Иван Гуляев
Радиоприемник. Вещающий в жизнь…

Глава

Глава из ниоткуда. Тихий скрип чердака. Шуршание насадок.

«О боли и пайке»

Отец: (Не глядя, аккуратно выкручивает лампу)

– Держи. Смотри на неё. Видишь, нить накала? Темная. Перегорела.

Сын: – И что, из-за неё всё сломалось?

Отец: (Кивает) – Одна маленькая штука. Без неё – тишина. Только шипение. Как в человеке.

Сын: – Какая нить в человеке?

Отец: (Откладывает паяльник, поворачивается)

– Та, что греет душу изнутри. Вера. Надежда. Любовь к чему-то. Она может перегореть. От удара. От подлости. От долгой тьмы.

Сын: – И тогда человек… шипит?

Отец: (Хрипло смеётся) – Нет. Тогда он начинает болеть. Внутри. Такой болью, что свет мигает перед глазами, а в груди – будто этот паяльник воткнули. Я знаю.

Сын: (Тихо) – Ты… перегорал?

Отец: (Долгая пауза. Он смотрит на лампу в своих пальцах)

– Не раз. Первый раз – когда мой отец, твой дед, ушёл и не вернулся. Мне было чуть больше, чем тебе сейчас. Я тогда думал – всё. Свет погас. Навсегда.

Сын: – А что ты сделал?

Отец: (Берёт новую лампу из коробки, протирает её об рукав)

– Сначала сидел в темноте. Дни. Потом… потом пошёл в гараж к соседу дяде Коле. Он моторы ремонтировал. Сказал: «Дай что-нибудь подержать». Он дал мне гаечный ключ. Простой, железный, холодный. И знаешь, что я понял, сжимая его?

Сын: – Что?

Отец: – Что я ещё чувствую. Что холод ключа – это реально. Что грани впиваются в ладонь. И пока я это чувствую – я есть. Я не растворился в той боли. Я был больше её. Потом появилась новая нить. Не такая яркая, сначала. Но своя.

Сын: (Берёт перегоревшую лампу, вертит в руках)

– И… это и есть тот камешек? Про который ты в письмах писал?

Отец: (Резко оборачивается. Глаза широко открыты) – Ты… читал?

Сын: (Краснеет, смотрит в пол) – Нашёл коробку. Под старыми журналами. Я… я не всё понял.

Отец: (Выдыхает. Не гнев, а облегчение)

– Хорошо, что нашёл. (Берёт у него лампу, ставит рядом с новой) Так вот. Камешек – да. Это якорь. Но боль… она не враг. Она – как этот перегоревший контакт. Сигнал: здесь нет связи. Ищи обрыв. Чини.

Сын: – А если не знаешь как?

Отец: (Включает паяльник. Кончик начинает краснеть)

– Тогда садись на пол. На холодный пол этого чердака. Дыши. Считай вдохи. И жди. Пока в голове не стихнет паника. А потом – бери в руки то, что можешь починить. Хотя бы вот этот приёмник. Движение руки, концентрация… они лечат. Потому что напоминают: ты можешь. Пусть в чём-то малом. Но можешь. А раз можешь здесь – сможешь и там, внутри.

Сын: (Молча смотрит на краснеющий наконечник)

– Пап… а тебе сейчас больно бывает?

Отец: (Пауза. Он смотрит на сына так, будто видит в нём и мальчика, и взрослого мужчину, которым тому ещё предстоит стать)

– Каждый день, сынок. Не так, как тогда. По-другому. От понимания, что время уходит. От страха за тебя. От воспоминаний, которые, как заноза. Но… (он прикасается паяльником к контакту, раздаётся легкое шипение и запах канифоли) …но теперь я знаю, что делать с этой болью. Не бежать. Припаять к ней смысл. Сделать её частью схемы. Не коротким замыканием, а – сопротивлением. Которое не пускает ток на слом.

ПАЙКА ЗАКОНЧЕНА. ПАУЗА. ЗАТЕМ ТИХИЙ ЩЕЛЧОК – ОТЕЦ ВКЛЮЧАЕТ ПРИЁМНИК В СЕТЬ.

Из динамика: (Сначала шипение, потом, сквозь помехи, прорывается старая мелодия – что-то из 60-х, тёплое, с хрипотцой).

Отец: (Не отрывая взгляда от приёмника)

– Видишь? Нить зажглась. Схема работает. И та старая боль… она теперь не яд. Она – как этот фоновый шум. Часть музыки. Понял?

Сын: (Кивает, не в силах оторвать взгляд от загоревшегося зелёного глаза-индикатора)

– Кажется… да.

ЧЕРДАК. ЗАПИСЬ НА ПЛЁНКУ

[ЗВУКОВОЙ ФОН: ГУДЕНИЕ ЛАМПЫ НА ГИБКОЙ НОЖКЕ. ДАЛЁКИЙ ГОЛУБИНЫЙ ВОРКУН. ТИХИЙ ТРЕСК СТАРОГО ПАРКЕТА ПОД НОГАМИ.]

ОТЕЦ (записывается на плёнку, голос чуть приглушён, с хрипотцой, будто говорит не в микрофон, а прямо в динамик старого «ВЭФа»):

– Сын. Если ты это слышишь, значит, плёнка ещё жива. И я, наверное, уже – нет. Не бойся этих слов. Смерть – она как этот выключатель. Не «конец света», а – «свет выключен». В комнате всё ещё есть. Стол. Стул. Этот радиоприёмник. Просто ты не видишь. Пока не включишь снова. Так и я… я где-то здесь. В запахе припоя. В этом царапине на столешнице – вот тут, левее от тисков. В мелодии, которая вдруг прорвётся сквозь шум. Так что не грусти. Просто включи меня. Как включаешь эту штуковину.

(Щелчок – запись прерывается. Начинается живая сцена.)

СЫН (12 лет, пальцы в пыли, разглядывает открытый корпус):

– Пап, а почему он такой… внутренний? Все эти штуки, как маленькие городки.

ОТЕЦ (снимает очки, протирает их краем футболки):

– Потому что мир, сынок, всегда сложнее, чем кажется снаружи. Красивая деревяшка, а внутри – целая вселенная. Провода – дороги. Лампы – дома, где живёт ток. Конденсаторы – как озёра, накапливают энергию. А вот это…

(Берёт в руки маленький, почерневший от времени цилиндрик с двумя выводами.)

…это – резистор. Самая важная, самая незаметная штука.

СЫН: – Почему?

ОТЕЦ (крутит его в пальцах):

– Потому что он – сопротивление. Без него ток пройдёт слишком сильный, спалит всё нафиг. Лампы перегорят, провода расплавятся. Красивый голос превратится в вой и треск. Он стоит на пути и говорит: «Стоп. Не больше этого. Так – безопасно».

СЫН: – А в жизни… бывают резисторы?

ОТЕЦ (смотрит на него так, будто ждал этого вопроса):

– Каждый день. Боль – резистор. Страх – резистор. Даже я, когда говорю тебе «нельзя» или «осторожно» – я твой резистор. Мы их не любим. Нам кажется, они мешают жить на полную. Но они – спасают. От короткого замыкания души.

(Пауза. Сын смотрит на почерневший цилиндрик с новым пониманием.)

СЫН: – А… а если сопротивление слишком большое? Тогда ток вообще не пройдёт.

ОТЕЦ (хрипло смеётся, кладёт резистор на стол):

– Умница. Попал в точку. Вот это – главная ошибка. Забьёшься страхами, запретами, сомнениями так, что никакой жизни, никакой музыки не будет. Один холодный, мёртвый монтаж. Надо найти свою меру. Чтобы и не сжечь, и – чтобы играло.

СЫН (после минутного разглядывания платы):

– Пап, а что это за штука, на которой написано «ДВ / СВ / КВ»?

ОТЕЦ (проводит пальцем по потёртой надписи):

– Переключатель диапазонов. Длинные волны, средние, короткие. Это как… три жизни в одном приёмнике. На ДВ – голоса своего города, свои, привычные. На СВ – голоса страны. А вот здесь, на КВ… (Переключает тумблер с тихим, властным щелчком.) …здесь – весь мир. Шум, гул, голоса на незнакомых языках. Музыка, которой нет нигде. И тишина. Космическая тишина между станциями.

СЫН (широко раскрыв глаза):

– И ты… слышал весь мир отсюда?

ОТЕЦ (взгляд его уходит куда-то далеко, за стропила чердака, в прошлое):

– Слушал. Поздними ночами, когда все спали. Ловил «Би-би-си» сквозь глушилки. Слышал, как поют на итальянском каком-то. Как какой-то проповедник в Америке кричит о конце света. И эту тишину… Ту самую. Когда крутишь ручку, а в наушниках – только белый шум. Как дыхание Вселенной. Страшно было. И бесконечно одиноко. И… бесконечно здорово.

СЫН: – Почему здорово?

ОТЕЦ (возвращаясь взглядом к сыну):

– Потому что в этой тишине понимаешь – ты песчинка. Но песчинка, которая слышит. Которая может настроиться на голос из-за океана. Или выбрать – отключиться и слушать тишину. Это давало ощущение… свободы. Больше, чем любой паспорт. Пока у тебя есть этот чёрный ящик с лампочками и антенна из проволоки – ты не в клетке. Ты на связи. Со всем.

(Он вдруг резко встаёт, его стул скрипит. Подходит к заваленному хламом углу, копается, вытаскивает моток тонкой медной проволоки.)

ОТЕЦ:

– Вот. Это – антенна. Та самая. Её надо выбросить в окно, на дерево. Она ловит невидимые волны. Как… как душа ловит чужие боли и радости. Если, конечно, не отключить её совсем.

СЫН (берёт моток, чувствует холодный, упругий металл):

– А душу… можно отключить?

ОТЕЦ (пауза. Он смотрит на свои руки):

– Можно. И многие так и делают. Устают слушать шум мира и свою боль. И – щёлк. Переходят на один диапазон. «Только моя семья». Или «только моя работа». Или «только мои обиды». И всё. Остальное – глушится. Приёмник жив, но он… ограничен. Беднеет. Потому что самое интересное – всегда на стыке. На той частоте, где шипение переходит в голос. Где боль переходит в понимание.

(Он снова садится, берёт в руки паяльник. Наконечник уже тёплый.)

ОТЕЦ:

– Так что не бойся длинных волн одиночества. Не бойся коротких волн страсти – они рвутся быстро. Ищи свои средние волны – надёжные, ровные. Но иногда – включай короткие. Лови далёкое. И умей выключать всё. Чтобы слушать тишину. Это и есть – быть живым приёмником. А не просто радиодеталями в красивой коробке.

СЫН (долго молчит, поглаживая проволоку):

– Пап… а мы его починим?

ОТЕЦ (подносит паяльник к контакту. В воздухе запахло канифолью):

– Не «починим». Мы дадим ему голос. Тот, который он выбрал сохранить. И он заговорит с нами. Голосами из прошлого. А мы… мы с тобой сейчас добавим в эту схему наш сегодняшний разговор. Чтобы когда-нибудь, лет через тридцать, твой сын, крутя эту ручку, поймал сквозь шум наш с тобой голос. И понял, что резисторы – это важно. Что антенну нужно выбрасывать в окно. И что на коротких волнах живёт целый мир.

(Раздаётся шипение. Первый припой ложится на контакт. Ремонт начался. Разговор – продолжается.)

[ПЕРВАЯ ПАЙКА ЗАВЕРШЕНА. СХЕМА НАЧИНАЕТ ЖИТЬ.]

Запахи: озон после пайки, воск от старой мебели, сладковатый запах перегретого эбонита. Звук: лёгкий звон металлических пластин, если по ним провести пальцем.

Они сидят на старых ящиках. Между ними – разобранный узел. Переменный конденсатор. Блестящие, тонкие пластины, входящие друг в друга.

СЫН (осторожно крутит ручку, слушая мягкий шелест пластин):

– Он как… веер. Или жалюзи.

ОТЕЦ (кивает, наблюдая за его пальцами):

– Точно. Им и является. Он не накапливает, как тот чёрный бочонок. Он – отбирает. Слушай.

(Отец подключает конденсатор к тестеру, присоединяет наушник. В нём – белый шум.)

– Крути.

СЫН (крутит ручку. В наушнике шум меняется, густеет, редеет, на мгновение прорывается обрывок музыки, потом снова шум).

– Вау! Он ловит!

ОТЕЦ: – Нет. Он отсекает. Видишь пластины? Чем больше они заходят друг в друга, тем хуже полоса пропускания. Ты не «ловишь» станцию. Ты отсекаешь всё лишнее. Весь шум эфира, все голоса, кроме одного-единственного. Самого чистого. Пока не настроишься до резонанса. Пока не попадёшь в частоту точно.

СЫН (снимает наушник, смотрит на устройство с уважением):

– Значит… это как найти одну нужную мысль в шумной голове?

ОТЕЦ (хмурится, потом мягко улыбается):

– Глубже. Это – про выбор. Твой мозг, сынок, – это целый эфир. В нём всё гудит: «Хочу это!», «Боюсь того!», «А что скажут?», «А если не получится?», «А помнишь, как было хорошо?», «А вдруг будет плохо?». Сплошные помехи. И ты сидишь в этих помехах, оглохший, и не знаешь, куда идти.

СЫН: – И что делать?

ОТЕЦ (берёт конденсатор, разбирает его, вытаскивает пакет пластин):

– Делать то, что он делает. Вручную отодвигать всё лишнее. Не сразу. По миллиметру. Спросить себя: а что из этого шума – моё? Не родителей, не учителей, не друзей. Моё. Голос моей собственной души. Он всегда есть. Но его заглушают. Его надо поймать. И для этого – отключить все остальные передатчики.

(Он берёт кисточку и начинает чистить пластины от тёмного налёта.)

– Вот видишь? Окись. Грязь времени. Она садится между пластинами, и контакт теряется. Ты крутишь ручку, а резонанса нет. Только треск. В жизни так же. Обиды, старые страхи, чужие советы – это окись. Она мешает тебе чётко настроиться на своё. Её надо счищать. Постоянно.

СЫН (берет другую кисточку, повторяет отца):

– А как понять, что ты настроился? На… свою волну?

ОТЕЦ (пауза. Он смотрит на пластины, становящиеся всё ярче):

– По тишине.

СЫН: – Тишине?

ОТЕЦ: – Да. Когда ты отодвинул все шумы, все «надо» и «должен», все страхи – наступает тишина. И в этой тишине появляется… не голос. Ощущение. Тяжёлое, тёплое, в районе желудка. Как будто всё внутри говорит: «Да. Вот этот путь. Сейчас». Это и есть резонанс. Когда внешнее решение совпадает с твоей внутренней частотой. Не бывает «правильного» выбора, сынок. Бывает – твой резонанс. Или его отсутствие.

СЫН (задумчиво):

– А если ошибёшься? Нету резонанса, а ты думаешь – он есть.

ОТЕЦ (собирает конденсатор обратно, его движения точны):

– Ошибёшься. Обязательно. Тогда в эфире – дикий свист обратной связи. Боль. Стыд. Потери. Это и будет сигнал: «Не та частота! Ищи дальше!». Каждая ошибка – это уточнение настройки. (Ставит конденсатор на место, припаивает два провода.) Ты не будешь знать свою волну, пока не переберёшь все чужие. Это нормально. Ненормально – бояться этого свиста и навсегда застрять на одной, скучной, но безопасной частоте. Это – смерть при жизни.

(Он даёт сыну покрутить ручку настройки. Тот медленно вращает её, прислушиваясь к изменению сопротивления.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.