Артём Соломонов
Частица вечности

Предисловие

Записки, которые я держу в руках, я обнаружил совсем недавно в баре «Куба Либре», с которым я, можно сказать, сроднился. Так как много лет работаю в этом заведении официантом.

Ох уж эти бесконечные застолья, эти циркачества, танцульки, неистребимое свинство со стороны посетителей, принятие заказов от этих самых посетителей, получение от них расчёта за услуги, уборка столов, сервировка столов, придирки начальства и… снова застолья!

Похоже на день сурка, не так ли? Что ж, так и есть! Хотя, надо сказать, что за дверью этого заведения творилось чёрт знает что. Страшный ураган сметал всё на своём пути. Будто бы всё говорило о гибели прежнего мира. Не знаю, лично меня не покидало чувство… Это странное чувство тревоги, что завтра может никогда не наступить. И вот, как раз в один из таких дней, к концу рабочей смены, я обнаружил ту самую рукопись, на одном из листов было написано: «Записки Арсения Тихонова».

Это был мужчина с бронзово-смуглым лицом (и тут, конечно, нельзя не вспомнить профиль Данте), особенно учитывая красную толстовку, в которую был одет автор записок. Разве что нос у него был не орлиный, а вполне себе прямой, в отличие от великого флорентийца. Что же касается взгляда, он был какой-то отрешённый… на вид лет тридцати пяти или около того, среднего роста и худощавого сложения. «Не было сомнений, этот человек был настоящим сычом!», – подумал тогда я.

Да… есть такой тип людей, который нынче модно называть «сычами». Речь идёт о тех людях, что ведут затворнический образ жизни. Что-то вроде шизоида или интроверта в очках (а впрочем, необязательно в очках), но с заворожённым взглядом лунатика и держащего в руках какую-нибудь книгу, а может, и вовсе облепленного с ног до головы книгами. Ну разве это не излюбленные ярлыки в наше время?

Не таким ли перед нами предстаёт образ странного и замкнутого в себе человека? Так или иначе все эти «сычи» предпочитают проводить время в гордом одиночестве, оставаясь незамеченными, среди непроходимых лесов или где-нибудь в горах, если не сказать в заоблачных высях, где им якобы открывается совершенно иной мир, где обитают Великие… Да-да, те самые Великие, благодаря которым мы имеем все на сегодняшний день известные плоды цивилизации: поэзию, философию, науку, музыку, живопись, театр. Должно быть, поэтому такой птице, как сыч, нет дела до всех этих социальных игр и развлечений, до бесконечных интриг, грязных сплетен и пустой болтовни. Ведь сыч занят по-настоящему серьёзным делом, не каким-то там стяжательством, подобно Кощею Бессмертному, или стремлением к власти, а тем, что действительно должно занимать настоящего мыслящего человека – самопознанием. Ну помните, есть ещё надпись на стене храма в Дельфах: «Познай самого себя». Ох, кем она только не произносилась! Да и потом, это самопознание или, если угодно, «самокопание» может для него стать проклятием, и тому ярчайший пример герой Сервантеса – Дон Кихот, который, как известно, тоже пытался докопаться до смысла прочитанных им романов. Тут ещё стоит сказать, что образ странствующего рыцаря был близок и самому автору. И дело тут вовсе не в упоминаниях, которые делаются по ходу повествования, а в том, что читается между строк. Кстати, эти одиночки и работу-то находят себе именно такую, где взаимодействие с другими людьми сведено к минимуму, где у них имеется этакая возможность поддерживать связь с Великими, с тем чарующим и бесконечно благодатным потоком, что проходит сквозь всё их существо… А потом кто-нибудь из нас, скажем, обычный официант, совершенно случайно, становится свидетелем гениальности человеческого духа.

Что ж, ладно, а теперь вернёмся к самому Тихонову. В этот день у меня должен был быть выходной, но неожиданно вызвали на работу (как случалось не раз), поэтому настроение, прямо скажу, у меня было на нуле. Ладно бы я работал врачом на скорой и спасал жизни, но ведь в ресторане никто не пострадает, если официант не выйдет на смену. Ну серьёзно!

Так вот, этот Арсений Тихонов сидел передо мной с растрёпанной головой, словно только что пробудился от долгого сна. Он что-то писал – торопливо, почти судорожно, будто боялся не успеть запечатлеть ускользающую мысль. Что именно он выводил на бумаге, было совершено непонятно: то ли строки стихов, то ли обрывки дневниковых записей, то ли бессвязные заметки, имеющие смысл лишь для него одного. Если честно, он мне сразу показался чудаком.

– Вы будете что-нибудь заказывать? – спросил я, невольно глядя на настенные часы в виде токороро – кубинской птицы, символизирующей свободу. По легенде, она гибнет в неволе. Её крылья, казалось, трепетали в тусклом свете лампы, словно пытались взлететь, но были прикованы к стене.

Наконец писатель оторвался от своего занятия и поднял на меня глаза.

– Что, извините? – переспросил он, не сразу осознав, что вопрос адресован ему. Его пальцы всё ещё сжимали ручку, будто та была единственным якорем, удерживающим его на этом свете.

– Вы будете заказывать? – громче повторил я, сжимая в руке меню, словно пытаясь этим жестом вернуть его к реальности. На этот раз он отвлёкся окончательно. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он закрыл тетрадь, отложил ручку и бросил на меня рассеянный взгляд – взгляд человека, только что вернувшегося из далёкого странствия.

– Прошу прощения, должно быть, я находился в трансе. Со мной такое случается иногда. Чашку кофе, пожалуйста.

– И всё?

– Да, думаю, этого будет достаточно.

– Хорошо. Будет сделано. Когда я вернулся с кофе, любопытство всё же пересилило. Я поставил чашку на стол и, чуть помедлив, спросил:

– А что вы пишете?

Он поднял глаза – в них мелькнула тень улыбки, доброй и вместе с тем усталой.

– Да это что-то вроде дневника, – ответил он мягким голосом.

– Вернее, не совсем дневника. Скорее, попытки уловить то, что ускользает. Мысли, образы, обрывки снов… Всё то, что обычно тонет в шуме повседневности. Затем он перевёл взгляд на окно. За стеклом бесновалась настоящая буря: ветер рвал ветви деревьев, дождь стегал по стёклам, а небо, чёрное и грозное, казалось, вот-вот обрушится на землю. В этом хаосе было что-то гипнотическое, что-то заставляющее задуматься о хрупкости человеческого бытия. Выдержав долгую паузу, он продолжил, и в его голосе прозвучала тихая, почти философская нота:

– Вероятно, мы все спим. Как говорили древние: Vita somnium breve.¹

Мы думаем, что бодрствуем, что осознаём себя, но на самом деле лишь скользим по поверхности.

На этом наш диалог прервался: меня позвал один из тех надоедливых посетителей, которому постоянно что-то надо. То ему водочки принеси, то селёдочки, то закусончика какого-нибудь.

А когда я освободился, от Тихонова и след простыл… Только эти помятые и исписанные корявым почерком листы бумаги, упавшие под стол и которые попали в руки обычного официанта. А ведь этот официант когда-то мечтал стать художником. Да-да, в самом деле!

И работу-то свою терпеть не может, ну точно как автор этой истории! Что же до самих записок Тихонова, этих мутных, местами мудрёных и в то же время наполненных какой-то неизъяснимой тоской, то должен сказать, что, попадись мне эти письмена в другое время, скажем, накануне свидания с девушкой, я бы их, конечно, не задумываясь выбросил в урну.

Однако я ни в коем случае не берусь судить об этой книге, пусть каждый читатель сделает это как велит ему внутренняя Фемида!

Записки Арсения Тихонова

Hello darkness, my old friend.²

1

Зазвенел будильник-сирена, и он, этот будильник, до того громкий, что вся тишина мигом обратилась в прах и нет места, чтобы спрятаться от этой режущей слух какофонии.

Человек открыл глаза. Потолок над головой всё равно что крышка гроба.

Потягиваясь, он зевнул во весь рот, недовольно встал с кровати и… первым делом поплёлся куда? Правильно, в ванную, сделал там свои дела и, собравшись, побежал, как идиот, на остановку. Спустя каких-то минут пять или около того он уже в автобусе, если, конечно, повезёт, да и то в забитом до отказа людьми. Стоит он такой, уныло уткнувшись лбом в холодное запотевшее стекло, в наушниках играет «The Sound of Silence».

И снова… и снова это неотступное чувство: ему казалось, что всё вокруг давит, сжимается, точно его поместили в гроб, в котором невозможно дышать.

Этот человек я. Арсений Тихонов, тридцати лет от роду и работающий охранником в детском саду. Медицинский я в своё время бросил. Как-то не сложилось.

Живу в Краснопольском районе – месте, которое давно считается неблагополучным.

Ещё полгода назад всё казалось относительно привычным, но затем пришла чума.

Теперь она словно невидимый хищник, который держит в страхе каждый дом, каждую улицу. Что же касается моих увлечений, то здесь стоит рассказать вот о чём…

Будучи студентом медицинского, я однажды совершенно случайно открыл для себя мир поэзии. Поначалу это было скорее бегством от напряжённой учёбы – искал способ переключиться, найти противовес бесконечным конспектам и практическим занятиям.

Но очень скоро это «бегство» переросло в подлинное увлечение.

Особенно сильное впечатление на меня произвели произведения Джона Китса и Уильяма Блейка. В лирике Китса я обнаружил удивительную гармонию между чувственностью и философской глубиной – его способность соединять красоту природы с размышлениями о вечности буквально завораживала. А Блейк поразил меня своей визионерской силой, смелым символизмом и умением видеть за гранью обыденного. Погружаясь в их стихи, я начал всё чаще задумываться о том, как сам мог бы выразить свои мысли и переживания. Постепенно эти размышления переросли в действия: я стал делать первые попытки.

А где ещё есть столько свободного времени, как не в охране?

Сиди себе, читай целыми днями, строчи свои тексты, бездельничай, потом снова читай и строчи… и снова бездельничай, наблюдая как вокруг тебя суетятся все эти то орущие, то ржущие люди, которые нередко мешают творческому процессу. Да ещё эти назойливые посетители, которым приходится без конца открывать дверь и вдобавок объяснять куда пройти, точно я лакей какой-то.

Знали бы они, что у него там внутри творится… у этого чудака, погружённого в свои крамольные мыслишки.

И если не браные слова, которые он время от времени бубнит себе под нос, как старый дед, то давно бы взорвался. Честное слово!

Долгое время ему казалось, что он был рождён для чего-то великого, чтобы создать что-то стоящее, что-то не уступающее (хотя бы по своему замыслу) творениям Данте, Шекспира, Китса, Блейка, что было бы не стыдно показать другим людям.

А что в итоге? А в итоге – «расслабься, дорогой.

Можешь не надрываться! Это вовсе никому не нужно! И ты никому не нужен. Не можешь нам дать хлеба и зрелищ?

Не можешь обеспечить нас мексиканскими страстями и экшеном?

Так уступи же, уступи место тем, кто этим занимается. А со своими опусами к нам не лезь лучше. А ты, знаешь что, последуй-ка примеру Гоголя!».

И вот с поникшей головою стоит наш гений и думает:

«В самом деле, Гоголь вон взял и сжёг свой второй том «Мёртвых душ». Скорее всего, даже наблюдал, как чернеет в камине его рукопись, как пламя, безжалостное пламя, стремительно пожирает, возможно, самый главный труд его жизни, а Кафка, в отличие от нашего Николая Васильевича, что-то не решился предать огню свои произведения, вместо этого он поручил это довольно ответственное дело другу Максу Броду. Ай да Кафка! Мне вот интересно, а знал ли он, что у Макса духу не хватит уничтожить его наследие? Или же на это и был расчёт? Так, так! А к чему я это всё? А, наверное, к тому, что всё-таки хорошо иметь такого друга, который позаботится, чтобы тебя не забыли.»

2

Вечером, возвращаясь домой, я зашёл в бар «Куба Либре». Сквозь стекло окна мерцали городские огни – расплывчатые пятна света, размытые струями моросящего дождя, который тихо стучал по стеклу.

Внутри царила особая атмосфера: приглушённый свет мягко ложился на столики, в воздухе плыли мелодии музыки, перемежаясь со звоном бокалов и гулом разговоров.

Столики были расставлены с нарочитой теснотой, будто вопреки пандемийным предписаниям: гости то и дело поднимаются, чокаются, перебрасываются шутками через соседние столики.

Я сидел у барной стойки, вертя в пальцах бокал с виски. А пришёл я туда не столько выпить, сколько понаблюдать – за лицами, интонациями, жестами.

Писатель же нередко черпает вдохновение в случайных встречах, в обрывках чужих разговоров. Сегодняшний вечер казался особенно насыщенным: где-то смеялись, где-то спорили, а за дальним столиком девушка в блестящем платье едва не расплакалась, услышав от спутника что-то резкое.

Бармен, ловко управляясь с шейкером, кивнул на пустой стул рядом со мной:

– Подсажу гостя, не возражаете?

Не дожидаясь ответа, он жестом пригласил к стойке высокого мужчину в тёмном пальто. Тот стряхнул капли дождя с плеч, сел, бросил короткое «Бурбон, чистый» и только тогда взглянул на меня.

– Леонид Корнеев, – представился он, протягивая руку. – Выглядите так, будто ищете сюжет.

Я слегка улыбнулся:

– А вы – будто знаете, где его найти.

Леонид усмехнулся, принял бокал от бармена, сделал глоток. Его глаза, острые и внимательные, скользили по залу, словно сканировали каждого гостя.

– Здесь полно сюжетов. Вот, например, – он кивнул в сторону столика с компанией молодых людей. – Пятеро, все смеются, но один из них явно врёт. Видите, как часто поправляет манжету? Нервничает. А девушка напротив него уже всё поняла, но молчит. Драма на полчаса.

Я пригляделся. Действительно: парень в бежевом пиджаке то и дело касался запястья, а его собеседница, блондинка с холодным взглядом, медленно помешивала коктейль, не отрывая от него глаз.

Сам же Леонид Корнеев производил впечатление человека, привыкшего оставаться в тени, но при этом – неизменно заметного.

Он был высок и худощав, с чуть сутулой осанкой, будто годами носил на плечах невидимую тяжесть. Длинные, нервные пальцы с коротко подстриженными ногтями то и дело сжимались в кулаки или выбивали неслышную дробь по краю барной стойки.

Лицо у него было узкое, с резкими, почти угловатыми чертами: высокий лоб, пересечённый парой глубоких морщин; выступающие скулы; тонкий, слегка искривлённый нос.

Особенно запомнились его глаза – светло-серые, почти стальные, с пронзительным взглядом. Они никогда не оставались на месте: скользили по залу, выхватывали детали, фиксировали мимику, жесты, малейшие изменения в поведении окружающих. В этих глазах читалась не просто наблюдательность, а какая-то хищная настороженность.

Его тёмное пальто, видимо, дорогое, но изрядно поношенное, сидело свободно, скрывая худобу. Когда он снял его, стало видно строгий чёрный свитер и рубашку без галстука – простой, но аккуратный наряд, словно выбранный специально для того, чтобы не привлекать лишнего внимания.

В целом его облик сочетал в себе противоречивые черты: с одной стороны – интеллигентность и сдержанность, с другой – внутреннее напряжение, будто в нём постоянно шла невидимая борьба.

– Вы наблюдательны, – заметил я.

– Привычка. Когда ищешь подвох, начинаешь замечать детали. – Леонид снова отпил бурбон. – Вы писатель, да? Видел вас тут пару раз с блокнотом.

– Было дело. Сейчас больше слушаю.

– Мудрое решение. Слова – как взрывчатка: если не рассчитать силу, можно навредить. Особенно сейчас.

Я насторожился. В тоне Леонида прозвучало что-то большее, чем просто наблюдение.

– Сейчас – это когда?

Леонид чуть наклонился вперёд, голос стал тише:

– Когда кто-то ставит эксперименты. Не над мышами или бактериями. Над людьми. Тихо, незаметно. Под видом заботы, прогресса, безопасности.

Я сжал бокал. Я не очень-то любил разговоров о «тайных силах» – слишком часто они оборачивались паранойей. Но в словах собеседника была холодная уверенность, будто он говорил не о теориях, а о фактах.

– Вы знаете, о чём говорите? А как же новая разновидность чумы, которая сейчас вовсю свирепствует?

– Да это же он её породил… – почти зарычал Корнеев – … Арах…

В этот момент к их столику подошла девушка – та самая блондинка из компании у окна. Она улыбнулась Леониду, но взгляд её был напряжённым.

– Лёня, ты опять за своё? – её голос звучал легко, но в нём сквозила тревога. – Не пугай человека.

Леонид лишь пожал плечами:

– Я не пугаю. Я предупреждаю.

Девушка перевела взгляд на меня, словно оценивая.

– Вы его не слушайте. Он вечно видит заговоры там, где просто… – она запнулась, будто подбирая слово, – …обычная жизнь.

– Обычная жизнь, – повторил Леонид, глядя ей в глаза, – это когда ты сам решаешь, что пить, куда идти, о чём думать. А не когда тебе говорят, что «так безопаснее».

Девушка фыркнула, махнула рукой и вернулась к своему столику. Корнеев проводил её взглядом, потом снова повернулся ко мне.

– Видите? Она боится. Не меня. Того, что я говорю. Потому что где-то внутри понимает: я прав.

Я помолчал, глядя, как бармен протирает бокалы, как пара за соседним столиком смеётся над чем-то, как за окном мерцают огни города. Всё казалось таким обычным – и в то же время хрупким, будто стекло, готовое треснуть от малейшего давления.

– Что вы предлагаете? – тихо спросил я.

Леонид допил бурбон, поставил бокал на стойку.

– Начать писать. Но не истории. Правду. Ту, которую другие боятся назвать.

Он поднялся, бросил на стойку купюру.

– Подумайте. Время уходит быстрее, чем кажется.

И ушёл, растворяясь в гуле бара.

Я остался сидеть, глядя на пустой бокал. Время будто застыло – лишь мерное тиканье настенных часов да приглушённые разговоры вокруг напоминали, что жизнь продолжается.

Внезапно из дальнего угла зала донеслись первые аккорды.

Я вздрогнул, выныривая из своих мыслей. Корнеев сел за пианино – никто и не заметил, как он туда переместился.

Его пальцы легко коснулись клавиш, и полилась музыка Шопена – то ли ноктюрн, то ли прелюдия, тонкая, тревожная, будто отражала всё, что только что прозвучало в разговоре с Леонидом.

За его спиной собралась небольшая компания. Среди них – Ева Горина, блондинка с аккуратной причёской, в светлом пышном сарафане, который словно заявлял: «Я мать, и это моя главная роль». Рядом с ней – Анна, знойная брюнетка в вечернем чёрном платье, контрастирующем с общим полумраком зала. Она держала бокал с вином, слегка покачивая его, словно изучала игру света в жидкости.

– Ну и ну, – протянула Ева, скрещивая руки на груди. – Корнеев, а ты, оказывается, не только заговоры обсуждать умеешь. Кто бы мог подумать, что у тебя такие… музыкальные таланты.

Корнеев лишь улыбнулся, не отрывая взгляда от клавиш. Музыка становилась чуть быстрее, напряжённее.

– Таланты? – хмыкнула Анна, делая глоток вина. – Это не талант. Это… как дыхание. Он просто не может не играть. Верно, Корнеев?

Корнеев не ответил, но в его игре появилась новая глубина – будто он вплетал в мелодию невысказанные слова.

– А где Соня? – спросила Ева, оглядываясь. – Она же обещала прийти.

Анна пожала плечами, её серьги блеснули в свете ламп.

– Соня? О, она всегда опаздывает. Или не приходит вовсе. Ты же её знаешь – вечно где-то в облаках.

Ева фыркнула:

– В облаках? Скорее, в своих фантазиях. Я вот предпочитаю реальность. Дети, школа, уроки… Всё чётко, по расписанию. Никаких сюрпризов.

Анна усмехнулась:

– Сюрпризы – это жизнь, Ева. Без них скучно.

– Скучно? – Ева подняла брови. – А мне кажется, что без них спокойно. Знаешь, как я люблю, когда всё понятно и предсказуемо.

– Предсказуемо? – Анна покачала головой. – Это как смотреть на одну и ту же картину каждый день. Рано или поздно она начнёт тебя душить.

– Зато она не обманет, – парировала Ева. – А твои сюрпризы… Они как фейерверк: красиво, но потом остаётся только пепел.

Анна не ответила, лишь снова пригубила вино, её взгляд скользнул по Корнееву, по его рукам, порхающим над клавишами. Музыка тем временем достигла кульминации – резкой, почти болезненной, а затем медленно стихла, оставив после себя лишь эхо.

Корнеев поднял руки, затем опустил их на колени. В зале повисла тишина, которую нарушало лишь приглушённое гудение ресторана.

– Ну что, – сказал он, оборачиваясь к подругам. – Как вам?

– Потрясающе, – выдохнула Анна. – Ты будто рассказал целую историю.

– Историю? – переспросила Ева, скептически приподняв бровь. – Мне показалось, это просто музыка. Красивая, но… без сюжета.

Корнеев улыбнулся:

– Музыка – это и есть сюжет. Только каждый слышит свой.

Анна кивнула, словно понимая что-то, недоступное Еве. А та лишь пожала плечами, снова скрестила руки и пробормотала:

– Ну, если так… То я, видимо, не очень хороший слушатель.

– Ты просто слушаешь ушами, – мягко сказала Анна. – А надо сердцем.

Ева хотела что-то ответить, но в этот момент к их столику подошёл официант с новым бокалом вина для Анны. Разговор прервался, а в зале снова зазвучала музыка – на этот раз лёгкая, джазовая, словно пытаясь сгладить остроту только что состоявшегося диалога.

***

Ночка выдалась бессонной. Я всё возвращался к разговору с Корнеевым, к его словам о «экспериментах над людьми», к музыке Шопена, к напряжённому диалогу Евы и Анны. Мысли крутились, словно осколки разбитого зеркала, – каждый отражал что-то своё, но цельной картины не складывалось.

Около полуночи в дверь резко постучали. Я медленно поднялся, подошёл к двери, спросил:

– Кто?

– Офицер Зикуев. Откройте, пожалуйста. У нас к вам вопросы.

Я повернул замок. На пороге стоял мужчина в форменном пальто. Его лицо с мелкими, острыми чертами сразу бросилось в глаза: узкий вытянутый нос, будто нюхающий воздух, маленькие серые глаза, прячущиеся за тонкими бровями, и передние зубы, чуть выпирающие вперёд, – в улыбке они делали его похожим на настороженного грызуна.

Это лицо показалось мне смутно знакомым – я невольно прищурился, пытаясь вспомнить.

– Мы учились вместе, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – В меде. Вы бросили, ушли в охрану, потом начали писать. Я – в полицию. Судьба, да?

Я молча кивнул, отступил на шаг и жестом пригласил его в квартиру. За ним вошли двое в штатском – не произнеся ни слова, они тут же начали осматривать комнаты: один приоткрывал дверцы шкафов и быстро проводил рукой по одежде, другой открывал ящики, перелистывал книги, время от времени поднимая взгляд, будто проверяя, слежу ли я за ними.

– Что происходит? – спросил я, стараясь держать голос ровным и даже слегка приподняв подбородок, чтобы придать себе уверенности.

– Вашего приятеля Корнеева задержали по обвинению в революционной деятельности. – Зикуев снял перчатки, аккуратно положил их на стол и провёл ладонью по поверхности, словно проверяя, нет ли пыли. – Его подружка, Ева Горина, написала донос. Упоминала и вас.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось; непроизвольно сжал кулаки, но тут же расслабил пальцы, стараясь не выдать волнения.

– Меня? С какой стати?

– Говорит, вы встречались с Корнеевым, обсуждали «опасные идеи». – Он достал блокнот, перелистал страницы, постукивая пальцем по краю. – Вот, например: «Упоминал некоего писателя, который собирает материал о «скрытой стороне системы».

Я усмехнулся, скрестил руки на груди и слегка качнул головой:

– Собираю материал? Я пишу рассказы, офицер. Обычные истории.

Зикуев поднял глаза, в них мелькнула странная полуулыбка. Он медленно обвёл взглядом комнату, задержался на полке с книгами, потом снова посмотрел на меня.

– А я вам верю. В том-то и дело.

Он сделал паузу, провёл рукой по волосам, будто снимая напряжение, и продолжил:

– Знаете, Тихонов, у нас много общего. Оба ушли из медицины. Оба, если вдуматься, верны высокому искусству: я – порядку, вы – слову. И оба не приемлем гламур с его фальшивыми ценностями.

Я молчал, наблюдая, как его люди перекладывают мои бумаги, листают черновики. Один из них приподнял стопку рукописей, заглянул под неё, потом осторожно постучал по стене, проверяя, нет ли тайника.

– Вы ведь понимаете, – продолжил Зикуев тише, сделав шаг ко мне, – что сейчас любое слово может стать уликой?

– Я ничего противозаконного не делал.

– И я не говорю, что делали. – Он закрыл блокнот, провёл пальцем по обложке, затем резко поднял взгляд. – Но Ева Горина напугана. А напуганные люди говорят много лишнего. Нам нужно разобраться, где правда, а где – паника.

Один из его спутников подошёл, протянул ему лист. Зикуев пробежал глазами по строкам, слегка нахмурился, потом кивнул и повернул бумагу так, чтобы я тоже мог видеть.

– Вот, например, запись: «Система тестирует людей, как подопытных». Чьё это?

– Это цитата. Из разговора. Я записываю фразы, которые кажутся мне выразительными. Для работы.

Зикуев задумчиво повертел лист в руках, потом поднёс его ближе к глазам, будто пытаясь разглядеть что-то между строк.

– Писатель… – протянул он. – Вы ведь можете повернуть любое слово, как вам удобно. Описать всё так, что даже обыск покажется поэзией.

– А вы можете превратить поэзию в протокол.

Он усмехнулся, откинул голову и на мгновение закрыл глаза, словно представляя эту картину.

– Точно. Мы с вами – две стороны одной медали. Только я обязан искать угрозу, а вы – красоту.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц.

– Как там говорится, «Революции готовят гении, осуществляют фанатики, а плодами революции пользуются подонки»? – выпалил офицер Зикуев, глядя куда-то в угол, будто цитировал невидимого собеседника.

– Участи гениев и фанатиков едва ли можно позавидовать, – заметил я, сделав шаг к окну и глядя на тёмную улицу. – Эти люди гибнут в борьбе, либо во время самого переворота, либо уже после его завершения их уничтожают в тюрьмах и застенках те, кого они по собственной неосторожности привели к власти. В общем, приведут какой-то сброд и играй по их правилам. А не захочешь – пустим в расход.

– А главный парадокс знаете? – Зикуев подошёл ближе, понизил голос и посмотрел мне прямо в глаза. – Главный парадокс борцов с системой в том, что любой их удар по системе, который её не убивает или не перезагружает – делает её только сильнее…

– А насчёт писательской славы… – Он вздохнул и сделал паузу, словно подбирая самые сочные примеры. – Давайте вспомним Ницше. Ну, тот самый, с усами, который про сверхчеловека. Забавно, да? Сам-то в итоге провёл последние одиннадцать лет не в роли сверхчеловека, а в психушке. Вот такая вот ирония!

– Или возьмём, к примеру, наше всё – Пушкина. Ну кто бы мог подумать, что гений русской литературы схлестнётся в какой-то дурацкой дуэли и сложит голову? И вот скажите мне: они действительно добились того, о чём мечтали? Принесла им эта погоня за славой хоть каплю счастья?

Зикуев шагнул ближе, и в его голосе зазвучала та самая непоколебимая уверенность, с которой обычно вещают непреложные истины:

– А может, они просто стали заложниками собственного тщеславия? Ну правда, посмотрите: амбиции и гордыня – это как скользкая горка вниз. Чем выше забираешься, тем больнее падать. Ну старается человек, из кожи вон лезет, лишь бы не прослыть никчёмным. А в результате – всё равно под общую дудку пляшет. А уж что эта «общая дудка» играет… То безвкусица чистая, то прямо-таки откровенная пошлость.

– Так что, стоит ли эта «гениальность» таких жертв? Хотя, думаю, вы и сами всё прекрасно понимаете, а? Ну да ладно, не стану вас задерживать, – наконец сказал Зикуев. – Но прошу: будьте осторожнее. В такие времена даже тень сомнения может стать цепной реакцией.

Он кивнул своим, и они начали собираться. Перед выходом он обернулся:

– Если вдруг вспомните что-то важное… или если Ева Горина свяжется с вами – дайте знать. Это в наших общих интересах.

Дверь закрылась. Я остался один, в разворошённой квартире, среди разбросанных бумаг. За окном всё так же падал дождь, смывая следы прошедшего дня. Но теперь в этом шуме мне слышался иной ритм – не городской гул, а что-то более тревожное, будто шёпот невидимых шестерёнок, работающих в темноте.

А на следующий день у меня было какое-то дурное предчувствие.

Я сидел у телевизора, механически переключая каналы. Хотелось заглушить мысли, найти хоть что-то обыденное, нейтральное, лишь бы не думать о недавнем визите полиции.

Вдруг экран вспыхнул экстренным выпуском. На фоне стерильно-белого зала с хромированными панелями стоял главный учёный города – Арахнов. Его лицо, обрамлённое седыми висками и тонкими очками, излучало холодную уверенность.

За его спиной мерцали графики и схемы, похожие на кардиограммы неведомого чудовища.

«Вчера в следственном изоляторе скончался Леонид Корнеев, задержанный по подозрению в антигосударственной деятельности. По результатам вскрытия установлено: причиной смерти стал вирус Коричневой чумы – мутировавшая форма патогена. Мы призываем граждан сохранять спокойствие и строго соблюдать санитарные предписания».

Экран погас. Я вскочил, едва не опрокинув кресло.

Враньё. Чистое, циничное враньё.

Корнеев не мог умереть от вируса. Его убили. Убили, потому что он говорил то, что другие боялись услышать. Потому что он назвал вещи своими именами: эксперименты, контроль, ложь.

Я подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью – люди спешили, светофоры мигали, витрины сверкали.

Живёшь – и всё чаще ощущаешь себя каким-то сычом: тихой, почти призрачной тенью. Ты здесь, но словно вне привычного течения жизни. Вокруг – непрерывная суета, гул голосов, торопливые шаги, вспышки света, калейдоскоп событий. Люди спешат, наполняют дни делами и разговорами. А ты… ты остаёшься в стороне.

В голове невольно всплывают строки Тютчева – его «Silentium!»:

«Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои…»

3

Каждый скрип лифта, каждый звонок в дверь заставлял сердце сжиматься. Но дни шли – и ничего не происходило. Ни обысков, ни вызовов, ни даже косого взгляда от прохожих. Словно все вдруг решили, что я невидимка.

Это было странно. Слишком странно.

А как-то раз в том же баре, где я обычно трудился над книгой в свободное время, появилась Ева Горина.

Она вошла, нервно оглядываясь, и направилась прямо ко мне. Её лицо, ещё недавно холодное и уверенное, теперь выглядело измученным – под глазами тени, пальцы дрожали.

– Вы хотели меня видеть, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Я пришла.

Я отодвинул чашку, посмотрел ей в глаза:

– Почему вы сдали Корнеева?

Она вздрогнула, словно от удара. Молчала долго, потом выдохнула:

– Мне сказали… что если я не напишу донос, то пострадает она.

– Кто?

– Соня. Моя двоюродная сестра.

В этот момент дверь бара приоткрылась, и в зал вошла девушка. Я узнал её сразу – Соня Витова. Милая, с рыжими волосами, заплетёнными в небрежную косу. Она не заметила нас, села за дальний столик, достала книгу.

Я невольно поднялся. Ева проследила мой взгляд, прошептала:

– Не подходите. Пожалуйста.

Но я уже шёл к её столику.

Соня не торопилась поднимать глаза. Она была поглощена чтением – потрёпанного сборника стихов. На обложке я разглядел имя: Уильям Блейк. Один из моих любимых поэтов и художников. Её загадочная улыбка обладала какой-то магнетической силой. Я заворожённо глядел в её сторону и не мог оторвать взгляда. Я всё думал, кого же она мне напоминает…

– Простите, – сказал я, стараясь говорить тихо. – Вы тоже любите Блейка? А знаете, вы мне напоминаете одну актрису.

Она подняла взгляд. В её глазах не было страха – только спокойная ясность, будто она давно ждала этого вопроса.

– «Ведь ты и сам – частица вечности.

Молись своей же человечности». – процитировала она. – Это ведь о том, как человек обретает себя, не так ли? А что за актриса?

Я сел напротив, не спросив разрешения. Что-то в её голосе, в манере держать книгу, в том, как она произносила слова, заставило меня понять: это не случайность.

– Вы знали, что я приду? – спросил я прямо.

Она улыбнулась, но не ответила. Вместо этого она повторила свой вопрос:

– Так что за актриса?

– Джуди Гарленд. Она ещё играла Дороти в «Волшебнике страны Оз».

За окном снова начал накрапывать дождь, размывая очертания города. Но здесь, за этим столиком, время будто остановилось. Я понял: всё, что происходило до этого – обыск, смерть Корнеева, статья, – было лишь предисловием.

А теперь начинается настоящая история.

Постепенно мы с ней сблизились настолько, что однажды отправились ко мне домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.