Дмитрий Деветьяров
БОЛЬНОЙ

БОЛЬНОЙ.

Эпиграф: «Человек есть существо, ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение.» – Ф.М. Достоевский, «Записки из Мертвого дома».

– Может, я тебе апельсинов принесу? – голос прозвучал так, словно предложил не фрукты, а тайную, слегка неприличную услугу. – Но все-таки скажи, чем ты болеешь? В больнице, в таком молодом возрасте, так просто не лежат. Я еще помню, на практике был… там мальчик, имя сейчас уже плохо помню. Кто бы мог подумать – умер. От эндокардита. Или миокардита… Черт их разберет.

Пауза повисла густым, липким сиропом. Я наблюдал, как её губы, обветренные и потрескавшиеся, замерли в полуулыбке, ожидая от меня дальнейшего рассказа, но в ней растворился либо испуг, либо любопытство. Мне нужна была реакция, маленькая драма, чтобы скрасить больничный день.

– Мы с тобой уже как год коллеги на этой пресловутой скорой помощи. Ты молодая девушка лет двадцати четырёх, и говоришь, что у тебя возможен такой диагноз, – продолжал я.

Я не унимался, мы действительно с ней были знакомы меньше года. Не сказать, чтобы так тесно общались, но услышав, что она попала на больничную койку решил к ней прийти. Мы все-таки коллеги, оба только закончили свои медицинские училища.

–

– Знаешь ли ты вообще, – спросил я, и мой голос прозвучал неожиданно плоским, будто дощечкой по промерзлой земле, – что такое эндокардит?

Она смутилась, заморгала. Вопрос, заданный не в ответ, а в лоб, обезоружил её. Она ожидала жалости, а получила этот громоздкий и ничем не примечательный рассказ….

_________________________

Знаю ли я, что такое эндокардит? Да. Я знал. Я знал ровно столько, сколько требовалось, чтобы с грехом пополам ответить на зачете и тут же забыть, как забываешь номер телефона, набранный в пьяном угаре.

Но дело не в знании. Дело в памяти. В том, как она устроена – по законам абсурда и предательства. Значимые случаи жизни – если таковые вообще находили на мое бесцельное существование – не хранятся в ней, как драгоценности в шкатулке. Нет. Они обрушиваются в глубины сознания как неприступные, надежно запертые сундуки, о которых я тут же забываю. Так сундук может пролежать годами, обрастая мхом забвения, коростой пыли от всех мимолетных мыслей, что, как мошки, носятся в пустоте черепа. Он – как упавший дуб в глухом лесу, медленно становящийся частью пейзажа, пока его не заметишь.

Но стоит лишь крюку – слову, звуку, запаху кислых апельсинов и больничной «белизны», вкусу металла на языке от страха – зацепить замочную скважину, как происходит катастрофа. Не плавное всплывание. Нет. Землетрясение. Глухой, подземный гул, от которого содрогается почва настоящего. И тогда альманах прошлого, этот спрессованный ком лжи, боли и стыда, пробуждается. Он сносит все на своем пути: сегодняшний день, вчерашние планы, иллюзию, что я – это я, а не сонм призраков. Все, что существует вокруг, мгновенно блекнет, становится картонной декорацией, выдуманной и ненужной. Обзор сужается, как диафрагма объектива, в маленькую, горящую точку воспоминания… а потом гаснет. Остается пустая, черная бездна. Бесшумная. Неизвестная. И в этой тьме лишь одно: листопад картинок прошлого. Они вспыхивают яркими, ослепительными всполохами, на миг озаряя замочную скважину того самого сундука. Слово. Запах. Звук. Они – единственный и неповторимый ключ, выкованный в жерлах вулканов забвения. Они подбираются к замку, делают несколько скрипящих оборотов… и щелчок. Сундук открыт. И ты уже не здесь. Ты – там.

_________________________

Глава 1. Лабиринт без Минотавра.

Эндокардит.

Это слово и стало таким ключом. Оно отбросило меня на три года назад, в ту самую весну, липкую от талого снега и предвкушения скорого, ничем не занятого лета.

Каждый год, отбывая повинность под названием «обучение в медицинском техникуме», я проходил практику в ничтожно маленьких отделениях нашей больницы. Сам больничный городок был насмешкой над урбанизмом: крохотная, убогая площадь в центре города, густо усеянная короткими, приземистыми двухэтажными коробками из силикатного кирпича, выцветшего до цвета грязного известняка.

С первого курса ты начинаешь знакомиться с устройством этого крохотного, кишащего муравейника. Не с медициной – с устройством. С корпусами: терапевтический, хирургический, педиатрический. С каждым новым этажом ты не столько узнаешь болезни, сколько увеличиваешь круг полезных знакомств: врачи, медсестры, санитарки, буфетчицы. Ты учишься не лечить, а договариваться. И так из года в год, цикл за циклом, пока это не становится твоей второй, подпольной натурой.

Весной, в последний год моего обучения, мне предстояло ещё раз встать на эту, казалось бы, давно прокатанную лыжню. Я был на финишной прямой. К этому времени я знал в лицо и по имени практически каждого мелкого божка этого Олимпа, ответственного за проставление печатей в мою священную книжку – дневник практики. Проблема маленьких городов в том, что здесь все быстро становятся «своими». А со «своими», как известно, можно договориться. Вся система зиждилась на этой простой, по-советски грубой меновой торговле.

Практику по терапии в том году мне «закрыли» за два починенных утюга. Две недели официального, регламентированного труда, подтвержденные подписью и синей, маслянистой печатью, – в обмен на два оживших бытовых прибора. Соразмерно, я думал тогда. Для печати по педиатрии мне пришлось каждые выходные в течение месяца выгуливать детей из отделения, пока медсестры пили чай. Четыре часа моих суббот и воскресений обменяли на несколько росчерков пера. «Выгодно», – должно быть, думали они. На «скорой» работал мой собутыльник, который по-братски, без лишних слов, поставил все необходимые галочки. Так можно было перечислять долго. Я был своим. Со всеми – как-то знаком. Со всеми – можно было как-то договориться.

Единственным неприступным бастионом, цитаделью, возвышающейся над этим болотом компромиссов, было реанимационное отделение. Кстати, единственное трехэтажное. Оно стояло особняком, и его законов я не знал. Там царил другой порядок, другой воздух – пахнущий не бумагами и чаем, а озоном, спиртом и тишиной перед бурей. И я понимал, что двухнедельной каторги, настоящей, без возможности «договориться», мне не избежать. В этом Алькатрасе из железных коек и мигающих мониторов мне не был знаком никто.

Нас, грешных, определили туда троих: меня и двух девушек.

Первая – Карина. Невысокая, черноволосая, с крохотными, будто кукольными, чертами лица, которые всегда были собраны в выражение сладкой, немного страдальческой озабоченности. Узкие плечи, об которые, казалось, можно было пораниться. Худенькие кисти рук, напоминавшие не руки, а инструменты – флейц маляра, но с облезлым пучком волос вместо щетины. Ее фигура была вызовом геометрии: ивовая, неестественно тонкая талия резко, без перехода, переходила в необъятные, тяжелые бедра. При ходьбе ее колени, трущиеся друг о друга, мерно постукивали, напоминая маятник какого-то невеселого, внутреннего Ньютонова механизма. А ниже – две тростинки голеней, заканчивавшиеся странно поставленными ступнями, которые я в мыслях сравнил с козьими копытцами.

Ее считали безумно красивой. Я же считал безумными всех, кто так считал. Она стала даже предметом спора в нашей компании – кто сумеет «взять» эту «крепость» за месяц. Смешно? Да. Но и жутко интересно. Интересно наблюдать, как для кого-то эта девочка, эта кукла с неправильными пропорциями, становится непостижимой горой, ярким Эверестом в скучном ландшафте. Люди готовы ставить странные акценты на самых заурядных вещах, лишь бы их «Я» почувствовало вкус мнимой победы. До этого спора она была для меня нейтральным фоном. Она одна из немногих тогда не присоединилась к хору негатива, который обрушился на меня после моего возвращения в группу. Во время спора я не испытывал к ней ничего, кроме легкого любопытства. В ее улыбке, в показной отзывчивости мне виделось что-то вроде доброты. Как же я ошибался. Два месяца мнимого «штурма» обернулись двумя неделями знакомства с человеком мелким, склизким, завистливым, которого она так тщательно скрывала под дешевой маской великодушия. Я не разочаровался в ней – я увидел ее. И это зрелище было куда скучнее, чем я предполагал.

Вторая – Вероника. Девушка-симптом. Девушка, вокруг которой в ночных посиделках выстраивалась немедленная, дрожащая от нетерпения очередь. Эту ее сторону знали все, да она и не скрывала ее. Возможно, она всех любила – слепо, без разбора, как бродячая собака любит любого, кто ее погладит. А возможно, в каждом она искала что-то, чего и сама не могла назвать. Простая. Ветреная. Всеми любимая и… одноразовая. Своим поведением она словно накидывала на себя плотный, не пропускающий лучей плащ легкодоступности. И мне порой казалось, что за этим плащом она что-то тщательно прятала – может, стыд, может, ужас, а может, просто пустоту, еще более страшную, чем моя. Жаль ее становилось в те моменты, когда, после очередной ночи, она снова начинала бегать хвостом за кем-то из вчерашних «поклонников», пытаясь выпросить крупицу не секса уже, а простого человеческого внимания.

Сигарету за сигаретой, аккуратно строя из окурков унылую пирамиду на ржавой консервной банке; шаг за шагом, протаптывая в мокром, грязном весеннем снегу идеально ровную круговую тропу – так я скрупулезно, с почти монашеским терпением, изображал «верное ожидание» у входа в тот самый трехэтажный монстр. Найти путь к этому небоскребу нашего захолустья было нетривиальной задачей. Для двух девушек, чей словарь не включал понятия «педантичность» и которые свято верили в то, что в первый же день каким-то чудом соберутся вовремя, это было подвигом.

Они не могли найти здание, которое выделялось, как слон среди кроликов. Потому что они не искали здание. Они искали повод посмотреть на свои новые ботинки, поправить волосы, перебросив их с одного плеча на другое, поймать свое отражение в любом оконном стекле. Им нужно было что-то громкое, блестящее, разрекламированное, о чем твердят до мозолей на барабанных перепонках. Поднять взгляд чуть выше привычного горизонта, скинуть якорь собственного навязанного образа – для них это было дико, неприлично, отталкивающе. Впрочем, винить только их было бы несправедливо. Создатель этого медицинского мегаполиса, должно быть, видел в своем проекте обитель кентавров или лабиринт для слепых. Иначе как объяснить эту безумную геометрию? Ходы между зданиями были проведены не по логике кратчайшего пути, а так, словно архитектор, завязав глаза, рассыпал на чертеже пшено и соединил зерна первой пришедшей в голову кривой.

Дрожь от холода, начинавшаяся в коленях, уже подбиралась к животу, когда я наконец услышал их голоса. Они шли, смеялись, улыбались друг другу той сладкой, липкой улыбкой, за которой скрывалась взаимная ненависть, выливавшаяся в свербящие помои сплетен за каждой спиной.

– Давно ждешь? – прокричала Карина метров за двадцать. Она не могла промолчать. Ей необходимо было немедленно заявить о своем присутствии, обозначить свое право на внимание.

– Только что подошел, – соврал я, и мой голос прозвучал сипло от холода и выкуренных сигарет.

«Ага, значит, тоже опоздал!» – заверещали они в унисон, и в их смехе слышалось торжество: виноват не только ты, значит, и наша вина не так уж велика. Другой реакции я и не ожидал. Первый день, который, по всем канонам, должен был многое сказать о нашем будущем здесь, начинался с коллективного опоздания почти на целый час. Это было символично. Мы вступали в царство смерти и строгого распорядка с позиции тех, для кого время – резиновая, бесформенная субстанция.

Первой, не глядя на меня, юркнула в темный подъезд Вероника. За ней, уже на пороге, обернулась Карина. Она вопросительно, почти укоризненно посмотрела на меня. Я понял этот взгляд. Ей было обидно за эту глупую ситуацию, за наше общее невежество. Она хотела бы начать иначе – правильно, чисто, «как у людей». Но так уж вышло. Мы были те, кто мы есть. Трое опоздавших на собственную судьбу.

Я сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о кирпичную стену цвета запекшейся крови и шагнул внутрь. За тяжелой дверью пахнуло знакомым коктейлем: хлорка, старое дерево, вареная капуста из столовой и под ним – едва уловимый, но неистребимый запах страха и плоти. Лабиринт принял нас.

Глава 2. Прописка в Царстве Мертвых

Дверь захлопнулась за нами с таким глухим, окончательным звуком, будто мы вошли не в здание, а в камеру шлюза, отсекающего одну атмосферу от другой. Тишина здесь была не отсутствием звука, а особым веществом – густым, вязким, насыщенным тихим шипением кислорода, писком аппаратов, доносящимся сверху, и мерным, как метроном, храпом из-за какой-то двери.

Нас встретил не человек, а явление. Она материализовалась из-за угла коридора, такого узкого, что ей пришлось развернуться боком, как баржа в канале. Это была медсестра. Нет, «медсестра» – слово слишком мелкое, бытовое. Это была Плоть от Плоти Системы. Большая, грузная, неопрятная в священном смысле этого слова. Ее белый, некогда белый халат был картой ее службы: пятна желтого антисептика, бурые точки, похожие на ржавчину или старую кровь, разводы от чего-то химически едкого. Лицо – широкое, лунообразное, без единой черты, которую можно было бы назвать мягкой. Глаза маленькие, заплывшие, но не тупые. Нет. Они были похожи на два черных, отполированных временем и видением камушка, вмурованных в гранит. В этих глазах не читалось ни доброты, ни злобы – лишь глубокая, абсолютная, циничная осведомленность. Она знала всё. Всё, что может произойти здесь, в этих стенах. И всё, что мы собой представляли, стоило нам только открыть рты.

– Практиканты? – голос у нее был низким, хриплым, как будто протертым грубой наждачной бумагой тысячи выкуренных в подсобке сигарет. – Опоздали. Час.

Мы замерли. Карина попыталась сделать то, что делала всегда: обезоружить улыбкой. Ее губы растянулись в сладкой, виноватой гримасе.

– Мы извиняем…

– Меня зовут Галина Станиславовна, – перебила она, не глядя на Карину. Ее взгляд скользнул по нам, как скальпель по коже, оценивая не внешность, а потенциальную бесполезность. – За мной. И тихо. Здесь не клуб.

Она развернулась и поплыла вглубь коридора. Мы, как утята, потопали следом.

«Вот она, прописка. Не в городе, а в ином измерении. Люди, которые никогда не бывали здесь, рассуждают о жизни и смерти как о философских категориях – возвышенно, отстраненно, с легкой дрожью в голосе. Они говорят: «Смерть – это часть жизни». Какое кощунство! Какое легкомысленное, детское вранье! Смерть – это не часть. Это антитеза. Это целая вселенная, параллельная, чудовищно практичная, со своими законами, физикой, химией и неумолимой логикой. Она – вот здесь, за этой стеной, в теле, которое еще дышит, но уже перестало быть человеком, превратившись в комплекс проблем: почечная недостаточность, отек мозга, полиорганная недостаточность. Красивые слова, да? Как будто из научно-фантастического романа. Но за ними – вонь. Вонь разлагающейся изнутри плоти, которую маскируют хлоркой. За ними – звуки: хрип, бульканье в трубке, монотонный, доводящий до безумия писк монитора, сигнализирующий о том, что давление упало еще на десять пунктов. За ними – вид: обнаженное, беспомощное, опозоренное болезнью тело, обвешанное трубками, как марионетка.

А эти… – я мысленно кивнул на спины девушек впереди. – Они думают, что пришли «на практику». Как на экскурсию в музей восковых фигур. Они не понимают, что это не работа. Это – место существования. Ты проводишь здесь треть жизни. Ты ешь здесь, иногда спишь, ругаешься, смеешься тухлым, больничным смехом. И постепенно, день за днем, этот мир становится твоим миром. Его законы – твоими законами. Ты перерождаешься. Твое профессиональное «я» вырастает внутри тебя, как чужеродный, но необходимый орган. И этот орган фильтрует реальность. Смерть перестает быть трагедией. Она становится… завершенным случаем. Да, неприятно, да, жаль родственников (иногда), но в первую очередь – работа закончена. Можно заполнять бумаги. Освободилась койка. Физиологические отправления? О, это просто индикаторы. Моча – показатель функции почек. Стул – тема для обсуждения на утренней конференции. Рвота – досадная помеха в процессе инфузии. Ничего личного. Только физика. Только химия.

И я смотрю на Галину Станиславовну, эту каменную глыбу в заношенном халате, и понимаю: она – законченный продукт этой системы. Она – абориген Царства Мертвых. Она говорит на его языке. И сейчас она попытается – нет, даже не попытается, она просто будет – говорить на нем с нами. А мы, пришельцы с планеты Глупости и Тщеславия, даже не поймем половины.»

Галина Станиславовна остановилась у широких двустворчатых дверей с круглым окошком.

– Реанимация, – произнесла она так, как гиды в мавзолее говорят: «Ленин». – Общие правила. Маски, шапочки, бахилы – всегда. Руки – до локтя. Не тыкать пальцами куда попало. Не садиться на койки. Не разговаривать громко. Не задавать дурацких вопросов при больных. Вопросы – мне, в процедурной или в сестринской. Понятно?

– А что считается дурацким вопросом? – немедленно спросила Карина. Она выпрямилась, подчеркивая свою интеллектуальную вовлеченность.

Галина Станиславовна медленно повернула к ней голову. Казалось, скрипнули шестеренки.

– Любой вопрос, на который у меня нет времени, желания или возможности ответить. Дурацкий. Пойдемте.

Она толкнула дверь.

Холодный воздух, еще более насыщенный запахами антисептика, лекарств и чего-то сладковато-гнилостного, ударил в лицо. Пространство было залито неестественно ярким, безжалостным светом, не оставлявшим теней. Рядом стояли койки, отгороженные друг от друга синими ширмами. Отовсюду доносились звуки аппаратов искусственной вентиляции легких: равномерное, механическое «ш-ш-ш-выдох». Над одной из коек висел монитор, где зеленые кривые прыгали, как сумасшедшие скакуны. Там, за ширмой, кто-то умирал, и машина отчаянно спорила со смертью, выдавая свои аргументы в виде цифр и графиков.

– Здесь, – Галина Станиславовна махнула рукой, – лежат тяжелые. Послеоперационные, с политравмами, с инсультами. Ваша задача – не мешать. Смотреть. Иногда – подать, подержать, убрать. Всему научим. Если мозги есть.

– А… они все без сознания? – тихо спросила Вероника. В ее голосе впервые прозвучала не наигранная, а настоящая, животная робость.

– Не все. Некоторые в сознании. Им тяжелее всего. Они все понимают. Лежи и слушай, как вокруг тебя другие уходят. Весело, да? – сказала Галина Станиславовна без тени иронии. Это был констатация факта. – Идем дальше. Пост медсестры.

Мы прошли мимо. Я мельком увидел за ширмой желтую, отечную руку, стянутую жгутами от капельниц. Пальцы судорожно сжались. Это был не жест отчаяния. Это была мышечная контрактура. Просто физиология.

Мы оказались в сестринской. Тесная комната, заставленная шкафами с лекарствами, папками, на столе – остывшая кружка с чаем и пепельница.

– Вот, – Галина Станиславовна тяжело опустилась на стул, который жалобно скрипнул. – Ваш угол. Халаты ваши тут. Размер один на всех, небось. Формальность. Теперь по сути: смена с восьми до восьми. Ночные с восьми до восьми. Дежурства по графику. Отпроситься – только через заведующего и только если ты при смерти. Поняли?

– А обед? – не выдержала Карина. – У нас по Трудовому кодексу полагается…

Галина Станиславовна замерла. Она смотрела на Карину так, будто та только что заговорила на древнешумерском.

– Обед, – повторила она. – Милая. Ты видишь, что тут творится? – Она мотнула головой в сторону двери. – Там люди цепляются за жизнь. Иногда они предпочитают делать это именно в обеденный перерыв. Твой «Трудовой кодекс» им как-то… до лампочки. Поешь, когда будет минутка. Или не ешь. Похудеешь.

Вероника фыркнула. Ей, видимо, показалось, что это шутка.

– Это не шутка, – сказала Галина Станиславовна, не глядя на нее, словно прочитав мысли. – Это инструкция по выживанию. Здесь вы либо встраиваетесь в ритм, либо вас сносит. И вы начинаете плакать в туалете. А мне потом убирать. Мне не нравится убирать.

– А если нам станет плохо? – не унималась Карина. Ее тон стал чуть капризным, адвокатским. – От вида крови, например. Или… еще чего.

– Станет плохо – есть тазик в туалете. Вырвешь, приведешь себя в порядок, вернешься. Смерть, кровь, рвота, экскременты – это наша обыденность. Привыкайте. Или отчисляйтесь. Мне все равно.

Я наблюдал за этим диалогом, как за пьесой абсурда. Две совершенно несоприкасающиеся реальности пытались вести диалог. Галина Станиславовна говорила на языке Необходимости, доведенной до автоматизма. Карина – на языке Прав и Удобств, вычитанных в книжках. Они не слышали друг друга. Они общались из параллельных вселенных.

– Вы знаете, – вдруг вступила Вероника, пытаясь, видимо, смягчить ситуацию своим «обаянием», – мне кажется, нужно просто относиться к этому по-человечески. С состраданием. Тогда и работать будет легче.

Галина Станиславовна медленно подняла на нее свои каменные глаза.

– Сострадание, – сказала она. – Это хорошо. Сострадание – это когда ты в три ночи, на четвертой бессонной смене, идешь к бабушке, у которой нет вен, и полчаса ищешь, куда бы воткнуть катетер, потому что без него она не доживет до утра. И ты злишься, и ты устала, и ты ненавидишь весь мир. Но ты все равно ищешь. Потому что иначе не можешь. Это – сострадание. А то, о чем ты говоришь, – это сентиментальность. Слюни. Они здесь мешают. Они текут по твоим щекам, а ты в это время не видишь, что у пациента остановилось дыхание. Поняла разницу?

Вероника опустила глаза, смущенная.

– Ладно, – вздохнула Галина Станиславовна, вставая. Ее кости хрустнули, как сухие сучья. – Теория кончилась. Практика. Пойдемте, я покажу вам, как меняют памперс у взрослого мужика весом под центнер. Без прикрас. Кто не готов – может остаться. Но тогда завтра будете делать это сами.

Она выплыла из комнаты. Мы переглянулись. На лице Карины – брезгливый ужас и возмущение. На лице Вероники – паническая неуверенность. Во мне же… во мне клубилось странное чувство. Не страх. Не отвращение. Любопытство. Холодное, почти бесчеловечное любопытство археолога, раскапывающего гробницу. Я хотел увидеть эту «обыденность». Хотел прикоснуться к этой чудовищной практичности. Потому что где-то в глубине души я уже чувствовал: это – единственная подлинная реальность. Все остальное – вечеринки, споры, интриги, вся моя «свободная жизнь» – было мыльной пеной на поверхности этого черного, глубокого океана.

Мы вышли следом.

За ширмой лежал огромный, отечный мужчина. Лицо серо-землистое, глаза закрыты. От него исходил тяжелый запах пота, лекарств и чего-то еще. Галина Станиславовна двигалась с методичной, грубой эффективностью.

– Смотрите. Работаем в перчатках. Пеленка подкладывается так. Бока приподнимаем. Вот. Видите? Испражнения. Консистенция, цвет – важны. Записываем. Теперь обтираем. Теплой водой. Тщательно. Потом крем против пролежней. Особенно здесь, на крестце. Потом новая пеленка. Заправляем. Готово.

Ее движения были лишены какой-либо нежности, но в них не было и жестокости. Была чистая механика. Эффективная, безличная, гигиеничная. Это был ритуал обслуживания биологического объекта. И в этом было что-то чудовищно откровенное.

Карина стояла бледная, прикрыв рот ладонью. Вероника смотрела в пол.

– И… это мы должны будем делать? – выдавила Карина.

– А кто? Я? У меня своих дел полно. Вы здесь чтобы учиться. А учиться – значит делать. С завтрашнего дня – по графику. Каждый получит своего подопечного.

– Но это же унизительно! – вырвалось у Карины. – И для него, и для нас!

Галина Станиславовна выпрямилась. Она смотрела на Карину долго и пристально.

– Унизительно, – повторила она. – Да. Болезнь – это унизительно. Смерть – унизительна. Лежать голым, в испражнениях, беспомощным – предельно унизительно. Наша работа – не убрать унижение. Это невозможно. Наша работа – не дать ему умереть от этого унижения. От пролежней, от сепсиса, от обезвоживания. Мы поддерживаем в нем жизнь, пока врачи пытаются починить то, что сломалось внутри. А чувства… свои чувства – оставьте за дверью. Они здесь – роскошь. Недоступная.

В этот момент мужчина на койке стонал. Глухой, бессознательный стон. Из его открытого рта вырвался пузырь слюны.

– Видите? – сказала Галина Станиславовна без эмоций. – Ему все равно, унизительно это или нет. Ему плохо. И это – единственный факт, который имеет значение в этой комнате.

Вечер того же дня. После шока первых часов, после бесконечных инструкций, после вида катетеров, дренажей, ран, мы наконец были отпущены. Мы вышли на улицу. Вечерний воздух показался невероятно сладким, пьянящим, даже несмотря на городскую гарь.

Мы шли молча. Даже Карина не могла найти слов. Ее мир треснул. Мир Вероники, кажется, тоже. Они только что увидели изнанку жизни, и она была неприглядной, грубой, материальной до ужаса.

Я же чувствовал странное, тревожное возбуждение. Как будто я заглянул за кулисы великого спектакля под названием «Жизнь» и увидел там не режиссера и не актеров, а лишь ржавые механизмы, веревки и грязные ведра с краской. И это зрелище было отвратительным. Но оно было правдой.

Я вспомнил лица друзей из «Биоматрикса», их разговоры о новых кроссовках, о том, кто с кем спит, о бессмысленных обидах. Я представил, как они сейчас собираются, закупают выпивку, готовятся к очередному забытью. И все это внезапно показалось мне не просто глупым. Это показалось мне кощунственным. Как пляска на кладбище. Как смех в доме скорби.

Мы подошли к остановке. Девушки молча сели на автобус, даже не попрощавшись. Они уезжали в свой мир, чтобы, возможно, плакать в подушку или травить друг друга в переписке. Я остался стоять.

Я смотрел на освещенные окна трехэтажного корпуса. Где-то там, на втором этаже, в боксе у окон, лежали умирающие люди. Я видел их мельком, когда Галина Станиславовна водила нас по палатам «бодрствующих». Они не спали. Они смотрели в окно. Этот взгляд… пустой взгляд был не взглядом больного. Он был слишком спокойным. Слишком… понимающим.

Я еще не разговаривал ни с одним больным в отделении. Но я уже знал, что эти встречи неизбежны. Потому что в этом царстве плоти, стонов и механической заботы они были единственными, кто, казалось, не принадлежали ему до конца, они просто созидали свой конец. Он был как я – наблюдатель. Но наблюдатель с билетом в один конец.

Я закурил. Дрожь была уже не от холода. Она шла изнутри. Как будто во мне тоже что-то треснуло. Старая, наглая, самоуверенная скорлупа. И из трещины потянуло тем самым холодным, честным воздухом реанимации.

«Добро пожаловать», – прошептал я сам себе и сделал первую, по-настоящему глубокую затяжку, ощущая, как дым обжигает легкие – живые, здоровые, пока еще ничем не примечательные легкие.

Глава 3. Топография Беспамятства.

Автобус, хрипло урча на остановке, показался мне вдруг чудовищно пошлым зрелищем. Эта жестяная коробка, набитая замученными, спящими лицами, везла людей по одним и тем же рельсам, из одной клетки в другую – из больницы в дом, из дома в магазин. Цикл, лишенный даже видимости смысла. Механическое движение без цели. Я отвернулся, и в этот момент поймал свое отражение в темном стекле остановочного павильона – бледное лицо с глазами, в которых плавал невысказанный вопрос. Ноги, тяжелые от усталости не физической, а душевной – той усталости, что накапливается не в мышцах, а в самой ткани сознания, – повернулись сами и понесли меня прочь от яркого света фар, в объятия сгущающихся сумерек.

Идти. Просто идти. Не бежать, не спешить, а дать шагам отмеривать ритм мыслям, которые клокотали внутри, как содержимое промывного желудка – обрывки образов, звуков, запахов, не связанные нитью логики, лишь общей интонацией ужаса. Реанимация. Это слово теперь жило во мне, как паразит, пустивший корни в самые темные уголки сознания. Оно означало не отделение больницы, а некое состояние мира, которое я только что узрел. Я пытался осмыслить увиденное, но мысли разбегались, упирались в стену отвращения и… странного, неприличного интереса. Как будто я подсмотрел нечто интимное, постыдное и одновременно фундаментальное. Переосмыслить. Слово-то какое громкое, претенциозное. Как будто у меня было какое-то прежнее, цельное «смысление», какое-то устойчивое представление о мире, которое теперь нуждалось в починке, в капитальном ремонте. Его не было. Не было никогда. Был хаос. Хаос вечеринок, где смех звучал слишком громко, чтобы заглушить внутреннюю тишину; хаос лжи, которую я рассказывал себе и другим; хаос мелких сделок с совестью, каждая из которых оставляла на душе жирное, не отмываемое пятно. И на этот бесформенный хаос сегодня вылили ушат ледяной, объективной реальности. Реальности плоти, которая болеет, пачкается, издает неприличные звуки и умирает – не красиво, не поэтично, а грязно, нелепо, унизительно. Я пытался натянуть на эту реальность старые, дешевые философемы, которые мы с таким апломбом крутили в баре, осушая очередную бутылку: «Все умрем – что тут такого?», «Жизнь – это страдание, надо просто принять». Они трещали по швам, как дешевый полиэтилен, не выдерживая давления подлинности. Там, за дверью с круглым окошком, было не «страдание» – абстрактная категория, повод для позы. Там была материя страдания. Конкретная, осязаемая, вонючая. Ее нельзя было обсудить за рюмкой, приправив умными цитатами. Ее можно было только убирать, промывать, отслеживать по графикам, как некую биологическую данность, не подлежащую сомнению. Это было знание не ума, а ноздрей, глаз, кожи. Знание, от которого нельзя было отмахнуться.

«И что теперь?» – спросил я себя, и мой внутренний голос прозвучал чужим, усталым, лишенным привычной циничной интонации. Над этим внутренним вопросом я усмехнулся – горько, беззвучно. Нет. Я не чувствовал никакого просветления, никакого очищения. Я чувствовал только тяжесть. Как будто в меня залили свинец. И этот свинец был холодной, безличной правдой. Я не хотел становиться лучше. Я хотел понять только одно: как с этим жить? Как дышать этим воздухом, зная, что он пахнет не свободой, а хлоркой и разложением?

Город раскинулся передо мной, мой маленький, ничем не примечательный город, затерянный где-то между более крупными точками на карте, о котором никто никогда не пишет в газетах, кроме криминальной хроники. Но в этот вечер я видел его иначе. Не как место жизни, а как монумент забвению. Не памяти даже, а именно забвению – сознательному, массовому, выстроенному в бетоне и кирпиче. Советская стилистика здесь не была ностальгией, не вызывала теплых воспоминаний о «старых добрых временах». Она была диагнозом. Клинической картиной коллективной болезни. Пятиэтажные хрущевки, эти серые, унылые, абсолютно идентичные коробки, стояли, словно гигантские надгробия на братской могиле чьих-то надежд, амбиций, возможностей. Каждый подъезд – склеп. Каждая квартира – ячейка для хранения усталости. Штукатурка, отваливаясь пластами, обнажала кирпичную плоть, больную, сырую, пораженную грибком времени. Окна, многие с пожелтевшими газетами вместо штор – газетами прошлых лет, сообщавшими о победах и планах, которые уже никто не помнит, – смотрели на мир пустыми, слепыми глазами. Из некоторых доносилась громкая, скандальная жизнь: хриплый, пьяный крик, плач ребенка, которому, вероятно, нечего есть, душераздирающие звуки плохой поп-музыки, выкрикивающей банальности о любви. Это не была жизнь – это был шум, яростный, бессмысленный шум, которым заполняли пустоту, заглушали вопрос «зачем?». Маргиналы бытия, те, кого система когда-то перемолола и выплюнула, как бракованные детали, вели свои бесконечные, беспричинные войны за стенами этих бетонных ульев. Их крики, их скандалы были такими же симптомами, как хрип умирающего в реанимации – внешним признаком того, что внутри что-то не так, что-то задыхается, болит, разлагается, но уже не подлежит лечению, только паллиативу в виде дешевой водки или очередной ссоры.

Я шел, и под ногами хрустел мусор – окурки, обертки, битое стекло. Воздух был холодным и влажным, он пробирался под куртку, но холод этот был приятен – он был чист, он не нес в себе больничного запаха. Я прошел мимо детской площадки – жалкого набора ржавых железных конструкций, покосившихся и опасных. Качели скрипели на ветру, описывая пустые дуги. Никого. Даже дети, казалось, понимали бессмысленность игры в этом месте.

И вот он – учебный корпус техникума. Трехэтажное здание из красного силикатного кирпича, потемневшего от времени, выхлопов и равнодушия. Днем оно казалось просто уродливым, нелепым. Сейчас, в сумерках, с темными, слепыми провалами окон, стеклопакеты тут были роскошью, оно напоминало огромный, обглоданный временем череп. Череп, в котором мы, студенты, как личинки, копошились в поисках не знаний, не истины, а бумажек, печатей, заветных подписей, отсрочек от армии. Здесь не учили медицине. Здесь учили процедуре. Алгоритму выживания в системе, правилам игры, в которой главный приз – не здоровье пациента, а собственный диплом, дающий право на такую же унылую, но стабильную клетку в этой системе. Преподаватели были не носителями знания, а контролерами, надзирателями, выдававшими пайки в виде оценок. Я ускорил шаг, как будто боялся, что здание протянет за мной свои каменные щупальца и втянет обратно, в свою утробу, чтобы доедать, доделывать, довоспитывать.

Вот и общежитие. Пятиэтажная серая коробка панельной конструкции, испещренная трещинами, как старое лицо шпаной. Тамбур, тот самый тамбур, был завален хламом – старыми шинами, ящиками, уродливыми велосипедами. Огни в окнах мигали неровно, как нервные тики большого, больного организма. Одни горели ярко – там, наверное, шла вечеринка, играла музыка. Другие – тускло, одиноко. Третьи – вспыхивали и гасли: кто-то курил у окна, думая о своем. Здесь, в каморке на третьем этаже, я когда-то существовал. Не жил – именно существовал, как существуют пылевые клещи в матрасе. Пока меня не выселили. Формально – за пожар. Небольшой, локальный, от непотушенной сигареты, упавшей в корзину с бумагами. Но я-то знал правду. Пожар был лишь удобным предлогом. Меня выселили за несоответствие. Моя внутренняя гниль, мое наплевательство, мой цинизм, который я даже не пытался скрывать, стали слишком заметны, слишком пахнули. Они нарушали тихий, лицемерный порядок этого склепа. Комендантша, женщина с лицом сушеной рыбы, сказала тогда, не глядя в глаза: «Ты тут не приживаешься. Тебе не сюда. Ты другим путем идешь.» Она имела в виду, что я порчу атмосферу. И она была права. Я был инородным телом в этом организме притворного благополучия и мелких, но важных для обитателей правил.

У подъезда, под тусклым, мигающим фонарем, клубился сизый дымок. Там стояли двое. Павел и Алексей. Мои, как бы это сказать… товарищи по несчастью? Собутыльники? Знакомые по инерции? Одногруппники. Связь, поддерживаемая лишь общей территорией и отсутствием других вариантов.

Я остановился в тени разросшегося куста сирени, который даже здесь, у подъезда, пах не весной, а пылью и бензином. Наблюдал.

Павел. Невысокий, вертлявый, с лицом, на котором вечно играла улыбка. Но это была не улыбка радости, не выражение счастья. Это было какое-то физиологическое сокращение лицевых мышц, гримаса, которую он, видимо, с детства принял за оптимизм и теперь воспроизводил автоматически, как рефлекс. Он что-то живо, с маниакальной энергией рассказывал, жестикулируя короткими, резкими движениями рук, будто закручивая невидимые гайки в воздухе. Его позитивизм был для меня явлением того же порядка, что и рвота пациента после промывания желудка – неконтролируемый, бессмысленный, рефлекторный выброс энергии, продукт раздражения системы. Он радовался всему подряд, любому событию, превращая его в повод для своего ритуального восторга. Хорошая погода? «Невероятный день! Солнце!» Плохая оценка? «Зато есть, над чем поработать! Мотивация!» Очередь в столовой? «Зато есть время поболтать с интересными людьми!» Его дурашливый, неуместный, липкий восторг казался мне теперь страшнее любого уныния, любой депрессии. Это была добровольная, фанатичная слепота. Сознательный, упорный отказ видеть серость, грязь, абсурд, боль. Он строил себе яркий, кричащий, картонный мир из дешевых аффирмаций и натужного веселья и жил в нем, и его буквально трясло от восторга при виде этой картонки. Глядя на него сейчас, я чувствовал не раздражение, не злость, а холодную, почти метафизическую неприязнь. Он был живым, дышащим отрицанием той правды, той голой, неприкрытой реальности, которую я сегодня начал вдыхать полной грудью. Он был анестезией в человеческом облике. И самое ужасное – он, вероятно, был счастлив. В своем убогом, иллюзорном смысле этого слова.

Алексей. Простой. Прямой. Приземленный. Стоял, слушая Павла, и курил, коротко, нервно затягиваясь, выпуская дым струйкой через сжатые губы. Его лицо, широкое, скуластое, с тяжелой челюстью, не выражало ровным счетом ничего. Ни восторга, ни скуки, ни интереса. Была лишь настороженность. Такая же, как у дворовой собаки, которая чует не конкретную опасность, а просто неправильность в воздухе, нарушение привычного, скучного порядка вещей. Он слыл «рубаха-парнем», душой компании, но только на поверхности, в моменты пьяной развязности, в драке или при дележке последнего спиртного. В его молчаливой, тяжеловатой, несколько грубой непосредственности таилось глубокое, фундаментальное недоверие ко всем и всему. Он не строил иллюзий, не верил в светлое будущее, в добрых людей, в справедливость. Он просто брал от жизни то, что плохо лежало, что можно было урвать, не задаваясь лишними вопросами. В его недоверии, в этой его упрямой, глухой подозрительности была своя, грубая, уродливая, но честность. Он не притворялся, что все хорошо. Он не улыбался глупой улыбкой. Он просто молча, уперто терпел, что все – как есть. И в этом, возможно, было больше мужества, чем в павлином оптимизме.

Я постоял, вытащил пачку, закурил свою сигарету. Вкус табака был горьким, знакомым, почти успокаивающим. Мысль подойти, поздороваться, рассказать им о сегодняшнем дне, о реанимации, о Галине Станиславовне, о процедуре смены памперса у взрослого мужика, о стонущих телах и мерцающих мониторах – показалась мне вдруг дико смешной, нелепой до абсурда. Что бы они сказали? Какая была бы реакция? Я представил себе это с пугающей ясностью.

Павел бы захлопал в ладоши, его лицо исказилось бы в еще более широкой, неестественной улыбке: «О, Ты! Наконец-то ты прикоснулся к настоящей жизни! К сути! Это же невероятный опыт! Школа выживания, школа мужества! Ты должен быть благодарен судьбе за такую возможность!» Он бы начал сыпать дешевыми, готовыми фразами, как из рожка конфетти, засыпая ими весь ужас, всю грязь, превращая ее в «ценный урок». Его энтузиазм был бы еще более чудовищным осквернением увиденного, чем мое собственное молчание.

Алексей бы хмыкнул, сплюнул, посмотрел на меня своими недоверчивыми, чуть прищуренными глазами и сказал бы хрипло: «Ну и? Все там такое. Забей. Пошли лучше выпьем, прочистим мозги. У меня самого голова трещит после вчерашнего.» И он был бы по-своему прав. Его рецепт – «забить» – был единственно возможным в его картине мира. Не думать. Не анализировать. Заглушить. Алкоголем, дракой, женщиной, чем угодно. Это был не побег даже, а просто отключение сознания, погружение в животное состояние.

Ни то, ни другое мне не было нужно. Не было нужно уже давно, но сегодня это стало кристально ясно. Их реальность и моя новая, рождающаяся, еще неоформленная реальность больше не соприкасались. Не было точек пересечения. Между нами легла незримая, но абсолютно непреодолимая стена – стена того самого трехэтажного здания реанимации. Они остались по одну ее сторону – в мире иллюзий, мелких страстей и простых решений. Я перешел на другую – в мир голого факта, жестокой практичности и вопросов, на которые нет ответов. И никакого моста между этими берегами не было. Вернее, он был, но это был тот самый путепровод, ведущий в никуда.

Я развернулся и пошел прочь, не замеченный, растворившийся в вечерних сумерках. Сигаретный дым из моих легких смешался с холодным туманом, поднимающимся от земли, с выхлопами проезжающих машин, со всей этой городской атмосферой, которую я вдыхал уже двадцать лет и только сегодня начал ощущать ее настоящий вкус – вкус ржавчины, тоски и медленного угасания.

Путь мой, как я и знал, лежал через путепровод. Длинный, бетонный, уродливый мост, перекинутый через железнодорожные пути, как кривая, неумело нарисованная линия, разделяющая один район тоски от другого. Он был главной артерией, соединявшей две части города, и одновременно – печально известным местом, о котором шептались вполголоса, передавая из уст в уста одни и те же истории. Местом, куда приходят не для того, чтобы пересечь его, а для того, чтобы остановиться. Подумать о вечном. Или о конце. Или о том, что между вечностью и концом разницы, по сути, никакой.

Я ступил на него. Под ногами, сквозь толщу бетона, глухо, отдаленно гудели многотонные грузовики, несущие кто знает куда, кто знает что. А внизу, в черной, бездонной на вид пропасти, лежали рельсы. Две тонкие, блестящие в слабом свете далеких фонарей ленточки стали, уходящие в темноту в обе стороны, теряющиеся в ней. По ним иногда проносились поезда – не пассажирские, а товарные, длинные, тяжелые, состоящие из десятков одинаковых вагонов. Ослепительные, ревущие чудовища, несущиеся из ниоткуда в никуда, везущие в своих чревах уголь, лес, металл – сырье для какой-то чужой, далекой жизни. Их гудок был не сигналом, а криком – протяжным, тоскливым, полным непонятной тревоги.

Здесь бывали случаи. Все об этом знали. Об этом не говорили вслух, но знали. Подростки, не сдавшие сессию и боявшиеся гнева родителей. Мужчины, обанкротившиеся, потерявшие работу, смысл. Женщины, покинутые, обманутые, уставшие. Они поднимались сюда, на этот холодный, продуваемый всеми ветрами мост, особенно осенью и зимой, когда темнота наступала рано и давила своей густотой. Они подходили к парапету, смотрели вниз на эти блестящие, манящие своей прямой, простой линией рельсы и… делали шаг. Не прыжок в бездну, не полет. Просто шаг. Шаг к прекращению внутреннего гула. Шаг к окончательной, бесповоротной тишине. Суицид. Я раньше, в своем циничном, поверхностном невежестве, думал об этом как о театральном жесте, удел слабых, истеричных, неспособных справиться с жизнью. Жалких. Сейчас, стоя на середине моста, опершись локтями о холодный, липкий от городской грязи и соли парапет, я думал иначе. Гораздо, гораздо иначе.

«А что, собственно, в этом слабого?» – спросил я себя, и вопрос этот не был риторическим. «Слабость – это терпеть. Терпеть эту больницу под названием жизнь. Терпеть унижение, безнадегу, пустоту. Слабость – это притворяться, что все в порядке, как Павел. Или заглушать боль, как Алексей. А шагнуть вниз… Разве это не требует чудовищной, запредельной силы? Силы разорвать все связи, преодолеть инстинкт, сказать окончательное «нет» всему, что тебя окружает? Разве это не последний, единственно подлинно свободный поступок?»

Меня пронзила мысль, ясная и холодная, как лезвие: возможно, самоубийцы – не беглецы. Они – бунтари. Самые последовательные, самые радикальные бунтари против абсурда. Они не соглашаются играть в предложенную игру, где правила неясны, а выигрыш иллюзорен. Они слагают с себя полномочия. Они выходят из системы.

Вспомнился абсурдный герой, вкатывающий на гору камень, который неизбежно скатывается вниз. Вечный, бессмысленный, безрадостный труд. И вывод: «Борьба за вершину сама по себе достаточна, чтобы заполнить человеческое сердце. Нужно представить себе себя счастливым». Я всегда относился к этой мысли скептически. Какое-то дешевое, натужное утешение для интеллектуалов. Сизиф моего города, стоящий на этом мосту, не катил камень. Его камень уже лежал на нем, давил на плечи, на грудь. Это был камень бедности, пьянства, беспросветности, болезней, одиночества. И Сизиф моего города не был счастлив. Он был измучен до последней степени. И он смотрел вниз, на рельсы. И вопрос был не в том, счастлив ли он. Вопрос был в том, осознает ли он абсурд? Осознает ли он, что его жизнь – это бесконечное, унизительное мытье полов в подъезде техникума за гроши, пьянка в общаге с такими же потерянными, работа на стройке за копейки, которые все равно уйдут на водку, болезнь ребенка, которую не на что лечить, кроме как травками и молитвами? И если осознает – то, что тогда? Что ему делать с этим осознанием? Бунт? Но какой бунт возможен здесь, в этой реальности? Бунт – это для книг, для фильмов, для людей с образованием и связями. Бунт – это удел сильных, тех, у кого есть на что опереться, за что ухватиться. А здесь опереться не на что. Только на этот скользкий, холодный парапет, на эту хлипкую ограду от окончательного падения.

Может, шаг вниз – и есть высшая, предельная форма осознания абсурда? Логичный, рациональный вывод из данных посылок? Отказ играть по правилам игры, в которой заведомо нет выигрыша, а есть лишь отсрочка поражения? Не побег от жизни, а осмысленное действие, единственно возможный выход из тупика? Если жизнь – это большая больница, где ты либо пациент в памперсе, тихо разлагающийся на койке, либо санитар, механически меняющий эти памперсы, то не является ли уход с игры, самоустранение из этого цикла – единственным свободным, достойным, честным поступком?

Я посмотрел вниз. Темнота внизу была уже почти абсолютной, густой, как чернила. Где-то вдалеке, слева, замигал красный огонек – сигнал семафора. Скоро пойдет поезд. Через пять, десять минут. Я почувствовал странное, почти магнитное притяжение, исходившее от этих стальных полос. Не желание прыгнуть. Нет. Но понимание того желания. Понимание его логики, его неотвратимости. Тишина после гула. Конец всем вопросам, всем сомнениям, всей этой бесконечной, мучительной рефлексии. Простота. Окончательность. Мир, сведенный к простейшей физике: тело, скорость, рельс.

Я замер. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от какого-то предельного, почти экстатического напряжения мысли. Я стоял на краю не пропасти, а идеи. Идеи о том, что смерть – не враг, а союзник. Избавитель. Что все наши попытки цепляться за жизнь, лечить, спасать, поддерживать – это всего лишь инерция, слепой инстинкт, не имеющий никакого высшего оправдания.

И в этот момент, в самую эту секунду, я вспомнил запах. Не просто запах реанимации. Запах борьбы. Тухлой, безнадежной, механической, лишенной пафоса, но борьбы. Запах пота Галины Станиславовны, смешанный с запахом лекарств. Ее каменное, бесстрастное лицо, склоненное над гноящейся раной. Ее руки, грубые, неуклюжие, но делающие свое дело – четко, методично, без суеты. Она не спасала мир. Она не верила в чудо. Она просто делала то, что должно было быть сделано. Промывала, перевязывала, меняла, поворачивала. Это ведь тоже – форма бунта. Не громкого, не героического, а тихого, ежедневного, упрямого бунта против хаоса распада, против торжества смерти. Ее камень Сизифа – это тело очередного безнадежного пациента. Его нужно поднять, обтереть, перевернуть, чтобы не было пролежней. И завтра – то же самое. И послезавтра. Бесконечно. И в этом циклическом, на первый взгляд бессмысленном действии – есть отрицание. Отрицание окончательного смысла, которым для многих является смерть. Есть утверждение: пока я это делаю, смерть не победила окончательно. Пока я действую, существует не только распад, но и усилие, направленное против него. Пусть тщетное. Пусть обреченное на провал. Но – усилие.

Я не хотел умирать. Сама мысль о физическом акте, о разрушении этого сложного, дышащего, мыслящего, пусть и глупо, организма вызывала во мне глубокое, почти тошнотворное отвращение. Инстинкт был сильнее любой философии. Но я понимал тех, кто шагнул. По-настоящему понимал, изнутри, без осуждения, без снисхождения. Впервые. Это было страшное, леденящее понимание, сродни родству. Как будто я увидел в них не чужаков, не сумасшедших, а людей, дошедших до той же черты, что и я, но сделавших иной выбор. Не правильный или неправильный. Просто иной.

Закурил новую сигарету, хотя предыдущая еще тлела в пальцах. Пламя зажигалки осветило на мгновение мои пальцы – грязные под ногтями даже после тщательного мытья в больнице, с тонкими шрамами от порезов и ожогов, полученных в пьяных стычках или неосторожных опытах с химией. Эти руки сегодня касались живого и умирающего. Они были орудием, связующим звеном. Я бросил старый окурок вниз, в черноту. Он упал, описав крошечную, никому не видимую дугу, и исчез, не долетев, как мне показалось, до земли. Погас. Я затянулся снова, и дым, едкий и горький, заполнил легкие, дав знакомое, наркотическое успокоение.

Я пошел дальше, медленно, не оглядываясь, с моста, в сторону частного сектора, где снимал свою конуру. Город менял кожу, как змея, сбрасывающая старый, грубый покров, но не для обновления, а лишь для того, чтобы обнажить еще более старую, гнилую ткань под ним. Хрущевки, эти стандартные коробки, сменялись облупленными деревянными домами, покосившимися заборами из горбыля, бараками времен, казалось, самого зарождения этой тоски – послевоенными, слепленными на скорую руку, чтобы хоть как-то заткнуть дыру в человеческом жилье после великой катастрофы. Воздух тоже менялся. Пропадал запах бензина и бетона, его сменяли другие, более древние, более пронзительные запахи: едкий дым из печных труб (газ сюда провели не везде), сладковато-тошный запах помоек, стоящих у каждого забора, и влажного, подгнивающего дерева. В желтом, больном свете редких уличных фонарей, которые горели через один, как потерянные, кривые зубы в челюсти великана, виднелись ларьки. Когда-то, в лихие 90-е, они были центрами жизни – здесь торговали всем, от сигарет до водки, здесь же решались судьбы, заключались сделки. Теперь они стояли с заколоченными фанерой окнами, покрытые похабными надписями и ржавчиной. Мертвые памятники мертвому времени.

Возле одного такого ларька, прямо на картоне, снятом с какой-то коробки, лежала темная, бесформенная фигура. Бомж. Не шевелился. Спит или мертв? Я замедлил шаг, вглядываясь. Грудь, кажется, чуть приподнималась. Спит. И какая, в сущности, разница для мира? Для города? Для проходящих мимо людей? Никакой. Мир лишь слегка подвинется, чтобы не наступить, не запачкать ботинок. Кто-то, может, плюнет в сторону. Кто-то – бросит монетку, если она зазвенит в кармане. И все. Он – часть пейзажа. Такой же естественный элемент, как покосившийся забор или разбитая бутылка. Живой труп, ожидающий, когда его отвезут на свалку или в морг. И в этом не было даже жестокости. Была просто констатация факта. Практичность.

Я шел и думал. Мысли уже не клокотали, не метались. Они текли теперь тяжелой, густой, темной рекой, неся в своем течении весь сор и мусор впечатлений дня.

«О чем все это? О том, что я увидел сегодня в реанимации?» – спрашивал я себя. «Нет. Не только. Реанимация была лишь лупой, увеличительным стеклом, которое я невольно поднес к собственной жизни, к жизни этого города. Я увидел не что-то новое, а то, что всегда было здесь, но что я отказывался видеть, называть, признавать. Этот город, эта жизнь – она и есть большая, неопрятная, плохо пахнущая реанимация. Одни лежат на своих койках-квартирах, тихо умирая от скуки, от водки, от бесперспективности, от болезней, которые не лечат, а «залечивают». Другие – в халатах условной «системы», как Галина Станиславовна, механически, без веры, без надежды, но с упрямой настойчивостью пытаются их поддерживать: выдают мизерные пособия, чинят текущие трубы, лишь бы не затопило, гасят свет в окнах в десять вечера, следя за «тишиной и порядком». Смерть здесь – не событие. Не трагедия. Она – статистика. Суицид на рельсах – строчка в месячном отчете участкового, которую потом сдадут в архив. Умерший в реанимации – освободившаяся койка, которую через час займет новый страждущий. Мы все – в роли пациентов или санитаров – существуем в этом пространстве отсроченного конца, в этой зоне ожидания. И единственная подлинная вещь, единственная не иллюзорная реальность в этом мире – это холод бетона парапета под ладонью. Вонь бомжа, смешанная с запахом гниющих яблок из помойки. Мерцание зеленой линии на мониторе, отсчитывающей последние секунды чужой жизни. Боль в спине от долгого стояния. Пустота в кармане. Все остальное – разговоры о будущем, мечты об успехе, амбиции, влюбленности, ссоры, примирения – это анестезия. Дурман, который мы сами себе вводим, коллективно и поодиночке, чтобы не слышать тиканье внутренних часов, чтобы не видеть трещин в стенах собственного существования. И я тоже всегда был под кайфом. Под кайфом собственного цинизма, собственного «пофигизма», иллюзии свободы. Сегодня мне вкололи противоядие. И я вышел из наркоза. И мир предстал передо мной – голый, больной, неприглядный. И тиканье часов стало оглушительным.»

Я дошел до своего дома. Двухэтажный, когда-то, может, и желтый, а ныне грязно-серый, почти землистого цвета особнячок дореволюционной постройки, втиснутый между таким же облезлым домом и глухим забором какого-то склада. Он был чужеродным телом в этом районе, реликтом другого времени, но время его давно покинуло, оставив лишь оболочку. Моя съемная квартира – клетка на втором этаже, с окнами во двор, где росла одна-единственная кривая береза и вечно стояла лужа от протекающей крыши. Я поднялся по скрипящей, проваливающейся под ногами деревянной лестнице, пахнущей кошкой, старым линолеумом и сыростью. Ключ, всегда заедающий в замке, сдался, как обычно, с третьей попытки, с характерным щелчком, который звучал как вздох облегчения или, наоборот, раздражения.

Я вошел в прихожую – крошечную, темную, как чулан, кладовку жизни, где на вешалке висело мое скудное имущество: две куртки, старый шарф. Не включая свет, прислонился к стене, почувствовав под ладонью шершавые, неровные обои. Тишина. Не та, насыщенная, густая тишина реанимации, полная скрытых звуков борьбы. Здесь тишина была пустой, квартирной, мертвой. Тишина одиночества, которое вдруг перестало быть привычным, почти комфортным фоном, а стало осязаемым, почти физическим объектом, заполняющим все пространство, давящим на барабанные перепонки. Это была тишина после битвы, в которой я не участвовал, но которая прошла где-то рядом, задев меня краем.

Я закурил прямо там, в темноте, не снимая куртки. Кончик сигареты вспыхивал в такт затяжкам, озаряя на миг контур вешалки, тень моей собственной фигуры на стене, угол старого комода. Дым стелился в неподвижном, спертом воздухе, медленно заполняя маленькое пространство. Я стоял и курил, слушая, как бьется мое сердце – этот неутомимый, слепой, примитивный мотор, качающий кровь по сосудам, поддерживающий во мне жизнь, о смысле и цели которой я не имел ни малейшего, даже отдаленного понятия. Но которая, тем не менее, продолжалась. Упрямо, нагло, вопреки всему. Практично. Безотлагательно. Как работа Галины Станиславовны. Как движение поезда по рельсам. Как падение камня Сизифа.

Я докурил, раздавил окурок о подошву ботинка и бросил в пустую жестяную банку из-под кофе, стоявшую у двери. Звук упавшей гильзы в тишине был оглушительным.

«Завтра снова туда», – подумал я без эмоций. Не со страхом, не с отвращением, даже не с любопытством. С чувством необходимости.

Глава 4. Теория хаотических связей

Из прихожей, где вязкий запах дыма и одиночества ещё висел в спёртом воздухе, я шагнул в кухню. Не шагнул – пересёк границу. Границу между пространством входа-выхода и пространством ежедневного падения. Резким, почти агрессивным движением я щёлкнул выключатель. Раздался сухой, пустой щелчок, и лампа под потолком, затянутая паутиной и усеянная засохшими мушками, похожими на чёрный перец, моргнула раз, другой, прежде чем зажечься. Она отбрызнула на всё вокруг желтоватый, больной, мертворождённый свет. Кухня предстала передо мной не как место для приготовления пищи, а как алтарь систематического забвения, как лаборатория по растворению сознания.

Здесь каждая деталь была не просто предметом, а симптомом. Старый, обшарпанный кухонный стол, покрытый когда-то весёлой, а ныне потускневшей до неопределённого грязно-зелёного цвета клеёнкой с угадываемым лишь кое-где узором – то ли цветочки, то ли геометрия. Поверхность этой клеёнки была испещрена шрамами времени: белесыми, въевшимися кругами от стаканов и рюмок – одни чёткие, почти идеальные, другие смазанные, будто стакан волокли в пьяной игре. Между этими кругами лежали сигаретные ожоги – чёрные звёздочки, прожжённые до самого дерева, некоторые с обугленными краями. Тут же – глубокие царапины от ножа, оставшиеся от резки колбасы или хлеба в полубредовом состоянии, жирные, засаленные пятна неопределённого происхождения, засохшие крошки, вмерзшие в липкую поверхность. Это была не просто грязь. Это была патина существования, отпечаток тысяч мелких, бессмысленных действий, совершенных руками, не принадлежавшими полностью своему хозяину.

Рядом со столом стояли три стула с протертыми до дыр сидушками из искусственной кожи. Один из них, с подломившейся ещё прошлой зимой ножкой, был давно изгнан на балкон – его место у стола оставалось пустым, как могила, как место отсутствующего члена семьи. На одном из оставшихся стульев валялась смятая пачка сигарет и дешёвая зажигалка с полустёртой надписью какого-то пивного бренда.

Сервант. Тяжёлый, громоздкий, советский монстр из древесноволокнистой плиты, облезлый по краям, с филёнчатыми дверцами и мутными, заляпанными брызгами стёклами. Он был памятником эпохи, которая здесь не кончилась, а сгнила на корню. За стеклом, в пыльной полутьме, покоились реликвии: старый, неполный сервиз с позолотой, потускневшей до грязно-жёлтого цвета, доставшийся от прежних хозяев квартиры – пожилой пары, уехавшей к детям и бросившей этот хлам. Рядом с сервизом стояли несколько пустых бутылок причудливой формы: одна – в виде кобры, другая – из-под какого-то дорогого виски, подаренная кем-то «на память» после особенно дикой вечеринки. Бутылки были тщательно вымыты и стояли как трофеи, как доказательства того, что здесь когда-то происходило нечто, похожее на веселье. Но теперь они были просто стеклянными урнами для пыли.

Но главное – стены. Они были когда-то оклеены дешёвыми светлыми обоями с едва заметным вертикальным рисунком. Теперь они имели цвет старого, прокуренного, больного зуба. Желто-коричневый, местами почти охряный налёт поднимался от потолка вниз, сгущаясь в углах в тёмные, почти чёрные разводы. Это был не просто налёт никотина. Это была воплощённая атмосфера, впитавшаяся в самую штукатурку. Атмосфера тысяч выдохов – выдохов смеха, переходящего в истерику, выдохов скандалов, выдохов долгого, тяжёлого молчания, выдохов пустых, бессвязных разговоров, выдохов пьяных споров о политике, о жизни, о женщинах, о смысле всего и ничего. Если бы стены умели не только впитывать, но и воспроизводить, они бы непрерывно, днём и ночью, транслировали низкочастотный гул бессмыслицы, прерываемый взрывами хохота и звоном разбитого стекла.

Именно здесь, за этим столом, под этим жёлтым светом, происходило большинство пьянок. Не вечеринок – вечеринки были в были совершенно в другом месте, с грохочущей музыкой, с чужими, намазанными лицами, с криками, с танцами на столах. Здесь же совершалось нечто иное. Интимное, почти ритуальное самоуничтожение. Двое, трое таких же, как я. Реже – один. Бутылка. Иногда две. Закуска, купленная наскоро в соседнем круглосуточном ларьке: плавленый сырок, батон, палка дешёвой колбасы, маринованные огурцы из банки. Потом – тишина, прерываемая лишь скрипом стула, глухим стуком поставленной на стол рюмки, бульканьем наливаемой жидкости, монотонным, как заупокойная служба, бормотанием одного из собеседников, рассказывающего одну и ту же историю в сотый раз. А потом – провал. Память, стираемая, как магнитофонная лента мощным магнитом. Не отрезки, не фрагменты – тотальное белое пятно. И утро. Просыпаясь с головой, налитой густым, болезненным свинцом, с языком, обложенным грязной ватой, с сухостью во рту, напоминающей вкус погреба, я ощущал не стыд и не раскаяние. Я ощущал пустоту. Как будто часть меня, и без того не цельная, была аккуратно, хирургически вырезана и выброшена в мусорное ведро вместе с окурками, объедками и пустыми бутылками. И на месте этой части оставалось лишь холодное, безразличное место.

Медленно, почти церемониально, как священник, подходящий к алтарю, я подошёл к холодильнику. Старому, гудящему низким, недовольным гулом, как раздражённый улей. Его белая эмаль давно пожелтела и покрылась сетью мелких трещин. На дверце магнитиками были прилеплены несколько старых счетов и фотография какого-то пляжа, оставшаяся от прежних жильцов. Я потянул за ручку. Дверь открылась с сопротивлением, с глухим всхлипом резинового уплотнителя. Холодный, механический свет изнутри озарил почти пустое нутро.

На полках лежало то, что можно было назвать остатками жизни: пачка сливочного масла в смятой фольге, конец заветренной, посеревшей по краям докторской колбасы в полиэтиленовом пакете, три яйца в картонном лотке, банка с солёными огурцами, плавающими в мутном рассоле. Полупустая упаковка майонеза. Но на верхней полке, как драгоценные, священные реликвии, стояли две бутылки водки. Одинаковые, с простыми этикетками: «Пшеничная», 40%. Дешёвая, без претензий, без вычурных дизайнов. Прозрачная жидкость в стеклянных гробах. Алкоголь всегда был в этом доме. Он был таким же необходимым элементом быта, как соль, хлеб или спички. Не для радости, не для праздника. Для фундаментальной коррекции реальности. Для сглаживания её слишком острых, режущих сознание углов. Для приглушения оглушительного, неумолимого тиканья внутренних часов. Для заполнения зияющих, чёрных пауз в бесконечном, бессвязном монологе собственного существования. Он был универсальным растворителем – для боли, для скуки, для вопросов, для воспоминаний, для будущего.

Я взял одну бутылку. Холодное, слегка запотевшее стекло обожгло пальцы своей ледяной твердостью. Вес был знакомым, успокаивающим. Я поставил бутылку на стол, прямо в центр одного из тех белесых кругов. Звук был глухой, окончательный. Я сел на стул, уставился на эту бутылку. Она стояла, как идол, как средоточие всех невысказанных мыслей, всех нерешённых проблем, всей накопленной за день тяжести.

И тут мой внутренний диалог, который не умолкал с момента выхода из больницы, не стихая ни на секунду во время долгой прогулки, зазвучал с новой, пронзительной силой. Не голосом, а целым хором противоречивых чувств и доводов.

«Налить?» – прозвучал первый, простой, почти животный вопрос. Вопрос был не в желании. Желание было. Оно было физическим, плотским, знакомым – то щемящее, сосущее чувство под ложечкой, предвкушение жгучего тепла, что вот-вот разольётся по жилам, смягчит мышцы, затуманит взгляд, смоет острые грани мыслей, превратив их в мягкую, бесформенную кашу. Это было желание анестезии. Сегодняшний день требовал анестезии. Вид Галины Станиславовны, её каменные руки, меняющие окровавленное бельё; запах антисептика, смешанный со сладковатым духом разложения; пустые, безжизненные глаза пациентов; холод парапета на путепроводе и магнитная тяжесть рельс внизу; весь этот город, этот монумент забвению – всё это кричало о необходимости забвения, о потребности в химическом оцепенении.

Но следом, как тень за телом, поднялся другой, более холодный, аналитический голос. Голос того нового наблюдателя, что родился во мне сегодня. Голос, лишённый жалости.

«А в чём, собственно, смысл этого пьянства?» – спросил он, и его интонация была похожа на интонацию преподавателя, разбирающего очевидную ошибку студента. «Ты знаешь все классические аргументы наизусть, как молитву. Забыть. Расслабиться. Стать общительнее, раскрепощённее. Снять стресс. Уйти от проблем. Но сегодня, Ты видел настоящий стресс. Не психологический, не бытовой. Биологический. Экзистенциальный. Стресс умирающего тела, борющегося на последнем издыхании. И ты видел, как с этим стрессом справляются – не водкой, не бегством в забытье. Действием. Механическим, бесчувственным, рутинным, но действием. Промыть, перевязать, уколоть, повернуть. Твоё пьянство – это не борьба. Это капитуляция. Это признание своего полного, тотального поражения перед лицом жизни, перед её голой, неприкрытой, отвратительной правдой. Ты не можешь вынести её вида, её бессмыслицы, поэтому ты добавляешь в неё краситель, меняешь линзы на розовые, искажаешь восприятие. Ты создаёшь себе иную, более мягкую, более удобную реальность, где все проблемы кажутся решаемыми завтра! А все вопросы – глупыми и надуманными. Но это, самообман самого низкого пошиба. И самое главное – утром реальность вернётся. Только она вернётся не одна. Она приведёт с собой похмелье – жестокое, унизительное, физическое наказание за твою ночную трусость. И ты будешь лежать, страдая, и ненавидеть себя ещё сильнее. И этот цикл будет повторяться снова и снова. Это не жизнь. Это агония в замедленной съёмке.»

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать этот голос. Но он был прав. Я представил себе завтрашнее утро с пугающей, почти кинематографической ясностью. Головную боль, пульсирующую в висках, как удары молота. Сухость во рту, похожую на вкус пепла и старой меди. Трясущиеся, непослушные руки, которыми придётся выполнять тонкие, требующие точности действия: брать катетер, фиксировать повязку, подавать судно. И лицо Галины Станиславовны. Её каменный, безразличный взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь, видел эту ночную слабость, это бегство. Видел и презирал. Не её личное презрение – презрение профессионала к дилетанту, презрение того, кто несёт свой крест, к тому, кто сбегает под мост. Стыд. Не перед ней – перед собой. Перед тем самым новорожденным наблюдателем внутри, который сегодня впервые взглянул на мир без привычной, уютной, пьяной дымки.

«Но с другой стороны, – возразил я сам себе, и в моём внутреннем голосе зазвучали нотки старого, привычного цинизма, – а что, собственно, даёт трезвость? Ясность ума? Прекрасно. Но к чему эта ясность, если она открывает тебе лишь бездну? Если она показывает, что ты – ничто, твоя жизнь – ничто, мир – абсурд, а смерть – единственная определённость? Осознание абсурда? Я его уже осознал. Более того, я его осознал сегодня с такой силой, что, кажется, он выжег во мне всё остальное. И что? Это знание делает меня сильнее? Счастливее? Нет. Оно делает меня только более несчастным. А пьянство… пьянство – это ведь тоже форма бунта. Личный, доступный мне, простой способ сказать «нет» этой невыносимой реальности. Не принять её правила. Исказить их. Пусть ненадолго. Пусть иллюзорно. Но в этом искажении есть своя свобода. В этом забвении – своё, уродливое, но всё же утешение.»

Моя рука, почти без моего сознательного участия, потянулась к бутылке. Пальцы обхватили холодное, скользкое горлышко. Знакомое движение. Ритуал. Сейчас – лёгкий щелчок откручиваемой пробки, шипение первых пузырьков воздуха. Потом – звон стекла о стекло, когда я налью в стакан. Потом – жжение в горле, тепло в желудке, постепенное размягчение мира…

Но я заставил себя остановить руку на полпути. Не силой воли. Её не было. Сила воли – это для псевдогероев с их натужным оптимизмом. Я остановился из любопытства. Холодного, почти научного любопытства. Эксперимента над собой. Каким я буду завтра, если сегодня останусь трезвым? Если позволю всем этим мыслям, всем этим образам, всем этим запахам не быть смытыми алкогольным потопом, а отстояться, проникнуть в самые глубины, как яд, как лекарство? Если я встречу завтрашний день не с похмельной дрожью и ненавистью к себе, а с этой новой, невыносимой ясностью? Что из этого выйдет? Катастрофа? Или нечто иное? Может, это и есть тот самый «бунт» – не бегство в забытье, а встреча с реальностью лицом к лицу, без посредников? Пусть она убьёт меня. Но по крайней мере, я умру трезвым.

Отказавшись от спонтанного решения, я отодвинул бутылку. Она покатилась по липкой клеёнке с глухим, недовольным стуком и остановилась у края стола, как бы угрожая упасть. Пусть стоит. Пусть будет испытанием. Маяком соблазна в ночи. Напоминанием о том, что побег всегда рядом, всегда доступен.

Я поднялся из-за стола, ноги были тяжёлыми, как из чугуна. Отказавшись от немедленного забвения, я обрёл взамен лишь более острое, более пронзительное ощущение усталости. Это была усталость не тела, а самого существа. Усталость от необходимости быть, думать, чувствовать.

Я вышел из кухни в короткий, тёмный коридор, отделявший её от двух комнат. Владелец этой квартиры когда-то, видимо, предполагал здесь жизнь семьи. Одна комната – для родителей, другая – для ребёнка. Или гостиная. Теперь же это были просто две камеры моего одиночного заключения.

Первая комната, та, что ближе к выходу, была почти пустой. Когда-то здесь, возможно, стоял телевизор, диван, собирались люди. Теперь её пространство оглушало своей пустотой. Посередине стоял единственный предмет мебели – складной, потертый диван тёмно-синего дерматина, купленный на сдачу с первой же зарплаты в баре. Он был дешёвым, неудобным, пружины давно прорвали ткань и норовливо упирались в тело. На нём никто не спал постоянно. Он служил местом для случайных гостей, для тех самых «ночных визитёров», связи с которыми заканчивались с рассветом, как и положено связям, основанным на алкоголе и отчаянии. В углу комнаты лежала стопка старых журналов, покрытых пылью. На подоконнике – пустая бутылка из-под пива, в которой засох какой-то цветок, брошенный сюда неизвестно когда и кем.

Я постоял посреди этой комнаты, слушая, как под ногами скрипят половицы. Пустота здесь была не просто отсутствием вещей. Она была субстанцией. Она звенела в ушах высокочастотным, едва уловимым писком. Она была честной. Эта комната не притворялась уютным гнёздышком, местом для жизни, домом. Она была тем, чем и являлась: квадратными метрами, за которые я ежемесячно отдавал часть своих денег, чтобы не спать на вокзале или в подворотне. В своей нагой пустоте она была честнее всей остальной квартиры, всей моей жизни.

Я вышел и направился ко второй комнате – моей «спальне». Если это слово вообще было применимо к этому помещению. Дверь скрипнула. Внутри пахло пылью, старым постельным бельём и чем-то ещё – тёплым, живым. Это была кошка.

Комната была чуть больше первой. У стены стоял шкаф-купе с треснувшим, мутным зеркалом. В своём отражении я всегда видел себя чуть искажённым, раздробленным на несколько несовпадающих частей, как будто личность не могла собраться воедино даже в стекле. В шкафу висело несколько рубашек, пара джинсов, лежала стопка белья. Всё остальное пространство занимала кровать. Простая, железная, с сетчатым основанием, купленная на рынке. Матрас на ней был тонким, продавленным в середине, с пятнами неясного происхождения. Постельное бельё, когда-то белое, теперь было серым, с желтоватыми разводами. И на самом краю этого матраса, свернувшись в тугой, идеально круглый рыжий клубок, спала кот Вафля.

Я не стал включать свет. Уличный фонарь, пробиваясь сквозь грязное окно, отбрасывал на пол и на кровать бледный, размытый прямоугольник света. В этом свете шерсть Вафли отливала медью. Я присел на корточки рядом с кроватью, не касаясь его, стараясь не нарушать его покой. Он спал глубоким, безмятежным, животным сном. Его бока размеренно, почти незаметно поднимались и опускались. Усы иногда вздрагивали. Существо из другого мира. Мира простых, ясных, неоспоримых потребностей: поесть, поспать, погреться на солнышке, сходить в лоток. Его присутствие здесь, в этой квартире отчаяния, было таким же абсурдным, нелогичным, как и всё остальное. И именно эта абсурдность, эта цепочка случайностей, в которую невозможно поверить, его сюда и привела.

Воспоминание нахлынуло не как отчётливая картинка, а как поток ощущений, звуков, запахов, обрывков фраз. Оно пришло из глубины, из той самой ямы, где хранились все неприкаянные, ненужные моменты жизни.

Тот вечер в баре. Шум. Не просто громкая музыка – всепоглощающий, физический гул, в котором тонули отдельные звуки. Басы били в грудь, вышибая воздух из лёгких. Мигающие, разноцветные стробоскопы резали глаза, превращая людей в мелькающие, обрывочные силуэты. Воздух был густым, тяжёлым коктейлем из запахов: дешёвый парфюм, смешанный с потом, перегар, сладковатый дым кальяна, запах пролитого пива и чего-то химически-сладкого – вероятно, моющего средства для пола. На полу везде были липкие, подозрительные лужицы.

Я за стойкой. Это был мой пост, моя крепость, моя клетка. Движения выучены до автоматизма: взять бокал, протереть его специальной тряпкой до скрипа, поставить на полку. Взять шейкер, налить компоненты, встряхнуть определённое количество раз. Открыть бутылку, налить, украсить долькой. Это был почти медитативный танец, ритуал, не требующий мысли. Бармен – это не профессия. Это амплуа, маска, роль. Ты становишься частью интерьера – приятным глазу, но в целом безличным элементом декора. Ты слушаешь бесконечные жалобы, пьяные откровения, глупые шутки. Киваешь. Иногда улыбаешься определённой, нейтральной улыбкой, которую я называл «улыбкой на три зуба». Ты – слушатель, «пониматель», немножко психолог, немножко исповедник. И почему-то эта роль, эта маска невероятно притягательна. Особенно для них. Для девушек, которые приходят сюда не столько за выпивкой, сколько в поисках какого-нибудь знака, какого-нибудь намёка, что они не одни в этой вселенной, что их видят, слышат, что их существование имеет хоть какой-то отклик.

Она появилась внезапно, прорвавшись сквозь толпу у стойки, как маленький, яркий метеорит. Невысокая, хрупкого сложения, в ярко-розовой, не по сезону лёгкой куртке, которая кричала о желании быть замеченной. Волосы, тёмные и слегка вьющиеся, были мокрыми от снега или дождя и прилипли к щекам. Лицо – не красивое в классическом смысле, но невероятно живое, подвижное. Огромные, тёмные глаза, в которых плавала смесь испуга, любопытства и какой-то лихорадочной решимости. Ей могло быть лет восемнадцать. Максимум девятнадцать. Только-только стукнуло, судя по той неуверенной, но гордой осанке, с которой она пробивалась к стойке, как будто преодолевала не толпу, а собственные сомнения.

Она протиснулась между двумя подвыпившими мужчинами и упёрлась руками в стойку прямо передо мной.

– Эй! – крикнула она, перекрывая музыку. Голос был не крикливым, а громким, звонким, как колокольчик. – Можно тебя на секундочку?

Она сказала «тебя». Не «вас». Не «бармена». «Тебя». Это сразу, мгновенно стерло профессиональную дистанцию. Это было личное обращение. Я наклонился к ней, чтобы услышать.

– Что?

– Салфетку и ручку! – выпалила она, и её глаза заискрились, как будто она произнесла не простую просьбу, а волшебное, тайное заклинание, открывающее двери.

Я молча, не задавая вопросов, опыт подсказывал, что вопросы здесь излишни, протянул и то, и другое: бумажную салфетку с логотипом бара и дешёвую шариковую ручку на цепочке. Она схватила их с жадностью, прижала салфетку к гладкой поверхности стойки и что-то быстро, лихорадочно стала писать, согнувшись почти вдвое, защищая бумажку от любопытных взглядов своим телом. Потом оторвала, сложила пополам и сунула мне в руку. Её пальцы были холодными и влажными.

– Держи, – сказала она уже почти на ухо, её дыхание пахло сладким, фруктовым коктейлем. – Позвони. Обязательно! Мне есть что рассказать. Правда!

И, прежде чем я успел что-то ответить, она развернулась и растворилась в мелькающей толпе, как яркая вспышка в темноте. Я развернул салфетку. На ней корявым, но старательным почерком был написан номер мобильного телефона. И имя: «Анна». И рядом – нарисованный шариковой ручкой смайлик. Улыбка. Глупая, наивная, детская улыбка.

Я посмотрел на эту бумажку, потом сунул её в карман своего чёрного рабочего халата, к другим таким же. Их там уже накопилось с полдюжины. Это был ритуал, часть работы, элемент фольклора заведения. Я давно перестал воспринимать это всерьёз. Это был ещё один абсурдный штрих к общей картине: незнакомые люди доверяют тебе, почти незнакомцу, клочок бумаги с цифрами, ожидая, что ты, бармен, впустишь их в свою жизнь. Или они – тебя в свою. Всё это было игрой. Игрой в знакомства, в мимолётную близость, в ночную романтику. Амплуа. Всё дело было в амплуа. Я был не я. Я был «Барменом». Символом доступности, слушания, лёгкой опасности и мнимой таинственности.

Но что-то в этой Анне было иное. Не натужная, пьяная смелость, не развязность опытной охотницы. В ней был водопад. Настоящий, неудержимый водопад слов, эмоций, чистой, неотфильтрованной энергии, который прорвался сквозь шум и гам этого мёртвого места. Она казалась не частью этого царства иллюзий и забытья, а живым, трепетным существом, случайно, по ошибке, в него залетевшим. И в её глазах был не расчет, не скука, не желание просто «переспать с барменом». Был подлинный, почти детский интерес. К миру. Ко мне. Не к бармену – ко мне. К человеку за стойкой. В этом было что-то такое наглое, такое невинное и такое щемяще-печальное, что салфетка в кармане вдруг стала не бумажкой, а чем-то тяжёлым, обжигающим.

Позже, уже под утро, когда последние посетители с грохотом вывалились на улицу, а музыка сменилась тишиной, звоном разбитой посуды и матерными окриками уборщиц, я, как всегда, «закрылся». Выпил свою традиционную «зарплатную» рюмку с коллегами – Владиком, вышибалой, и Светкой, официанткой. Выпил быстро, почти не чувствуя вкуса. Ритуал. Потом переоделся в свою обычную одежду, вышел на улицу. Ночь была холодной, сырой. Фонари отбрасывали жёлтые, расплывчатые круги на асфальт, покрытый грязным снегом. Я шатался по темным улицам к своему дому, чувствуя усталость во всех костях и странную, знакомую пустоту в груди. Но сегодня в этой пустоте что-то кололо. Не салфетки в кармане куртки. Мысль. Мысль о той, об Анне. О её глазах. О её «мне есть что рассказать».

Дома, в прихожей, пьяный, уставший, я, скидывая куртку, вытряхнул из кармана весь бумажный мусор: чеки из магазина, скомканные мелкие купюры, несколько визиток и те самые салфетки. Они упали на линолеум, как осенние листья. Я опустился на колени, голова закружилась, и стал их разгребать, искать. Руки слегка дрожали. Нашёл. Разгладил на ладони. Бумага была мятая, но надпись читалась. «Анна». Смайлик. Эта глупая, нарисованная улыбка смотрела на меня в упор.

Я взял телефон. Не думая. Не взвешивая. На авось. Как я делал почти всё в своей жизни. Набрал номер. Сигналы гудков прозвучали в тишине прихожей гулко, тревожно. Она сняла трубку почти сразу, будто ждала, сидя с телефоном в руке.

– Алло? – её голос прозвучал не так громко, как в баре, но в нём всё равно чувствовалась та же энергия.

– Привет, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, неестественно, как у чужого человека. – Это… это Я. С бара.

– Ой! – воскликнула она, и в её голосе зазвенела неподдельная радость. – Это ты! Я думала, ты не позвонишь!

– Почему? – спросил я глупо.

– Ну… обычно не звонят. Берут салфетки, кивают, а потом выбрасывают. Я это уже поняла.

Мы говорили минуты три. Бессвязно, глупо. Она спрашивала, не мешает ли она, не сплю ли я. Я говорил, что только пришёл. Спросил, где она. Оказалось, она у подруги, в том же районе, но через пару часов та должна уехать к парню. В её голосе слышалась какая-то потерянность, как будто она боялась остаться одна в чужом городе. И тогда я, почти не думая, сказал:

– Хочешь… зайти? Ко мне. Выпить чаю. Или чего ещё.

Пауза. Я уже готов был услышать вежливый отказ или просто гудки. Но она сказала:

– Давай! Только я без алкоголя, я уже выпила. Ну, почти. Адрес скажи.

Я продиктовал. Она повторила, переспросила этаж. Положила трубку. Я сидел на полу в прихожей, слушая в ушах тишину после разговора, и чувствовал странную, тягучую пустоту. Не волнение, не предвкушение. Пустоту. Ещё один одноразовый контакт. Ещё одна ночь, которая начнётся со слов, с попытки диалога, а закончится неловким молчанием, пьяной нечленораздельностью или просто сном. В чём смысл? В физическом контакте? Но это уже давно не приносило ничего, кроме минутного забвения и последующей тошноты – и физической, и душевной. В общении? Но что мы, два абсолютных чужака из разных миров, могли сказать друг другу? Её водопад слов, её детский восторг и, как я угадывал, детская же боль – всё это столкнётся с моей каменной стеной цинизма, усталости, разочарования и разобьётся. И останется лишь лужа неловкости.

Но решение было принято. Я поднялся, пошёл в соседний, круглосуточный ларёк «У Марии», что в пяти минутах ходьбы. Он был моим постоянным поставщиком всего необходимого для выживания. Купил бутылочку полусладкого красного вина, показалось уместнее водки, пачку сигарет, плитку шоколада. Стоял под фонарём напротив своего подъезда, курил, ждал. Холод пробирал под куртку. Я размышлял об этих мимолетных, хаотических соединениях, которые возникали в городской темноте, как искры от короткого замыкания. Вспыхивали на мгновение ярко, ослепляюще, а потом гасли, не оставляя после себя ни тепла, ни света. Люди искали в них то человеческое тепло, ту близость, того слушателя, которых так не хватало в их холодных, зарегламентированных, одиноких жизнях. Но это было тепло костра, сложенного из сырых, гнилых веток. Он чадит, коптит, глаза слезятся, но по-настоящему не греет. И все мы, участники этих ночных ритуалов, знали это. Знать-то знали. И всё равно шли на это. Потому что даже ад, даже едкий дым – лучше, чем абсолютный, леденящий холод одиночества.

Она пришла. Не одна. С ней была подруга – такая же юная, но с более жёстким, оценивающим взглядом. Та, увидев меня, что-то быстро шепнула Анне на ухо, многозначительно кивнула и ушла, бросив на прощание взгляд, в котором читалось и предостережение, и безразличие. Анна подошла ко мне. В свете уличного фонаря она выглядела ещё моложе, почти ребёнком, заблудившимся во взрослом мире. Лицо было бледным, глаза от усталости или выпитого казались огромными. Но в них всё ещё горело что-то – не детское, а уже взрослое, усталое, ранимое, что странно контрастировало с юной, почти птичьей живостью движений.

– Привет, – сказала она тихо.

– Привет. Пойдём.

У меня дома было холодно. Батареи еле теплились. Я включил старый масляный обогреватель. Его спираль начала медленно краснеть, отдавая в комнату сухой, пыльный, неестественный жар и запах горящей пыли. Мы сняли верхнюю одежду. Она оказалась в простых джинсах и полосатой кофте. Мы сели на тот самый складной диван в пустой комнате. Я поставил между нами на пол, столика не было, бутылку вина и две не совсем чистые чашки, стаканов не нашлось. Налил. Она взяла чашку, но не пила сразу, а держала в руках, согревая пальцы.

– Холодно у тебя, – сказала она, оглядываясь.

– Да, – согласился я. – Дом старый. Тепло держит плохо.

Она сделала маленький глоток, поморщилась.

– Кислое.

– Дешёвое, – пояснил я.

Она кивнула, как будто это было глубокомысленное заявление. Потом начала говорить. Сначала медленно, с паузами, а потом, разогнавшись, тем самым водопадом.

Она была из большого города, очень далеко отсюда. Приехала сюда «в гости к подруге» на несколько дней. Но по тому, как она говорила, чувствовалось, что это было бегство. Не от чего-то конкретного, а от всего сразу. Она рассказывала ярко, картинно, жестикулируя маленькими, порывистыми движениями рук: про школу, где она была «душой компании», заводилой всех мероприятий. Про мечты поступить в институт на журналистику. «Я хотела рассказывать истории, понимаешь? Настоящие истории людей. Чтобы их услышали.» Про долгую, изматывающую подготовку к экзаменам, про ночи за учебниками, про надежды. И про провал. «Не сложилось, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучала неподдельная, взрослая горечь. – Цифры, эти чёртовы цифры… они всё решили. Не хватило двух баллов. Всего двух. И всё. Поезд ушёл.»

Теперь она работала в сетевом магазине, раскладывала товар по полкам, сканировала штрих-коды, улыбалась покупателям. «Знаешь, – сказала она, и её глаза на мгновение загорелись прежним огнём, – иногда ночью, когда зал уже закрыт, и я остаюсь одна, чтобы поправить выкладку, я включаю музыку на телефоне на полную громкость и танцую между стеллажами. Представляю, что я на сцене. Что вокруг меня не коробки с макаронами, а зрители.» Потом она рассказывала о своих родителях, которые «не понимают, чего она хочет», которые говорят «сиди и радуйся, что работа есть». О подругах, которые разъехались по другим городам, поступили, вышли замуж. О скуке своего города, который, по её словам, «медленно умирает, как старый человек».

Её откровенность была ошеломляющей, почти пугающей. Она не играла в какую-то роль, не кокетничала, не пыталась произвести впечатление. Она изливалась. Как будто внутри неё прорвало плотину, и всё, что копилось месяцами, годы, хлынуло наружу одним бурным, неостановимым потоком. И она доверяла это всё мне. Незнакомцу. Человеку, которого видела первый раз в жизни. Почему? Потому что я был барменом? Потому что я был здесь и сейчас? Или потому, что иногда проще, безопаснее сказать всю правду тому, кого больше никогда не увидишь? Тому, кто не связан с твоим миром, не осудит, не будет сравнивать, не расскажет родителям? Я был чистым листом, мусорным ведром для её эмоций. И в этом был свой страшный смысл.

Потом, когда первая бутылка вина опустела, а она заметно расслабилась, устроившись поудобнее на диване, поджав под себя ноги, она спросила:

– А ты? Как ты тут оказался? Вот в этом городе. За этой стойкой.

Вопрос повис в воздухе. Я долго молчал, смотря на свои руки, на чашку в них. Потом начал говорить. Медленно, с длинными паузами, подбирая слова, которых не хватало.

Я рассказал, что я тоже когда-то хорошо учился в школе. Был «перспективным». Учителя прочили мне будущее, говорили: «Тебе бы в медицину» или «Тебе бы в инженеры». У меня была хорошая память, я легко схватывал формулы, даты, правила. А потом… потом случился эпизод. Я не назвал его. Не произнёс ни слова. Тишина после внутреннего гула. Вся учёба, все амбиции, все мечты? Пыль. Прах. Иллюзия.

Я не сказал этого вслух. Я просто произнёс, глядя не на неё, а в грязную стену: «Потом кое-что случилось. Всё поменялось. Перевернулось.» Она кивнула, не расспрашивая, не влезая с утешениями. Как будто почувствовала, что за этими немногими словами – целая бездна горя и недоумения, в которую лучше не заглядывать, чтобы не упасть самой.

И я рассказал дальше. Как не поступил в институт. Не потому, что не мог – баллов хватило бы на платное. А потому, что не видел смысла. Зачем? Ради чего? В один прекрасный день понять, что всё это – пустая трата времени? Поступил в медицинское училище «на авось», потому что надо было куда-то идти, оставаться в деревне, откуда я родом, совсем не хотелось. Потом армия всё равно настигла – отсрочки не было. Год потерянного, вычеркнутого из жизни времени в казарме, где абсурд был возведён в абсолют и стал единственной нормой: чистить зубной щёткой бетонный плац, красить траву зелёнкой перед проверкой, бегать по кругу ради самого бега, стоять на посту, охраняя склад с ржавыми железками. Годы тупой, животной покорности, которые вытравили из меня последние остатки какой-либо инициативы. Но единственное полезное, что было принято и понято за этот год, это нутро и нрав женской натуры, дешевизна их слов и обещаний

Потом – возвращение. Восстановление в медицинском училище, повторное заселение в общежитие. И поиски работы. Унизительные, бессмысленные поиски. Клейщик объявлений на столбах, зимой, когда клей замерзал на пальцах. Раздатчик листовок у остановок, прохожие отворачивались, как от прокажённого. Подсобник на стройке, тяжёлые мешки, грязь, вечные крики прораба. Череда временных, унизительных, изматывающих душу занятий, которые не оставляли после себя ничего, кроме усталости, горечи и постоянно пустых карманов. И ни капли смысла. Ни намёка на то, что это хоть куда-то ведёт.

А потом – случай. Чистейшей воды, необъяснимый, абсурдный случай. Я зашёл в медицинское общежитие к какому-то своему случайному знакомому, с которым пересеклись в армии. Вышел покурить на лестничный пролёт на третьем этаже, потому что в комнате не курили. Там уже стояла девушка, тоже курила. Мы разговорились. Она оказалась на год младше меня, работала официанткой в баре. Пожаловалась, что не хватает людей, что работа тяжёлая, но платят вовремя. «Приходи, – сказала она, затушив окурок. – Барменом может возьмут, но нет опыта, надо очень постараться. Я поговорю.»

Я пришёл. На авось. От безысходности. Меня взяли на стажировку. Как же нелепо и глупо казалось мне, чтоб просто поглумиться над деревенским дурачком. Стоять у стойки, смотреть сурово, наблюдать за процессом. Потом один из барменов запил, не вышел на смену, а замены не было. Меня, как самого крупного и молчаливого, поставили за стойку, показали азы: как смешивать самые простые коктейли, как открывать пиво, как считать сдачу. И вот я здесь. Бармен. Вернее, человек, играющий бармена.

– Понимаешь, – сказал я, наконец подняв глаза на неё, – вся моя жизнь, все её повороты – это цепь случайных, неподкрепленных ничем, абсолютно иррациональных событий. Я никогда ничего не планировал, не стремился, не боролся за место под солнцем. Я просто плыл по течению, как щепка, и течение выносило меня то в одну вонючую, заболоченную заводь, то в другую. И самые значимые, определяющие перемены происходили от самого ничтожного, случайного стечения обстоятельств. От сигареты на лестнице в общежитии. От пьяного бармена. От салфетки с номером, которую сунула мне в руку незнакомка. В этом нет никакой логики, никакого высшего замысла, никакого «промысла». Есть только хаос. Чистейший, беспримесный хаос. И ты – лишь пылинка в этом хаосе. И твоя жизнь – это траектория полёта пылинки, которую может изменить любой, самый слабый ветерок.

Она слушала, не перебивая, заворожённо. Её лицо стало серьёзным, взрослым. Водопад слов внутри неё иссяк. Она поняла. Поняла, что наша встреча – тоже часть этого вселенского хаоса. Мимолётное пересечение двух пылинок, двух щепок, на мгновение столкнувшихся в потоке, чтобы потом навсегда разлететься в разные стороны.

Внезапно я увидел, как она устала. Глаза её стали стеклянными, веки тяжёлыми. Движения замедлились, стали плавными, ватными. Она изрядно выпила, несмотря на свои громкие заявления, да и эмоциональный выплеск, эта исповедь незнакомцу, должно быть, истощила её.

– Тебе пора спать, – сказал я. Не как соблазнитель, ожидающий продолжения, а почти по-отечески, по-братски. Как говорят уставшему ребёнку.

Она кивнула, покорно, без возражений.

– Да. Наверное.

Я поднялся, помог ей подняться, она пошатнулась. Аккуратно, почти бережно, уложил её на тот самый складной диван в пустой комнате. Принёс из своей спальни единственное одеяло, старое, ватное, и накрыл её. Она что-то пробормотала – «спасибо» или «извини» – свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и почти сразу уснула. Дыхание стало ровным, глубоким.

Я постоял в дверях, глядя на её тёмный силуэт под одеялом. Хрупкое, доверчивое, беззащитное существо в моей берлоге, в моём царстве одиночества и тлена. Странное чувство шевельнулось где-то глубоко – не влечение, не страсть. Какая-то отстранённая, почти абстрактная нежность, смешанная с бесконечной жалостью. К ней. К её детской вере в то, что можно «рассказать историю». Ко мне. Ко всем нам, бредущим во тьмах и хватающимся за первые попавшиеся руки, даже если эти руки холодные, чужие и ведут в никуда. Даже если единственное, что они могут дать, – это временное пристанище на складном диване в пустой комнате.

Я закрыл дверь и вернулся на кухню. Достал из холодильника ту самую, вторую бутылку водки, что стояла там тогда. Поставил её на стол. Налил в чашку, стакана чистого не было. Выпил. Один. Без закуски, без церемоний. Огонь ударил в горло, разлился по пищеводу жгучей волной, дошёл до желудка и там развернулся тёплым, знакомым шаром. Но облегчения не принёс. Только подчеркнул пустоту, сделал её более осязаемой, более гулкой.

Я курил в темноте кухни, не включая свет, слушая тиканье старых настенных часов с отставшим маятником и редкие, приглушённые звуки с улицы: где-то хлопнула дверь подъезда, проехала машина с неисправной глушителем. Мысли текли теперь медленно, тяжело, как густая, чёрная нефть. Они уже не клокотали, не метались. Они сочились, заполняя все пустоты сознания.

«Жизнь… – думал я, выдыхая дым кольцами в темноту. – Она не просто абсурдна. Она – радикальна в своей абсолютной, тотальной непредвзятости. Ей всё равно. Совершенно всё равно. Она, как слепой дилер, раздаёт карты случайным образом, не глядя на игроков, не интересуясь их судьбами. Одним сдаёт смертельно больного отца, который выбирает рельсы. Другим – проваленные на два балла экзамены, перечёркивающие мечты. Третьим – пустые салфетки с номерами телефонов в прокуренных барах. И мы, получив свою карту, свою комбинацию несчастий и случайностей, должны как-то играть. Но правила нам не объяснили. Более того, я всё больше убеждаюсь, что их просто нет. Есть лишь стол, колода и твоя рука. И самое удивительное – мы всё равно играем. Потому что альтернатива – сбросить карты. Выйти из игры. Но большинство предпочитает играть, даже не зная правил, даже понимая, что шансов выиграть нет. Почему? Потому что сам процесс, сам факт участия, сам акт сидения за столом создаёт иллюзию смысла, иллюзию цели. Даже если это участие сводится к тому, чтобы пить дешёвое вино с незнакомкой в пустой, холодной квартире в забытом богом и людьми городе.»

Я думал о ней, об Анне. Она не испугалась прийти. Почему? Потому что ещё доверяла этому миру? Потому что в её водопаде слов и эмоций была такая же пустота, как и в моём молчании? Мы были разными симптомами одной и той же болезни – болезни бессмыслицы. Она пыталась заполнить пустоту словами, шумом, движением. Я – алкоголем, цинизмом, бездействием. Но дыра оставалась дырой.

Я допил водку из чашки, затушил сигарету в жестяной пепельнице, сделанной из банки. Голова начала слегка кружиться, мир стал мягче, границы расплылись. Я побрёл в свою комнату, шатаясь. Прошёл мимо закрытой двери комнаты, где она спала. Остановился, прислушался. Тишина. Я толкнул дверь, она тихо скрипнула. Она спала, тихо посапывая, свернувшись под одеялом. Я закрыл дверь и лёг на свою кровать, не раздеваясь, лишь скинув ботинки. Сон накрыл меня, как чёрная, тяжёлая волна, унося в беспамятство, в котором не было ни снов, ни мыслей, просто небытие.

Утром, когда я проснулся с тяжёлой, тупой головой, её уже не было. На кухонном столе, где вчера стояла бутылка вина, лежала сложенная пополам бумажка. Я развернул. Тот же почерк: «Спасибо. Было… честно. Не знаю, как ещё сказать. Уезжаю сегодня днём. Аня.» И снова смайлик. Я посмотрел на эту записку, потом скомкал её и бросил в ведро. Казалось, эпизод закрыт. Ещё одна страница в бесконечной, бессвязной книге хаоса. Ещё одна пылинка, унесённая ветром.

Но вселенная, похоже, любила подкидывать сюрпризы. Через неделю, в глухую ночь, когда я уже спал мёртвым, похмельным сном после очередной смены, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не в домофон – прямо в железную дверь моей квартиры. Звонок был агрессивным, нетерпеливым. Я проснулся, сердце колотясь от испуга и раздражения. Взглянул на часы с тумбочки – без двадцати три ночи. «К чёрту, – подумал я, – пьяные, заблудились.» Но звонок повторился, теперь уже длинной, непрерывной серией. Я встал, накинул на голый торс старую футболку, подошёл к двери.

– Кто там? – спросил я хрипло, со злобой.

– Это вам! – прокричал за дверью молодой, незнакомый голос. – Выходите! Быстро!

Голос звучал не как угроза, а скорее как срочное поручение. Я, бормоча проклятия, отодвинул щеколду, повернул ключ и открыл дверь, оставив её на цепочке. На площадке, под тусклой лампочкой, стоял парень лет двадцати, в тёмной спортивной кофте с капюшоном, натянутом на голову. В руках он держал маленький, жалкий, рыжеватый комочек. Котёнка.

– Держите, – сказал парень и, не дожидаясь, сунул этот комочек мне в проём между дверью и косяком, прямо мне в руки.

Я инстинктивно принял его. Котёнок был лёгким, тёплым, дрожал. Он жалобно, тонко мяукнул и уткнулся холодным, мокрым носом мне в ладонь.

– Что? Что это? Почему? – я не находил слов, ошеломлённый.

– Аня передала, – коротко бросил парень. – Говорит, вам будет не так одиноко. Она уезжает. Надолго. Сказала, что котёнка с улицы подобрала, возле магазина мёрз, а с собой взять не может. Вы, мол, хороший. Вот и всё.

Я стоял, тупо глядя то на парня, то на пищащее существо в своих руках, не в силах что-либо понять.

– Постой, как это…

Но парень уже развернулся и быстро, почти бегом, пошёл вниз по лестнице, его шаги гулко отдавались в подъезде. Я остался стоять на пороге, с котёнком в руках, в растерянности и лёгком бешенстве. Потом занёс его в квартиру, поставил на пол в прихожей. Котёнок неуверенно, на дрожащих лапках, обнюхал линолеум, чихнул, потом подошёл и стал тереться о мою ногу, издавая громкое, хриплое мурлыканье, словно маленький, неисправный моторчик.

Так в квартире появился Вафля. Самое абсурдное, нелогичное, ничем не обоснованное приобретение. Живой, пушистый подарок от мимолетной тени, от пылинки, уже унесённой ветром в другую сторону. Сначала я злился. Ещё одна обуза. Ещё один рот. Ещё одна ответственность, которой я всячески избегал. Я купил в том же ларьке у Марии самый дешёвый корм и поставил ему в картонную коробку из-под обуви. Но постепенно… постепенно это существо стало частью пейзажа. Немым, пушистым свидетелем моих пьянок, моих ночных возвращений. Спящим тёплым комочком на краю кровати. Требовательным голосом, напоминающим по утрам, что нужно насыпать еды. Он не любил меня. Я в этом был уверен. Он терпел меня. Как терпят источник пищи и тепла. И в этой простой, биологической, лишённой сантиментов связи было больше честности, чем в любой человеческой привязанности, построенной на иллюзиях, ожиданиях и взаимных претензиях.

Сейчас я провёл рукой по его тёплой, шелковистой спине. Он потянулся во сне, выгнув спинку дугой, но не проснулся. Воспоминание, яркое и чёткое, растворилось, оставив после себя лишь этот простой, осязаемый факт: вот он, кот. Вот я. Вот квартира. Вот жизнь. Цепь абсурдных случайностей привела к этому моменту. И, наверное, куда-то ещё приведёт.

Я поднялся с корточек, вышел из комнаты, снова прошёл на кухню. Включил свет. Жёлтый, больной свет снова залил стол, бутылку, стены. Бутылка на столе всё так же стояла, немым укором или приглашением – я уже сам не знал. Тиканье часов казалось теперь оглушительным, как удары молота о наковальню внутри моего черепа.

Я сел за стол. Достал из пачки последнюю сигарету, закурил. Дым заклубился под лампой, медленно поднимаясь к потолку, к тому самому коричневому налёту. Взгляд снова упал на бутылку. Первый стакан, налитый сегодня утром в прихожей, казалось, не считался. Он был ритуалом возвращения, подведением черты под днём. А этот… этот был бы решением. Актом воли. Или безволия.

Я медленно, почти церемониально, налил. Стакан, на этот раз я нашёл относительно чистый, наполнился прозрачной, холодной, мерцающей в свете жидкостью. Я поднял его, посмотрел на свет через стекло. Искрилась. Как будто в ней были заключены миллионы маленьких, пустых, но таких соблазнительных обещаний: забвения, покоя, лёгкости, временного прекращения внутреннего диалога.

«За что?» – спросил я у себя беззвучно, глядя на эту жидкость. «За сегодняшний день? За больницу? За Галину Станиславовну? За её каменные руки? За завтрашний день, который будет таким же? За Анну, оставившую кошку? За всех тех, кто оставлял салфетки? За Павла с его идиотским оптимизмом? За Алексея с его молчаливым недоверием? За этот город, этот монумент забвения? За то, что я всё это вижу и не могу не видеть?»

Ответа не было. Не было даже эха вопроса. Был только стакан в моей руке. Тяжёлый, холодный. И знание, почти физическое, что через несколько секунд этот стакан опустеет. Жидкость пройдёт по пищеводу, впитается в кровь, достигнет мозга. И мир станет чуть мягче, границы – чуть размытее, боль – чуть дальше. Тиканье часов стихнет, утонув в нарастающем гуле в ушах. И наступит покой. Не настоящий покой мёртвого, а покой временно отключённого, покой анестезии. Ненадолго. Всего на несколько часов.

Я поднёс стакан к губам. Вкус холодного стекла. Потом – вкус.

Я выпил. Залпом. Один длинный, жгучий глоток. Огонь ударил в голову, смывая последние острые углы, последние обрывки мыслей о сегодняшнем дне, о реанимации, о путепроводе, об абсурде.

Эксперимент над собой был отменен. Не из-за слабости. Из-за холодного, трезвого, пока ещё, понимания. Понимания того, что в этой игре без правил, в этом хаосе, где ты – лишь пылинка, пьянство – это одно из немногих доступных тебе, простых, понятных ходов. Пусть заведомо проигрышный. Пусть ведущий в тупик. Но это твой ход. Ты можешь его сделать. И в этом акте – твоя мизерная, уродливая, но свобода. Свобода выбрать форму своего поражения.

Я налил ещё.

Глава 5. Театр химических превращений

Последняя капля, выпитая из стакана, не просто оставила во рту горьковато-сладкий привкус распада. Она стала триггером, невидимым переключателем в глубинах мозга. Я поставил пустой стакан на стол, и звук был уже другим – не глухим и одиноким, а звонким, почти музыкальным, отдаваясь в моих пьянеющих ушах приятным эхом. Я протянул руку к пачке сигарет, и движение было уже не скованным жестом усталого человека, а широким, плавным взмахом пианиста, берущего аккорд. Шуршание целлофана превратилось в шёпот обещаний, щелчок зажигалки – в камертон, настраивающий мир на новый лад. Первая, долгая, глубокая затяжка. Дым, обычно едкий и колючий, стал обволакивающим, ласковым, как дымок от костра в детстве, пахнущий свободой и приключениями.

И началось великое превращение.

Это был не просто эффект опьянения. Это была настоящая метаморфоза. Словно каждая молекула этанола была не химическим соединением, а крошечным носителем иллюзии, микроскопическим рабочим, который методично, слой за слоем, закрашивал серую, трещиноватую реальность яркими, пусть и дешёвыми, красками. Я чувствовал, как из центра моего существа, из солнечного сплетения, растекается волна тёплой, густой патоки. Она медленно заполняла все внутренние полости: щемящую пустоту в груди, холодный комок в желудке, тугие узлы тревоги у висков. Она сглаживала острые углы мыслей, превращая их из режущих лезвий в гладкие, обкатанные гальки. Тяжесть, давившая на плечи с момента пробуждения в реанимации, с прогулки по городу-призраку, с леденящих размышлений на путепроводе – эта тяжесть стала таять, испаряться, оставляя после себя лёгкость, почти невесомость. Мускулы на лице, привыкшие к напряжённой маске цинизма или усталости, расслабились. Я не заметил, как уголки губ сами собой, без моего ведома, потянулись вверх, образуя лёгкую, бессмысленную и оттого прекрасную улыбку. Улыбку человека, который внезапно вспомнил что-то хорошее, хотя вспоминать было решительно нечего.

В памяти всплыл образ, точный и ироничный. Учёный, создавший эликсир, чтобы выпустить на волю своего внутреннего монстра, своего двойника, тёмную сторону. Но у меня, как всегда, всё было наоборот, с ног на голову. Алкоголь был не сывороткой, выпускающей чудовище. Он был противоядием от него. «Я» трезвое, мрачное, рефлексирующее, видящее всю гниль, абсурд и бессмысленность бытия – вот кто был настоящим чудовищем, поселившимся в моём черепе и отравляющим каждый миг. А эта простая, дешёвая, химическая смесь этанола, сивушных масел и воды была тем самым волшебным зельем, превращающим чудовище обратно в человека. В простого, доброго, незамысловатого, легкомысленного человека, который смотрит на мир не как на тюрьму, а как на игровую площадку. Я не становился умнее или мудрее. Я становился глупее. И в этой благословенной, химически индуцированной глупости заключалось моё спасение. Мир переставал быть сложной, мучительной, неразрешимой загадкой. Он упрощался до набора примитивных, понятных стимулов и реакций: выпить – стало тепло и хорошо; закурить – стало приятно и спокойно; посмотреть вокруг – и всё выглядит не так уж плохо, а даже местами интересно. Проблемы не исчезали. Они просто переставали быть проблемами. Они становились фоном, декорациями, на которых разворачивался простой, весёлый спектакль под названием «Сейчас».

Я налил ещё. Вторую порцию. Выпил уже не залпом, а смакуя, чувствуя, как каждый глоток усиливает и углубляет метаморфозу. Горло немного обожгло, но это было приятное, ожидаемое жжение, как от острой пищи. Жидкость, достигнув желудка, разлилась там новым, более мощным теплом. Голова слегка закружилась, но это было приятное, лёгкое головокружение, как на качелях в далёком детстве, когда мир превращался в цветной вихрь, а смех мамы звучал где-то рядом. Я встал из-за стола. Ноги слушались идеально, движения были плавными, грациозными, уверенными, как у большого, сытого, довольного жизнью кота. Я направился в спальню, и каждый шаг отдавался в теле лёгкой, приятной волной.

Кот уже проснулся. Он сидел посреди моей скомканной постели, в луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное окно, и с невозмутимым видом вылизывал свою пушистую рыжую лапу. Увидев меня, он остановился и уставился на меня своими жёлтыми, полуприкрытыми, абсолютно невыразительными глазами, в которых читалась лишь вечная кошачья отстранённость от человеческих глупостей.

– Вафлик, – сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно тепло, бархатисто и ласково, будто я обращался не к животному, а к старому другу. – Иди ко мне, дружок.

Он, конечно, не пошёл. Кошки не ходят на зов, если только он не сулит еды. Но он и не убежал, не спрятался под кровать. Он остался сидеть, наблюдая. Я подошёл, опустился на край продавленного матраса, стараясь не спугнуть это хрупкое перемирие, и протянул руку. Он с деловым видом обнюхал мои пальцы, пахнущие табаком, спиртом и больничным антисептиком, который, кажется, въелся в кожу навсегда. Видимо, запах показался ему приемлемым, или же он просто смирился с неизбежным. Он позволил мне провести рукой по его спине. Шерсть под пальцами оказалась невероятно мягкой, шелковистой, живой и тёплой. Я начал гладить его основательно: за ушами, по холке, вдоль позвоночника. И тут случилось чудо: его тихое, обычно едва слышное мурлыканье внезапно усилилось, превратилось в громкий, басовитый, настоящий урчащий мотор. Вибрация передавалась через ладонь прямо в кость, успокаивающе, гипнотически.

– Вот видишь, – сказал я ему, продолжая гладить, – а ты говоришь, я злой. Я ведь совсем не злой, Вафлик. Я хороший. Просто… иногда устаю. А мы с тобой – друзья, да? Сообщники по этой берлоге.

В трезвом, обычном состоянии подобный монолог показался бы мне верхом идиотизма, сентиментальным бредом опустившегося человека. Но сейчас, под действием волшебного зелья, эти слова казались единственно верными, естественными, глубокими. Вафля перестал быть просто бездомным животным, навязанным обстоятельствами. Он стал соратником, немым свидетелем, живым существом, разделяющим со мной это подвальное, маргинальное существование. И сейчас, под действием зелья, между нами установилась та самая дружеская нота, простая, честная связь, лишённая подоплёки, претензий и сложных эмоций. Он мурлыкал, я его гладил. Всё было идеально.

Я оторвался от кота и огляделся по-новому. Комната преобразилась. Нет, физически ничего не изменилось: тот же треснувший шкаф с кривым зеркалом, в котором моё отражение всё так же было раздробленным; та же железная кровать с тонким, продавленным матрасом и серыми простынями; те же грязные, запотевшие окна, через которые едва пробивался свет. Но смотрелась она кардинально иначе. Не как камера одинокого заключения, не как склеп для неживой души, а как… как скромное, но по-своему уютное пристанище. Пыль, лежавшая на полу толстым слоем, перестала быть признаком запустения и отчаяния. Она стала просто пылью, бытовой пылью, которую можно и нужно подмести, когда-нибудь, не сейчас. Коричневое пятно на потолке от давней протечки теперь не выглядело грязным подтёком. Оно превратилось в забавную абстракцию, в которую можно было всмотреться и разглядеть профиль какого-то фантастического зверя, облако или даже лицо. Всё вокруг стало мягче, расплывчатее, приемлемее. Критик внутри уснул. Оценщик уволился. Оставался только довольный обитатель.

Я вышел из спальни и прошёл в пустую комнату с диваном. И она предстала в новом свете. Пустота, которая ещё час назад звенела леденящей тишиной и давила своим отсутствием жизни, теперь казалась не зловещей, а просторной, многообещающей. В ней был потенциал, чистое поле для деятельности. Здесь можно было бы расставить мебель, если бы она была. Повесить картину или постер, если бы было что вешать. А этот синий, потертый, складной диван из дерматина, обычно выглядевший как жалкое пристанище для ночных, полупьяных визитов, вдруг стал выглядеть как удобное, практичное, даже стильное место для отдыха и бесед. Он был здесь уместен. Более того, он был здесь нужен. Как якорь в этом пространстве возможностей.

Кухня, когда я вернулся в неё, уже не была алтарём систематического забвения и отчаяния. Это была просто кухня. Место, где готовят иногда и едят чаще. Стол – не жертвенник, залитый следами пороков, а просто обеденный стол, за которым могут собраться люди. Прокуренные, пожелтевшие стены – не свидетельство деградации, а просто история, атмосфера, «налёт времени», придающий помещению характер. Даже одинокая бутылка водки на столе теперь смотрелась не как зловещий символ бегства от реальности, а как приятный, весёлый аксессуар, гарантия продолжения хорошего, тёплого вечера. Всё было хорошо. Всё было правильно.

И тут меня осенило, как яркая вспышка. Я взглянул на старые часы с маятником, тикающие на стене. Сегодня же воскресенье. Вечер воскресенья. Мне не надо идти на подработку в бар. Не нужно надевать чёрный фартук, не нужно улыбаться «на три зуба» пьяным посетителям, не нужно разливать дешёвые коктейли и слушать чужой бред. Весь вечер, вся ночь – целиком и полностью мои. Свободные. Незаполненные. Чистый холст времени. И эту пустоту, этот девственный снег, нужно было немедленно, пока действует зелье, заполнить яркими, весёлыми, громкими цветами. Нужно было создать праздник. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Первая, инстинктивная мысль – позвонить Павлу и Алексею. Но я тут же, почти физически, сморщился от внутреннего отторжения. Павел со своим идиотским, натужным, картонным оптимизмом сейчас, в моём текущем, химически совершенном состоянии, казался бы не соратником, а жалким конкурентом в глупости. Его бодряческий тон, его готовые, дешёвые аффирмации могли нарушить хрупкую, волшебную гармонию моего собственного, естественного, пусть и индуцированного веселья. Он был бы как фальшивая нота в сладкозвучной симфонии. Алексей со своим тяжёлым, молчаливым недоверием, своим взглядом уличного зверя, оценивающего обстановку, и вовсе был бы убийцей любой вечеринки. Он бы сидел, хмурый, букой, пил молча, и его присутствие тяжелой тенью легло бы на всё происходящее, напоминая о том, что за стенами этой квартиры существует другой, суровый мир.

Нет, нужен был кто-то совершенно иной. Кто-то, кто понимает негласные правила этой ночной игры, кто играет в неё легко и азартно, не задумываясь о смысле. И тогда, как озарение, я вспомнил про Сергея.

Сергей работал официантом в этом же баре, где и я. Мы не были закадычными друзьями, не делились сокровенным, но мы были коллегами по ночной жизни, братьями по оружию в войне со скукой и одиночеством. Это в нашем мире значило больше, чем просто знакомство. Он был из той же породы – любил выпить, погулять, завести знакомства, был душой любой компании, когда этого требовала ситуация. Он не рефлексировал, не копался в себе. Он жил. Я нашёл его номер в памяти телефона. Он был записан под простым и безличным «Серёга-официант» и набрал, чувствуя прилив азарта.

Он снял трубку быстро, на фоне слышались приглушённые звуки какого-то телешоу и щёлканье зажигалки.

– Алло? – его голос был слегка сонным, но узнаваемым.

– Серёг, привет, это я, – сказал я, и мой голос звучал уже уверенно, по-дружески распахнуто, излучая в эфир волны хорошего настроения.

– Друг! Здарова, брат! Как ты? Жив-здоров?

– Да вот, сижу, скучаю, как суслик в поле, – ответил я с лёгкой, уместной шуткой. – Вечер свободный выдался, водка на столе манит, а компания подкачала. Думаю, кого бы осчастливить. Ты свободен?

– О, – в его голосе мгновенно послышалось живое, немедленное оживление, как у собаки, услышавшей слово «гулять». – Водка говоришь? А я как раз не знаю, чем заняться… то есть нечем… короче, ничего не делаю. Сижу, туплю в ящик, сериал какой-то идиотский. Можно и размяться, да. Очень даже можно.

– Вот и славно. Заскочишь? Только, понимаешь… – я сделал паузу для драматического эффекта, – одного тебя мало. Воздух пустотой веет. Может, кого ещё захватишь? А то я тут, знаешь, одиноко как-то в своих хоромах.

Сергей засмеялся, коротким, понимающим смешком. Он всё понял с полуслова.

– Понял, понял, шеф. Держи карман шире. Я как раз знаю пару девчонок, они сегодня тоже, по ходу, скучают. Притащим с собой развлечение. Цветов и перьев добавим.

– Идеально, – сказал я, и удовлетворение разлилось по мне тёплой волной. – Жду. Торопись, а то водка заскучает.

Я положил трубку, чувствуя, как план обретает чёткость. Вечер обещал быть правильным, классическим, таким, каким он должен быть. Я позволил себе ещё одну, небольшую, поддерживающую порцию из бутылки, чтобы закрепить достигнутый уровень химического просветления, и начал готовиться к встрече. Подготовка, впрочем, была минимальной и заключалась в следующем: я сгрёб самый очевидный мусор со стола в кухне в ладонь и выбросил его в ведро; протёр стол влажной, сомнительной чистоты тряпкой, оставив разводы; расставил на столе три наиболее чистых стакана, которые нашёл, и одну чашку для асимметрии. Большего ни от жизни, ни от моих кулинарных или хозяйственных талантов, да и от меня самого, сейчас требовать было нельзя. Атмосфера была важнее порядка.

Сергей. С его описанием стоило разобраться отдельно, ибо он был моей полной, зеркальной противоположностью. Если я был тёмным, рефлексирующим, угловатым, то он был существом света, действия и гладких поверхностей. Высокий, под метр девяносто, с широкими, но не грубыми плечами и спортивной, подтянутой фигурой, которую он, видимо, поддерживал не изнурительными тренировками, а хорошей генетикой и активным метаболизмом. Но главным в нём была даже не фигура, а его внешность. Он был красив. Не просто симпатичен, мил или приятен. Он был именно красив, почти по-голливудски, по плакатному: правильные, чёткие черты лица, прямой нос, сильный подбородок, густые тёмные брови, образующие почти идеальную линию. И его улыбка – открытая, белоснежная, что в нашем городе, где стоматология была роскошью, было редкостью, излучающая беззаботность и здоровье. Но венцом всего, его визитной карточкой, был его волосяной покров. Вернее, его причёска. Это было нечто. Он отрастил волосы до плеч и укладывал их в сложную, высокую, почти архитектурную конструкцию. Волосы были зачёсаны высоко вверх и назад, сформированы в некий помпезный, пышный вал с помощью немыслимого количества дешёвого геля и лака для волос «сильной фиксации». Они держались, как скала, не шелохнувшись даже на сильном ветру. За эту причёску в баре его тут же окрестили «Улей». И что удивительно – он не просто принял это прозвище, он им гордился. Он отзывался на него, как на имя. Сергей был существом иного, солнечного порядка. Он не копался в себе, не мучился вопросами о смысле, не видел трещин в мироздании. Он жил, чтобы жить: работать без особого энтузиазма, пить с большим энтузиазмом, гулять, заводить лёгкие, ни к чему не обязывающие связи с девушками. Его оптимизм не был натужным, вымученным, как у Павла. Он был естественным, животным, происходящим от крепкого здоровья, приятной внешности и предельно простого, почти инфантильного восприятия мира. Он был идеальным компаньоном для такого вечера. Он был тем, кем я мог бы стать, если бы выпил волшебного зелья и забыл всё навсегда.

Время текло медленно, сладко, как густой сироп. Я курил на кухне, изредка поглядывая в грязное окно на темнеющую улицу, слушая, как где-то в спальне Вафля возится с бумажкой или собственным хвостом. Внутри всё было тихо, мирно, гармонично. Мысли, если они и пробивались сквозь алкогольный туман, текли медленно, тягуче, как густой цветочный мёд, и ни одна из них не имела острых, режущих краёв. Они были округлыми, гладкими, приятными.

Наконец, в дверь постучали. Не позвонили в звонок, который часто не работал, а именно постучали – громко, ритмично, уверенно, твёрдыми костяшками. Три чётких удара, потом пауза, ещё два. Это был фирменный стук Сергея. Я встал, поправил на ходу футболку бесполезный жест и открыл дверь.

На площадке, под тусклой, мигающей лампочкой, стоял Сергей в своей лучшей, праздничной форме. Чёрная, облегающая водолазка из тонкого трикотажа, подчёркивающая рельеф торса. Свежие, тёмно-синие джинсы без единой складки. На плече небрежно болталась недорогая, но стильная кожаная куртка. Его знаменитый «улей» блестел в свете лампы, как шлем из лакированного дерева. И за его широкой спиной, чуть смущённо переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в куртки и стараясь не смотреть друг на друга, стояли три девушки. Они принесли с собой вихрь воздуха, пахнущего улицей, дешёвым, но сладким парфюмом типа «клубничные поля» или «морозная вишня», и то самое ощущение молодости, которое физически, почти осязаемо наполнило собой мою унылую, прокуренную прихожую.

– Ну, входите, проходите, места хватит на всех! – широко, гостеприимно улыбнулся я, чувствуя, как моя алкогольная аура доброжелательности и радушия излучается вовне настоящими волнами. – Раздевайтесь, располагайтесь, как дома!

Они, немного робея, вошли, снимая обувь, куртки, шарфы. Сергей, как опытный импресарио, представил их на ходу, размахивая рукой:

– Девушки, это Илья, наш местный бармен, душа компании, между прочим. А это… э… – он на секунду запнулся, – это Катя, Лена и… Света, кажется? Да, Света. Девчонки из училища, скучали, я их спас.

Я быстро оценил их. Катя – самая смелая и, видимо, старшая. Невысокая, жилистая, с короткой, почти мальчишеской стрижкой, выкрашенной в медно-рыжий цвет. Глаза с насмешливым, оценивающим блеском, губы подведены тёмной помадой. Одета в кожаную куртку, очень похожую на ту, что у Сергея, только поменьше, и в узкие чёрные джинсы. Лена – полноватая, пышная, с круглым, добрым, немного испуганным лицом и большими, голубыми, наивными глазами. Волосы тёмные, собраны в неаккуратный хвост. Одежда простая, даже бедная: розовая кофта с катышками и потёртые джинсы. Света – тихая, стройная блондинка с длинными, прямыми, как солома, волосами. Лицо нежное, почти без косметики, губы естественного розового цвета. Она всё время смотрела в пол или на свои руки, и на её лице застыла неуверенная, почти виноватая полуулыбка. Одета скромно: светлая кофта и юбка.

Мы переместились на кухню. Стол, заставленный бутылкой, стаканами и пепельницей, мгновенно стал центром вселенной, камином, вокруг которого собралось племя. Я разлил всем по первой порции. Жидкость, попадая в стекло, звенела обещанием. Первый тост был бессмысленным, всеобщим и потому идеальным:

– Ну, за встречу! За новых людей и старые дрожжи!

Мы чокнулись. Девушки поморщились от крепости, но мужественно выпили. Лена даже поперхнулась, и Катя похлопала её по спине. Лёд был сломан. Ледник одиночества дал трещину, и из неё хлынул поток общения.

И понеслись диалоги. Длинные, запутанные, весёлые, глупые, прекрасные в своей абсолютной, ничем не прикрытой простоте. Алкоголь делал меня не просто общительным. Он делал меня очаровательным. Я с удивлением ловил себя на том, что шучу, причём шутки, которые приходили в голову, были не циничными и едкими, как обычно, а лёгкими, самоироничными, даже добрыми. Я рассказывал анекдоты, большинство из которых, конечно, были похабными, но в этой компании, в этом состоянии, это сходило за остроумие и смелость. Я задавал девушкам вопросы, и мой интерес, подогретый спиртом и общей атмосферой, был настолько искренним и доброжелательным, что они раскрывались, как бутоны под тёплым дождём.

–Вы откуда вообще? – спросил я, подливая всем по второму кругу. – Местные или пришельцы?

– Да мы тут все свои, местные, – ответила за всех Катя, ловко закуривая свою тонкую сигарету. – Из одного района, можно сказать. Учимся.

– В институте? – поинтересовался я, хотя по одёжке и манерам было видно, что нет.

Катя фыркнула.

– В каком там институте. В ПТУ. На краю города, за железной дорогой.

– На кого учитесь? – я повернулся к ним, делая вид, что мне невероятно интересно.

Тут началось оживлённое объяснение. Катя – на повара-кондитера. «Хочу свой маленький ресторанчик открыть, – заявила она, выпуская кольцо дыма. – Или кафе. Где всё будет по-честному. Без этой вашей химии в еде. Натуральные продукты, всё свежее.» В её глазах на секунду мелькнула недетская решимость. Лена, смущаясь, сказала, что учится на бухгалтера. «Цифры, – вздохнула она. – Я с цифрами всегда ладила. Сидишь, считаешь, всё тихо, спокойно. Мне нравится.» Свету пришлось немного подтолкнуть. Она, покраснев, прошептала, что учится на маляра-штукатура. «Красить люблю, – сказала она так тихо, что я едва расслышал. – Стены. Чтобы они были ровные, гладкие и… красивые. Цвет может всё изменить.»

Я слушал их, кивал, задавал уточняющие вопросы, в которых не понимал ровным счётом ничего, но делал это так убедительно! Про поварское дело я рассуждал о важности качественных продуктов, свежих специй, «правильного огня». Про бухгалтерию – о строгости отчетности, о «цифре как о языке бизнеса», фраза, вычитанная мной бог знает где. Про маляров – о том, как цвет преображает пространство, создаёт настроение, о психологии восприятия. И всё это звучало так, будто я сам глубокий знаток этих профессий и искренне интересуюсь их судьбами. Они, в свою очередь, отвечали взаимностью.

– А ты сам откуда? – спросила Катя, прищурившись и изучающе глядя на меня. – Ты, я смотрю, не сильно похож на нашего брата. Сразу видно – не местный дух.

– Я? – засмеялся я, разводя руками. – Да я коренной, местный, как этот асфальт. Просто… мало с кем общаюсь. Работа, дом, замкнутый круг.

– Он у нас бармен первый сорт, – вступил Сергей, хлопая меня по плечу так, что я чуть не выронил сигарету. – Все его обожают. А девчонки – так те вообще не отстают, стоят штабелями.

Девушки захихикали. Лена покраснела ещё сильнее. Я сделал скромный, смущённый вид, махнув рукой.

– Да брось, Серёг, не позорь меня. Работа как работа. Слушаю людей, разливаю, улыбаюсь. Ничего особенного.

Разговор тек дальше, легко и непринуждённо. Темы сменяли одна другую, как в калейдоскопе. О музыке – все слушали какую-то попсу, о которой я не имел ни малейшего понятия, но я кивал и говорил: «Да, слышал, неплохой трек», что вызывало одобрительные возгласы. О фильмах – про боевики и комедии, я вставил пару цитат из старых, культовых картин, что произвело впечатление на Сергея. О городских сплетнях и новостях – кто с кем встречается, кто расстался, у кого какая машина появилась. Я вставил пару своих, слегка ироничных, но добродушных наблюдений о характерах некоторых наших общих знакомых из бара, и это вызвало новый взрыв смеха и оживлённое обсуждение. Сергей, вдохновлённый, принялся рассказывать байки из жизни в баре – про пьяных посетителей, их глупые поступки, про случаи вроде того, как кто-то пытался расплатиться за коктейль наручными часами. Он слегка приукрашивал, но это делало истории только лучше. Девушки, в свою очередь, делились историями из училища – про строгих, чудаковатых преподавателей, про смешные случаи на практике, как Лена на бухгалтерской практике чуть не потеряла весь журнал проверок, как Катя на кухне устроила небольшой пожар, пытаясь пломбировать что-то, про общажные похождения.

Всем было весело и хорошо. Настоящее, простое, немудрёное веселье. Смех звенел на кухне, перекрывая тиканье часов. Дым сигарет висел под потолком густым, сизым облаком, но теперь это был дым общения, товарищества, а не одинокого саморазрушения. Квартира, эта самая затхлая, унылая, пропахшая тоской берлога, преобразилась. На неё словно надели карнавальную, яркую, блестящую маску. Грязь на полу стала не заметна в полумраке и суете. Облупившиеся обои превратились просто в нейтральный, тёплый фон. Старый, заляпанный стол стал центром вселенной, алтарём веселья. В этой маске, в этом свете, при этих звуках, она казалась почти уютным, почти жилым, почти домом, где собираются друзья, чтобы хорошо провести время. Иллюзия была полной, глубокой и прекрасной. Я верил в неё. Они, кажется, тоже.

Так прошло, наверное, часа два, а может, и три – время в таком состоянии течёт по-особому. Бутылка опустела. Сергей, с комической важностью взяв её и подняв к свету, как винодел, проверяющий напиток, перевернул и постучал по донышку пальцем.

– Пуста, братва. Сухой закон, как при Горбачёве, наступил. Пеликан плачет.

Весёлый, бессвязный шум на секунду стих. Все с некоторым удивлением и даже обидой посмотрели на пустую бутылку, как на предателя, нарушившего негласный договор.

– Не беда, – сказал я, вставая. В голове была приятная, знакомая тяжесть, мир слегка плыл, но плыл в правильном, хорошем направлении, как лодка по спокойной реке. – Невелика проблема. Серёг, пошли, возьмём ещё. Магазин в двух шагах.

– Ага, – сразу же подхватил Сергей, тоже поднимаясь. Он был почти трезв, выпил меньше, но настроение у него было боевое. – Девчонки, вы тут не скучайте, не разбегайтесь. Мы щас, стремительным домкратом. Принесём продолжение банкета.

Мы накинули куртки – я свою старую, потрёпанную кожанку, он свою стильную. Вышли в подъезд. Дверь закрылась, отсекая тёплый, шумный мир кухни. В подъезде было холодно, темно и пахло кошками и сыростью. Мы вышли на улицу. Ночь была холодной, ветреной. Осенний ветер, настоящий, с порывами, выл в проводах, гнал по асфальту жёлтые листья, обрывки газет и пыль. Он ударил в лицо, но не протрезвил, а лишь освежил пьяную эйфорию, встряхнул её, сделал более острой. Мы зашагали быстрым, уверенным шагом к знакомому круглосуточному ларьку «У Марии», что был в пяти минутах ходьбы, болтая о чём-то совершенно бессмысленном – о футболе, о какой-то новой группе, о глупости начальника в баре. Я чувствовал себя на вершине мира. Я был не просто человеком, я был очарованием в плоти. Весёлым, добрым, щедрым парнем, с которым все хотят дружить, которому все рады. Алкогольный Доктор Джекил полностью, безраздельно вытеснил трезвого мистера Хайда. Последний сидел где-то в глубокой, тёмной яме сознания, связанный по рукам и ногам, и только тихо стонал.

В магазине было пусто и сонно. Горела одна тусклая лампа над прилавком. За ним, подперев щёку рукой и уставившись в маленький, старенький телевизор, где шла какая-то бразильская мыльная опера, сидела сама Мария – хозяйка заведения, женщина лет пятидесяти, с вечно усталым, осунувшимся лицом и вязаной кофтой на выпуск. Увидев нас, она вздохнула глубоко, как человек, видящий неизбежное.

– Мальчики, опять? – сказала она беззлобно, но с лёгким укором. – Уже поздно. Добрые люди спят.

– Мария, золотце наше! – провозгласил Сергей, расставив руки, как артист на сцене. – Мы не просто мальчики! Мы – посланники веселья! Нам требуется самое лучшее! Три бутылочки «Беленькой», первой свежести! Чтобы душа пела, а ноги сами в пляс пускались!

Я стоял рядом, широко и дружелюбно улыбаясь, чувствуя себя частью этой красивой, беззаботной, почти кинематографичной картинки: два приятеля, весёлые, немного навеселе, покупают выпивку для продолжения хорошего вечера. Мы заплатили, отсчитали смятые купюры. Мария, качая головой, но без возражений, мы были постоянными и исправными клиентами, упаковала три бутылки дешёвой водки в тонкий, хлипкий полиэтиленовый пакет. Мы взяли его, поблагодарили её напоследок. Сергей даже послал ей воздушный поцелуй, отчего она фыркнула, и вышли, позвенев колокольчиком над дверью.

На улице ветер, казалось, усилился. Он выл уже не просто в проводах, а завывал, гнул голые ветки деревьев, швырял в лицо горсти холодной пыли. Он был злым, осенним, предзимним ветром. Мы пошли обратно, неся наш драгоценный, хрустальный груз. Я захотел закурить. Достал зажигалку, попытался прикрыть пламя ладонью, образовав ковшик, но ветер был силён, коварен. Он пробивался сквозь пальцы, и пламя раз за разом тухло с тихим шипением.

– Чёрт, – пробормотал я. – Держи, Серёг, – сказал я, протягивая ему пакет. – Помоги, ветер дует, как из пушки. Не могу прикурить.

– Давай сюда, – он легко взял пакет одной рукой, продолжая идти.

Я снова попытался зажечь сигарету, сосредоточенно пригнувшись, повернувшись спиной к ветру, сгорбившись над крошечным огоньком. В этот момент Сергей, возможно, чтобы лучше ухватить скользкий, болтающийся пакет, или просто по неосторожности, не глядя под ноги, переложил его в другую руку. И случилось это в тот самый миг, когда он сделал шаг, а под ногой его оказался не ровный асфальт, а выступающий чугунный ободок люка – единственного на всей этой тёмной, плохо освещённой улице.

Всё произошло почти беззвучно, если не считать воя ветра. Я услышал негромкий, но отчётливый, леденящий душу звон. Не один, а несколько – та-та-тах. Хрустальный, чистый, беспощадный звук разбивающегося стекла. Так бьётся хрустальная ваза, падая со стола. Так ломается что-то важное.

Я обернулся, ещё держа в руках зажигалку с тусклым, колеблющимся пламенем.

Сергей стоял, застыв в нелепой позе, с глупым, ошеломлённым выражением на своём красивом лице. Его «улей» пострадал от ветра, и несколько прядей беспомощно свисали на лоб. У его ног, на грязном, потрескавшемся асфальте, лежал тёмный, бесформенный, мокрый пластиковый пакет. Из него медленно, почти торжественно, с каким-то трагическим достоинством, вытекала прозрачная жидкость, смешиваясь с пылью, песком и образуя грязные, расползающиеся лужицы. Вокруг пакета, сверкая в тусклом свете далёкого фонаря, как осколки разбитой надежды, лежали осколки стекла. Зелёные, толстые, острые. Все три бутылки. Разбиты вдребезги, в крошку. И прямо в центре этой мини-катастрофы возвышался тот самый чугунный люк, тупой и неподвижный, как надгробие.

Наступила тишина. Точнее, шум ветра внезапно стал оглушительным, он заполнил собой всё пространство, подчёркивая безмолвие между нами.

– Ты… что сделал? – спросил я тихо, но мой голос был уже другим. Он потерял бархатистость и тепло. В нём снова зазвучали знакомые, острые нотки – раздражения, злости, разочарования.

– Он… он выскользнул, – пробормотал Сергей, не отрывая глаз от лужи, как будто не веря в реальность происходящего. – Чёртов пакет… скользкий, как уж…

– Я же просил держать, а не жонглировать, как в цирке! – моё возмущение, долго сдерживаемое алкоголем и хорошим настроением, начало подниматься из глубин, как чёрная, маслянистая лава. Весь этот вечер, вся эта прекрасная, хрупкая иллюзия упёрлась в эту жалкую лужу дешёвой водки на грязном асфальте. Это было символично и невыносимо пошло.

– Да я и держал! Ты сам толкнул меня, когда поворачивался!

– Я? Я стоял как вкопанный и курил! Это ты, со своим «улеем», может, пространство не чувствуешь? Задницей не видишь, куда идешь?!

– Ой, да иди ты! – Сергей вспылил мгновенно. Его красивое, обычно беззаботное лицо исказила настоящая, животная злоба. – Сам виноват, суётся со своим курением, как паровоз! Три бутылки! Это ж сколько денег! И мои деньги там тоже были!

– Твои? – я фыркнул с презрением. – Ты вообще заплатил хоть рубль? Я платил! Я всё платил!

– А кто девчонок привёл, а? Кто настроение создавал? Это я платил! Вниманием! Временем! Я их уговаривал, убеждал!

Это была детская, пьяная, абсолютно идиотская перепалка, но она нарастала, как снежный ком, катящийся с горы, сметая на своём пути остатки здравого смысла и приличия. Каждое слово било не по противнику, а по хрупкому карточному домику нашего веселья, выстроенному на зыбком песке химии.

– Да пошёл ты со своими девчонками! Без тебя обойдёмся! Найдём других!

– О, точно! Обойдётесь! Пойдёте со своим рыжим котом бухать и философствовать! Жалкое, унылое зрелище!

– А ты что? Причёска твоя – самое жалкое зрелище в городе! «Улей»! На свалке такие причёски носят! Ты похож на дикобраза, которого током ударило!

– Молчи, алкаш конченый! Ты вон от себя воняет тоской и дешёвым портвейном за километр! Тебе бы в психушке сидеть, а не в баре работать!

Перешли на личности. Потом, почти мгновенно, – на отборный, уличный, грязный мат. Слова, которые обычно режут воздух, как стекло, в этой ситуации звучали особенно гротескно и жалко. Мы стояли друг напротив друга, два пьяных, разъярённых идиота, над лужей нашего разлитого, символического «счастья», под вой ветра, в полном одиночестве ночной улицы. И в этот момент, когда Сергей, ткнув пальцем мне в грудь, прорычал что-то особенно обидное про мою «никчёмную жизнь», что-то во мне щёлкнуло.

Это был не сознательный выбор. Не мысль. Чистый, животный инстинкт. Та самая яма в голове, куда был загнан мистер Хайд, внезапно открылась, и оттуда, с рёвом, вырвалось слепое, бессмысленное ярость. Я двинулся вперёд и изо всех сил толкнул Сергея в плечо. Он не ожидал такой резкости, отшатнулся, поскользнулся на мокром от водки асфальте и с глухим стуком упал на колени, мгновенно запачкав светлые джинны в грязной жиже. Он вскрикнул – не от боли, а от ярости, унижения и неожиданности. Его глаза загорелись чистой ненавистью. Он поднялся, рыча что-то нечленораздельное, и бросился на меня, сгорбившись, как бык.

Драка была короткой, уродливой, нелепой и по-настоящему жалкой. Мы молотили друг друга не столько кулаками, удар кулаком – это осознанное, почти спортивное действие, сколько открытыми ладонями, толкались, хватали друг друга за куртки, пытаясь повалить. Он ударил меня по лицу – щёлкающий, жгучий, звёздчатый удар, от которого в глазах потемнело. Я ответил, попав ему кулаком в солнечное сплетение. Он ахнул, согнулся. Мы сцепились в неловких объятиях, тяжело, сопя дыша друг другу в лица перегаром и злобой, потом вдруг, как по команде, расцепились и отпрянули друг от друга, как два пса, понявших бессмысленность и усталость от драки. Мы стояли, тяжело дыша, смотря друг на друга дикими глазами. У меня текла кровь из носа, тёплая и солёная, заливая губы и подбородок. У него была рассечена бровь – тонкая, аккуратная рана, из которой обильно струилась алая кровь. Она текла по его красивому лицу, заливая глаз, пачкая его безупречную кожу и капая на «улей», превращая его из произведения искусства в окровавленный, жалкий хохол.

Он смотрел на меня через струйку крови, вытирая лицо тыльной стороной ладони, что только размазало красное пятно.

– Кончено, – хрипло, с ненавистью выдохнул он. – Ты – конченый человек. Больше ни одной девчонки, ни одного человека к тебе я не приведу. Сиди тут в своей вонючей дыре один. Сгниешь тут со своим котом и своими бутылками.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, спотыкаясь, прижимая руку к рассечённой брови. Его шаги гулко отдавались в ночной тишине, постепенно затихая. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту, леденящий холод во всём теле и тупую, нарастающую боль в скуле и в носу. Эйфория испарилась без следа, как лужа водки на этом пронизывающем ветру. Идиотская сцена. Разбитые бутылки. Кровь на асфальте, смешивающаяся с водкой. И я посреди этого всего, окровавленный, злой, проигравший.

Я не стал его догонять. Не стал звать. Какая разница? Я повернулся и, сплевывая кровь, побрёл обратно к своему дому. Один. С пустыми руками. С пустой, выжженной душой.

Поднимаясь по тёмной, скрипящей лестнице, я уже слышал приглушённый, но всё ещё оживлённый девичий смех из-за двери моей квартиры. Они всё ещё ждали. Весёлые, наивные, ничего не подозревающие. Ждали продолжения праздника, новой бутылки, новых шуток. Они верили в маску. Я открыл дверь. Три пары глаз – Катины насмешливые, Ленины наивные и Светины застенчивые – устремились на меня, ожидая увидеть за моей спиной Сергея с заветным пакетом. Увидели только меня. Одинокого. С окровавленным, опухшим лицом. С пустыми, виновато опущенными руками.

– Где Серёга? – первой спросила Катя, её улыбка медленно таяла.

– А… водка? – тихо, почти шёпотом добавила Лена, её взгляд бегал от моего лица к пустому пространству за моей спиной.

Я глубоко, с усилием вздохнул. Воздух ворвался в лёгкие, холодный и чужой. Сейчас нужно было сыграть последнюю, самую тяжёлую сцену этого дурацкого спектакля. Сорвать маску окончательно.

– Водки не будет, – сказал я плоским, усталым, лишённым всяких эмоций голосом. – Разбили. Все три бутылки. На улице. Мы с Сергеем… – я запнулся, подбирая слово, – поссорились. Подержались немного. Он ушёл.

В комнате повисло тяжёлое, неловкое, гробовое молчание. Веселье сдулось мгновенно, как воздушный шарик, проколотый иглой. Маска упала, и из-под неё показалось настоящее лицо этого места и его хозяина – мрачное, неухоженное, злое, проигравшее.

– Как это… поссорились? – не поняла Катя, её брови поползли вверх. – Вы же друзья были…

– Ну, поругались, – я пожал плечами, и это движение отдалось болью в спине. – Подержались. В общем, вечеринка закончена. Фейерверк не удался. Алкоголя больше не будет. Кто хочет – может идти. Свободны. Никто вас не держит.

Я сказал это не со злостью, не с обидой, а с полным, ледяным, тотальным безразличием. Именно это, наверное, и было самым страшным. Маска была сорвана, и под ней не оказалось вообще ничего. Ни раскаяния, ни сожаления, ни желания исправить. Только пустота и усталость.

Девушки переглянулись. Катя первая встала, её лицо стало жестким, почти презрительным.

– Ну… что ж. Ладно. Тогда мы, наверное… пойдём. Сидеть тут в темноте без дела…

Лена, покраснев и смутившись ещё сильнее, поспешно последовала её примеру. Они засеменили к выходу, бормоча что-то невнятное про «жаль», «как-то неловко» и «в другой раз, может». Света задержалась на секунду. Она посмотрела на меня своими большими, светлыми глазами, в которых читалось не осуждение, а скорее глубокая растерянность и даже капля непонятной жалости, и молча вышла вслед за другими.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина вернулась. Не та, весёлая, оживлённая пауза между шутками, а густая, тяжёлая, знакомая тишина одиночества, которая обрушилась на меня всем своим весом. Я остался один. Случилось то, что должно было случиться. Иллюзия не просто треснула – она разбилась вдребезги, как те три бутылки на асфальте, оставив после себя лишь осколки и грязь.

Но не совсем. Когда я, отряхнувшись, повернулся, чтобы идти на кухню за сигаретой и тряпкой, чтобы вытереть кровь с лица, я услышал стук в дверь, одна из девушек решила осталась. Это была Света, тихая блондинка-маляр. Она зашла и села на тот самом синей диван в пустой комнате, согнувшись, обхватив колени руками, и смотрела в пол. Казалось, она пыталась стать как можно меньше, незаметнее.

– Ты… – я начал и остановился. – Почему не ушла?

Она подняла на меня глаза, потом снова опустила.

– Некуда, – просто сказала она. – Общага закрыта уже. Двери на замок. А подруга, у которой я ночевать собиралась… она с Катей ушла.

В её голосе не было ни упрёка, ни кокетства, ни надежды. Была простая, усталая констатация факта. Она оказалась такой же заложницей обстоятельств, такой же случайной пылинкой в хаосе, как и я. Ей просто некуда было деться.

– О, – сказал я, чувствуя странное облегчение. Хоть кто-то разделит со мной этот крах. – Ну… что ж. Оставайся тогда. Место есть. Диван твой.

Мы ещё немного посидели в разных комнатах, почти не разговаривая. Я нашёл на кухне остатки какого-то старого, сладкого, забытого вина «Кагор» в пыльной бутылке из серванта. Вино было липким и приторным, но алкоголь в нём ещё оставался. Я принёс две чашки, налил. Мы выпили молча. Потом она, зевнув детским, беспомощным зевком, сказала:

– Я спать хочу. Ужасно.

– Иди в спальню. Я тут, на диване.

Она кивнула, не глядя на меня, и поплелась в спальню, пошатываясь от усталости и выпитого. Я остался сидеть на кухне, докуривая сигарету за сигаретой, слушая, как ветер за окном воет и бьётся в стекло, принося отголоски разбитой ночи, разбитых бутылок, разбитой дружбы. Потом, уже на рассвете, когда серый, больной свет начал пробиваться сквозь грязные стёкла, а сознание отключалось от усталости, боли и остатков алкоголя, я поднялся и, шатаясь, прошёл в спальню. Она уже спала, заняв самый краешек кровати, свернувшись калачиком под моим старым ватным одеялом. Я лёг, с другой стороны, не раздеваясь, только скинув ботинки. Между нами лежала целая пропасть неловкости, безразличия и усталости. Но в этой пропасти, через тёмное пространство кровати, всё же чувствовалось слабое, животное тепло другого живого существа. И в этот момент это было лучше, чем полная, леденящая пустота одиночества. Это было хоть какое-то, пусть и случайное, событие.

Утро. Оно пришло не как рассвет, не как начало нового дня. Оно пришло как обвал. Как катастрофа. Сознание вернулось не постепенно, не осторожно, а рухнуло на меня всей своей чудовищной, невыносимой тяжестью. Похмелье. Это слово слишком мелкое, бытовое. Это было тотальное, всепоглощающее, пыточное состояние. Каждая клетка моего тела кричала, визжала, вопила о яде, который я в неё влил накануне. Голова была не просто тяжёлой. Она была тисками, которые медленно, с неумолимой силой, сжимали мой череп изнутри, выжимая последние капли мысли. Боль была пульсирующей, ритмичной, билась в висках в такт едва слышному сердцебиению. Сухость во рту была такой, что казалось, язык превратился в кусок старой, потрескавшейся кожи, прилипшей к нёбу. Я пытался сглотнуть, и это было мучительно. Желудок сжимался спазмами, подкатывала тошнота, горькая и беспомощная. Свет, жёлтый, утренний, настойчивый, пробивавшийся сквозь грязные, никогда не мытые шторы, резал глаза, как осколки тех самых бутылок. Каждый луч был иглой, вонзающейся прямо в мозг.

Я открыл глаза. Потолок с коричневым пятном от протечки. Комната. Она снова была прежней. Не уютным пристанищем, не местом весёлой вечеринки, а затхлой, грязной, унылой, вонючей камерой. Пыль висела в луче света, медленно вращаясь. Вещи валялись в беспорядке: моя куртка на полу, пустая пачка сигарет, чашка с остатками вина. Запах – неописуемая, тошнотворная смесь вчерашнего табачного дыма, пота, перегара, сладковатого запаха дешёвого парфюма и чего-то кислого, несвежего, больного.

Я осторожно, с величайшей предосторожностью, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения или тошноты, поднялся с кровати. Кости ныли, мышцы отзывались болью на каждое движение – отголоски вчерашней дурацкой драки. Рядом, всё так же свернувшись калачиком, спала Света. Её лицо во сне потеряло натянутую улыбку и стало детским, размягчённым, беззащитным. На щеке остался след от складки на простыне. Я не стал её будить. Зачем? Пусть спит. Ей, наверное, тоже несладко сегодня утром, хоть она и выпила меньше.

Я, держась за стену, как старик, побрёл на кухню. Картина, которая предстала там, вызвала у меня новый, мощный спазм отвращения, уже не физического, а глубоко душевного.

Мерзость. Абсолютная, законченная мерзость.

Опустошённая бутылка вина, валяющаяся на боку. Окурок, плавающий в остатках липкой, тёмно-красной жидкости в грязном стакане. Ещё несколько окурков, торчащих из переполненной жестяной банки-пепельницы. Пятна на клеёнке стола – бурые от вина, жирные от чего-то съедобного, липкие от пролитых напитков. Пустая, смятая в комок пачка сигарет. Обрывки фантиков от шоколада. Всё это в жёлтом, безжалостном, обличающем утреннем свете выглядело не как следы веселья, не как атрибуты прошедшей вечеринки. Это выглядело как археологические находки с места катастрофы. Как неопровержимые вещественные доказательства полного падения, бессмысленного расточительства времени, здоровья, денег, сил. Как выставка собственного ничтожества. Какая-то крошка хлеба, засохшая и прилипшая к тыльной стороне моей ладони. Я с омерзением, с силой стряхнул её, и она упала на пол, присоединившись к общему хаосу.

Я был трезв. Совершенно, абсолютно, болезненно трезв. И снова – хмурый, задумчивый, угрюмый, невесёлый. Мистер Хайд вернулся в полном объёме, отягощённый ещё и последствиями вчерашнего бегства, разбитыми бутылками, дракой, кровью и стыдом. Он сел на стул, осторожно, со стоном, достал из заначки, припрятанной за холодильником, новую пачку сигарет, с трудом вытащил одну, закурил. Первая затяжка вызвала приступ кашля. Дым теперь не приносил облегчения, не был ласковым. Он был едким, горьким, он лишь подчёркивал горечь и сухость во рту, напоминая о вчерашнем злоупотреблении.

И я думал. Сидел и думал. Не о высоких материях, не об абсурде бытия. Думал об этом театре химических превращений, о котором только что отыграл спектакль. О химическом человеке, который был таким обаятельным, таким добрым, таким весёлым, таким человечным. И о том, как чудовищно быстро, по одной дурацкой, ничтожной случайности – поскользнувшейся руке, упавшему пакету – он превратился обратно в монстра. В злобного, циничного, одинокого, который ругается матом, бьётся в пьяной драке из-за трёх бутылок водки, прогоняет «друзей», оскорбляет случайных девушек и остаётся в полном одиночестве среди осколков, грязи и разочарования. Что из этих двух ипостасей было настоящим? Добрый, глуповатый, очаровательный парень, который играл с котом, интересовался жизнью других, смеялся и шутил? Или этот озлобленный, измученный, циничный тип с окровавленным лицом и пустым взглядом, сидящий сейчас в разгромленной кухне? Оба. Оба были подлинными. Просто для активации одного требовался специальный, химический реагент. И этот реагент был одновременно и лекарством, и смертельным ядом. Он создавал яркую, убедительную иллюзию жизни, а потом беспощадно, жестоко её разрушал, оставляя после себя лишь руины, физические и душевные, и это чудовищное, унизительное похмелье – расплату за кратковременный побег.

Я затушил недокуренную сигарету, поднялся. Нужно было собираться на практику. Этот факт, как холодный душ, прояснил сознание. Я умылся в ванной ледяной водой из-под крана. Это была настоящая пытка, от которой сводило скулы и перехватывало дыхание, кое-как, с помощью куска мыла непонятного цвета и возраста, привёл себя в более-менее человеческий вид. Надел относительно чистую, то есть, не воняющую потом и дымом рубашку и те же джинсы. Прошёл мимо спальни. Света ещё спала, её дыхание было ровным. Я оставил её там. Никаких чувств, никаких обязательств, никаких планов. Просто ещё один случайный, мимолётный гость, застрявший на ночь в моём личном, маленьком аду. Утром она уйдёт, и мы больше никогда не увидимся. Таков закон хаотических связей.

Я вышел из квартиры, двери я никогда не закрывал, это место часто было пристанищем моих одноразовых знакомых. Лестница, подъезд, улица. Утренний воздух был холодным, чистым, почти стерильным после спёртой атмосферы квартиры. Он обжигал лёгкие, но не освежал, а лишь болезненно контрастировал с внутренней грязью, усталостью и болью.

Идя по своему обычному маршруту, я видел следы вчерашнего, как следы преступления. Вот тот самый разбитый полиэтиленовый пакет, всё ещё валяющийся у злосчастного люка. Он примёрз к асфальту. Стекло вокруг поблёскивало тускло, как слёзы. Засохшие, грязные, бурые лужицы – смесь воды, водки и пыли. И немного в стороне, на сером асфальте, – несколько тёмных, почти чёрных, засохших пятен. Кровь. Моя? Сергея? Неважно. След стычки, след идиотизма, след падения. Я смотрел на это и чувствовал лишь одно: гадость. Примитивная, физиологическая, отвратительная гадость всего произошедшего. Гадость, которой не было оправдания.

Я шёл, не глядя по сторонам, опустив голову, погружённый в свои мрачные, самобичующие, безысходные мысли. Они теперь были не философскими прозрениями, а просто констатацией факта: я – неудачник, я – алкоголик, я – грубиян, я – одиночка. Шаг за шагом. Асфальт под ногами, голые, чёрные ветки деревьев, серые, безликие панельные дома.

И вот он снова – путепровод. Я даже не заметил, как ноги сами, по привычке, понесли меня сюда. Я поднялся на него, и холодный ветер, тот самый, что мешал мне вчера закурить, встретил меня наверху с новой силой. Я остановился посередине, на том самом месте, что и вчера днём. Опёрся локтями о холодный, шершавый, липкий от городской грязи парапет. Внизу лежали рельсы, такие же холодные, безжизненные, неумолимые.

Я оглянулся вокруг. Город внизу постепенно просыпался, начиналось движение, где-то загудели первые машины. Но здесь, на высоте, было тихо и пусто. Только ветер гудел в ушах, навевая воспоминания о вчерашнем вечере, о неудавшемся зажжении сигареты, о падении пакета, о звоне разбитого стекла, о криках, о драке…

А потом я увидел вдалеке, на самом горизонте, там, где рельсы, сходясь, сливались в одну тонкую, чёрную линию, крошечную, мерцающую точку. Она росла. Появлялся сначала дымок, потом – едва слышный, но нарастающий, глубокий гул, идущий от самой земли. Поезд. Тот самый длинный, тяжёлый, безымянный товарняк, несущийся из ниоткуда в никуда, везущий в своих чревах уголь, лес, металл – сырьё для чужой, неведомой жизни. Его гудок, протяжный, тоскливый, полный непонятной тревоги, прорезал утреннюю тишину.

Я стоял и смотрел, не отрываясь, как он приближается, набирая скорость, мощь, превращаясь из точки в чудовище, в ревущего, грохочущего, слепого и бездушного посланника иного мира. И ждал.

Глава 6. Проникновение

Поезд не приближался – он нарастал. Издалека он был лишь точкой, порождающей содрогание рельс, потом – гулом, заполняющим всё пространство под мостом, и наконец – ослепительным, ревущим чудовищем из стали, дыма и неумолимой скорости. Он был чистым воплощением закона инерции: масса, приведённая в движение, не может остановиться сама собой. Для этого нужна другая масса, другой закон – закон сопротивления, разрушения, превращения энергии в трение, металла в осколки, жизни в мясо. Он был слеп, яростен и абсолютно прост в своей цели: двигаться туда, куда ведут рельсы. В этом была какая-то первобытная, очищающая правота, недоступная сложному, запутанному сознанию. Простота: сталь, скорость, направление. Финальное решение.

Шаг. Всего один шаг. Не прыжок – прыжок предполагает усилие, намерение, дугу полёта. Шаг. Просто перенести тяжесть тела с одной ноги на другую, позволить гравитации сделать остальное. Назад – к скрипящим половицам жизни, к грязному свету, к боли, к вопросам без ответов. Или вперёд – к рельсам, к встрече с массой и скоростью, к мгновенному, бесповоротному разрешению всех вопросов.

Я стоял, вцепившись в холодный, шершавый парапет так, что суставы побелели. Гул входил в резонанс с костями черепа, заполняя сознание единым, всепоглощающим роем. Мысли не текли. Они выстреливали, как осколки разбитого стекла:

«Просто. Быстро. Не успеешь даже испугаться. Физика. Не философия. А дальше? Пустота? Или ты просто станешь частью этого гула навсегда – призраком на ветру, наблюдающим, как другие стоят здесь и думают о том же?

Галина Станиславовна склонится над твоим разорванным телом, разбросанным по шпалам. Её каменные пальцы будут ощупывать обрывки тканей не с отвращением, а с профессиональной оценкой: «Молодой. Глупый. Уборка займет три часа.» Она повернётся и пойдёт заполнять бумаги: «Труп неизвестного. Причина: травмы, несовместимые с жизнью. Суицид.»

Карина и Вероника, опоздав на полчаса, пройдут мимо, даже не узнав. Или узнают по сплетням, ахнут, скажут «ой, как жалко», и через пять минут засмеются над чьей-то новой шуткой.

Сергей с заклеенным пластырем на голове будет в баре, разливая кому-то виски, и скажет: «Слышали про него? Да, того бармена. Добило его, видимо. Всегда был странный.» И сделает паузу для драматизма.

Кот Вафля будет ходить по пустой квартире, мяукая у пустой миски, пока его не выбросит на улицу равнодушная хозяйка или пока он не сдохнет с голоду.

Анна, та самая девушка с водопадом слов, через месяц найдёт в соцсетях новость о «несчастном случае на путепроводе» и даже не поймёт, что это тот самый парень, который дал приют её котёнку.

А этот город… этот город даже не моргнёт. Очередная строчка в ведомости участкового. Очередной «несчастный случай». Ещё один свободный метраж в морге. И всё. Абсолютно всё.»

В глазах от ветра, напряжения и этой леденящей ясности выступила влага. Слёзы? Нет. Просто физиологическая реакция организма, который уже почти смирился, но чьи инстинкты яростно протестовали против собственного уничтожения. Поезд был уже так близко, что я видел потёки ржавчины на бортах вагонов, болтающиеся цепи, тени в крошечных окошках тепловоза. Воздух сгустился, стал вязким от гула, вибрации, запаха раскалённого металла, мазута и чего-то ещё – запаха неотвратимости.

«Нет.»

Это не было словом. Это был взрыв. Взрыв всего животного, биологического, что ещё оставалось во мне. Взрыв инстинкта самосохранения, который пересилил все доводы уставшего разума. Я резко, с силой, будто отталкиваясь от невидимой стены, отпрянул от парапета, развернулся на каблуке и зашагал прочь. Не побежал – побег был бы признанием страха, бегством от чего-то. Я ушёл. Шаг за шагом, спиной к реву, к тому, что могло стать концом, но не стало. Я выбрал не жизнь – я выбрал продолжение. Продолжение этого дня. Этой практики. Этого абсурда.

Сердце колотилось где-то в районе горла, отдаваясь пульсацией в висках. Я шёл, не видя города, глядя себе под ноги, на трещины в асфальте, на окурки, на жвачку. Я просто шёл вперёд, как заводная кукла, заведённая на движение. И тут, на углу, где сквер примыкал к проспекту, я снова увидел их. Павел и Алексей. Они стояли у киоска общежития, и картина была настолько обыденной, настолько вневременной, что показалась мне видением из другой, параллельной вселенной. Павел что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, его лицо было искажено привычной, натужной гримасой восторга. Алексей молча, методично жевал жвачку, уставившись взглядом куда-то мимо Павла, в пространство. Утреннее солнце, бледное, без тепла, падало на них косыми лучами, выхватывая из серости их фигуры, делая их похожими на персонажей дешёвой театральной постановки.

Я остановился, как вкопанный. Рука сама полезла в карман за сигаретами. Меня вдруг, с невероятной, почти физической силой, охватило желание подойти. Не просто окликнуть. Свистнуть, как в старых фильмах. Подойти, хлопнуть Павла по плечу, сказать: «Паш, Лёх, блин, мужики, не поверите, что вчера было!» И вывалить на них всё. Всю эту грязь. Про Сергея, про этот персонаж – «Улей». Про три бутылки, разбившиеся о люк с таким идиотским звоном. Про пьяную драку на пустынной улице, про кровь на асфальте, которая казалась тогда такой важной. Про Свету, оставшуюся ночевать, про её тихое «некуда». Про утро, про похмелье, которое было не просто головной болью, а ощущением, будто тебя вывернули наизнанку и вытрясли всю душу в помойное ведро. И про этот поезд. Про то, как я стоял и смотрел на него, и как близко это было. Простым, бытовым языком. Как рассказывают анекдот.

И что бы они сказали? Павел бы, наверное, захлопал в ладоши, его глаза бы округлились: «О, ну и история у тебя! Какие приключения! Настоящая жизнь кипит! Но главное – ты жив, здоров, и это прекрасный повод для радости! Всё, что нас не убивает…» – и он бы продолжил цитатой, которую запомнил неправильно. Алексей бы доел шаурму, сплюнул, посмотрел на меня своими тяжёлыми, недоверчивыми глазами и хрипло сказал: «Дурак. Надо было не три бутылки брать, а одну, да покрепче. И бить не в живот, а сразу в челюсть. Раз – и нет проблем.» И они бы засмеялись. Или сделали вид. И я, может быть, присоединился бы к этому смеху. И стало бы… легче? Или эта история, высказанная вслух, потеряла бы всю свою жуть и превратилась в просто ещё один «случай», анекдот из жизни городского сумасшедшего?

Но в тот самый момент, когда я уже собрался сделать шаг, я ощутил это. Не метафору, а физическое ощущение. Словно между нами опустилась толстая, прозрачная, небьющаяся стена. Как в зоопарке, отделяющая посетителей от хищников. Я мог видеть их, слышать обрывки смеха Павла, но мы были в разных мирах. За последние сутки, за эти часы между вчерашней пьяной дракой и сегодняшним утренним поездом, я пересёк какую-то незримую границу. Я побывал в таких глубинах собственного падения, отчаяния и холодного, аналитического взгляда на собственную смерть, куда они со своим бытовым, картонным оптимизмом и бытовым, животным цинизмом никогда не заглядывали и не заглянут. Их мир был плоским, двумерным. В нём были проблемы: не сдать сессию, нехватка денег, ссора с девушкой. Их решения были простыми: «постараться», «занять», «помириться». Мой мир, мир, в который я только что заглянул, был трёхмерным, с бездной под ногами. В нём не было решений. Были только вопросы, на которые ответа не было, и действия, которые были лишь отсрочкой. Мой рассказ повис бы в воздухе, между нами, непонятным, неудобным, липким предметом. Они бы его не поняли. Не поняли бы главного – того, как хрупка эта тонкая плёнка, называемая «нормальной жизнью», и как легко, по самому ничтожному поводу, провалиться в то, что под ней. Им это знание было не нужно. Оно было опасно. А мне… мне были не нужны их готовые, дешёвые, успокоительные пилюли в виде банальностей или грубых советов.

Я так и не свистнул. Не окликнул. Я просто стоял в тени облезлой акации, курил и смотрел на них, как этнолог наблюдает за ритуалами мирного, но чуждого племени. Потом раздавил окурок каблуком об асфальт, повернулся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Они продолжили свой разговор, так и не заметив меня. Два островка нормальности в море абсурда.

Корпус реанимации возник в поле зрения, как всегда, внезапно – уродливый, трёхэтажный бетонный монстр, выросший среди низкорослых построек. Его грязные окна отражали бледное утреннее небо. У главного входа, под выцветшей вывеской, как и ожидалось, никого не было. Ни Карины с её вечной озабоченной миной, ни Вероники с её показной беззаботностью. Я взглянул на часы – дешёвые электронные, потрескавшиеся от удара. Двадцать три минуты девятого. Опаздывали почти на полчаса. Я почувствовал не раздражение, а что-то вроде горького удовлетворения. Всё шло по плану. По сценарию. «Ну, это их натура, – подумал я, закуривая новую сигарету. – Тут нового ничего нет. Они живут в своём времени, которое течёт иначе – медленнее, с паузами на взгляд в зеркало, на сообщение в телефоне, на обсуждение какой-то ерунды. Они не опаздывают – они просто прибывают, когда прибывают.» Я приготовился к долгому ожиданию, прислонившись к холодной стене, когда заметил движение с другой стороны улицы.

К входу шёл кто-то. Молодой парень. Лет двадцать, не больше. Он шёл неспешно, но уверенно, не оглядываясь по сторонам, как человек, знающий куда идёт. Одежда простая, немаркая: тёмные, чистые джинсы, тёмно-синяя, немаркая ветровка, обычные кроссовки. За плечами – не потрёпанный армейский вещмешок, а обычный городской рюкзак, чёрный, без нашивок. Лицо… самое обычное. Ни болезненной синевы под глазами, ни желтизны, ни следов истощения или боли. Щёки нормального цвета, губы не сухие, взгляд ясный. Он походил на студента, идущего в библиотеку, или на молодого рабочего, направляющегося на смену. Он приблизился, его взгляд скользнул по вывеске, потом по мне, как по элементу пейзажа, и остановился.

Он подошёл на расстояние разговора. В его движениях не было ни робости, ни суеты.

– Извините, – сказал он нормальным, ровным, неослабленным голосом. В нём не было ни хрипоты, ни одышки. – Подскажите, это реанимационное отделение?

Я кивнул, выпуская струйку дыма в холодный воздух.

– Да. Это оно. «Вы к кому?» -спросил я по привычке. – Посещения только после обеда, да и то по пропускам.

Парень слегка покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то – не улыбка, не гримаса. Скорее, тень чего-то. Легкая, мгновенная складка у рта.

– Нет, я… я сам сюда ложусь. Лечиться.

Я замер с сигаретой на полпути ко рту. Дым щипал глаза, но я не моргнул. Фраза прозвучала с той же абсурдной, сюрреалистичной естественностью, с какой можно было бы сказать: «Я сам полечу сегодня на Луну» или «Я сам пойду в тюрьму отдохнуть». Мой мозг, натренированный за неделю наблюдений, выдал немедленную, контрастирующую картинку: никто не приходит сюда «сам». Сюда привозят. На «скорой», с воем сирен, разгоняющих редкий утренний трафик. На жёстких носилках, с масками на лицах, с капельницами, уже вставленными в распухшие вены. Ввозят на каталки, заваленные трупами, которые ещё дышат – тяжело, хрипло, с бульканьем в лёгких. Сюда поступают с синюшными, землистыми лицами, с глазами, закатившимися под лоб, с пеной на губах. Сюда свозят после падений с высоты, с размозжёнными черепами и вывалившимися внутренностями. Сюда привозят инфарктников, у которых лицо искажено немой гримасой боли, и инсультников, у которых одна половина лица обвисла, как тряпка. Они не ходят. Они лежат. Они существуют на грани, и их существование – это борьба аппаратов ИВЛ с законами энтропии, это мерцание зелёных линий на мониторах, это запах – сладковатый запах распада, перебиваемый едкой хлоркой. А тут… молодой, крепкий, прямоходящий экземпляр, с рюкзаком за плечами. Как будто пришёл в общежитие или в хостел.

Мозг запищал от несоответствия, как датчик, зафиксировавший аномалию.

– Да… – наконец выдавил я, и голос мой прозвучал сипло. – Это реанимация. Заходите.

Он кивнул, слабо, почти вежливо улыбнулся – губы растянулись, но глаза остались серьёзными – и потянул на себя тяжёлую, обитую дерматином дверь. Она открылась с глухим стоном, впустив его в полумрак подъезда. Я смотрел, как его силуэт растворяется в темноте, и чувствовал, как привычная, устоявшаяся реальность отделения, её строгий, чёрно-белый, жестокий порядок, дала первую, почти невидимую трещину. Появился элемент, который не вписывался. Инородное тело. И это пугало.

Я докурил сигарету, чувствуя, как никотин и адреналин смешиваются в странный, тревожный коктейль. И тут, как по какому-то злому, ироничному расписанию, из-за угла донеслись знакомые звуки – смех, перебранка, быстрые шаги на высоких каблуках. Вероника и Карина. Они подходили, запыхавшиеся, с разгорячёнными лицами, неся в руках бумажные стаканчики с паром от кофе.

– О, Ты! Ты уже тут! – с наигранным, показным удивлением воскликнула Карина. – Мы не опоздали?

Я взглянул на часы, потом на неё.

– Всего на двадцать семь минут, – ответил я ровным, лишённым эмоций голосом. – Как всегда.

– Да брось, ну что ты, – фыркнула Вероника, делая глоток кофе. – Главное – успели к началу. Ну наконец-то зайдём все вместе, а то ты тут один, наверное, скучал.

– В следующий раз не буду ждать, – тихо, но чётко сказал я, больше себе, чем им. Но они услышали. Карина надула губы. – Зайду уже один. Меньше проблем.

Они что-то проворчали в ответ, но я уже толкал дверь. Мы вошли. Знакомый, неповторимый запах ударил в нос, как физический удар: антисептик, старое дерево, варёная капуста из столовой, и под всем этим – сладковатый, тошнотворный запах плоти, которая борется и проигрывает. Это был запах самого места, его сути.

Подсобка. Грязные, заношенные халаты на гвоздях. Карина, как всегда, с отвращением разглядывала пятно неизвестного происхождения на своём, пытаясь его соскрести ногтем. Вероника натягивала свой халат небрежно, как модный плащ. Я просто надел свой, не глядя. Он пах мной, потом и больницей – смесью, которая стала уже частью моей кожи.

Потом – шествие к Галине Станиславовне. Она восседала на своём посту у круглого стола, заполняя кипу бумаг, и её массивная фигура, её каменное, бесстрастное лицо были воплощением незыблемого порядка этого места. Когда мы приблизились, она даже не подняла головы, но её присутствие стало плотнее, тяжелее.

– Тридцать две минуты, – произнесла она тем низким, хриплым, лишённым интонации голосом, который резал тишину, как тупой скальпель. – Вы где пропадали? Решили по пути мир спасти? Или просто гуляли, воздухом дышали?

– Галина Станиславовна, простите, мы… – начала было Вероника, но её перебил ледяной взгляд.

– Мне ваши оправдания не нужны. Вы здесь не на экскурсии. Вы здесь, чтобы работать. Работа начинается в восемь. Кто не успел – тот опоздал. И вы, – она наконец подняла на нас свои чёрные, как две пуговицы, заплывшие глаза, – все трое опоздали.

Я стоял, сцепив челюсти, глядя куда-то в область её левого плеча, на пятно на халате. Внутри всё клокотало. «Вот же чёрт… – думал я, и мысль билась, как птица о стекло. – Не жди их. Зайди. Войди с тем парнем. С тем загадочным, здоровым парнем. Скажи, что они заболели, отравились, их сбила машина – что угодно. Всё было бы тихо. А теперь я здесь, выслушиваю этот разнос, и часть его – в мой адрес. Из-за этих двух клуш, этих кукол, которые не могут поднять свою задницу вовремя.» Но протест, возражение – это было из мира другой реальности. Здесь был закон: ты часть группы. Группа опаздывает – виноваты все. Это был примитивный, но абсолютно эффективный механизм контроля. Коллективная ответственность. Один за всех. И все за… нет, не всех. Все – за молчание и подчинение.

– Ладно, – тяжело вздохнула Галина Станиславовна, откладывая ручку. – Работы – выше крыши, а вы тут как на курорте. Идите, мойте пол в коридоре у второго бокса. Там вчерашнего этажного парашютиста без парашюта выписали, а следы остались – кровь, грязь. Потом – бельё поменять в пятом, у бабушки с инсультом. Она лежачая, недвижимая, пролежни, будьте аккуратнее. Потом – банки от дренажей в третьем, промыть, продезинфицировать. Анализы в лабораторию на втором этаже главного корпуса – вот эти пробирки, – она ткнула пальцем в пластиковый контейнер с рядами тонких стеклянных трубочек, заполненных тёмно-красной жидкостью. – И салфетки для перевязок нарезать, стерильные. Всё ясно?

Мы промямлили что-то вроде «да», «ясно». Она снова погрузилась в бумаги, отрезав нас от своего внимания, как отрезают ненужный кусок плёнки.

И началась работа. Она не требовала мысли. Она требовала только действия, монотонного, повторяющегося, физического. Она была идеальным лекарством от рефлексии. Мы с Вероникой волокли тяжёлую швабру с грязной, серой тряпкой, пахнущей едкой хлоркой. Вода в ведре быстро становилась грязно-бурой, с плавающими мелкими соринками. Карина в это время, морщась, собирала ворох грязного белья из-под боксов – простыни, пелёнки, подушки. Некоторые были чистые, лишь помятые. Другие… другие были с пятнами: ржаво-коричневыми, старая кровь, жёлтыми, моча, гной, зеленоватыми, что-то из дренажей. Она несла этот свёрток перед собой, как нечистоты, стараясь не дышать.

Потом – бабушка с инсультом. Она лежала в палате номер пять, маленькая, высохшая, как мумия, с кожей, похожей на пергамент. Её глаза были открыты и смотрели в потолок с тупым, ничего не выражающим ужасом. От неё пахло мочой, лекарствами и тем особым запахом застоя, запахом жизни, которая уже не живёт, а лишь медленно разлагается, запертая в плоти. Нам нужно было перевернуть её, чтобы сменить под ней простыню. Это была сложная, почти акробатическая задача. Мы втроем – я, Вероника и Карина – осторожно, боясь сломать её хрупкие кости, перекатывали её безвольное тело на бок. Она не стонала. Она лишь издавала тихий, хриплый звук, похожий на выдох из старого меха. Я держал её, чувствуя под руками рёбра, кожу и холодную влажность, пока девушки быстро, с отвращением на лицах, меняли мокрую, прохудившуюся простыню на чистую. Потом мы так же осторожно перекатывали её обратно. Её взгляд так и остался устремлённым в потолок. Она была здесь, но её уже не было. Она была живым памятником собственной смерти.

Потом – дренажи. Это было уже не просто уборка, а почти ритуальное действие. В боксе номер три лежал мужчина после операции на желудке. Из его бока, из разреза, торчала резиновая трубка, подключённая к стеклянной банке с мерзковато, мутно-жёлтой жидкостью, в которой плавали хлопья. Это был гной, сукровица – продукты распада, которые тело отторгало. Нам нужно было отсоединить банку, аккуратно, чтобы не выдернуть трубку, промыть её специальным раствором фурацилина, протереть спиртом и подключить снова – чистую, стерильную. Карина бледнела, её руки дрожали. Вероника пыталась шутить, но шутки звучали фальшиво и быстро затихали в гулкой тишине палаты, нарушаемой только тяжёлым, храпящим дыханием мужчины и тихим бульканьем в дренаже.

Я отнёс пробирки с кровью в лабораторию – это был долгий путь через лабиринт переходов, лестниц, коридоров. Мир за пределами реанимации казался странным, слишком ярким, слишком шумным. Люди ходили, разговаривали, смеялись. Они не знали, что в двухстах метрах от них лежат существа, для которых сам факт вдоха – уже победа. Возвращаясь, я снова оказался в центральной галерее отделения – длинном, светлом коридоре со стеклянными стенами. Это была архитектура тотальной видимости, тотального контроля. Стены были прозрачными не для красоты, а для функциональности: чтобы с любого места поста медсестры, из любого уголка коридора, медицинский персонал мог видеть каждого пациента, каждое движение, каждое изменение на мониторах. Никаких тайн. Никакой приватности. Болезнь обнажает, а архитектура довершает дело, выставляя это обнажение напоказ.

И вот тогда, проходя мимо одной из таких стеклянных клеток, я снова увидел его. Того самого парня. Андрея. Так, я теперь знал, его звали. Он лежал в палате номер девять, у окна, на стандартной больничной кушетке. Он не был подключён ни к одному аппарату. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой, лежала книга в мягкой обложке и его телефон. И он… нажимал в нём. Большим пальцем быстро печатал, потом что-то смотрел, потом улыбнулся чему-то, глядя на экран. Его лицо было спокойным, даже расслабленным. Он совсем не был похож на больного. Он был похож на студента в общаге, который прилёг отдохнуть после пар, или на туриста в дешёвом хостеле, который убивает время перед автобусом. Его присутствие здесь, в этой витрине страдания, было настолько инородным, настолько неправильным, что это встревожило меня сильнее, чем любой предсмертный хрип или вид вскрытой брюшной полости. Это нарушало все внутренние, негласные законы этого места. Здесь страдали. Здесь умирали. Здесь боролись с помощью трубок, игл и аппаратов. Здесь были обнажённые, беспомощные, опозоренные болезнью тела, лишённые даже права на стыд. А тут – молодой, здоровый, самостоятельный человек, просто лежит. Зачем?

С этого момента, выполняя поручения, я стал намеренно прокладывать свой маршрут так, чтобы проходить мимо его палаты. Не задерживаясь, не выглядывая. Просто бросал короткие, украдкой взгляды через стекло. Он то смотрел в окно, за которым копошился унылый больничный двор, то что-то писал в блокноте, то снова склонялся над телефоном. Один раз, когда я проходил, он поднял голову и встретился со мной взглядом. Я замер на секунду. Он слегка кивнул – не как знакомому, а как человек, который видит того же человека во второй раз и признаёт его существование. Я смущённо кивнул в ответ и ускорил шаг, чувствуя, как странное смущение смешивается с любопытством. «Кто же ты такой? – думал я, отходя. – Двадцатилетний больной реанимации, пришедший на своих ногах. Тут лежачие и умирающие. Тут люди, которые уже наполовину трупы. А ты тут лежишь и… живёшь. Существуешь. Как будто ждёшь чего-то. Или от чего-то прячешься.»

Работа подходила к концу. Последнее задание – нарезать стерильные марлевые салфетки для перевязок. Мы сидели в подсобке за столом, перед нами – рулоны стерильной марли и большие острые ножницы. Это было монотонное, почти медитативное занятие: отмерять, резать, складывать определённым образом. Тишину нарушало только шуршание марли и щёлканье ножниц. И тут дверь открылась, и на пороге появилась Галина Станиславовна. Она молча постояла, наблюдая за нами, потом бросила, не глядя:

– Илья, когда закончишь, загляни в девятую палату. Спроси у Андрея, как он себя чувствует. Давление, температура, дышать не тяжело? Жалуется на что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.