту: переливается яркими строками, оповещая обо всех событиях – от олимпиад и спортивных достижений до расписания экзаменов. Вокруг толпятся старшеклассники, возбуждённо переговариваются, тычут пальцами в экран, смеются, строят планы. Мы с Ладой подходим ближе, присоединяемся к своим.

И тут толпа словно сама раздвигается – и по проходу, как по своей дорожке, шествует наша «королевская троица». Я моментально прячусь за спины одноклассников и стараюсь не дышать. За Платоновым семенит наша кинодива Софа – сияющая, как павлин, крутит бёдрами, всем видом демонстрируя собственное величие.

Они останавливаются перед доской. Пацаны переглядываются, что-то обсуждают. Софа жеманно склоняет голову и громко, на весь холл, тянет своим сладким голоском:

– Ой, Лёшенька! Бал опять будет! Помнишь, как классно мы в прошлом году тусили?!

Платонов медленно, с ленцой, поворачивает к ней голову и раздражённо цедит сквозь зубы:

– Слушай, отвянь! Достала! – и, отцепив её руку, идёт в сторону нашего класса. Софа бежит следом, слегка опешившая, но явно еще ничего не понимающая.

Это же надо – совсем гордости нет у девчонки, бегает за парнем, который её унижает!

Первым уроком – химия.

Мы рассаживаемся за длиннющим столом, уставленным колбами, мензурками и пипетками. Воздух пропитан лёгким запахом спирта и чего-то металлического. Я сажусь на своё обычное место, кладу сумку на колени, достаю учебник и тетрадь.

Кто-то плюхается рядом, на стул, где обычно сидит Лада. Я поднимаю глаза – и обмираю.

– Я сегодня с тобой сяду, Кольцова! – говорит Платонов, устраивая свою сумку рядом.

Его кодла без слов и комментариев усаживается на своих обычных местах. В классе поднимается шепоток, как лёгкий ветер – шуршание тетрадей, перешёптывания, приглушённые смешки. Все взбудоражены поступком мажора:

Платонов рядом со мной – немыслимо!

А у меня из груди вылетает мышиный писк:

– Тут… Лада сидит…

– Пох… – громко произносит он, с ленивой усмешкой доставая из сумки учебник и тетрадь. – Пересядет.

– Фу, Платонов, – надуваю губы, стараясь звучать дерзко, хотя внутри всё сжимается, – как грубо! Будь добр, или отвали отсюда, или не выражайся!

Он смеётся, искренне, нахально, с блеском в глазах:

– Спасибо за альтернативу, Кольцова! Не выражаться мне нравится больше!

В этот момент в класс заходит Лада, и, увидев, что её место занято Платоновым, останавливается в растерянности. Он, небрежно, почти царственно, кивает на соседний стул:

– Приземлишься там, Шацкая. Сегодня здесь занято.

Лада, конечно, не смея возразить, молча идёт на указанный стул.

Говорю же – все боятся наших мажоров, особенно Кира и Платонова. Их взгляд, их манера держаться – словно они уже взрослые мужчины, и весь мир им принадлежит.

Постепенно класс наполняется. Входит Софа – вся, как с обложки: прическа, ресницы, каблучки. Заметив своего Лёшеньку рядом со мной, она мгновенно подваливает к нам, на лице – непонимание, в глазах – ревнивая искра.

– Я не понялааа, – протягивает она своим медовым голосом, глядя на парня снизу вверх.

Тот лениво поворачивает голову, бросает коротко, с презрением:

– Отвали, белобрысая. Я теперь тут сижу.

Софа мгновенно краснеет, потом бледнеет, губы дрожат, в глазах блестят слёзы, но она, опустив голову, уходит на своё место. В классе наступает тишина. Все пялятся на Платонова, не веря в происходящее. А он, будто ничего не случилось, разворачивает тетрадь, берёт ручку и сосредоточенно готовится к уроку.

Стулья стоят близко, и я чувствую его запах. Не резкий, а утончённый, дорогой, мужской – аромат, в котором смешались дерево, кожа и что-то морское, прозрачное, но пьянящее. Пахнет свободой, ветром, солнцем. Я невольно вдыхаю глубже. Этот аромат идеально подходит ему – такому же сильному, уверенно-красивому, как он сам.

Платонов сидит спокойно, расслабленно. Свет падает на его лицо, подчеркивая бронзовый загар, красивую линию профиля, блеск волос. Красавец, спортсмен, на руках перекатываются внушительные мускулы, сильная красиво загоревшая шея и смуглое от заморского загара лицо – он летом не где-нибудь, а на Бали был – серфингом занимался. …У меня захватывает дух от его внешности…

Вдруг я ловлю себя на том, что пялюсь на него, реально любуюсь, сердце ухает куда-то вниз, и я испуганно отвожу взгляд. Паршивец, не глядя на меня, шепчет, ухмыляясь:

– Что, нравлюсь, Кольцова? – насмешливо смотрит на мои губы, поигрывает бицепсами.

ЧЧЕРТ!!! Я начинаю злиться, но сдерживаюсь изо всех сил и язвительно отвечаю:

– Ты себе льстишь, Платонов. Даже не надейся!

Он тихо хохочет, коротко, с хрипотцой, и в этот момент в класс заходит учитель. Все моментально встают, приветствуя. Начинается урок.

Химик – Владлен Николаевич – объясняет новую тему. Мел скрипит по доске, формулы, стрелки, схемы. Мы старательно записываем, но я знаю: химия – не моё. Соединения, реакции, эти формулы – у меня от них голова кругом. А вот Платонов в своей стихии: точные науки ему даются, как дыхание. Один из лучших в классе, победитель олимпиад, любимец почти всех преподавателей.

После объяснения начинается самостоятельная работа с пробирками и реактивами. Пары, колбы, огонёк спиртовки, запах химии и металла – всё это окружает нас. Мы с Платоновым работаем вдвоём. Он спокойно, уверенно, даже терпеливо объясняет, как правильно смешивать вещества, как вести реакцию. Его голос мягче, чем я ожидала, с какой-то теплой, почти заботливой интонацией.

Опыты получаются отлично – конечно, благодаря ему. Учитель подходит, одобрительно кивает, хвалит и велит записать результаты в тетрадь. Я начинаю писать – и вдруг чувствую на своей руке его ладонь. Большую, горячую, уверенную.

Я вздрагиваю, дергаю пальцами, пытаюсь освободиться, но он только сжимает чуть сильнее.

Не глядя на меня, тихо, почти у самого уха, произносит:

– Давай встретимся после школы, Тань? Мороженое поедим… погуляем.

Я впадаю в ступор от ужаса!

Все, Татьяна. Приплыли. Это еще хуже, чем буллинг.

– Отпусти руку, – шепчу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он улыбается уголком рта. – Записывай, давай лучше.

– Не отпущу, пока не согласишься, – говорит шёпотом. – Двойку из-за тебя получу, но не буду записывать, пока не скажешь «да».

Ну что мне делать?! Лихорадочно ищу выход. И нахожу.

Поднимаю правую руку.

Учитель оборачивается:

– Что ты, Татьяна?

– Владлен Николаевич, можно выйти?

– Конечно, иди.

Я выдёргиваю руку из его ладони и стремительно выхожу из класса. Платонов улыбается – эта его улыбка, чуть кривая, обжигает.

В коридоре холоднее. Я прислоняюсь к подоконнику, пытаюсь перевести дыхание. Но не успеваю – дверь класса открывается, и он появляется.

Ухмыляется. Знает себе цену. Делает шаг – и упирается руками в подоконник по обе стороны от меня. Ловушка. Как же он потрясно пахнет… Янтарные глаза держат меня так, будто я даже моргнуть не имею права. В коленях дрожь, сердце трепыхается, как птица. Он тянет меня ближе – нахальный. И до невозможности красивый. Господи.

– Ну и зачем сбежала? – ухмыляется. Запах снова кружит голову. Янтарные глаза – в упор, прожигающе внимательные.

Я чувствую дрожь в коленях и трепыхание сердца. Он одной рукой притягивает меня ближе, и всё внутри будто опрокидывается.

– Слушай, Тань, – говорит он тихо, почти шёпотом, – я ведь не отстану.

– Без вариантов, Платонов, – говорю я, глядя прямо ему в глаза, хотя дыхание сбивается. – Ты, кажется, с Софой занят. Она мне глаза выцарапает.

– У меня с ней нет ничего, Тань, – он приближается ещё ближе, и в его голосе звучит странная, почти мягкая уверенность. – Если только в этом дело, то пусть тебя это не волнует. Давай я тебя заберу после школы – поедем, посидим где-нибудь, в кафешке.

– Платонов, ты не в моём вкусе, – отвечаю, стараясь вывернуться из его «окружения».

Он улыбается, глаза сверкают. И вдруг, не дав мне ни секунды, обхватывает за талию уже двумя руками и тянет к себе.

Я упираюсь ладонями в его грудь – она горячая, сильная, живая.

– Да ну!? – шепчет он, – только что в классе мне так не показалось.

– Пусти!

– Не-а, – усмехается он, его руки оказываются за моей спиной, прижимают крепче. Он склоняется, тянется губами к моим, но я, собрав всю силу, отталкиваю его и вырываюсь.

Влетаю в туалет, прислоняюсь к холодной кафельной стене. Дышу тяжело, коротко, будто пробежала марафон.

Почему он на меня так действует?! Что это вообще со мной?! Как будто магнитом тянет, как будто его взгляд прожигает насквозь. Только влюбиться в Мажора мне ещё не хватало! Кошмар!

Что мне теперь с этим делать?

Мысли путаются, одна цепляется за другую. На коже ещё будто остались следы его рук. Они жгут, оставляя невидимые ожоги.

Проходит несколько минут. Я наконец выдыхаю, собираю волю в кулак.

Надо возвращаться в класс. Иначе он догадается, что со мной творится, – а этого я не переживу.

Привожу в порядок волосы, лицо, поправляю рубашку, иду к двери.

Дышу глубоко.

Всё. Соберись, Татьяна.

Вернувшись из туалета, я захожу в класс с независимым видом, будто ничего не произошло, будто я вообще не из этого мира, где живёт Платонов. Он сидит на своём месте, спокойно пишет в тетради, словно только химия существует на свете. Я сажусь рядом, беру ручку и тоже заканчиваю работу. Он меня не трогает – только иногда бросает короткие взгляды, как будто между нами пробежал не просто ток, а целое электрическое облако, которое теперь висит над партой.

Наконец звенит звонок. Я подскакиваю, будто ошпаренная, торопливо собираю сумку и, не глядя в его сторону, почти бегом вылетаю в коридор.

До конца дня меня никто не трогает, и я понемногу прихожу в себя.

Мы с Ладой выходим из школы, солнце уже клонится к вечеру, и тут видим картину, от которой у ребят буквально отвисают челюсти.

Перед главным входом стоит байк – не просто мотоцикл, а чёрный, как вороново крыло, зверь. Полированный металл блестит на солнце, каждая деталь – как драгоценность. Рядом – наша «королевская троица». Кир Самсонов, расправив плечи, с гордым видом протягивает ключи Платонову.

– Ты поосторожнее, Ал, – говорит он. – Сейчас движение интенсивное!

– Не парься, – усмехается тот, надевая шлем. – Не вчера родился!

Мотор взрывается, как рев зверя. Платонов уверенно садится, поворачивает ручку газа – и через секунду мотоцикл срывается с места, оставляя после себя только облачко выхлопа и ослепительный солнечный блик на чёрном корпусе. Толпа ахает, кто-то свистит, кто-то снимает на телефон.

Мы с Ладой идём к трамвайной остановке. Я будто выдыхаю впервые за день. Учебная неделя короткая – первое сентября выпало на среду, сегодня пятница. Впереди – выходные. А значит, никакого Платонова. Ура!

Мы садимся рядышком в трамвае.

Он позванивает рельсами, покачивается, словно убаюкивает.

Ладка поворачивается ко мне:

– Слушай, Тань, чего Алекс от тебя хочет? Все сегодня зависли, когда он к тебе пересел…

– Не знаю, Ладк, – отвечаю я устало, – он меня достал за последние пару дней.

– Может, он на тебя запал? – осторожно предполагает подруга.

– В таком случае мне придётся как можно скорее сменить школу, – отзываюсь я. – Только этого счастья мне и не хватало! Развлекается мажорчик, подкалывает. Пока ничего плохого не сделал, но всё равно… я его боюсь до колик.

Лада озабоченно вздыхает, закатывает глаза:

– Ох, Тань…

На следующей остановке в трамвай входят наши ребята – Серёга и Пашка. Топают к нам, смеются, в руках пакеты из магазина компьютерных товаров.

– Девочки, – говорит Паша, – есть мысль завтра встретиться в клубе!

Сергей поддакивает.

Мы с Ладой переглядываемся, и я вдруг понимаю – это то, что нужно, чтобы выкинуть Платонова из головы.

– Давайте! – откликаюсь с энтузиазмом.

Лада подмигивает:

– Согласна!

Мы договариваемся встретиться завтра в нашем школьном клубе «ФЕНИКС» в восемь вечера. Мальчики собираются за нами заехать.

Весь вечер я жду, что Платонов снова напишет, но он молчит. И слава богу.

Хотя мысли о нём всё равно не отпускают.

От одного воспоминания о его взгляде мурашки пробегают по спине, а сердце будто пропускает удары.

Но, господи, до чего же он красив, паршивец! И как смотрел на меня – будто видел насквозь, каждую тень, каждое дыхание.

Я ложусь спать и уговариваю себя: утром всё это окажется просто сном.

Пусть мажоры исчезнут, как дурной сон. Пусть останется только тихая суббота, музыка – и ожидание вечеринки.

Глава 3.

В субботу вечером я собираюсь в клуб. Для таких случаев у меня есть моё чудо – нежно-сиреневое платье с пышной юбочкой чуть ниже колен, лёгкое, как облако, и с красивым большим вырезом, который открывает красоту ключиц и шеи. Сзади – бант, который очень красиво ложится на талии.

Я укладываю волосы мягкими волнами по плечам, добавляю блеска, надеваю любимую золотую цепочку с кулоном-сердечком – папин подарок. Несколько заколок удерживают локоны, чтобы не лезли в глаза.

Звонок.

Бегу открывать. На пороге – Сергей. В руках – цветы.

– Привет, Танюша. Это тебе.

– Привет, Серёж. Спасибо, – улыбаюсь я. – Проходи, я уже почти готова.

Из комнаты выходит мама. Сергей сразу выпрямляется, вежливо здоровается, мама улыбается – ей он симпатичен. И правда, он парень видный: блондин, карие глаза, аккуратные черты, плечи крепкие. Только до Платонова ему далеко – слишком правильный, без той искры.

Начал уделять мне внимание в прошлом году, и с и тех пор мы с ним дружим.

И хотя я замечаю его мужской интерес ко мне, в ответ не чувствую к нему ничего, кроме дружеского расположения, да и характер у него не очень – ревнивый, скользкий какой-то. Хотя я ему не давала повода думать, что между нами что-то быть может. Все равно ухаживает, и ревнует на пустом месте. Раздражает.

Я бегу в свою комнату, сбрызгиваюсь духами – лёгкий цветочно-пряный аромат, беру сумочку и возвращаюсь в коридор.

Обуваю удобные для танцев туфли.

– Поехали, Серёж, – говорю и оборачиваюсь к маме:

– Мамуль, не волнуйся! Я ненадолго.

– Позвони мне, – просит она.

– Конечно, мамочка.

Сергей уже крутит в руках ключи. У него Ford Focus, обычный, без лишнего шика – и, пожалуй, это сейчас мне даже приятно. После всего этого мажорского блеска хочется чего-то простого, человеческого.

Мы приезжаем в клуб, когда там уже вовсю гремит музыка – низкие частоты дрожат в груди, огни режут полумрак цветными лезвиями, в воздухе пахнет сладкими коктейлями, духами и чуть-чуть – горячим металлом аппаратуры.

Вообще-то я не любитель современной музыки и не обожаю клубные вечеринки – хожу только, когда зовут друзья, чтобы хоть немного развеяться, выдохнуть напряжение.

Учиться в нашей школе-лицее тяжело: задают много, требования высокие, спрос зверский; домашки и факультативы забирают столько сил, что иногда просто необходим этот краткий побег – вынырнуть из задач и конспектов в море музыки и света. Зато почти все наши выпускники поступают без проблем в лучшие университеты России – так что цена понятна, но иногда хочется отложить учебники и позволить телу двигаться под ритм.

Наша четвёрка встречается у танцпола – и сразу в пляс. Время, как обычно, исчезает, растворяется в темпе барабанов. У барной стойки толчея: ребята с бокалами и высокими стаканами тянутся к соломинкам, фотографируются, смеются, спорят, снимают сторис. Но поскольку клуб наш – школьный, алкогольных напитков здесь не имеется. Самое то- энергетики и коктейли без алкоголя.

Нам весело, мы почти не выходим с танцпола – и к нашему маленькому кругу постепенно примыкают девочки и парни, круг расширяется, в нём переливаются селфи и короткие видео, вспышки камер, крики «йо!» – всё как всегда, как должно быть в такой клубный вечер.

Диджей сегодня хорош – ловко «заводит» публику. И вот звучит здешняя «фишка»: музыка из престарого фильма «Dirty Dancing». В колонках – «Hungry Eyes». Мы с Ладой обожаем этот старый фильм и пересматриваем его до дыр, как тёплую кассету детства, каждый раз влюбляемся до дрожи в молодого харизматичного Патрика Суэйзи… и шалеем от музыки и танцев.

Мы расслабляемся, тело слушается особенно легко – я люблю танцевать, люблю, когда движение само рисует линию в воздухе. Мы с Ладой становимся друг напротив друга и смеясь пытаемся повторить связки Патрика Суэйзи и Дженнифер Грэй – тот самый момент, где они отрабатывают шаги под «Hungry Eyes».

Рядом Пашка и Серёга отплясывают, строят рожицы, копируют движения, и вдруг… взгляд мой, цепляясь за огни, соскальзывает в сторону барной стойки – и я вижу знакомые янтарные глаза, которые буквально «поедают» меня с ног до головы.

Платонов!

Когда он появился? Я чувствую, что холодею от ужаса! Какими судьбами он тоже здесь? Я так надеялась отвлечься… теперь все летит к черту.

Песня заканчивается, мы с Ладой и парнями останавливаемся перевести дух, смеёмся, что-то кричим друг другу.

И тут звучит медляк – «She’s Like the Wind», тоже из «Грязных танцев».

Я не успеваю и глазом моргнуть, как Платонов оказывается рядом: хватает меня за запястье, мягко, но железно тянет в центр танцпола, обнимает за талию, прижимает к себе.

– Привет, Тань, – говорит спокойно, глядя в глаза. – Потанцуем?

Я пытаюсь не показать робости, поднимаю взгляд прямо на него и отвечаю:

– А ты разве оставил мне право выбора?

– Нет, – говорит он, пожирая меня глазами. – Обними меня.

– Ещё чего! – я дёргаюсь, стараясь высвободиться, но он берёт мои руки и кладёт их к себе на плечи – широкие, горячие, – а сам обхватывает меня за спину.

Я уже собираюсь съязвить, но вдруг вдыхаю его запах, поднимаю глаза – и замираю. На его лице исчезает насмешливость, он становится серьёзен, взгляд – заворожённо сосредоточен на моих глазах и лице, ладонь плотнее поддерживает меня под спину, берёт мою левую руку – и его пальцы переплетаются с моими, вторая ладонь на талии прижимает чуть крепче.

И вдруг всё вокруг растворяется – танцпол, люди, огни, даже музыка отступает – и кажется, что весь мир сужается до этих больших, тёплых, красивых глаз – янтарной лавы. В них плещется что-то неожиданное для него: нежность, робость, удивление. Его пальцы сильнее сжимают мою руку, другая ладонь у талии становится тяжелей, тела соприкасаются, мне становится жарко и… очень хорошо…

Я теряю ориентацию в пространстве – дыхание смешивается, лицо приближается, время расплывается – будто гипноз. Сколько это длится – секунду, минуту, вечность? Но вдруг я пугаюсь наступившей тишины – музыка уже смолкла, новый трек не начался, а мы всё ещё стоим в обнимку и смотрим друг на друга. Какой ужас!

Вокруг нас – круг: наши одноклассники и старшеклассники из нашей школы глазеют вовсю, переговариваются, шепчутся, хихикают.

Платонов же – фигура известная. Софа Одинцова – разодетая, как на красную дорожку, – стоит статуей: в глазах злость и слёзы, бледна, как призрак.

Мои же щёки, наоборот, пылают, как костёр. Самсонов усмехается глумливо; Мишка Молчанов – залип, у него даже рот приоткрылся. Платонов по-прежнему держит меня, ничего не замечает – глазами, своими потрясными ест меня целиком.

Я не выдерживаю: вырываюсь из его рук и бегом – прочь. Но тут же останавливаюсь: уходить нельзя – это значит признать поражение и дать фору Мажору.

«Не дождётся!» – говорю себе и резко разворачиваюсь к барной стойке. Заказываю безалкогольный коктейль. Ко мне тут же подлетает Лада, садится рядом, тоже заказывает. Молчит – и это лучше любых слов.

Подходит насупленный Серёга, следом – Пашка.

– И что это было сейчас? – нарочито громко спрашивает Сергей, глядя на меня с обидой и злостью – как будто «метит» меня при всех, заявляет права.

– А что было? – искренне удивляюсь. – Платонов пригласил танцевать. Нельзя?

– Я думал, ты – моя девушка, а ты с ним обжимаешься! – ещё громче заявляет Серёга.

Я ухмыляюсь, но через силу (ишь, индюк надутый), и так же громко, отчеканивая сладким ядом, отвечаю:

– Серьёзно, Серёж? Твоя девушка? А почему я об этом не знаю? Это ты сам для себя так решил? Без меня?

Вокруг срываются смешки, кто-то хлопает мне. Серёга сглатывает, брови сходятся к переносице. Он резко хватает меня за руку выше локтя – больно, между прочим, – и пытается притянуть к себе. Но тут кто-то с силой отталкивает его.

– Отвали от неё, Отелло! – гремит Платонов, становясь между нами, заслоняя меня собой.

Серёга взбешён, его срывает с катушек – он замахивается и бьёт Платонова в лицо. Но Алекс, как молния, уходит корпусом и в ту же секунду нокаутирует Сергея мощным хуком в скулу. Я вскрикиваю от ужаса, девчонки визжат, Серёга подскакивает, кровь течёт из носа, но он снова бросается на Платонова.

Алекс ловит его в полёте, как балерину, молниеносно выворачивает руку и холодно цедит:

– Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел. Понял? Пожалеешь, что на свет родился. О-тел-ло!

Он отталкивает Сергея в толпу – тот снова падает. Алекс оборачивается ко мне, будто ничего не случилось, берёт за руку по-хозяйски:

– Пойдём, потанцуем ещё, Тань. Было так клёво.

– Что ты творишь?! – почти кричу, вырываясь. – Совсем черепушку снесло? Зачем ты его ударил?

– Тань, я вообще-то тебя защищал. – спокойно возражает он, – Если ты заметила – он первый на рожон полез! – он пытается снова завладеть моей рукой, но я вырываюсь и ору на него:

– Слушай Платонов, отвяжись от меня! Достал! – в ярости хватаю свою сумочку и иду к выходу.

Он остается стоять около стойки и смотрит мне вслед, потому что я чувствую ожог на спине от его взгляда и слышу взволнованный гул толпы сзади.

… В понедельник я собираюсь в школу, как на Голгофу.

Все выходные была взвинчена из-за случившегося. Платонов выбил меня из колеи, и я злилась – на него и на себя. Как бы это стать невидимкой? Чтобы никто не замечал, и Платонов прежде всего!

Он мне не писал всё это время. Зато в классном чате ещё в субботу вечером появились фотографии – наши с ним на танцполе, и, конечно, Софа: «изваяние» с открытым ртом и слезами в глазах. Под фотками пестрят комментарии: «Конец школьной королеве», «У Платонова новая пассия», «Мажорчик втюрился», «Так влюбляются мажоры» и прочие «ух ты».

Я смотрю на нас с ним – и сердце начинает трепыхаться, как сумасшедшее. Мы действительно выглядим… потрясающе. Прямо как кадры из любовного сериала: Платонов – идеальный красавец – смотрит на меня так, что всё внутри переворачивается, а в животе порхают бабочки. И – как это ни странно – на этих фотографиях я тоже красива, хоть и немного испуганна.

Вообще-то я всегда считала себя серой мышкой и особенно комплексовала из-за внешности, когда пошли юношеские прыщи. Потом они прошли, но я всё равно переживала: то нос слишком большой, то губы не те, то глаза маловаты, то талия не достаточно тонкая, то попа крупная… Моё зеркало было моим врагом, а самооценка – ниже плинтуса. Я продолжала верить, что я заурядна.

Но теперь, взглянув на себя со стороны чужой фотокамеры, поняла наконец, что я таки очень даже красива, и раз сам Платонов обратил на меня внимание, то значит вовсе я не серая мышь. Наш царек замечает исключительно красивых девушек.

Под фотографиями появляются все новые комментарии, и один гласит: «Кольцова для мажора фейсом не вышла. Шмакодявка наивная. Он поиграется и бросит, когда надоест!» – и с изумлением я увидела, что автор коммента – Сергей. Ну и сволочь!

Так, понятно, Серега, кто ты есть на самом деле! – думаю я с презрением и даю себе слово игнорировать бывшего друга на веки вечные. Как же низко! И тут же блокирую Сергея в своих контактах.

Тут мне в личку прилетает сообщение от Софы:

«Не смей приближаться к Алексу! Очень пожалеешь, стерва!» – и злой смайлик, ну вот, и наша «королева» активизировалась.

Господи, ну за что мне всё это, а?!

Под Серёгиным комментом уже висит куча мерзких сообщений: «Точно! Очередная игрушка для нашего Мажора», «Отымеет, как Леську и Машку, и кинет!», «Да нет, верняк, Плат на Кольцову реально запал!», «Как кот на сметану зекал мажорчик!» – и смех, и мерзость, и липкое ощущение, будто тебя облили грязью.

А ведь Леся и Маша – девчонки, которых эта святая троица реально довела в прошлом году до потери невинности, а потом кто-то из них – гад – анонимно выложил интимные фотки в классный чат. На следующий день девочки просто исчезли. Кто конкретно их «оприходовал» – не известно до сих пор, всё сошло на нет, доказательств не было. Но я-то знала: это НЕ Миша Молчанов! Он не такой, не способен на мерзость, хоть и крутится рядом с этими двумя.

Что??? Я – игрушка мажора?! Да чтоб им всем подавиться! Такого удовольствия я им не доставлю!

Я вскипела, внутри всё бурлило – злость, обида, бессилие, всё разом.

За что?! За что мне это?!

Жила себе спокойно, никого не трогала, и вот – из-за нашего Циклопа теперь вагон проблем!

Хватаю подушку с дивана и со всей силы швыряю – раз, другой, третий!

Если бы можно было и Платонова – вот так – шлёп об стену, и чтобы всё вылетело из головы вместе с ним!

И вдруг – бац! – в чате новое сообщение, огромными буквами, от самого Платонова:

«Кончайте базар! ОХРЕНЕЛИ??? Все комменты убрать! Фотки оставить! Кто не удалит – убью!»

И уже секунду чат пустеет, будто кто-то выключил свет.

Остаются только наши с ним фотографии.

И тут он пишет снова, уже спокойнее, но от этого ещё страшнее:

«Молодцы, так держать. КОЛЬЦОВУ НЕ ТРОГАТЬ. Кто посмеет – в бетон закатаю!»

Он меня… защищает?

По груди разливается тёплая волна, как будто в меня влили глоток горячего шоколада. Я закрываю глаза и – снова чувствую его руки на спине, его дыхание, его губы, мягкое прикосновение…

Но тут, будто ножом, – слово «игрушка».

Я подскакиваю, начинаю метаться по комнате, закусываю губу до боли.

Как себя вести?! Как отшить, чтобы не полез больше?!

Зачем мне это всё?!

Меня реально колбасило до понедельника.

Собиралась в школу, как на Голгофу.

Повторяла себе всё выходные: замёрзни, Таня, застынь, будь льдом, как в жидком азоте.

В понедельник утро – серое, трамвай скрежещет, я стою с Ладой на остановке, пытаюсь не думать, не чувствовать, просто дышать.

– Танюшка, ты как вообще? – спрашивает Лада, заглядывая в глаза.

– Всё нормально, – говорю, стараясь звучать спокойно.

– Алекс реально запал на тебя. Все видели! И ты на него – тоже, да?

Я сглатываю, делаю невозмутимое лицо и говорю:

– Подыграла просто. И глаза у него красивые, да, ничего не скажешь. Было забавно.

– Ох, Танька, – шепчет Лада, – чует моё сердце – неприятности будут.

Мы входим в класс – и я мгновенно останавливаюсь: на моём месте, за моей партой, восседает Платонов.

Шикарный, расслабленный, как всегда. Белая, нарочно расстёгнутая на груди рубашка с короткими рукавами, и красиво переливающиеся бицепсы, грудь загорелая и накачанная. Мои глаза наткнулись на выпирающий кадык, украшающий широкую шею, волевой подбородок, красивые, четко очерченные губы, аристократичный нос, на шее золотая цепочка с крестиком. В животе заскребло от волнения и сердце затрепыхалось.

Он увидел меня, заулыбался, машет рукой, зовёт:

– Тань, иди сюда!

Я вспоминаю свои установки, делаю каменное лицо и прохожу мимо.

Сажусь за другую парту, Ладу тяну за собой.

И тут Софа – как ужаленная – взмывает к нему и плюхается рядом, напыщенная, как всегда.

Он даже не смотрит – только лениво бросает:

– Слушай, Одинцова, отвянь от меня, ладно? Навсегда.

Софа застывает, лицо теряет краску, губы кусает чуть ли не до крови.

А он уже идёт ко мне, не спеша, как будто это самое естественное на свете.

– Исчезни, Шацкая, – говорит Ладе. – Теперь я с ней сижу. Поняла?

Лада молча поднимается, пересаживается. Спорить с нашим царем – себе дороже.

– Что ты себе позволяешь, Платонов, – шепотом возмущаюсь я: – какое право ты имеешь обижать моих подруг?!

Я поднимаюсь, но он хватает за руку, мягко, но крепко, и сажает обратно.

– Останься, пожалуйста, – говорит тихо, не глядя, просто держит мою руку.

И вот ведь странно – он может говорить вежливо… даже с какой-то… теплотой?

В этот момент заходит наш учитель литературы – Олег Павлович, мой любимый учитель и классный руководитель.

Все встают, а Платонов не отпускает мою руку.

Между пальцами будто пробегает электрический ток.

Да что ж это за напасть такая…

– Садитесь! – говорит учитель, открывает журнал проверить по списку – все ли присутствуют. – Староста, кто отсутствует?

Наша староста – Лена Веревкина рапортует об отсутствующих.

Платонов тем временем придвигает свой стул немного поближе и говорит мне шепотом:

– Ты не обращай внимания на эти идиотские комменты в чате! Их переклинило на нас с тобой просто…Завидуют!

Я тут же отодвигаю свой стул подальше и говорю:

– Мне фиолетово!

– Мне тоже! – говорит он, – Ты мне нравишься! И мне плевать, что говорят!

Мое сердце начинает трепыхаться, как у подстреленной птицы, я чувствую, что покрываюсь предательским румянцем и наклоняюсь к сумке, чтобы скрыть свою горящую физиономию. Долго копаюсь там, медленно достаю пенал, учебники и тетради, и наконец выпрямляюсь. Но щеки еще горят… Он видит это и улыбается, как довольный кот, который только что стащил котлету.

У нашего классного тоже не забалуешь на уроках, поэтому мы с Платоновым концентрируемся и до перемены больше не разговариваем.

После перемены – литература. Тема «Парфюмер» Патрик Зюскинд.

Нам задали прочитать его на каникулах, и он произвел на меня двойственное впечатление. Написан прекрасно, перевод шикарный, но содержание… После прочтения у меня осталось непроходящее чувство какой-то гадливости, брезгливости, ужаса… То, как главный герой Гренуй добывал запахи для своих духов было ужасно! Убийства! Молодые девушки, виноватые только в том, что имеют потрясающий природный аромат тела.

– Ты прочитала роман, Тань? – спрашивает меня Алекс шепотом.

– Конечно! А ты?

– Ну да! И как у тебя впечатления?

– Ужасно просто! – шепчу я, – я не любитель таких жутких убийств. Еле дочитала. Мерзко…

– А мне прикольно было, – говорит он.

Начинается обсуждение, и я, к своему удивлению, слушаю его – он говорит чётко, умно, глубоко. Учитель его хвалит.

– Спасибо, Алексей, – говорит он. – Очень точно подмечено. – и обращается к классу: – У кого еще какие мнения?

А я сижу, и понимаю – этот парень не просто мажор, не просто красавец, а… черт возьми, умен.

И от этого становится ещё страшнее, потому что теперь мне с ним интересно.

Слишком интересно.

И это уже – беда.

Глава 4.

С этого дня Платонов словно прирос к моей парте – где я, там и он, как будто мои шаги отбрасывают тень, а в этой тени живёт он. Два месяца с половиной я держала оборону – изо всех сил, до оскомины, до усталости.

Он не сдавался, не отступал ни на шаг, и я уже не знала – воюю ли я с ним, или с собой.

Я цеплялась за свою «заморозку», как утопающий за обломок льда, старалась быть колючей, огрызаться, но с каждым днём делала это всё реже. Наверное, потому что… привыкла. Потому что рядом с ним стало странно спокойно, как будто я жду, что он опять появится, сядет рядом, что-нибудь скажет своим насмешливым голосом.

Он не хамил, не задирался, не позволял себе пошлостей. Просто был рядом. И, самое страшное, становился интересен.

Но при всех своих переменах он оставался тем же Платоновым – лицейским королём, властным, неприкасаемым. И вся школа «Феникс» по-прежнему смотрела на него снизу вверх.

А вот Софа…

Однажды, в длинном коридоре между звонками, она со своими «фрейлинами» окружила меня, как стая.

Лица злые, ухмылки хищные. Софа подошла вплотную, так близко, что я чувствовала запах её духов.

– Ты Кольцова, наверное, не поняла моего предупреждения?! Алекс – МОЙ! И не дай бог, ты ему будешь глазки строить! Получишь большие проблемы! Поняла, стерва??

Фрейлины ее ухмыляются, подступают ко мне, лица перекошены от злобы.

– Одинцова, я ему глазки не строю, больно надо! – отвечаю я, – Только вот он от меня не отстает, понимаешь?? Тебе с ним перетирать надо, не со мной!

Тут в окружившую меня бабью блокаду ураганом врываются Миша Молчанов и Алексей Платонов. Оба злые до невозможности. Орут на девчонок:

– А ну, исчезли отсюда! Живо! – кричит на них Мишка, а Алекс прибавляет так же неистово:

– У меня разговор короткий – кто Кольцову тронет – пожалеет! Быстро умотали отсюда! А ты, бл..ь – орет на Софу, – закрыла варежку и отвяла от Татьяны! Поняла, сука?!

Девчонок как ветром сдуло! После этого Софа на неделю из школы исчезла. Потом появилась, но пришибленная реально! И фрейлины ее притихли. Оставили меня в покое. Но ненавидели по-прежнему, и мне было очень не по себе.

Так я дожила до середины октября.

Казалось, всё стабилизировалось, я научилась держать себя – ни холодно, ни жарко.

Но однажды, в начале недели, Платонов не пришёл в школу.

Я даже не сразу поняла, что тревожусь. Просто день был какой-то пустой, как будто воздух стал тоньше.

А потом – к перемене – ко мне подвалили его «телохранители».

– Кольцова, тебя сегодня защищать некому! – говорит с усмешечкой, довольно миролюбиво Мишка Молчанов, подмигивает весело, чтобы я не боялась, но Кир явно лезет на рожон. Агрессивный, гад!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.