Тамара Кармецкая
Зверьки

Часть первая: Мартовские коты.

Увертюра:

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, – смерть иной раз отступает от них».

Евгений Шварц «Обыкновенное чудо»

– Ну ладно, я побегу, а то мы тут торчим уже три часа, – сказал Даня, но не сдвинулся с места, продолжая сверлить меня взглядом.

– Да, конечно, – ответила я, тоже не шелохнувшись.

Вот уже как полгода мы были сообщниками, а этот парк был наш личный, секретный Элизиум. Крылатые качели свешивали до земли свои льдистые языки. Тишина раннего зимнего вечера больше напоминала вакуум Млечного пути. Часы после уроков таяли, как снежинки во рту, пока мы кормили птиц и пылко спорили о литературе, отчаянно стараясь вбросить репризу, да поострее.

– А чего это ты такой радостный? – спросила я тоном дознавателя, который скрупулезно вел допрос, и прищурилась.

Он расцвел моей любимой, разбойничьей улыбкой, беспечно пожимая плечами в ответ.

– Просто решил брать от этого дня всё, что можно. День-то серый, холодный, а я буду радоваться. Всем назло!

Он развернулся на пятках и ушел легким, танцующим шагом, будто бы на мягких рессорах, как всегда не оборачиваясь. А я ошалело уставилась ему вслед, пойманная в ловушку простого вопроса: «Как он, черт возьми, это делает? Кажется, будто бы ему всё нипочём… но не может быть, паренёк настолько наивен; он слишком умен, чтобы не замечать несовершенства окружающего мира. Создаётся полное впечатление, будто он нарочно выбирает их не замечать… Фантастика! Я тоже хочу однажды так научиться… Как там писали классики? „Ах, обмануть меня не сложно, я сам обманываться рад!“ Наверное, это что-то из этой оперы. Удивительный человек!»

Он был интересным мальчишкой, этот Данька. Перевелся к нам в начале десятого класса и сразу привлек мое внимание, как существо, пришедшее из другого мира, хоть и сейчас я понимаю, что, наверное, так показалось тогда только мне. Среднего роста, тощий парнишка в застиранных джинсах и мятой фланелевой рубашке, с кривоватой улыбкой Чеширского Кота и разбитыми в кровь костяшками, похожий на взъерошенное огородное пугало. От него пахло дезодорантом «Teen Spirit», бензином, скейт-парком и озорными солнечными зайчатами.

– Хочешь я тебя нарисую?

Ухмыляется:

– Ну, рискни, такую важную птицу, как я, на моей памяти ещё никто, кажется, не рисовал. Только в ментуру не относи. Зачем им там мой фоторобот? – подмигивает.

Тетрадка в клетку, простой набросок без подмалевка зелёной шариковой ручкой, которая в моем арсенале оказалась единственной пишущей. Я подошла к делу со всей серьезностью! Рваные ворсистые штрихи уловили, кажется, самую суть. «Фоторобот» вышел что надо. Веснушки как следы кошачьих лап; горделивая, античная изысканность; выразительный горбоносый профиль вперемешку с рассеянностью и развязностью, присущей, кажется, всем мальчишкам-тинейджерам.

– Да не дёргайся ты, дурень!

– У меня чешется нос!

– Ну так значит терпи! – притворно-строгим голосом прикрикнула я, стукая горе-натурщика линейкой по голове.

Так началась наша дружба, продлившаяся ровно до того рокового звонка посреди ночи. Ну, а пока я просто развернулась на пятках и двинулась в сторону дома. Мои движения резкие, точные и стремительные, чтобы скрыть природную робость и сдержанность. Хотя сама по себе я тонкокостная и несуразная, похожая на мальчишку, особенно после того, как коротко постриглась и стала ещё больше напоминать ершистую кикимору.

Это началось еще в пятом классе: мой одноклассник Гога по прозвищу «Пиро» попытался поджечь мои косички, посчитав это, видимо, гениальной шуткой. Впрочем, смеяться слишком долго ему не пришлось – резкий удар кулаком под дых и коленом в нос – этому нехитрому приёму старший брат научил меня, кажется, ещё до яслей. Мда… сколько себя помню, никогда не умела вовремя перестать тявкать, оттого, наверное, все беды. А что касается многострадальных косичек – их я впоследствии с гордостью принесла родителям как боевой трофей. Зрелище пары безжалостно обкорнанных кос, похожих на двух дохлых змей, довело до истерики мою мать, классного руководителя, балетмейстера и бабу Тому, но я лишь хохотала во всю глотку, слушая, как старики распинают меня на все лады. Итог: меня – к директору и на учет в детскую комнату милиции, Пиро – насмех до конца его дней.

С тех пор так как-то и повелось, что мои каштановые волосы вьются и топорщатся во все стороны, словно меня много часов подряд били током. Сейчас я обычно обитаю на периферии класса и отстраненно слежу за всеми из своего охотничьего скрадка: чудная и неуклюжая, со злыми шуточками, оскалом от уха до уха, а взгляд всегда хищный, угрюмый. Глаза мои – как пара капель жгучей, аптечной зеленки, а сама я больше смахиваю на ехидного лягушонка: острые локти, коленки, лопатки, на щеке свежий синяк, похожий на тень от воронова крыла, плохо скрытый под толстым слоем тонального крема. Ноги – как пара сломанных спичек, чуть кривоватые, затянуты в черный капрон. Куда ни глянь, везде один сплошной острый, резкий, неприветливый угол, безапелляционно объявляющий всем, кто норовит сунуться: «Не влезай, убьёт!» «Наверное, если долго и усердно притворяться сильной и храброй, то мир вокруг не заметит твой блеф…»

А внутри меня всё клокотало. Ботинки доверху полны рыхлым снегом, морозный ветер своими хлесткими пощечинами норовит сбить меня с ног. Гололёд лишает чувства опоры. Пока мы болтали с Даней, я даже не заметила, как сильно продрогла. Городские джунгли такие отчужденные, инфернальные и необъятные. Казалось, ещё чуть-чуть – и мегаполис перемелет мое жалкое тельце своими огромными жвалами, даже не подавившись… Его громада меня пугала, гипнотизировала. Со всех сторон – автомобильные гудки, снегоуборочные машины, эвакуаторы, сигнализации, и даже высоченные сугробы не могли заглушить шума бурлящей урбанистической катастрофы. Я никак не могла подстроиться под сбивчивый ритм Екб, этого враждебного муравейника, и стоило мне остаться одной, как мгла обхватывала меня своими раскалёнными железными щипцами со всех сторон. Мне было мучительно страшно от осознания, какая же я жалкая песчинка в этом огромном капиталистическом механизме. Кроваво-красная река из фар и огоньков медленно ползла вверх по магистрали – главной артерии города. Люди спешили разъехаться по домам. А вот я не спешила. Потому что даже тут лучше, чем дома. Никто не кричит, не упрекает, не швыряется вещами.

С этого, кстати, и начался тот особенный вечер. На часах три ночи, и, видимо, с меня хватит.

– Александра, сейчас же вернись! Куда это ты намылилась так поздно, а? Я тебя среди ночи по моргам искать не пойду, помяни мое слово. Сейчас же вер…

Со всей силы захлопываю тяжёлую металлическую дверь, оставив все страхи и сожаления позади. «Всё… я услышала дос-та-то-чно!» – подумала я. – «Bitch, I'm done!»

На телефоне 3%, я трясущимися, как в лихорадке, руками выстукиваю ему сообщение на своей старенькой раскладушке без кириллических букв: «Privet. Smogesh za mnoy shas zayti?» Машинально барабаню дрожащими, обгрызанными до крови пальцами заветные 11 цифр. Холодный свет экрана телефона освещает моё заплаканное, помятое лицо. От моих рук воняет хлоркой и канифолью, на подушечках пальцев каменные корки мозолей от струн, я поморщилась – отвратительная, ядерная смесь!

«Идиотка, никто в здравом уме не ответит тебе в такой час!» Гудки… гудки… гудки… «На что, черт возьми, ты надеялась?!»

Экран гаснет, и тьма подъезда падает мне на плечи, как брезент со стропил. Датчики движения не работают на нашем этаже, и я сворачиваюсь клубочком в углу за заваренным мусоропроводом, глядя в крошечное запотевшее окошко на уровне пола: мир пожирает своими склизкими щупальцами чернильная мгла, разбавленная только нимбами полуночных фонарей. Когда я перестаю всхлипывать, тяжело поднимаясь с ледяного каменного пола, чтобы нащупать ступени. Мои шаги отдаются гулким эхом по межэтажью, нарушая наверняка чей-то безмятежный сон. На цокольном этаже зажигается пыльная лампочка и брезжит неровным тусклым светом. Чирикает дверь подъезда, и я выхожу на мороз. Глоток свежего, почти ментолового воздуха придал мне сил. На кипельно-белой скатерти ещё нет следов, и мне сегодня предстоит стать первопроходцем. Эта мысль почему-то смешит. Вся грязь и весь срам этого мира укрылись под мягко поблескивающей алмазной крошкой. В небе бледнеет луна – серебристое веретено. Деревья-скелеты трещат костями. Я брела в неизвестность на ватных ногах, а вокруг меня кружила русская зимушка в своем последнем замогильном вальсе.

«Нету смысла пенять на судьбу, она останется такой, как есть. Шура – полно браниться, холод – твоя микстура! Пожалуй, пойду куда глаза глядят, пока ноги не откажут, а там и утро наступит, отогреюсь в каком-нибудь моле. Главное – не напороться на патруль…»

Вдалеке, сквозь пургу, проступает знакомый силуэт, но я отмахиваюсь от него как от нелепого наваждения. Я всегда считала себя слишком взрослой, чтобы надеяться на чудеса, но паранойя не даёт окончательно отмести мою глупую догадку: «Такого просто не может быть, человек не способен преодолеть такое расстояние за столь короткий срок! Ну, а что если…»

Он явился сквозь пургу, как призрак, возникший из метели по моему зову. Таким он и был для меня – расплывчатым миражом, светлячком, возникающим в моменты самого беспроглядного мрака. Домчался до сюда с самой улицы Сталеваров и даже не запыхался! Вдруг вспомнился термин, который мы давеча проходили на географии: фата-моргана – так это назвала бы Ёлка. А силуэт становился всё ближе и чётче. Звучит до боли знакомый зычный и чуть картавящий голос:

– Шура-дура, горе ты луковое, ну привет! – только один человек на всем белом свете мог произнести это так ласково, так тепло, и он нахлобучил мне на голову свою фирменную фуражку. – Давай, выкладывай, что у тебя там стряслось? – вокруг его эльфийских, янтарных глаз собрались дружелюбные мимические морщинки.

– Это… это уже не важно, – отчеканила я, гордо вздёргивая подбородок. – Давай просто брать от этого дня всё, что мы только сможем!

Я произношу это таким пафосным тоном, что мы оба не в силах удержаться от смеха.

– Ну и куда же тогда пойдем, моя маленькая бандитка?

– Есть у меня одна мысля, – сказала я заговорщическим тоном, барабаня пальцами по виску.

Снег перестал, и мы шли по безлюдным и тихим дворам, словно два привидения. Наверное, тогда мы и впрямь были призраками, два беглеца, дерзко вырвавшиеся из мира материи в свой собственный дивный мирок, поместившийся бы, кажется, внутри снежного шара.

– Иди сюда, я тебе кое-что покажу, – шепнула я ему на ухо, подманив к дереву.

Он подошёл, и я со всей силы вдарила ногой по стволу. На наши шальные головы обрушилось снежное конфетти, и мы разразились таким безудержным хохотом, что в нескольких окнах зажёгся свет.

– Эй, вы что это там устроили?! А, школота?

– Тихо ты!

– Тсссссс! – я прикладываю палец к губам.

Но чем больше мы старались сдерживаться, тем громогласнее и неистовее нас разбирал смех. Вязкая тьма окружающей ночи чудным образом переставала быть такой враждебной.

– Управы на вас нет, шпана беспризорная!

– Бежим!

– Дура!

И мы мчались сломя голову по безлюдным дворам от страшного, серьезного мира зануд и их проблем, а в кармане Даниного рюкзака позвякивали два баллончика с краской. Мчались мы от ночных патрулей, от причитающих мамаш-наседок, которых возмутил наш внезапный дебош, от всего того неприглядного ужаса, который сулила нам взрослая жизнь.

Топ-топ-топ…

– Стой! – сказала я, резко замерев у глухой стены гаража, испещренной наслоениями старой рекламы и чужих тегов.

Он все понял без слов.

– Весь мир в твоем распоряжении, моя госпожа! – он с комическим поклоном вручил мне баллончик.

Сначала я обвела его, а потом он обвёл меня. На обшарпанной стене запечатлелись два огненных человечка. Краска шипела, вырываясь из баллона алой, плакучей змеёй. Затем я вывела на шершавом бетоне угловатый, яростный знак: буква «А» в круге. Это был не просто символ анархии. Это был наш с ним совместный выдох – слепок нашего бунта против всего: против криков дома, против унылых лиц в школе, против этого спящего, циничного, равнодушного города.

– Получается коряво, – усмехнулась я, отступая на шаг.

– Зато честно, – он стоял рядом, слегка соприкасаясь со мной плечами. – Как и всё, что мы делаем.

Мы стояли и смотрели на наше творение. Два силуэта под знаком анархии. Вокруг кружился белый снег, похожий на перышки после яростной драки подушками. Нас навсегда законсервировало в этом волшебном моменте: резко пахнущем краской, морозом и нашим общим дыханием. Казалось, этот рисунок переживет и нас, и эту ночь, и все последующие бесчеловечно долгие зимы.

– Смотри, как я могу! – крикнул Даня и, согнув колени, понёсся по торно-атласному льду.

Я пару секунд провела в нерешительности, а потом, взяв разбег, проскользнула вслед за ним в ночь. Гололёд больше меня не пугал, я скользила по улице с умопомрачительной, реактивной скоростью, и это движение напоминало полет! Мимо проскакивали шашлычные, гастрономы, киоски, станции метро и ларьки. В какой-то момент я поняла, что не знаю, как тормозить, и со всего размаха врезалась прямо в своего визави. На землю покатилось ахающее, охающее и безбожно матерящееся переплетение рук и ног.

Шарясь по темным переулочкам, мы заметили краем глаза торчка, ползающего на четвереньках в поисках клада. Парнишка казался еще совсем-совсем молодым. Я поморщилась, кожа на переносице, как обычно, сложилась гармошкой. В тот миг я явственно ощутила смесь отвращения и жалости:

– Так и детей не захочешь рожать – вырастет ребёнок, а какая-нибудь тварь даст ему чем-то ширнуться в подъезде. И всё – пропал человек!

В ответ на моё замечание Даня лишь промолчал, но я тогда не придала этому нюансу особого значения.

– Вот мы и на месте, – торжественным тоном воскликнула я. – Та-дам! – и указала руками на ржавую пожарную лестницу.

Здание было ветхим, дореволюционной постройки, с облупленной штукатуркой, сквозь которую проступал червленый кирпич. Оно стояло будто затерянное морское сокровище среди фрактальных лабиринтов хрущёвок и брежневок, Control C + Control V. Этот же раритет выделялся своим потрёпанным, самобытным величием – высоченными потолками, лепниной над окнами и небольшой часовой башенкой с навсегда остановившимся циферблатом. На стенах – прожилки прошлогодней, покрытой сосульками, виноградной лозы. Я давненько засматривалась на это козырное местечко, но не могла допрыгнуть до зацепа, когда приходила одна.

Даня озадаченно чешет в затылке.

– Ну ладно… эээм… сеньорита, вас подсадить?

Таращу глаза.

– Ч-что такое? Я сказал что-то не так?

– Если честно… ты просто первый, кто согласился.

– Хах, ну не зря же я тащил свою задницу в этакую мухосрань!

– Да, я просто не ожидала.

– Да давай, лезь уже!

С подсадки я ловко подтянула ноги и повисла вверх тормашками, как обезьянка, лукаво подмигнула Дане, показала язык и, перекувырнувшись в воздухе, перехватилась руками. Я думаю, любое моё глупое трюкачество обретает смысл в его глазах, если он влюблен, и теряет его так же быстро, если это больше не так.

Подъем оказался гораздо дольше, чем можно было предположить. Ледяная, насквозь проржавевшая арматура впивалась в ладони и отлипала с мерзким скрежетом, сдирая кожу с раскрасневшихся от стужи рук. Каждая перекладина давалась с огромным трудом, где-то ступеней вообще не хватало, или они были обмотаны колючей проволокой. Лестница казалась тонкой тетивой, соединяющей бездну и прекрасные Эдемские сады. А мы, как пара шелкопрядов, упрямо и несогбенно карабкались вверх.

На высоте ветер усиливался, он разговаривал с нами, причитал почти человеческим голосом, заунывно нашептывая свои шепелявые предостережения. Лестница раскачивалась из стороны в сторону, издавая жуткий лязг, словно пытаясь сбросить нас со своего непокорного хребта. Вершина казалась бесконечно далёкой, и тут… И тут я по своей глупости глянула вниз. Мои ноги болтаются в воздухе как у вздёрнутого партизана, а земля то приближается, то удаляется в психоделическом ритме. Единственное, что меня спасло от падения, – это то, что на каждую драбину я сначала упиралась локтями. Вдруг мне подумалось, что если… Если я каким-то чудом переживу эту ночь, если спущусь с этой крыши не умерев, то я больше ни одной секунды не потрачу на грусть и тоску, я буду выжимать максимум из каждого грёбаного мгновения до самого своего последнего вздоха. Из моего рта вырывается барашек пара, и мы, стиснув зубы, нахмурив брови, продолжаем стремиться в вышину.

Мы достигаем промежуточной высоты. Можно подняться ещё на часовую башню по боковой лестнице, но сейчас у чумазых бесов пит-стоп. Нашим глазам открывается невиданное зрелище: небо над Свердловской областью расколол надвое исполинский, пламенеющий столб. Он бил по глазам сияющим, колоссальным, неоново-огненным жерлом, словно чья-то всемогущая рука распорола для нас двоих саму ткань бытия. На бледно-лиловом небе проступала вырвиглазно-оранжевая, как жало паяльника, полоса. То был яркий, необъяснимо прекрасный бенгальский огонёк. Ох уж эти бенгальские огоньки. Они так ярко, яростно вспыхивают. И прогорают так быстро… Открывшийся вид одновременно восхищал и казался очевидным и естественным продолжением этой ночи, полной чудес. Пару минут мы молча любовались этим природным явлением, и в повисшей тишине не было ни капли неловкости, как и в нелепых побегушках по городу полчаса тому назад.

Даня падает, раскинув руки морской звездой, в сугроб подле меня.

– Мы это сделали! – я в экстазе трясу его за плечо. – Сделали, слышишь?!

Пару минут мы просто глазеем на город, на звёзды, на небо, ощущая сладкий вкус победы во рту. Даня достает из рюкзака старую JBL-ку и пару бутылочек Mountain Dew. Музыка наполняет пустынную ночь жизнью и смыслом. Из динамиков доносятся крикливые, хаотичные фуги. Мы начинаем плясать как умалишенные под песни Леди Гаги, Квинов, а затем в ход идут старые добрые Нойз, Монеточка¹ и «Дайте танк (!)». Мы исступлённо горлопанили на луну, а снизу нам вторили бродячие псы. В этот миг я ощущала такую умопомрачительную, необъятную свободу, словно не было жизни до и не будет после этого глупого танца на крыше! Я выла на луну, кричала случайные знакомые строчки, не попадая ни в одну чёртову ноту. Казалось, на нас обоих внезапно напал какой-то странный алкогольный делирий. Наши тела дёргались невпопад, и каждое конвульсивное движение низвергало праздник на наши шальные головы.

«Бесимся, бесимся, бесимся под новым месяцем, месяцем, месяцем!» Не знаю, как и почему, но каждая песня в случайном плейлисте идеально резонировала с нашим настроением и ощущением мира вокруг, будто бы точно выверенный камертон. И каждая из них в конечном итоге оказалась самосбывающимся пророчеством… Даже сам воздух словно раскалился и вибрировал от невозможного, необузданного счастья, такого дикого и неудержимого, что в этот миг мы, наверное, больше походили на улюлюкающее племя ирокезов, чем на пару беспризорных подростков.

Мне не нужно было притворяться нормальной, когда я была рядом с ним, стараться быть сдержанной и воспитанной, и энергия, столько лет заточённая глубоко внутри, в темнице моих страхов и комплексов, фонтанировала и расплёскивалась во все стороны яркими искрами счастья! Голова кружилась от того, что сейчас мы ходили по грани, мы были словно обезумевшие черти, которые устроили шабаш прямо в райской цитадели, оскверняя и украшая тем самым эту святую святых.

Наконец, умотавшись от нашего шаманского камлания, мы, свесив ноги, уселись на краю пологого склона металлической крыши, ожидая, когда перестанет кружиться голова, и глазея на кислотно-рыжее сияние, похожее на размашистые крылья психеи. Я, задыхаясь, проговорила сквозь смех:

– Классуха просила не привлекать внимание санитаров.

– По-моему, мы провалили задание с треском… – охрипшим от воплей голосом просипел он в ответ. – Она, кстати, как раз писала моим предкам вчера.

– Чего говорит?

– Понятия не имею, но мамаша опять визг подняла…

– Мдааа, да-да… знакомо. Прости, что заставила тебя тащиться сюда ради меня.

– Да нет, ерунда. На самом деле я же сам решил прийти и сейчас ни о чём не жалею, это на самом деле клёво, давно так не веселился!

Мы с минуту помолчали, и он продолжил:

– Я сейчас подумал насчёт подросткового максимализма и того, настолько ли это плохо. Я думаю, что в какой-то степени каждый подросток хочет изменить мир, сделать его лучше, на его взгляд. Но в более старшем возрасте всё меняется, человек осознает, что он далеко не индивидуален и что мир в сотни раз труднее. Но а что, если эти подростковые амбиции сохранить и потратить всю жизнь на то, чтобы реализовать их? Думаю, если человек сможет сохранить подростковый блеск в глазах и не прогнуться под этот мир, то он всего добьётся, дай ему только время! Но могу ошибаться, ведь я сам только глупый подросток.

– Я думаю, тут проблема в системности подхода. Этот мир ведь и вправду намного труднее, чем нам кажется: одно дело – мечтать, а другое – воплощать свои идеи в жизнь.

– Да, наверное, ты права.

– Кстати, по поводу классухи. К ней у меня тоже много вопросов. Она уже несколько раз на этой неделе на меня наезжала.

– Она сердится потому, что у тебя есть то, о чём она мечтает, но уже никогда не сможет заполучить. – в его улыбке – плохо скрываемое, снисходительное баловство.

– Я же вроде даже на этой неделе не устроила ни одного теракта! – проскулила я в возмущении.

– Да я не про это. Ты молодая, умная и наглая, поэтому ты её бесишь. Умные все непокорные.

– Я не считаю, что покорность и глупость – это одно и то же. Вот ты вспомни Толю из нашего класса. Он по жизни выигрывает благодаря тому, что не высказывается, где не надо. Качать права-то все горазды. А послушать, понять и научиться могут немногие… В итоге его все обожают, а мы с тобой – отщепенцы.

– Покорность вызвана неуверенностью в себе и нежеланием самому определять свою судьбу, – упрямо возразил он. – Тут два варианта: либо ты так воспитан, либо ты просто тупой.

– Иногда это трусость, а иногда – тактика. Государству не нужны люди, которые сами определяют свою судьбу. Девианты – ходячая проблема для общества.

– Да, ни одной системе не нужны девианты.

– Это механизм, выработанный эволюцией. Исключать непохожих.

– Исключать исключительных.

– Ну зато, когда ты рискуешь, ты можешь добиться большего результата… Посягнуть на нечто большее… Встать над толпой.

– Пожалуй, так. Только для этого нужно быть смелым…

– Каждый гений в своё время был непонят и осмеян, – произношу я карикатурно менторским тоном.

– А ты сможешь добиться успеха? – он шутливо тыкает меня в бок.

– Либо всё, либо ничего. Выпьем за это, душенька, звучит как очешуительный тост!

– Я тоже так думаю. Мне посередине быть трудно.

– Либо умру в канаве, либо стану миллионершей? Хотя, если без шуток, то как по мне, всё, что крайность, – уже сразу поверхность и тлен. Хотя утверждать так про всё на свете – это же тоже крайность, верно? Вот такой смешной парадокс!

– Думаю, замерзну насмерть на скамейке, – странно серьезным тоном пробормотал он, а затем прибавил, расцветя моей любимой улыбкой: – Или буду жить счастливо и радовать всех вокруг.

– Надеюсь. Было бы здорово.

– Я – зверёк. Я создан, чтобы вызывать эмоции у людей. – в этой его фразе скрывалась какая-то проглоченная горечь, и мы немного молчим, чтобы дать ей развеяться, словно то был прах на ветру. Всегда прислушивайтесь к тому, что такие люди говорят о себе. Чаще всего это правда…

– Слушай, а давай станем бродячими музыкантами? Закончим школу и рванем куда подальше из этого тухлого города. Построим фазенду, рванем за границу и будем греть косточки под южным солнцем далеко-далеко от всей этой слякоти и дерьма! Начнём новую жизнь, только ты и я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

*признаны иностранными агентами на территории РФ

Вернуться