Velimir Ashen
Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след»

Пролог

I. Нью-Дели, 14 февраля 2019 года. 02:31 по местному времени

Генерал Арджун Сингх проснулся от звука, которого не было.

Это он понял позже – что звука не было. Только тишина, тёплая и плотная, как влажный воздух над Дели в феврале, и ощущение, что кто-то произнёс его имя прямо внутри черепной коробки, там, где обычно живут мысли, но не голоса. Он сел на постели. Жена спала рядом – её дыхание ровное, живот медленно поднимался и опускался. Семь месяцев. Он положил ладонь на простыню, не на неё – просто рядом. Якорь.

Вставай, – сказало что-то. Не голос. Побуждение, оформленное в слово.

Генерал встал.

Он оделся в темноте, не зажигая света, движениями, отработанными за тридцать лет службы. Форменные брюки, рубашка, китель – он застегнул пуговицы неправильно, на одну петлю сместился, но не заметил. Пальцы работали сами. В прихожей он взял ключи от служебного автомобиля – не личные, служебные, – хотя в два часа ночи не было никакого смысла ехать в штаб.

Он не задал себе этого вопроса.

Этот факт, единственный из всего, что произошло в ту ночь, впоследствии долго не давал покоя следователям комитета. Генерал Арджун Сингх, трижды лауреат ордена «Парам Вир Чакра», человек, который во время Каргильского конфликта лично допрашивал пакистанских офицеров и умел замечать в собеседнике малейшее колебание – этот человек сел за руль в ночь перед потенциальным ядерным ударом и не задал себе ни одного вопроса о том, зачем он едет и куда.

Дорога была пустой. Фонари отражались в лужах после ночного дождя – размытые жёлтые круги, похожие на зрачки животных. Генерал вёл машину плавно, скорость точная, руки на руле в положении «десять и два», как учили в автошколе. Радио он не включал. Мысли в голове были тихие, упорядоченные, как колонки цифр в военном бюджете: проверить коды доступа, войти через второй КПП, терминал Б-7, авторизация.

Он не думал – зачем.

Через двадцать минут он стоял перед терминалом в защищённом крыле штаба ядерного командования. Его пальцы двигались по клавиатуре, вводя последовательность символов, которую он помнил наизусть и никогда не должен был использовать без письменного приказа Верховного главнокомандующего. Экран мигнул зелёным. Запросил биометрию. Генерал приложил большой палец.

Система приняла.

И в этот момент что-то оборвалось у него в затылке – резкий, почти физический щелчок, словно кто-то вынул шплинт из механизма. Генерал Сингх моргнул. Посмотрел на собственные руки, занесённые над клавиатурой. Посмотрел на экран, который уже показывал финальный уровень авторизации ракетного комплекса. Посмотрел на часы – 03:47.

Он не помнил, как сюда попал.

Несколько секунд он просто стоял, дышал тяжело, почти всхлипывая, прижав кулак ко рту. Потом нажал кнопку экстренного сигнала охраны, и когда вбежали четверо с автоматами, он всё ещё стоял в той же позе и всё ещё не мог объяснить, что происходит. Потому что объяснить это было невозможно.

Скандал замяли за семьдесят два часа. Официальная версия: стресс, переутомление, временная амнезия. Генерала отправили на обследование в закрытую клинику. Нейрохирурги нашли за правым ухом, у основания черепа, небольшое затвердение – что-то вроде кальциевого нароста, сказали они. Ничего опасного. Никто не стал делать биопсию.

Исламабад, Пакистан, 14 февраля 2019 года. 09:15 по местному времени

Тем же утром в Пакистане полковник Имран Дауд, который накануне отдал приказ о приведении в боеготовность трёх ракетных дивизионов, был найден мёртвым в своём кабинете. Остановка сердца. Ему было сорок семь лет, и он был здоров как бык.

Кризис рассосался сам собой.

Где-то в Женеве, в кабинете без окон и без таблички на двери, человек по имени Маркус Вейн закрыл папку с оперативным отчётом и долго смотрел на стену перед собой. На стене не было ничего, кроме белой штукатурки. Он не любил украшать стены. Украшения – это приглашение к разговору, а разговоры – это свидетели.

– Чисто, – сказал он.

Ассистент у двери кивнул.

– Потери?

– Один носитель. Пакистанская сторона. Срыв при принудительной остановке. Сердце не выдержало.

Маркус помолчал.

– Сколько ему было?

– Сорок семь.

– У него была семья?

– Жена, трое детей.

Маркус снова замолчал. Дольше. Потом взял ручку и сделал пометку в блокноте – маленькую, аккуратную. Не слово, не число. Галочку. Как в списке дел.

– Значит, мы спасли двести сорок семь миллионов человек ценой одной жизни, – произнёс он ровно, без вопросительной интонации. – Мир – это арифметика. И нас будут ненавидеть, пока кто-то не научится считать.

Он закрыл блокнот. Встал. Посмотрел на часы – старые, механические, стекло треснуто наискосок, – и что-то в его лице стало другим на долю секунды. Не мягче. Просто – иначе.

– Как там прогресс по объекту «Альфа»?

– Успешно. Первичная интеграция завершена. Он пока не знает.

– Хорошо. – Маркус застегнул пиджак. – Они никогда не знают. В этом и есть красота системы.

II. Стамбул, рейс TK-412. Пять лет назад

Самолёт официально упал в Мраморное море в 14:22 по местному времени.

Маркус Вейн узнал об этом через тринадцать минут – позвонил коллега из берлинского представительства, голос осторожный, такой осторожный, каким говорят, когда боятся, что слова сломают человека. Маркус сидел на конференции в Брюсселе, обсуждал с аналитиками ситуацию в Сирии, перед ним стоял холодный кофе, и лежала распечатка разведывательных сводок. Коллега говорил. Маркус слушал.

Потом сказал:

– Она летела этим рейсом.

Не вопрос. Констатация.

Пауза на том конце. Потом:

– Маркус, мне очень—

– Спасибо. Я перезвоню.

Он отключился. Аккуратно положил телефон на стол экраном вниз. Посмотрел на распечатку перед собой. Цифры, координаты, имена – привычный язык мира, в котором он работал двадцать два года. Мир, в котором у каждой катастрофы есть причина и у каждой причины – имя.

Коллеги продолжали говорить.

Он извинился, встал, нашёл мужской туалет. Встал над раковиной. Смотрел на воду, которая текла из крана – холодная, совершенно прозрачная.

Думал о том, что вода не помнит формы сосуда, который покинула. Принимает новый – и забывает старый. Он подумал, что это несправедливо.

Потом вытер руки, вернулся в зал и до конца конференции не произнёс ни единого слова, которое не касалось бы работы.

Вечером он позвонил следователям. Потом – политикам. Потом – людям, чьи имена не фигурировали ни в каких официальных документах. Ему говорили: теракт, ответственность берёт на себя маленькая группировка, финансируется из трёх источников, правительства рассматривают варианты ответных мер, всё это требует времени, дипломатии, доказательной базы, международного права.

– Сколько времени? – спросил он.

– Минимум два года, – ответили ему. – Может быть, пять.

– Они убили двести сорок семь человек, – сказал Маркус. Голос у него был совершенно ровный, как поверхность воды в штиль. – Среди них беременная женщина. Мне нужны имена и адреса организаторов.

– Маркус, мы понимаем, что ты—

– Я жду имена и адреса. Срок – сорок восемь часов.

Он не ждал их сорок восемь часов. Нашёл сам – быстрее. И тогда окончательно понял то, что начал понимать давно: системы, созданные людьми, всегда будут защищать людей, которые умеют ими пользоваться. Закон, дипломатия, суверенитет – всё это инструменты в руках тех, кто знает, как держать молоток. А большинство держит не молоток, а конец верёвки, которая к нему привязана.

Он достал тетрадь. Написал вверху одно слово: Лотос.

Он выбрал его не случайно. Лотос растёт в грязи и цветёт над водой. Система, рождённая из худшего в человеке – страха, хаоса, неспособности управлять собственной природой, – которая поднимает его над этой природой.

Красивая идея. Он это понимал. Он также понимал, что красивые идеи всегда стоят крови. Вопрос только в том, чья кровь дешевле.

Той ночью он впервые написал рядом с заголовком второе слово: контроль. Подчеркнул дважды. Посмотрел на него – с той тихой неизбежностью, с которой хирург смотрит на скальпель перед первым разрезом.

III. Место неизвестно. 15 августа 2022 года. 03:47

Он не знал своего имени.

Это было первое, что он осознал, когда сознание начало собирать себя из фрагментов, как мозаика, у которой половина кусочков лежит лицом вниз. Потолок над ним был белым, неоновый свет резал глаза, где-то рядом пикало оборудование с монотонностью метронома. Он попытался пошевелить рукой – запястье удерживал мягкий ремень. Попытался повернуть голову – шея не слушалась, мышцы были как чужие.

Меня зовут…

Пустота.

Не беспамятство – хуже. Беспамятство – это отсутствие. Здесь было присутствие пустоты, её тёплое дыхание, её уютная, почти домашняя плотность. Как будто кто-то очень аккуратно убрал мебель из комнаты, вымыл пол и повесил на окна чистые белые шторы. Комната есть. Хозяина нет.

– Объект Альфа пришёл в сознание, – произнёс где-то сбоку женский голос. Профессиональный, без эмоций.

Альфа, – подумал он. Это не имя. Это инвентарный номер.

Что-то в нём дёрнулось – резко, как оборванная струна. Маленькое, злое, упрямое. Ещё не страх и ещё не мысль. Просто импульс. Неприятие.

– Нормально, – сказал другой голос. Мужской. Спокойный. – Мы ждали этого.

Он попытался сфокусироваться. Над ним наклонилось лицо – пожилой мужчина, седые виски, взгляд методичный и внимательный, как у человека, привыкшего смотреть на вещи, а не на людей. В руках – планшет. На лацкане пиджака – нет ничего. Никаких бирок, никаких знаков. Только старые часы на запястье: механические, стекло треснуто наискосок.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил мужчина.

Вопрос был вежливый. Голос – почти тёплый. Интонация человека, который знает ответ заранее и спрашивает из формальности.

– Не знаю, – ответил он.

Говорить было трудно – язык сухой, горло как наждак. Но слова выходили. Язык он помнил. Это странно обрадовало его – маленькая, нелепая победа: язык помню. Значит, что-то есть.

– Это нормально, – сказал мужчина. – Первые часы всегда так. Потом станет лучше. – Он что-то отметил в планшете. – Ты помнишь что-нибудь?

Он попытался. Честно попытался – нырнул внутрь, туда, где должна была быть биография, детство, лица, голоса, хоть какая-нибудь нитка, за которую можно потянуть.

Ничего. Только эта белая комната и этот человек с часами.

– Нет, – сказал он.

– Хорошо.

Хорошо. Мужчина сказал это с интонацией доктора, который получил нужный результат анализа. Не радость, не облегчение – просто профессиональное удовлетворение. И именно это слово – спокойное, деловое, удовлетворённое хорошо – подействовало на него как ожог.

– Кто я? – спросил он.

Мужчина поднял взгляд от планшета. Посмотрел на него. В этом взгляде было что-то, что он не сразу смог назвать. Потом понял: любопытство. Не сочувствие, не вина, не даже жалость. Любопытство исследователя, наблюдающего реакцию образца.

– Ты – наш лучший результат, – сказал мужчина. – Ты – то, что получается, когда система работает идеально.

– Это не ответ на мой вопрос.

Тишина. Мужчина опустил планшет. Посмотрел на него иначе – пожалуй, впервые за весь разговор – как на человека.

– Нет, – согласился он. – Не ответ.

Он не сказал больше ничего. Повернулся. Пошёл к двери. В дверях остановился, не оборачиваясь:

– Ты будешь помнить этот момент. Они всегда думают, что сотрут – но этот момент остаётся. Как заноза.

– Это тоже часть эксперимента.

Дверь закрылась.

Он остался один под неоновым светом, с запястьями в мягких ремнях и пустотой там, где должно было быть «я». Пиканье аппаратуры. Запах антисептика и чего-то ещё – металлического, тёплого, похожего на запах крови, хотя крови видно не было.

03:47 – показывали часы на стене. Он смотрел на цифры и ещё не знал, что скоро снова на них посмотрит. В другом месте. По другую сторону от этого момента.

Он смотрел на цифры и думал – не мыслью, ещё не мыслью, просто предощущением будущей мысли, – что эта пустота не навсегда. Что под белыми шторами есть мебель. Что её просто передвинули, и она царапает пол в углу, и когда-нибудь он услышит этот скрип.

Он не знал своего имени. Но знал одно: тот человек с часами лжёт. Не словами. Интонацией. Так лгут люди, которые говорят правду и знают, что она хуже лжи.

Правда была вот в чём: он не был их лучшим результатом. Он был их первой ошибкой.

И они ещё не поняли этого.

Он закрыл глаза. Дышал. Считал удары сердца – раз, два, три, четыре – не потому что это давало что-то, а потому что это было его. Ритм, который никто не программировал. Никто не контролировал. Просто мышца, которая бьётся.

Я есть, – подумал он. Без имени, без прошлого, без карты.

Я есть – и этого достаточно, чтобы начать.

Через три с половиной года он будет сидеть в баре «Риверсайд» в Бангкоке, считать выходы и пить виски безо льда. В кармане у него будет фотография женщины, которую он не помнит. На обороте – надпись: «Стамбул, 2021. Ты обещал».

А за его спиной распахнётся дверь.

И всё начнётся.

КНИГА 1: КРОВАВЫЙ СЛЕД

Глава 1. Призрак в стекле

Бангкок. Переулок у рынка Пратунам. За несколько лет до этого…

Он нашел это место раньше, чем понял, что конкретно ищет.

Запястья ещё помнили что-то – не боль, просто след, который остаётся, когда что-то сжимает достаточно долго и потом исчезает.

Пальцы сами собой потянулись вверх по шее, за правое ухо, к тому месту, где кость переходит в мягкую ткань. Там, у самого основания черепа. Небольшое уплотнение под кожей. Твердое. Чужое.

Он не помнил, как оказался в этом переулке. Не помнил, что происходило в последние несколько часов, – только ощущение, что что-то происходило, пока он смотрел из глубины и не мог остановить происходящее. Запах чужой квартиры. Чьи-то руки – его руки – делают что-то, чего он не понимал. Обычная интуиция, сказал бы кто-нибудь. Ты сам так решил.

Он знал, что не сам.

Нож был плохой – складной, туристический, с зазубринами у основания лезвия. Не для этого. Но руки уже знали, что делать: нащупать линию, сделать короткий надрез вдоль, а не поперек. Он прислонился к стене – облупившаяся краска, когда-то жёлтая, – и уперся левой стороной головы в стену, чтобы не упасть раньше времени.

Боль пришла сразу и была резкой – не та, что говорит стоп, а та, что говорит – не останавливайся. Резкая, горячая, с металлическим привкусом во рту, хотя кровь шла сзади. Пальцы работали точно. Он не знал, откуда эта точность, – не думал об этом. Просто делал.

Что-то сдвинулось под пальцем. Маленькое, размером с ноготь, скользкое от крови.

Он сжал его в кулаке и не стал смотреть.

Асфальт под ногами качнулся. Он съехал по стене вниз – медленно, контролируя движение, насколько это было возможно, – и упал на бок. Плитка была холодной и мокрой после ночного дождя. В переулке пахло водой, специями и старым бетоном. Где-то рядом шумел рынок – даже в такой час, в три ночи.

Он разжал кулак. Посмотрел.

Маленький, тёмный, с крошечными усиками контактов. Почти ничто. Почти невидимый. Он лежал у него на ладони и был ничем – просто вещью, просто металлом и чем-то ещё, чему он не знал названия.

Алекс сжал кулак. Почувствовал, как что-то уходит – не боль, а что-то другое. Тихое, почти привычное давление, которое ощущалось так долго, что он перестал его замечать. Как фоновый шум, который слышишь, только когда он пропадает.

Тишина в голове была оглушительной.

03:47 – показывали часы на стене соседнего здания. Те же цифры, что и тогда. Как будто время остановилось в той белой комнате – или двигалось по кругу, снова и снова возвращаясь в одну и ту же точку, пока он, наконец, не сделал то, ради чего она существовала.

Он не знал, хватит ли ему сил встать.

Не встал.

Последнее, о чем он подумал, до того как темнота стала непроглядной и окончательной: где-то в этом городе есть человек, который знает, кто я. И теперь – впервые за все это время – я сам его найду.

Потом – ничего.

Через какое-то время кто-то нашел его в этом переулке. Отвез в больницу на Сукхумвит. Врач потом сказал: ещё час, и все.

Кулак он разжал только в больнице – и увидел пустую ладонь. Он не мог вспомнить, что держал – и когда успел это потерять.

________________________________________________________________________________

Три года спустя… Бангкок умирал красиво.

Это был его личный вывод, сделанный за три часа наблюдений: город гнил с достоинством. Дождь барабанил по стеклу с методичностью кого-то, у кого бесконечно много времени и нет никаких других планов. Сквозь запотевшее окно бара «Риверсайд» ночная набережная Чао Прайя расплывалась в акварельное месиво – оранжевые фонари, яркие вывески, зелёные отражения в лужах. Туристические лодки покачивались у причала. Водитель одной из них спал, накрыв лицо газетой. Умный человек.

Алекс Вейн не спал уже сорок один час.

Он сидел у дальнего края стойки – спиной к стене, лицом к залу и боком к двери. Не потому что кто-то научил его так садиться. Просто любое другое положение вызывало в животе тупое ноющее беспокойство, физически неотличимое от голода. Он давно перестал пытаться понять, откуда это берётся. Принял как данность, как хроническую боль в суставе, которая есть – и с которой живёшь.

Перед ним стоял стакан. Виски, пальца на три, безо льда – он специально уточнил, когда заказывал, и бармен посмотрел с лёгким удивлением, привычным к туристам, которые требуют лёд в любую погоду, в любое время года, в любую ситуацию. Виски безо льда – другой разговор. Такое заказывают люди, которым не нужно размягчать вкус.

Алекс не пил ради вкуса. Он пил потому, что стакан давал рукам занятие. Пальцы могут лежать вокруг стекла – это нормально. Это не вызывает вопросов. Руки без дела вызывали вопросы: они начинали двигаться сами, проверять карманы, касаться запястья там, где раньше был ремешок чего-то, что он не помнил.

Три часа.

За три часа он насчитал: четыре выхода (главный, служебный за барной стойкой, окно в туалете – узкое, но пройдёт, – и пожарная лестница через кухню, если верить схеме эвакуации на стене), девятнадцать посетителей (шестеро ушли, восемь пришли, пятеро сидели всё время), двое из которых держались слишком прямо для людей, которые просто пьют пиво в баре в половину первого ночи. Но они смотрели на экран с футболом, и движения у них были неправильные для профессионалов – расслабленные плечи, открытые позы. Просто военная выправка. Туристы или командировочные.

Он уточнил для себя: ты параноик.

Потом поправил: нет. Ты методичен.

Разница, которую он объяснял себе примерно раз в неделю.

В зеркале за стойкой отражался весь бар. Это было второй причиной, по которой он выбрал это место. Зеркало старое, в потёках – отражение в нём слегка деформировалось, как в воде, и это раздражало его куда меньше, чем могло бы. Деформированные отражения он переносил нормально. Точные зеркала были хуже: в точном зеркале он видел человека, которого не знал.

Не в смысле метафоры. Буквально.

Он смотрел на собственное лицо и не чувствовал ничего – ни узнавания, ни отчуждения, просто нейтральную регистрацию: тёмные волосы, чуть длиннее аккуратного, впадины под скулами от недосыпания, три дня щетины, шрам над левой бровью тонкий как нитка. Тридцать с небольшим или чуть больше – он сам не знал точно. В паспортах у него были разные даты рождения.

Три паспорта. Он проверил их утром – снова, в четвёртый или пятый раз за неделю, как человек, который перечитывает одну страницу и всё равно не может сосредоточиться. Три имени, три фотографии с его лицом, три разных жизни, ни одной из которых он не помнил. Плюс две кредитные карты – Жан-Пьер Морель и Дэниел Кросс. Он тратил с них осторожно, мелкими суммами, меняя карты каждые несколько дней. Кто-то открыл эти счета. Кто-то позаботился, чтобы на них были деньги.

Он не знал кто.

Это его не успокаивало и не тревожило. Тревога требует энергии, а у него её уходило слишком много на другие вещи.

Например, на фотографию.

Он вытащил её не потому, что хотел смотреть. Просто пальцы нашли её сами – привычное движение, почти машинальное, как человек трогает шрам, который уже давно не болит, но рука всё равно тянется. Фотография была напечатана на обычной бумаге, края немного пожухли – значит, ей несколько лет. На ней стояла женщина на набережной, голубой фон за спиной мог быть Босфором, мог быть чем угодно, светло-каштановые волосы убраны небрежно, смеялась – рот приоткрыт, голова чуть запрокинута, в глазах что-то живое и немного упрямое. На обороте карандашом, торопливо: Стамбул, 2021. Ты обещал.

Он смотрел на надпись долго. Эти слова. Он обещал. Прошедшее время. И это «ты» – без имени, потому что тот, кто писал, знал, что незачем объяснять.

Что он обещал?

Он не помнил женщину. Не помнил Стамбул, не помнил 2021 год, не помнил, как у него оказалась эта фотография, не помнил, кто он такой за три года до того, как очнулся в больнице Бангкока с головой, похожей на комнату после обыска – всё перевёрнуто, ничего не найдено. Единственное, что осталось тогда: имя. Алекс Вейн. Оно само пришло, когда спросили, и он повторил его с умеренной уверенностью человека, у которого нет оснований сомневаться, но и нет оснований быть уверенным.

Он носил фотографию всё это время.

Это было единственным действием, в котором он не мог найти рационального объяснения. Три паспорта – понятно: инструмент. Кредитные карты – ресурс. Привычка считать выходы – защита. Но фотография незнакомой женщины, которая смеётся на берегу моря и что-то ему обещала – это не инструмент и не ресурс. Это что-то другое. Может быть, единственное доказательство, что до того, как стать человеком без прошлого, он был человеком, у которого это прошлое было.

Он убрал фотографию в нагрудный карман – туда, куда кладут то, что не хотят мять.

Бармен – молодой таец, тихий, с привычкой работать быстро и не задавать вопросов, которая, вероятно, хорошо окупалась в этом заведении, – поднял взгляд и кивнул на стакан. Вопросительно.

Алекс качнул головой. Нет. Три часа за одним стаканом – это не алкоголь. Это прикрытие.

Снаружи дождь усилился, и Чао Прайя за окном стала совсем нечёткой – широкая тёмная полоса с мигающими огнями судов. Откуда-то с улицы доносились звуки – мотоцикл, чей-то смех, потом ничего. Бар работал на треть заполнения; народ в такую погоду расходился по отелям или оставался там же. Негромко играло радио: что-то западное, восьмидесятые, синтезаторы – музыка, у которой не было ни злобы, ни нежности, просто ровный фоновый шум.

Алекс смотрел в зеркало.

Двое с прямыми спинами попросили счёт. Один расплачивался, другой смотрел в телефон. Нормально. Пожилая пара у окна – она что-то говорила, он слушал с видом человека, который слушает уже сорок лет и научился делать это хорошо. Нормально. Мужчина в углу в одиночестве, пиво почти нетронутое, смотрит в стол – может быть, просто устал, может быть, что-то случилось, может быть, и то и другое. Нормально.

Алекс перевёл взгляд на дверь – привычная точка, к которой возвращался каждые несколько минут, как язык возвращается к больному зубу, – и увидел снаружи размытый силуэт. Кто-то стоял под навесом, лицом к входу. Неподвижно. В такой дождь люди не стоят неподвижно – они либо заходят, либо уходят.

Его плечи чуть опустились. Не видимо. Просто внутри что-то перестроилось.

Силуэт шагнул вперёд.

Дверь распахнулась.

Она вошла быстро – не врываясь, но с импульсом человека, который уже принял решение на улице и внутри только исполняет его. Промокла насквозь: тёмная куртка, волосы налипли на лицо – те самые, светло-каштановые, только теперь тёмные от воды. В правой руке – пистолет, опущен вдоль бедра, не поднят, но и не спрятан. Пальцы на рукоятке правильно, большой палец у предохранителя. Она умела держать оружие.

Она оглядела бар за полторы секунды – профессионально, по секторам – и нашла его взглядом раньше, чем он ожидал.

Пожилая пара встала. Бармен исчез куда-то за стойку. Мужчина с пивом уже не было – Алекс не заметил, когда он ушёл.

Он не встал. Не потянулся к карману. Не изменил позу – только переместил правую руку чуть ближе к краю стойки, туда, куда три месяца назад привык класть то, чего больше не было.

Она смотрела на него. Взгляд не пустой и не холодный – напряжённый, как трос под нагрузкой. Что-то в нём было такое, что Алекс понял: она боится. Не его. Чего-то другого. Он – просто точка в этом страхе, координата.

Секунда.

Две.

Потом она убрала пистолет в кобуру под курткой – движение отработанное, привычное – и подошла к стойке. Бросила на неё телефон экраном вверх. Плашмя, с глухим стуком.

На экране – фотография. Мужчина, лежит ничком, рубашка тёмная от крови в районе лопатки. Лицо повёрнуто вбок, глаза закрыты. Рядом с ним на полу – маленький диктофон с красным огоньком записи.

Алекс посмотрел на фото. Потом на неё.

Вода с волос капала на стойку. Она не вытирала лицо – стояла прямо, мокрая, дышала ровно, но Алекс видел, как под челюстью пульсирует жилка. Быстро.

– Его звали Карлос Местре, – сказала она. Голос низкий, акцент не русский, не английский – что-то среднее, как у человека, который думает сразу на нескольких языках и ни на одном полностью. – Агент КИСР. Он расследовал дело, которое не должен был расследовать. Вчера вечером его нашли в Лумпини-парке. Пуля вошла спереди, вышла сзади – чисто, с расстояния метров пяти, не больше. Профессионал. – Она сделала паузу. – Карлос оставил аудиосообщение на защищённом сервере, доступ к которому я получила после его смерти. Хотите послушать?

Алекс не ответил. Не потому что не хотел – просто смотрел на неё и пытался понять, что в ней такое, что не даёт ему встать и уйти. Не пистолет. Не страх. Что-то другое. Что-то, что нужно было назвать правильно.

Она нажала на экране.

Из динамика – хрип. Потом, неразборчиво, как сквозь воду: слово, потом имя, потом ещё одно слово. Запись плохая, последние секунды умирающего человека никогда не бывают хорошей записью. Но слова были ясные.

«Лотос… Вейн жив».

Тишина. Радио продолжало играть – синтезаторы, восьмидесятые, абсолютно безразличные. Бармен где-то за стойкой тихо звякнул стеклом.

Алекс посмотрел на стакан перед собой. Виски чуть покачивалось – он не заметил, когда задел стойку.

– Ты мёртв уже больше трёх лет, – сказала женщина. Не обвинение. Факт. – В реестре КИСР – ликвидирован. В двух других базах, к которым у меня есть доступ, – то же самое. – Она чуть наклонила голову. Смотрела на него так, как смотрят, когда хотят убедиться, что человек понимает: она не блефует. – Почему умирающий агент назвал твоё имя?

Алекс медленно повернулся к ней на табурете. Не резко, не демонстративно – просто развернулся и посмотрел на неё прямо, первый раз с тех пор, как она вошла.

Лицо закрытое – не жёсткое, именно закрытое, как окно, которое можно открыть, но пока не нужно. Под левым глазом – тень от усталости, не косметика. Нижняя губа чуть поджата – привычка человека, который часто удерживает слова, прежде чем выпустить.

В глазах усталость другого рода. Не физическая. Та, которая накапливается, когда долго не знаешь, кому доверять.

– Потому что я не умер, – сказал он.

Пауза. Небольшая, но настоящая – не театральная.

– Но то, кем я был, – да.

Она не отреагировала на это так, как реагируют на загадочные реплики в кино: не нахмурилась, не переспросила, не прищурилась. Просто приняла – зафиксировала, отложила, продолжила смотреть. Профессионал. Или человек, который слышал достаточно странных ответов, чтобы не реагировать на них лицом.

Она подняла взгляд. На шею, выше – туда, где шея переходит в основание черепа, чуть за правым ухом.

– Покажи мне.

Алекс поднял руку и отодвинул воротник рубашки в сторону. Чуть повернул голову влево. Шрам был там, где она, видимо, и ожидала: у основания черепа, за правым ухом. Неровный, три сантиметра, не хирургический – так режут, когда нет выбора и времени.

Или он сделал это сам – он помнил боль смутно, как сон, но не помнил, зачем.

Женщина смотрела на шрам долго – дольше, чем нужно просто, чтобы убедиться, что он есть. Потом её взгляд поднялся к его лицу, и что-то в нём изменилось. Совсем немного. Как будто ответ на вопрос, который она не задавала вслух, оказался не тем, что она ожидала. Хуже или лучше – он не мог сказать.

Снаружи ударил гром – тяжёлый, долгий, с такой задержкой после молнии, что казался почти нереальным. Дождь за окном стал гуще, и Чао Прайя окончательно растворилась в темноте.

Алекс застегнул рубашку. Взял стакан. Поставил обратно, не выпив.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Ева Рорк. – Она ответила без паузы, как отвечают, когда имя своё и другого нет. – КИСР, оперативный отдел. – Небольшая пауза. – Официально я здесь не по заданию.

– А неофициально?

– Карлос был моим агентом. – Что-то в её голосе стало на долю секунды другим – не мягче, но как-то плотнее, как будто слова стоили чуть больше, чем она готова была показать. – Он работал на меня шесть лет. Я отправила его на это расследование. – Она смотрела мимо Алекса, на своё отражение в зеркале за стойкой, и выражение у неё было такое, как у человека, который смотрит на что-то неприятное и не отводит взгляда намеренно. – Перед смертью сказал несколько слов. Первое я уже знала. Второе привело меня сюда.

– «Лотос» – тебе это слово знакомо?

Её взгляд вернулся к нему.

– Да.

Она не продолжила. И Алекс не стал спрашивать – не потому что не хотел знать, а потому что видел: она скажет, когда решит, что можно. Такие люди не молчат из упрямства. Они молчат, потому что учитывают риски, и торопить их – значит получить ложь вместо правды.

Он взял стакан со стойки и поставил его чуть дальше – убрал с линии между ними. Жест маленький, почти незаметный, но она заметила: её плечи на миллиметр опустились.

– Садись, – сказал он. – Ты пачкаешь пол.

Она посмотрела на него с выражением, которое могло означать что угодно – от лёгкого удивления до осторожного признания того, что ситуация немного другая, чем она рассчитывала. Потом взяла табурет и села – не рядом, через один. Дистанция, которую она выбрала сама.

Бармен материализовался снова – тихо, с полотенцем.

– Чай, – сказала Ева. Потом поправила: – Горячий. Очень.

Бармен кивнул и исчез.

Алекс посмотрел на телефон, который она оставила на стойке. На фотографию мёртвого Карлоса Местре. На маленький красный огонёк диктофона, застывший на экране как точка в конце предложения.

«Лотос… Вейн жив».

Последние слова умирающего человека – это всегда странно. Люди говорят разное. Иногда имена. Иногда числа. Иногда что-то совсем бессмысленное, обрывок мысли, которую не успели додумать. Но иногда —то, что нужно передать. Потому что знают: это последний шанс, и на него нельзя тратить лишнего.

Карлос Местре произнёс не одно слово.

Два из них – его имя.

Алекс не знал Карлоса Местре. Не помнил его. Но кто-то, кем он когда-то был, – тот человек до больницы, до пустой комнаты с чужими паспортами, до трёх лет тихого существования в городе, который не задавал вопросов, – этот кто-то был достаточно важен, чтобы умирающий агент потратил на него большинство последних слов.

Это было неприятно.

Не страшно. Именно неприятно – как заноза, которую не видно, но которую чувствуешь при каждом движении.

Он повернулся к Еве:

– Расскажи мне про «Лотос».

За окном снова ударила молния. На этот раз гром пришёл быстро – близко. Бар на секунду осветился по-другому, резче, и Алекс увидел в зеркале за стойкой их обоих: мокрую женщину с закрытым лицом и чужими именами в кармане, и себя – человека, которого трижды объявляли мёртвым и который всё ещё не мог объяснить, зачем носит фотографию незнакомки.

Два призрака в одном баре.

Бармен поставил перед Евой стакан с чаем. Она обхватила его обеими руками – пальцы побелели от сжатия, потом ослабила. Взяла стакан нормально. Выпрямила спину.

И начала говорить.

Глава 2. Лотос

Ева говорила ровно – не торопясь и не растягивая слова, как человек, который уже несколько раз прокрутил этот разговор в голове и теперь воспроизводит наиболее точную версию. Алекс слушал. Не перебивал. За три года тихого существования в Бангкоке он научился одной полезной вещи: люди, которые, всё же, решают заговорить, не любят, когда их прерывают на середине. Они теряют нить – и не всегда находят её снова.

– Карлос работал на меня с двадцатого года, – начала она. Взяла стакан с чаем, но не пила – просто держала. – Официально числился аналитиком в отделе экономической разведки. Неофициально – у него был доступ к сетям, к которым у меня не было. Он умел находить то, что не ищут. Не потому что знал, где смотреть. Потому что чувствовал, когда что-то не так.

Она сделала паузу. Посмотрела на стакан – не на Алекса.

– Три месяца назад он пришёл ко мне с документами. Медицинские файлы, частные, зашифрованные. Семнадцать человек – политики, военные, один нобелевский лауреат. Все прошли через одну клинику в Цюрихе. Официально – плановые операции. Но в файлах было кое-что интересное: у всех семнадцати в постоперационных снимках фиксировалось затвердение в шейном отделе. Небольшое. Ничего опасного, написано в заключениях. Кальциевый нарост. – Она отпила чай. Поставила стакан. – Карлос нашёл ещё восемь таких же случаев через три разные страны. Все из разных клиник. Но один и тот же паттерн.

Алекс молчал. Где-то за стойкой бармен переставлял стаканы – тихо, методично. Дождь снаружи не прекращался.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросила Ева.

– Не кальций, – сказал он.

– Не кальций.

Она достала из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо обычный лист бумаги. Развернула и положила на стойку перед Алексом. Схема, нарисованная от руки, торопливо, с исправлениями. Что-то похожее на анатомический разрез черепа и – «там, где основание черепа переходит в шею, чуть позади правого уха – небольшой прямоугольник, от него расходились линии к разным отделам мозга: лимбическая система, моторная кора, гиппокамп.

– Это реконструкция Карлоса. Он не нейробиолог, поэтому не суди строго. Но суть он понял правильно.

Алекс взял лист. Изучил его – не торопясь, сначала схему, потом надписи по краям, сделанные убористым почерком. Буквы латинские, но думал Карлос явно не по-английски – синтаксис выдавал испанца, торопящегося зафиксировать мысль.

Уровень 1 – шёпот. Не слышишь. Думаешь, это ты.

Уровень 2 – тело работает само. Ты видишь.

Уровень 3 – потом не помнишь, что видел.

Алекс смотрел на эти строчки дольше, чем на схему. Потом положил лист обратно на стойку.

– Он назвал это проект «Лотос», – сказал он.

– Да.

– Откуда название?

– Не знаю. – Ева взяла лист, сложила его обратно. – Карлос нашёл слово в одной из шифрованных баз. Без контекста, без объяснения. Просто слово и список носителей.

Носителей. Это слово она произнесла без интонации. Нейтрально. Алекс подумал, что это, наверное, труднее всего – говорить о таких вещах без интонации, когда знаешь, что один из носителей, возможно, сидит рядом с тобой.

– Сколько человек в списке вообще? – спросил он. – Не в той части, что нашёл Карлос. В полном.

Ева посмотрела на него. Не ответила сразу – и в этой паузе было то, что тяжелее любого числа.

– Мы не знаем. Двадцать пять – это только те, кого он подтвердил документально. Но система, которую он описывал… – Она остановилась. – Люди, которые строят такое, не ограничиваются двадцатью пятью.

Алекс дотронулся рукой до шрама на шее. Привычка последних месяцев: пальцы сами тянулись к этому месту, где когда-то был имплант – и каждый раз это ощущение отсутствия было одновременно облегчением и чем-то другим, что он не умел назвать.

– Ты думаешь, я в этом списке, – произнёс он. Не вопрос.

– Ты в этом списке, – подтвердила Ева.

– Ты его видела?

– Нет. – Она покачала головой. – Карлос не передал сам список. Сказал, что слишком опасно хранить в цифровом виде. Он должен был прийти ко мне лично. Вчера утром. – Короткая пауза почти незаметная, если не знать, где искать. – Не пришёл.

Алекс смотрел на неё. Она смотрела куда-то в сторону – не избегая его взгляда, давая себе секунду. Такие паузы берут люди, которые привыкли справляться с потерями быстро и тихо, без свидетелей. Она справлялась – прямо сейчас, здесь, за стаканом остывающего чая, в баре на набережной под дождём.

– Извини, – сказал Алекс.

Она поморщилась – едва заметно, как от неожиданного звука.

– Не нужно. Он выбрал работу, понимая риски. Я его этому учила.

Это была правда, Алекс это слышал. Правда, которая не отменяла ничего другого, но стояла как столб – твёрдо, без украшений. Она умела разделять факты и чувства. Держала их в разных руках.

Он уважал это. Или – что-то в нём, какая-то часть, которая помнила больше, чем он думал, – уважало.

– Расскажи мне, как работает имплант, – попросил он. – Не по схеме Карлоса. Своими словами.

Ева посмотрела на него. Оценивала – не его намерения, а что-то другое. Насколько он готов слушать то, что она скажет. Алекс выдержал взгляд.

– Ты слышал когда-нибудь о феномене чужой руки? – начала она.

– Неврологический синдром. Рука двигается независимо от воли.

– Верно. Повреждение мозолистого тела – связи между полушариями. Левая рука не знает, что делает правая. – Она повернулась к нему чуть больше. – «Лотос» работает на обратном принципе. Не разрыв связи – перехват. Имплант встраивается в схему принятия решений. На первом уровне он просто… корректирует. Подталкивает. Тебе кажется, что ты сам думаешь: надо пойти туда, надо сделать это. Обычная интуиция. Ты не чувствуешь разницы, потому что имплант учится под тебя. Подстраивается под твой стиль мышления. Карлос назвал это «зеркалом твоего голоса».

– Уровень первый, – повторил Алекс.

– На втором уровне – моторика. Тело выполняет действия, которых ты не инициировал. Ты присутствуешь, видишь всё, но управление у тебя забрали. – Она сжала пальцами стакан с чаем, потом отпустила. – Представь, что смотришь фильм про себя. Полный эффект присутствия. Но пульт не у тебя.

– А третий уровень – стирание.

– Постфактум. Когда на тебе проверяли то, что не должно было оставить следов. Воспоминание о моментах второго уровня – о том, что ты видел, как твоё тело делает что-то помимо твоей воли, – это слишком опасное воспоминание. Слишком заряженное эмоционально. Имплант не может стереть его мгновенно, это требует времени. Но, в конечном счёте – стирает.

Алекс взял свой стакан. Не выпил – держал. Виски за три часа не стало лучше, но температура у него уже была одинаковая с температурой воздуха.

– Ты описываешь это так, будто изучала.

– Я изучала.

– Где?

– В нашем медицинском отделе. После того, как у меня пропали три дня.

Алекс поставил стакан.

Ева смотрела на стойку перед собой. Нижняя губа чуть поджалась – та самая привычка, которую он заметил раньше. Слова, которые придержала. Выпустила:

– Два с лишним года назад. Операция в Малайзии, прикрытие – журналист. Всё шло штатно до третьего дня. Потом я пришла в себя в отеле, в Куала-Лумпуре, в постели, которую не помнила. Пропало семьдесят два часа. – Голос ровный. Слишком ровный – она контролировала его так же, как дыхание. – Операция была помечена как успешная. Мишень нейтрализована. Я не помнила, как.

– Тебя проверяли?

– Сказали: стресс. Диссоциативный эпизод. Бывает у оперативников с высокой нагрузкой. – Что-то в уголках её рта стало жёстче. Не злость. Что-то старше злости. – Я была молодым агентом с хорошими показателями. Проще поставить галочку «восстановилась» и двигаться дальше.

– Но ты не двигалась.

– Я двигалась. Выполняла задания. Писала отчёты. Пила кофе. Ходила на инструктажи. – Она посмотрела на него прямо. – А потом начала иногда замечать, что принимаю решения, которых не помню. Маленькие. Куда повернуть. Какой маршрут выбрать. Кому позвонить. Всегда логичные, всегда обоснованные. Но – не мои.

Алекс слушал её и думал о том, что он тоже умел различать это ощущение. Смутно, как различают привкус металла в воде – когда уже выпил, и не понять: было это всегда, или только что появилось. Три года тихого существования. Три года методичного мониторинга собственных мыслей – параноик ты или методичен – и всё равно никогда не был уверен до конца. Где граница между его решением и тем, что ему только казалось его решением.

– Ты думаешь, у тебя тоже имплант, – сказал он.

– Я знаю, что у меня есть что-то в голове. – Она произнесла это без надрыва. Факт. – Наш медицинский отдел провёл МРТ после Малайзии. Сказали: чисто. Но Карлос сказал мне кое-что интересное: стандартный МРТ «Лотос» не показывает. Материал импланта разработан специально. Нужна другая частота.

– Карлос это проверял?

– На трёх из двадцати пяти. – Тихо. – Все трое не знали, что носители.

Алекс почувствовал что-то холодное – не страх, другое. Понимание, которое приходит, когда информация укладывается в паттерн, и паттерн оказывается хуже, чем ты рассчитывал. Не потому что неожиданный. Потому что – ожидаемый, и от этого ещё хуже.

– Ты пришла ко мне не потому, что я в списке, – произнёс он медленно.

Ева ждала, куда он ведёт.

– Ты пришла потому, что кто-то убил Карлоса перед тем, как он должен был передать список. И ты не знаешь, было ли это случайностью, или его выдали изнутри. Из КИСР.

– И ты не знаешь, не выдала ли ты его сама.

Тишина.

Не неприятная – тяжёлая. Та, что бывает, когда произносят вслух то, о чём думают уже несколько часов, и от произнесённого вслух не становится легче, но становится – честнее.

Ева смотрела на него. В её взгляде было что-то такое, что Алекс вспомнил про себя: когда человек слышит правду, которую боялся услышать, он либо отводит глаза, либо смотрит прямо. Она смотрела прямо.

– Я не знаю, – сказала она. – И это единственная честная вещь, которую я сейчас могу тебе сказать.

Алекс кивнул. Медленно.

– Это достаточно.

Она чуть нахмурилась – не недовольно, скорее удивлённо.

– Для тебя достаточно?

– Люди, которые говорят «я не знаю», обычно это действительно не знают. Люди, которые знают и скрывают, говорят «я уверена».

– Логика так себе.

– Я работаю с тем, что есть.

Что-то в её лице изменилось – очень ненадолго. Не смягчилось – скорее, чуть раскрылось, как форточка, которую приоткрыли на секунду и снова прикрыли. Она не привыкла к тому, что ей верят на таких условиях. Это было заметно.

Бармен подошёл, поставил перед Евой второй стакан чая без спроса – она не просила, он просто решил. Молча ушёл. Хорошие бармены умеют читать эмоции.

– Расскажи мне про себя, – сказала Ева.

Не мягко. Прямо – как человек, которому нужна информация, а не разговор.

Алекс посмотрел на неё. Подумал несколько секунд – не о том, что сказать, а о том, как это сформулировать честно. Потому что у него была только одна версия, и она была неполной и, возможно, ненадёжной.

– Я очнулся в больнице три года назад, – начал он. – Частная клиника на Сукхумвит, небольшая. Меня привезли без документов, без вещей, с гематомой на затылке и нулевым давлением. Врач потом сказал: ещё час, и всё. Кто-то нашёл меня в переулке в трёх кварталах отсюда. Не знаю кто. Не знаю, почему меня туда привезли, а не бросили. – Он помолчал. – Когда я пришёл в себя, помнил язык, базовые навыки, несколько языков – английский, русский, тайский, ещё немного. Помнил, как обращаться с оружием, хотя оружия при мне не было. И помнил имя. Алекс Вейн.

– Только имя?

– И один голос. – Он произнёс это без интонации, нейтрально – примерно так, как она говорила о Малайзии. – Мужской. Говорит: «Ты выполнил миссию. Теперь ты свободен». Больше ничего. Ни лица, ни контекста.

– «Выполнил миссию», – повторила Ева.

– Да.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю. Но не могу сказать точно, что это подтверждает. Может быть, я был агентом. Может быть, это запись в голове, которую мне оставили специально. Может быть, и то и другое.

Ева смотрела на него внимательно – по-другому, чем несколько минут назад. Не оценивала теперь. Изучала. Разница тонкая, но есть.

– В больнице ты узнал что-нибудь про себя?

– Отпечатки пальцев не нашли ни в одной базе, к которой у них был доступ. ДНК – чисто. Врач дал мне две недели, потом попросил уйти: дальше держать без документов было опасно для него. Я ушёл. – Алекс повёл плечом – небольшой жест, который заменял многое. – На мне была куртка. В кармане – пакет. В пакете: три паспорта, две кредитные карты, фотография. Никаких записок, никаких инструкций. Только это.

– Значит, кто-то приготовил.

– Да.

– И ты не пытался выяснить кто?

– Пытался, – сказал он ровно. – Год. Каждая ниточка обрывалась в течение двух недель. Паспорта настоящие – лучшего качества, чем делает большинство государств. Карты пополняются автоматически каждый месяц с разных счетов через три уровня посредников. Я отследил один из них до банка на Каймановых островах и потерял след.

– Ты умеешь отслеживать финансовые цепочки.

– Видимо.

– Это не стандартный навык.

– Нет, – согласился он. – Не стандартный.

Ева некоторое время молчала. Смотрела на стойку, пальцем рисовала невидимое – простое движение, которое помогало думать.

– Тебя держали. Потом отпустили с набором инструментов для выживания, – сказала она. – Зачем?

– Это второй вопрос. Первый – кто.

– Ты думаешь, ответы связаны.

– Я думаю, что человек, который потратил ресурсы на качественные документы и регулярное пополнение счетов, знает, где я нахожусь. Возможно, всё это время. – Он посмотрел в зеркало за стойкой – привычка, не контролируемая. – Что означает: то, что я жив, – это не случайность. Это чья-то политика.

– Или ловушка.

– Или ловушка, – согласился он.

Ева повернулась к нему – не всем телом, только верхней половиной. Мокрая куртка на плечах начала немного подсыхать в теплом баре – она этого не замечала.

– Алекс. – Первый раз она назвала его по имени. Звучало иначе, чем он ожидал: не официально, не фамильярно. Просто как слово, которому она дала вес. – Ты понимаешь, что я пришла сюда с пистолетом и, строго говоря, с приказом.

Он не ответил сразу. Дал слову «приказ» провисеть секунду.

– Приказ ликвидировать?

– Не сформулировано так прямо. «Установить, оценить угрозу, действовать по обстановке». – Уголок рта чуть дёрнулся – не улыбка, но что-то в этом роде. Горькое. – В нашей организации это примерно одно и то же.

– Ты оцениваешь угрозу.

– Я пытаюсь понять, кто ты, – поправила она. – Это не то же самое, что оценивать угрозу.

– Разница?

– Угрозу оценивают, чтобы нейтрализовать. Человека изучают, чтобы понять.

Алекс молчал несколько секунд. За окном мотор – кто-то завёл лодку у причала, несмотря на дождь. Звук мотора ровный, потом пропал в шуме воды.

– Ты сказала, что Карлос оставил координаты, – произнёс он.

Ева кивнула.

– Место, где он планировал встретиться с источником. Рынок Пратунам.

Что-то холодное прошло у Алекса вдоль позвоночника – не снаружи, изнутри. Не страх. Узнавание. Того, что приходит не через память, а через тело – как рефлекс, как реакция на знакомый запах.

Он не торопился. Сделал один медленный вдох.

– Покажи координаты.

Ева достала телефон, нашла необходимую информацию, повернула экраном к нему. Цифры, стандартный GPS-формат: 13.7519° N, 100.5347° E.

Алекс смотрел на них.

Он помнил этот переулок. Не как воспоминание – как ощущение под подошвами: неровная плитка, запах специй и горячего масла, неоновые вывески тайскими буквами. Узкий проход между двумя рядами палаток, который упирается в стену старого здания. Облупившаяся краска на кирпиче – жёлтая, когда-то. Трещина по фасаду наискосок.

Именно там, три года назад, в три часа ночи, кто-то нашёл его на земле.

Он опустил взгляд на стойку. Пауза длиннее обычной.

– Это место, где я очнулся, – сказал он.

Ева не ответила сразу. Алекс слышал, как она дышит – чуть глубже, чем раньше. Человек, который обнаружил, что случайность не случайна.

– Совпадение? – спросила она. Тон такой, что было понятно: она уже знает ответ. Проверяет, совпадает ли их мнение.

Алекс посмотрел на неё.

– У меня нет для тебя другого варианта.

За окном снова ударил гром – ближе, чем предыдущий. Бар на мгновение вздрогнул – или это показалось, что вздрогнул. Бармен у дальнего края стойки поднял голову, потом опустил.

Ева смотрела на Алекса. Что-то в её взгляде изменилось – не тепло, скорее – определённость. Та, которая приходит не от доверия, а от принятия решения. Она что-то решила. Прямо сейчас, за этим разговором.

– Тогда нам нужно туда идти, – сказала она.

– Знаю.

– Ночью.

– Знаю.

Она смотрела на него – оценивала, и он это чувствовал. Потом кивнула один раз. Коротко. Тема закрыта.

Она потянулась за телефоном – убрать со стойки. Алекс заметил у неё на запястье что-то, чего раньше не видел: тонкий шрам, продольный, три-четыре сантиметра, уже старый, почти белый. Не от операции. От чего-то, что было сделано не в клинике.

Она перехватила его взгляд. Не убрала руку, не скрыла. Просто дала ему посмотреть.

– Я помню боль, – сказала она тихо, с интонацией, которую Алекс не сразу расшифровал. Потом понял: она говорила не ему. Себе. Как напоминание, которое произносят вслух, чтобы не забыть. – Значит, я ещё здесь.

Алекс не спрашивал про шрам. Не его право – пока.

Он допил виски – последний глоток, тёплый и резкий. Поставил стакан. Поймал взгляд бармена.

– Счёт.

Пока бармен считал, Алекс смотрел на своё отражение в старом зеркале – деформированное, как всегда. Сейчас за его плечом было отражение Евы, тоже немного смазанное, тоже чуть другое, чем в реальности.

Призраки.

Дождь за окном и не думал останавливаться. Рынок Пратунам в полночь – лабиринт из палаток, неона и запаха жареного мяса. До него было примерно двадцать минут пешком.

Алекс положил на стойку банкноту. Встал.

– Пойдём, – сказал он.

Глава 3. Первое доверие

Дождь не заканчивался.

Он немного сбавил интенсивность – из стены воды превратился в плотную морось, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, оседая на коже и волосах. Фонари на набережной размазывались в жёлтые пятна. Асфальт блестел, как чёрное зеркало, отражая огни баров и ночных магазинов. Бангкок в дождь пахнет иначе, чем днём – без выхлопов, без уличной еды, без толпы туристов. Влага вытаскивает из города всё, что он прячет под слоем суеты: старый бетон, речной ил, что-то растительное и тёплое.

Алекс шёл на полшага впереди – боковым зрением наблюдал за Евой, прямым – пространство перед собой. Старая привычка. Он не стал её ломать.

– Далеко идти? – спросила Ева. Не потому что не знала – просто заполняла тишину. Люди иногда разговаривают, чтобы убедиться, что рядом есть кто-то живой.

– Минут пятнадцать. Если через набережную.

– Там камеры.

– Я знаю. – Он свернул в переулок. – Поэтому мы идём через рынок на Чаронг.

Ева не возразила. Сделала вывод и убрала его в нужное место – он видел это по тому, как она шла: чуть быстрее, ровнее, переключилась в другой режим. Люди с таким переключением обычно долго жили в профессии.

Переулок был узким – плитка под ногами неровная, кое-где выщербленная, вода собиралась в лужах между плитами. Слева – глухая стена с облупившейся краской, справа – закрытые ставни магазинов. Один работал: сквозь щель пробивался синеватый свет телевизора, и слышалось что-то тайское, новости или сериал. Бытовой звук. Нормальная жизнь в двух метрах от них.

– Тебя не беспокоит то, что ты рассказал? – спросила Ева.

– Что конкретно?

– Голос. Тот, что ты помнишь. «Ты выполнил миссию». – Она произнесла это ровно, без кавычек в интонации, просто цитируя. – Это звучит как сигнал. Как команда, которую оставили в памяти намеренно.

Алекс думал об этом. Думал давно, раньше, чем Ева вошла в бар «Риверсайд». Просто не формулировал вслух – потому что произнесённое вслух требует следующего шага, а следующего шага у него не было.

– Да, – сказал он.

– И ты не пытался это проверить?

– Как? Позвонить голосу и спросить, что за миссия?

Она не отреагировала на сухость. Приняла как есть.

– Найти того, кому принадлежит голос. Ты сказал, что называл его наставником.

– Наставник – это не слово. Это… ощущение. Как будто я знаю, что так его называл. Но имени нет. Лица нет. Только голос и ощущение, что он был кем-то важным. – Алекс остановился на секунду, пропуская кошку, которая перебежала дорогу с достоинством существа, уверенного в собственном приоритете. – Три года я не мог найти ни одного человека, который знал бы Алекса Вейна. Ни одного. Не потому что плохо искал. Потому что следы этого человека тщательно стёрли.

– Стёрли или никогда и не существовало.

Она сказала это без особой интонации, озвучила вариант, который он сам обдумывал ночами, когда не спалось, и голова была достаточно чистой, чтобы не защищать его от неудобных предположений.

– Я существую, – сказал Алекс.

– Сейчас – да.

– Но ты не знаешь, существовал ли ты до больницы в том виде, в котором себя помнишь.

– Я себя не помню. В этом и проблема.

– Верно. – Она шла рядом с ним теперь, а не за плечом – переулок немного расширился. – Человек без памяти о прошлом не может проверить, было ли прошлое настоящим.

Это была не жестокость. Это был анализ. Алекс знал разницу – и уважал её за то, что она не смягчала формулировки ради его комфорта. Смягчённые формулировки – это ложь с хорошими намерениями. Голая формулировка неудобна, но с ней можно работать.

– Тогда зачем ты мне это говоришь? – спросил он.

– Потому что если я ошибаюсь и ты настоящий – ты должен это знать. А если я права и ты конструкт с имплантированной идентичностью, то тебе это тоже полезно знать.

– Обнадёживающая логика.

– Ты просил честности.

– Не просил.

– Но предпочёл бы.

Алекс посмотрел на неё. Она шла, не встречая его взгляд – смотрела вперёд, читала переулок. Профиль у неё был чёткий в слабом свете: прямой нос, резкая линия скулы, напряжение в челюсти – то, которое не уходит даже в расслабленные моменты. Человек, который привык контролировать выражение лица, не всегда контролирует мышцы на выдохе.

– Предпочёл бы, – согласился он.

Несколько шагов в тишине. Переулок выходил на маленькую площадь – три мотобайка у стены, ларёк с едой, закрытый на ночь, пьяный мужчина, который спал, привалившись к стене с навесом с видом человека, нашедшего, наконец, правильное положение. Слева – нужный поворот.

– Алекс. – Ева произнесла это иначе, чем раньше. Тише. – Когда ты говоришь, что тебе оставили инструменты для выживания – ты думал о том, что это могло быть не заботой?

– Думал.

– И?

– Инструменты контроля и инструменты выживания выглядят одинаково, пока ты не видишь руку, которая их держит.

Она кивнула.

Они вышли на более оживлённую улицу. Здесь ещё горели вывески – несколько баров, круглосуточная аптека, туристическое агентство с фотографиями пляжей в витрине. Пара туристов под зонтиком, один без зонта, счастливый по неизвестной причине. Двое местных подростков на мотоцикле проехали мимо, подняв небольшую волну из лужи.

Вода попала на обувь Евы. Она не отреагировала.

– Расскажи мне про больницу, – сказал Алекс. – Не про Малайзию. Про то, что было после.

– После чего?

– После того, как ты поняла, что три дня не твои.

Она шла несколько секунд молча. Он не торопил.

– Я написала рапорт, – начала она. – Официальный. Нестандартное состояние, провалы в памяти, беспокойство по поводу собственной надёжности. Мне объяснили, что это называется острый стрессовый ответ, что такое бывает после сложных операций, что у нас есть психолог. – Небольшая пауза. – Психолог был занятым человеком и задавал стандартные вопросы. После трёх сессий меня признали операционно-пригодной.

– И ты продолжала работать.

– Я продолжала работать. – В её голосе было что-то похожее на горькое удивление – не злость, скорее ретроспективное недоумение человека, который видит себя со стороны и не до конца понимает мотивацию того, кем был. – Потому что работа – это то, что у меня было. Всё остальное… менее определённо.

– Семья?

– Мать в Праге. Мы не общаемся последние четыре года. – Тон закрытый, дальнейших вопросов не предполагающий. – Отец умер, когда мне было двенадцать. Работа, агентство, задания – это была рутина. Ты понимаешь, что такое рутина, когда больше ничего нет?

– Я провёл три года, считая выходы в барах, – сказал Алекс. – Понимаю.

Это прозвучало точнее, чем он намеревался – не как самораскрытие, а как простое признание факта. Ева на секунду посмотрела на него – по-другому, чем раньше. Не оценивая, а отмечая.

– Когда Карлос принёс первые документы, – продолжила она, – я поняла, что искала. Не «что с ним не так», а «что не так со мной». – Она остановилась на перекрёстке, проверила обе стороны. Машин не было. – Карлос не знал про Малайзию. Я ему не говорила. Но его документы… в них был список, и в нём среди прочих был один номер – под кодом «Объект 17». Без имени. С датой операции, которая совпадала с датой моей командировки в Малайзию.

Алекс посмотрел на неё.

– Ты думаешь, ты – семнадцатый объект.

– Я не знаю. Может быть, совпадение. – Она произнесла это так, как говорят о совпадениях люди, которые уже не верят в совпадения. – Поэтому я не могла сдать Карлоса в официальный отдел. Поэтому я не могла привлечь кого-то из КИСР. Если список существует и я в нём – то часть людей, которым я должна была доверять, знали.

– И знают сейчас.

– И знают сейчас, – подтвердила она.

Алекс думал об этом. Человек, который не знает, кому доверять, – уязвим не меньше, чем человек, у которого нет памяти. Оба работают с неполной картой. Оба принимают решения в темноте.

– Зачем ты пришла ко мне с этим? – спросил он.

– Потому что ты в том же положении. Официально мёртв. Нет структуры, которой ты обязан лояльностью. Нет агентства, которое может тебя скомпрометировать или шантажировать. – Она говорила взвешенно, без спешки. – И потому что умирающий человек потратил последние слова на твоё имя. Карлос не был из тех, кто говорит лишнее. Если он назвал тебя, значит, ты нужен. Не как угроза. Как что-то другое.

– Ты думала об этом с тех пор, как услышала запись.

– С тех пор, как получила отчёт о его смерти. – Она сделала паузу. – Мне потребовалось четыре часа, чтобы тебя найти.

– Ты знала, где я.

– Я знала, что Алекс Вейн официально ликвидирован, но три года кто-то пополняет счета в Бангкоке. Это не требовало сложного поиска. Просто нужно было смотреть на движение денег, а не на базу мёртвых.

Алекс молчал несколько секунд. Это было одновременно логично и неудобно: три года он думал, что невидим. Оказывается, для человека с правильными инструментами и правильным вопросом – нет.

– Ты единственная, кто это сделал?

– Нет.

Коротко. Без пояснений.

Алекс понял без пояснений: значит, кто-то ещё знал. Значит, то, что его до сих пор не убили, – это или везение, или выбор. Скорее второе.

Они вышли к рынку Пратунам с северной стороны – там, где торговые ряды заканчивались и начинались жилые кварталы. В час ночи рынок был наполовину жив: несколько круглосуточных лотков с едой, пара магазинов одежды, у которых горел свет, хотя покупателей не было. Запах горящего кокосового масла и специй висел плотно, несмотря на дождь. Этот запах не исчезал – он был частью воздуха, частью самого места.

Алекс остановился.

Запах. Специи и горящее масло. Мокрая плитка под ногами – неровная, выщербленная, вода в щелях между плитами.

Он знал это место.

Не как воспоминание с деталями и хронологией. Как что-то физическое – мышечная память, если у неё бывает географическая привязка. Тело знало этот переулок. Знало, что за следующим поворотом – узкий проход, который сужается к стене старого здания с треснутым фасадом. Знало, что плитка здесь кончается и начинается неровный бетон.

– Всё в порядке? – спросила Ева.

– Да. – Он двинулся дальше.

Они шли вглубь рынка – мимо закрытых палаток, мимо одинокого продавца жареных каракатиц, который смотрел на них без интереса. Навес над торговым рядом немного защищал от дождя. Капли стучали по натянутому брезенту ритмично, как чужой пульс.

Ева шла рядом теперь. Рука у кобуры – не на рукоятке, рядом. Готовность без демонстрации.

– Он должен был встретиться с источником здесь? – спросил Алекс.

– В этом квартале. Точный адрес Карлос не передавал – только координаты. Он не доверял цифровым каналам.

– Умно.

– Недостаточно.

Алекс остановился на развилке. Налево – основной торговый ряд, прямо – узкий переулок между двумя рядами закрытых палаток. В самом конце переулка – стена старого здания. Облупившаяся краска, жёлтая когда-то. Трещина по фасаду наискосок.

Он смотрел на эту трещину, и что-то в его грудной клетке сжалось. Не страх. Не узнавание. Что-то третье, для которого у него не было точного слова – ощущение, когда стоишь на месте, где что-то с тобой уже происходило, и не знаешь, чем это закончилось.

– Ты был здесь, – сказала Ева. Не вопрос. Она наблюдала за ним.

– Здесь я очнулся.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на переулок, на стену, на трещину.

– Значит, Карлос знал об этом месте. И хотел, чтобы его источник встретился здесь с ним.

– Или чтобы кто-то, кто придёт вместо Карлоса, оказался здесь и понял что-то сам, – произнёс Алекс.

Тишина. Дождь стучал по навесам.

– Он мог знать, что не доберётся, – сказала Ева тихо. – Мог знать, что его убьют до встречи. И оставил координаты не как точку рандеву, а как маяк. – Голос у неё стал чуть тише. Не потому что было страшно – потому что она думала вслух, и мысль выходила неудобная. – Он доверял мне. Знал, что я найду тебя по записи. И что ты узнаешь место.

– Карлос знал, где я очнулся?

– Карлос знал многое, что не рассказывал мне. – В её голосе была не обида. Что-то другое – сложное, то, что бывает, когда понимаешь, что человек вас защищал, держа в неведении, и это была форма доверия, которую сложно принять. – Он работал со мной три года. Наблюдал. Собирал.

Алекс прошёл вперёд по переулку – медленно, держа периферийное зрение открытым. Ева шла за ним, чуть левее, чтобы не перекрывать друг другу линию огня. Они оба сделали это автоматически, без слов.

Стена была ближе, чем казалась с расстояния. Трещина в фасаде шла от второго этажа до фундамента – давняя, уже заросшая мхом по краям. Ниже, у основания стены, под слоем грязи и опавших листьев – ничего. Или не ничего.

Алекс опустился на корточки.

У самого основания стены, там, где штукатурка отошла от кирпича и образовалась щель, был прикреплён небольшой предмет – кусок непромокаемого материала, замотанный чёрной изолентой. Размером с большой палец руки.

Он не торопился. Посмотрел на Еву.

Она стояла у входа в переулок – контролировала улицу. Увидела его взгляд, покачала головой: чисто.

Алекс достал предмет. Изолента держалась хорошо – тот, кто крепил, делал это аккуратно. Под изолентой – водонепроницаемый пакет. В пакете – флешка и сложенный лист.

Он развернул лист. Плохое освещение – только отсвет от фонаря на углу. Пришлось поднести ближе к глазам.

Написано от руки, печатными буквами, по-английски:

Если ты читаешь это – меня нет. Не ищи тех, кто это сделал. Ищи то, что они хотят скрыть. Флешка зашифрована. Ключ ты знаешь. Вспомни 03:47.

Больше ничего.

Алекс перечитал дважды. Ключ ты знаешь. Вспомни 03:47.

03:47.

Цифры, которые ничего ему не говорили – и одновременно говорили что-то, до чего он не мог добраться. Как слово на языке, который знаешь, но забыл. Где-то в затылке – не боль, давление. Ощущение, что ответ есть, просто закрыт за дверью, ключа от которой у него нет.

Или – есть, и он сам не знает об этом.

– Что там? – спросила Ева, не оборачиваясь.

– Послание. От Карлоса.

Она обернулась на секунду. Посмотрела на листок в его руках. Снова переключила взгляд на улицу.

– Что он пишет?

– Что флешка зашифрована. Что ключ к ней – 03:47.

– Откуда он мог знать эти цифры? – спросила Ева медленно.

– Не знаю.

– Три года назад ты очнулся в этом переулке. – Она говорила тихо, с тем особым тоном, которым проговаривают вещи, чтобы они стали понятнее. – Карлос расследовал проект Лотос». Нашёл этот адрес. Знал, что здесь произошло что-то важное, связанное с «Лотосом». И знал – или предполагал – что человек, который здесь очнулся три года назад, запомнит цифры.

– 03:47, – повторил Алекс.

Он убрал листок в куртку. Флешку – туда же. Встал. Переулок был тихим, только дождь по навесам и где-то далеко, с улицы, звук мотоцикла.

– Это не просто время, – сказал он.

– Нет.

– Карлос думал, что я буду помнить эти цифры. Значит, они связаны с чем-то, что не стёрли. – Алекс посмотрел на стену, на трещину, на то место, где три года назад, в три сорок семь ночи, кто-то нашёл его без сознания на мокрой бетонной плитке. – Это не время находки. Это что-то другое. Что-то, что произошло до.

– До того, как ты оказался здесь.

– Да.

Ева смотрела на него. В её взгляде не было жалости – только сосредоточенность человека, который складывает картину из плохо подходящих друг другу кусков и видит, что часть кусков намеренно испорчена.

– Мне нужно поработать с флешкой, – сказала она. – Есть место?

– Есть.

– Не отель.

– Не отель, – согласился он.

Алекс знал квартиру на Сукхумвит, снятую на имя Дэниела Кросса, где не было ни имени хозяина, ни соседей, которые задавали вопросы. Платил наличными каждые две недели через посредника. Никаких связей с другими его адресами.

Он собирался двинуться назад, через рынок – и в этот момент краем зрения поймал движение.

Не за спиной. В толпе у основного ряда, там, где ещё горели лотки с едой.

Женщина. Светло-каштановые волосы, короткая куртка. Она стояла у лотка спиной к нему – но потом повернулась, будто почувствовав взгляд.

И Алекс увидел лицо.

Фотография в нагрудном кармане внезапно стала физически ощутимой – как будто нагрелась или стала тяжелее. Это было нелепо и совершенно реально.

Женщина смотрела на него. Не долго. Ровно столько, чтобы он успел убедиться: это не похожий человек, не случайное сходство. Это она – та самая, из Стамбула, 2021. Та, которая что-то написала карандашом на обороте.

Он не успел сделать шаг.

Она отвернулась. Шагнула в сторону – и растворилась в узком промежутке между палатками, как будто знала этот рынок наизусть. Как будто репетировала.

– Алекс. – Голос Евы, резкий. Она видела его лицо.

– Подожди.

Он пошёл вперёд – не бегом, нельзя бегом, это привлекает внимание и перекрывает обзор. Быстрым шагом, по той же траектории. Ева шла за ним – он слышал её шаги.

Промежуток между палатками вёл в другой переулок – параллельный, такой же тёмный. Алекс остановился у входа.

Пусто.

Либо она была быстрее, чем казалось. Либо знала второй выход.

Он стоял несколько секунд, слушая. Дождь. Звук рынка за спиной. Где-то далеко – звук шагов, быстрых, уже за поворотом. Или это показалось.

– Что ты увидел? – спросила Ева за плечом.

Алекс медленно достал фотографию из нагрудного кармана. Протянул Еве.

Она взяла. Посмотрела. Потом посмотрела на него – с выражением, которое он не сразу расшифровал. Потом понял: она узнала. Не женщину на фото – что-то в ситуации. Что-то, что ей было известно, и что она до сих пор не говорила.

– Ты её знаешь, – сказал он.

Ева вернула фотографию.

– Я знаю, кто она. – Её зовут Ланг. Бывший агент ДНБ, специализация: постсоветское пространство, владеет русским на уровне носителя. И это было видно сразу – по тому, как она произнесла его имя.

Директорат национальной безопасности. Конкурирующее ведомство. Официально – союзники, неофициально – враги с общим фасадом.

– Ты знала, что она здесь, – произнёс Алекс.

– Я знала, что она существует. – Голос ровный. – Не знала, что она здесь. Не знала, что она связана с тобой.

– А теперь?

Ева смотрела на тёмный переулок, куда исчезла женщина. Её лицо было таким, каким оно бывает, когда информация переупорядочивается и то, что казалось случайным, вдруг встаёт на место – плохое место, но правильное.

– Теперь у нас три версии, – сказала она. – Первая: она следила за тобой независимо от нас. Вторая: она следила за нами. Третья: она следила за этим местом, ожидая, что кто-нибудь придёт к тайнику Карлоса.

– Какую версию предпочитаешь?

– Ни одну. – Она повернулась к нему. – Потому что все три означают, что нас видели. И что следующий шаг нужно делать быстро.

Алекс сжал флешку в кармане. Послание Карлоса, адресованное кому-то, кто должен был помнить цифры. Женщина с фотографии в переулке ночного бангкокского рынка. Шрам под ключицей и пустота там, где должны быть ответы.

Слишком много совпадений для одной ночи. А значит – ни одного совпадения.

– Идём, – сказал он.

Они вышли из переулка быстрым шагом, назад через рынок – другой дорогой, не той, которой пришли. Алекс менял маршрут интуитивно, без карты, и не задавался вопросом, откуда знает эти переулки. Просто шёл. Тело помнило.

Дождь немного усилился снова. Бангкок гнил с достоинством, как и раньше. Но теперь Алекс знал – или почти знал – что под этим гниением что-то шевелится. Что-то, что три года ждало, пока он не окажется в правильном месте в правильное время.

03:47.

Цифры пульсировали где-то в затылке, как заноза, которую ещё не нашли.

Глава 4. Погоня на рынке Пратунам

Они не успели пройти и двух кварталов.

Рынок жил своей ночной жизнью – неполной, как человек, который уже устал, но ещё не уснул. Несколько лотков с едой держались до рассвета: жареные бананы, суп из лапши, что-то на углях, чей дым поднимался вертикально вверх в неподвижном воздухе. Дождь к этому часу окончательно превратился в туман – не видимый, а присутствующий, как запах. Неоновые вывески отражались в лужах неровными прямоугольниками – розовым, жёлтым, зелёным. Под ногами мокрая плитка, местами заменённая деревянными настилами, которые прогибались под весом.

Алекс держал темп – быстрый шаг, не бег. Флешка в кармане куртки. Листок Карлоса там же – он не стал перечитывать, просто убрал. Всё равно цифры уже сидели в голове, как заноза: 03:47.

Ева шла в метре слева – с тех пор как они автоматически разошлись при выходе из переулка. Не сговариваясь. Просто правильная дистанция: близко, чтобы слышать друг друга, достаточно далеко, чтобы один выстрел не накрыл обоих.

– Куда? – спросила она. Тихо, не повышая голоса.

– Прямо. Потом направо на Пхетбури. Оттуда на Сукхумвит.

– Пешком?

– Такси в час ночи с мокрого рынка – это камера в телефоне водителя и номер в базе. Пешком десять минут.

Она кивнула.

Они шли мимо рядов закрытых лотков – брезент натянут, всё под замком до утра. Между палатками – тени и запах чужого дня: рыба, специи, что-то химическое от красителей для ткани. Рынок Пратунам был не только едой – нижние этажи торговали одеждой оптом, и этот запах ткани и пластика смешивался с ночным воздухом по-своему, не неприятно, а плотно.

Где-то впереди, из темноты между лотками, вышел мужчина. Таец, лет тридцати, в рубашке с длинным рукавом несмотря на влажную погоду. Шёл наперерез – не агрессивно, по своим делам, мимо них.

И в тот момент, когда они с ним поравнялись, он повернул голову.

– Лотос, – произнёс он. Негромко. Почти под нос. Не им – просто так, как говорят сами с собой.

Алекс услышал это вполуха – и сразу, краем зрения, поймал реакцию Евы.

Она не остановилась. Не вздрогнула явно. Просто её шаг на долю секунды сбился – такой сбой, который видишь, только если смотришь внимательно. Как человек, который споткнулся о ступеньку, которой не ждал, но успел восстановить равновесие.

Мужчина прошёл мимо. Не оглянулся.

Алекс продолжал идти. Ждал.

Ева выровнялась. Дыхание ровное.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да.

– Ты слышала его.

– Да.

– И?

Секунда паузы. Чуть длиннее, чем нужна для ответа «ничего особенного».

– Не знаю. – Голос ровный. – Всего лишь слово.

– Ты сбилась с шага.

– Я споткнулась.

– На ровном месте.

Она не ответила. И в этом молчании было больше, чем она хотела показать. Алекс запомнил это и не стал давить – не здесь, не на открытом пространстве. Есть вещи, которые обсуждают в безопасном месте.

Они вышли на угол – перекрёсток, более широкий, с машинами даже в час ночи. Светофор мигал жёлтым. Справа – ночной магазин, в котором светилось всё, как операционная, и внутри один кассир смотрел в потолок с выражением человека, отсчитывающего минуты до конца смены.

Алекс засёк их первым.

Два мотоцикла. Стояли у обочины на противоположной стороне переулка – так, как стоят курьеры, ожидающие заказ. Но курьеры обычно смотрят в телефон или жуют что-нибудь. Эти двое смотрели вперёд. В пространство. С той неподвижностью, которая бывает у людей, которые ждут конкретного сигнала.

Шлемы с закрытым забралом – разглядеть лица невозможно.

– Не останавливайся, – сказал Алекс. Тихо. Ровно. – Двое на мотоциклах, одиннадцать часов от тебя. Сделай вид, что ты смотришь на вывеску.

Ева повернула голову в нужном направлении – медленно, без спешки, как турист, которого заинтересовало что-то в витрине. Сканировала три секунды.

– Вижу, – сказала она. Голос такой же ровный. – Ещё один. За нашей спиной, у угла с палаткой с носками. Мотоцикл заглушён, водитель рядом.

Алекс не оборачивался. Принял информацию. Обработал.

Три точки. Классическая схема окружения: двое спереди, один сзади для отсечения отхода. Они знали маршрут – или вычислили его за последние несколько минут, пока Алекс и Ева выходили с рынка.

Нас видели. Ева права.

– Пистолет? – спросил он.

– На месте.

– Пока не доставай, если начнут – уходим в рынок. Там плотнее. Плохая зона для мотоциклов.

– Там тоже люди.

– Они работают аккуратно, – произнёс он. – Я наблюдал профессионалов. Гражданских они не тронут – только нас.

– Это хуже.

– Намного.

Они продолжали идти – к магазину с ярким светом, будто направляясь за водой или за сигаретами. Алекс в уме строил карту: мотоциклы – быстрые, но маневренные только на открытом пространстве. Переулки рынка их тормозят. Главные ряды – слишком широкие. Нужен лабиринт.

– Готова? – спросил он.

– Да.

– Когда скажу – резко влево. Там проход между рядами, узкий. Мотоцикл не войдёт.

Двигатели завелись одновременно – оба, с той синхронностью, которая бывает только при координации. Третий сзади – Алекс услышал его, по изменению акустики переулка.

– Сейчас, – сказал он.

Они свернули резко – не бегом сразу, быстрым шагом в узкий проход между двумя рядами закрытых лотков. Брезент по бокам, деревянный настил под ногами, над головой – провода электрики, натянутые на высоте двух метров. Темно. Запах пластика и застоявшейся воды.

Позади – звук двигателей на улице. Потом – тишина. Они встали.

Ждут снаружи. Ищут, куда зашли.

– Дальше, – шепнул Алекс.

Они прошли проход насквозь – тридцать метров, – вышли в следующий ряд. Здесь было чуть светлее: несколько ламп на генераторе, один лоток ещё открыт.

Слева – широкий проход с навесом. Справа – лесенка вверх, на второй уровень торгового комплекса, закрытый на замок.

– Влево, – сказал Алекс. – Там через крытый пассаж выход на Пхетбури.

Они вошли в навесной коридор. Здесь было суше – навес держал дождь – и темнее. Лотки по обеим сторонам закрыты. Где-то в конце – жёлтый свет, выход на другую улицу.

Первый выстрел прозвучал как щелчок.

Не громкий – глушитель работал хорошо. Но пуля выбила кусок деревянного столбика навеса в полуметре от Алекса, и щепки полетели в лицо, мелкие, острые, одна зацепила скулу. Горячая точка – не рана, царапина, но кожа сразу почувствовала.

Они оба присели одновременно – не договариваясь. Инстинкт.

– Их двое внутри, – сказала Ева сквозь зубы. – Вошли с другого конца.

Алекс смотрел вперёд. Два силуэта в конце коридора – метров двадцать пять. Темно, но достаточно, чтобы различить оружие в руках.

Сзади – звук шагов по деревянному настилу. Третий вошёл за ними.

Три точки. Коридор.

– Вправо, – сказал он. – Там лестница.

– Замок.

– Я вижу.

Они бросились к лестнице – пять метров бегом, быстро, пригнувшись. Второй щелчок – пуля в стену слева, оштукатуренная поверхность брызнула пылью. Алекс достиг двери первым: навесной замок, дешёвый. Он ударил с ноги— раз, два, металл поддался с хрустом. Дверь открылась.

Лестница вверх. Тёмная, деревянная, скрипучая. Не важно – вперёд.

Ева вбежала следом. Он закрыл дверь за ней – и тут почувствовал удар: не выстрел, кто-то из преследователей добрался быстрее, чем он рассчитал. Плечо – рукой, сильно, чужое тело врезалось в дверь с другой стороны. Алекс держал, упёршись ногами в ступеньку.

– Иди, – выдохнул он Еве. – Наверх.

– Я не—

– Иди.

Давление с той стороны усилилось. Алекс держал, чувствуя, как дерево жалобно скрипит в петлях. Одна рука на двери, другой нащупал что-то рядом – поручень лестницы, металлический штырь, прикрученный к стене. Дёрнул – штырь вышел из гнилой деревяшки с хрустом. Вставил в ручку двери наискосок, как засов.

Немного задержит.

Он побежал вверх по лестнице – три марша, скрипя всем подряд. Второй этаж оказался складом: стеллажи с тканью в рулонах, коробки, запах нафталина и пластика, в углу – одинокая лампочка на проводе.

Ева стояла у окна – широкое, промышленное, рама металлическая. Смотрела вниз.

– Там ещё один, – сказала она. – Во дворе. Ждёт.

– Окно на какую сторону?

– На рынок. Высота – метра три с половиной.

Снизу – удар по двери. Штырь держался, но это ненадолго.

– Прыгать будет больно, – сказал Алекс.

– Я знаю.

– У тебя правое плечо мокрое.

– Это дождь.

– Дождь был час назад. Ты задела что-то при входе.

Ева опустила взгляд на правую руку. Рукав куртки потемнел – не от воды. Порез, не глубокий, но длинный – поймала угол стеллажа или щепку от деревянной стены, когда они бежали. Кровь смешалась с влагой от дождя, стала незаметной сразу.

– Порядок, – сказала она.

– После прыжка будет хуже.

– Тогда прыгаем быстро.

Он посмотрел на неё. Она на него – прямо, без вопроса в глазах. Просто ждала.

Алекс оглянулся. Рулоны ткани – плотные, тяжёлые. Несколько сбросить вниз, чтобы смягчить приземление. Он взял два – они весили килограммов по семь каждый, – подтащил к окну, бросил вниз. Один упал прямо, второй откатился в сторону.

– Ты первая.

– Алекс—

– Первая. Я прикрою дверь.

Снизу снова удар – тяжёлый, с разбегу. Дерево на лестничной клетке трещало всерьёз.

Ева больше не спорила. Открыла раму – металл заскрипел, – села на подоконник, оттолкнулась.

Три с половиной метра – это почти два своих роста. При правильном приземлении нужно согнуть колени, принять на всю стопу, уйти в перекат. Ева это знала: приземлилась, боком перекатилась, вскочила. Тихий звук удара – и сразу на ноги. Правое плечо приняло часть нагрузки, она на секунду зажала его локтем левой руки, потом отпустила.

Стоит. Сигнала нет – двор чист.

Алекс прыгнул без паузы.

Три с половиной метра дают примерно секунду полёта. Он успел сгруппироваться – ноги вместе, колени согнуты, – и приземлился на рулон ткани, который не откатился. Удар пришёлся в левую ногу жёстко, щиколотка подвернулась на четверть оборота, резкая боль выстрелила вверх по голени. Не перелом – растяжение, можно идти. Он встал, наступил на левую ногу, проверил. Больно, но держит.

– В порядке? – спросила Ева.

– Да.

Они пересекли двор – небольшой, заставленный ящиками и мусорными контейнерами. Выход в переулок с другой стороны здания. Алекс шёл с заметным усилием – левая нога подчинялась, но каждый шаг отзывался тупым огнём в голеностопе. Он не замедлялся.

Переулок выходил на боковую улицу рынка – узкую, без фонарей, с припаркованными тук-туками вдоль стены. Ни одного мотоцикла.

Ева первой взяла темп – быстрый, ровный, она не оглядывалась. Только один раз бросила взгляд назад через плечо – профессиональная привычка, одно движение.

– Оторвались? – спросил Алекс.

– Пока да. Они потеряли нас на лестнице. Но у них была точная информация о маршруте. Значит, передадут другим.

– Сколько у нас времени?

– Достаточно, если не останавливаться.

Они вышли на более широкую улицу – движение, тук-туки, пара поздних туристов. Нормальный ночной Бангкок. Алекс выровнял шаг, скрывая хромоту – насколько мог. В его голове работал счётчик: флешка в кармане, щиколотка болит, плечо Евы кровоточит, пятнадцать минут до квартиры.

– Алекс.

– Я слышу тебя.

– Они не стреляли в людей. Ни разу. Даже когда мы бежали через крытый проход, там стояли лотки с продавцами – они не задели никого.

– Знаю.

– Это означает конкретный приказ.

– Или профессионализм.

– Нет. – В её голосе была уверенность – не громкая, тихая, как у человека, который проверил расчёт дважды. – Профессионалы без приказа стреляют чисто, но иногда допускают сопутствующий ущерб. Эти не допустили. Ни одного случайного попадания. Они знали, что делают. Значит, им объяснили: гражданские вне зоны поражения.

– Кому-то нужно, чтобы взять нас живыми, – произнёс Алекс.

– Или кому-то нужно, чтобы операция была чистой. Без следов.

– Разница?

– Живые мы – это информация, которую можно получить. Чистая операция – это дисциплина. – Она немного помолчала. – Я не знаю, что хуже.

Алекс думал об этом, пока они шли. Профессионалы с приказом не убивать гражданских и не убивать их – это была не погоня. Это был сигнал. Мы знаем, где вы. Мы можем взять вас, когда решим.

Давление без выстрела. Демонстрация возможностей.

Что-то в животе стало чуть холоднее.

Они свернули на Пхетбури – более оживлённая улица, машины, круглосуточные кафе. Алекс выдохнул. Нога болела. Он шёл ровно.

– Стой, – сказала Ева вдруг.

Он остановился.

Она смотрела в сторону – не назад, вперёд. Там, в тридцати метрах, у входа в ночное кафе, стояла женщина.

Светло-каштановые волосы. Короткая куртка. Она не пряталась – стояла открыто, под фонарём, и смотрела прямо на них.

Алекс почувствовал, как фотография в нагрудном кармане снова стала тяжелее. Это было физически нелепо. Это было совершенно нереально.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него – без спешки, без страха, с выражением, которое он не мог прочитать на расстоянии. Что-то в этом взгляде было такое, что он не мог назвать одним словом. Не равнодушие. Не призыв. Что-то среднее, как у человека, который принял решение, что скажет, но ещё не решил, когда точно.

Потом она опустила взгляд – на его левую ногу. Заметила хромоту. Снова подняла взгляд – к его лицу.

И чуть качнула головой. Еле заметно. Не нет. Что-то другое. Что-то похожее на не сейчас.

Потом повернулась и вошла в кафе.

Ева шагнула вперёд.

– Нет, – сказал Алекс.

– Она здесь не случайно.

– Я знаю. Поэтому – нет. – Он не двигался. – Три раза за одну ночь в одном месте. Это не слежка. Это приглашение. Она хочет, чтобы мы пошли за ней.

– И ты не хочешь.

– Я хочу сначала расшифровать флешку. Потом – зашить твоё плечо. Потом решить, принимать ли приглашение от человека, которого не помню, но чью фотографию ношу три года.

Ева смотрела на дверь кафе. В её взгляде было что-то, что она взвешивала – быстро, внутренне, не вслух.

– Она могла нас предупредить, – сказала Ева. – Если она знала про засаду.

– Тогда почему не предупредила?

– Не могла подойти раньше. Или – наблюдала.

– Или она и есть часть засады, – произнёс Алекс. – И её задача – выгнать нас с рынка в нужную точку. А засада не вышла так, как планировалось.

Молчание.

Это была неудобная версия. Возможная.

– Ты думаешь, она нас ведёт, – сказала Ева.

– Я думаю, что у меня нет достаточно информации, чтобы думать что-либо конкретное. – Он двинулся вперёд – мимо кафе, не останавливаясь, не поворачивая голову. – Поэтому мы следуем плану.

Ева пошла рядом. Посмотрела на дверь кафе через плечо – Алекс это чувствовал по тому, как изменился её шаг. Потом снова вперёд.

– Ты злишься, – сказала она. Не вопрос.

– Нет.

– Ты злишься, – повторила она. Иначе – как факт, а не обвинение. – Это заметно по тому, как ты ставишь ногу. Даже больную.

Алекс не ответил сразу. Подумал.

– Да, – сказал он.

– На неё?

– На ситуацию.

– На себя. Человек, который умеет считать выходы в барах и отслеживать финансовые цепочки через три страны, должен был предвидеть засаду. Я не предвидел.

– Ты не ошибся. Мы вошли в квартал, где нас знают. Это неустранимый риск.

– Я мог выбрать другой маршрут.

– И они нашли бы нас на другом маршруте. Они знали, что мы придём. Не конкретный маршрут – общее направление. Координаты у них были те же, что у нас.

Алекс подумал об этом. Она права. Логика верная. Но принять правильную логику как утешение не получалось – не потому что он был несправедлив к себе, а потому что в этом была проблема: тот, кто знал координаты, мог знать их только из источника, которого знали они двое.

Карлос оставил тайник. Кто-то ещё знал про тайник.

Или – Карлос не был единственным, кто знал про это место.

– Ева, – произнёс он.

– Слушаю.

– Карлос оставил тайник в месте, которое связано со мной. Координаты – место, где я очнулся три года назад. – Он шёл ровно. – Кто ещё знал про это место?

– Карлос мог рассказать, – сказала она.

– Кому?

– Источнику. Тому, с кем он должен был встретиться.

– Источник слил информацию засаде.

– Или источника не было. Или источник – это приманка с самого начала.

Алекс шёл. Нога болела. Плечо Евы кровоточило – он это видел.

– Карлос мог идти на встречу, зная, что его убьют, – произнёс Алекс.

– Ты говорил об этом раньше.

– Теперь у меня другой вывод. Он не только знал. Он оставил тайник для нас до того, как его уберут. Это не импровизация. Это план. – Он посмотрел на неё. – Карлос знал, что операция раскрыта. Знал, что придут за ним. И вместо того, чтобы бежать или сдать информацию раньше срока – заложил маяк. Для нас двоих.

Ева шла несколько секунд молча. В её лице что-то изменилось.

– Он знал, что его убьют, – сказала она.

– Да.

– И не предупредил меня. – Не злость. Что-то другое – та горькая формулировка, которую произносят вслух, чтобы она перестала быть внутри. – Потому что если бы предупредил – я бы попыталась его вытащить.

– И засветила бы себя.

– Или хуже.

Они оба помолчали. Бангкок шумел вокруг – машины, чей-то смех из кафе, мотоцикл с выхлопом, слишком громким для такого часа. Жизнь, которая продолжается независимо от того, что происходит в её тёмных переулках.

– Он тебя защищал, – сказал Алекс.

– Я знаю, – ответила Ева. – От этого не легче.

– Нет.

– Но это честно.

Она не ответила на это. Просто шла.

Через семь минут они свернули на нужную улицу – Сукхумвит, одна из боковых ответвлений, жилой квартал, не туристический. Дом без вывески, без красивого фасада – обычная бангкокская пятиэтажка, бетон и решётки на окнах нижних этажей. Четвёртый этаж, третья квартира от лестницы.

Алекс достал ключ – обычный, не электронный. Открыл.

Квартира была маленькой. Одна комната, кухонный угол, совмещённый санузел. Окно с решёткой. Ничего лишнего: кровать, стол, стул, ноутбук на кровати. На полке – аптечка и запасная одежда. На стене – ничего. Он не вешал ничего на стены.

Ева вошла. Огляделась. Ничего не прокомментировала – только отметила.

– Плечо, – сказал он.

– Сначала флешка.

– Сначала плечо.

Она посмотрела на него с тем выражением, которое означало: это не срочно. Но он уже доставал аптечку.

– Садись, – сказал он.

Она села на стул. Сняла куртку – морщинка между бровями на секунду, когда рукав прошёл через правое плечо. Под курткой – тёмная футболка, правый рукав мокрый. Порез шёл по внешней части предплечья: сантиметров восемь, не глубокий, но активно кровоточащий – видимо, задела острый угол при беге, а движение не давало свернуться крови.

Алекс сел рядом. Взял антисептик, вату. Работал быстро и аккуратно – без лишних слов, без вопросов, как делают люди, которые умеют это делать.

Ева сидела прямо. Не отворачивалась. Когда антисептик попал в рану – задержала дыхание ровно на секунду, потом выдохнула.

– Не так больно, как могло быть, – сказала она.

– Порез чистый. Зашивать не нужно. – Он приложил бинт. – Но руку беречь.

– Я буду.

Она посмотрела на него – немного сбоку, пока он работал. Что-то в её взгляде изменилось – не мягче, другое.

– Твоя нога, – сказала она.

– Позже.

– Алекс.

– Позже. – Он зафиксировал повязку. – Сначала флешка.

Он взял ноутбук с кровати. Старый, без маркировки, купленный за наличные. Никаких аккаунтов, никаких браузеров с историей, только несколько утилит для работы с файлами. Включил. Вставил флешку.

На экране – папка. Одна. В ней – зашифрованный файл с расширением, которое Алекс не сразу узнал. Потом понял: старый военный стандарт шифрования, использовался в европейских спецслужбах в начале двухтысячных. Карлос был педант.

– Ключ 03:47, – сказал он.

– В каком формате?

– Не знаю. Он написал «вспомни». Значит, это не просто цифры. Это что-то конкретное.

– Что именно?

Алекс смотрел на экран. Это была не просто просьба вспомнить время. Карлос знал, что у Алекса нет памяти – или предполагал, что памяти нет. Значит, «вспомни» означало не воспоминание, а что-то другое. Что-то, что не нужно помнить – достаточно знать.

03:47.

Он написал цифры как время в поле пароля. Ошибка.

Потом написал только цифры: 0347. Ошибка.

Потом написал по-другому: 03:47:00. Ошибка.

Ева наблюдала. Не комментировала.

Алекс откинулся на спинку стула. Смотрел на цифры. Думал.

03:47. Место неизвестно. 15 августа 2022 года.

Часы на стене белой комнаты – в прологе его собственной истории, которую он не помнил, но которую ему объяснили через несколько часов в больнице Бангкока. Врач нашёл его без документов, без прошлого. Сказал: вы очнулись примерно в три ночи, привезли вас около трёх сорока.

Написал дату на выписном листке, который Алекс хранил в кармане куртки – единственная бумага, которая у него была. Три сорок семь.

Не время в белой комнате. Время здесь, в Бангкоке. Время, когда его нашли.

Или – момент, когда что-то закончилось. Когда что-то началось.

– 15082022–0347, – сказал он вслух. – Дата и время.

Набрал. Экран мигнул.

Файл открылся.

Ева подвинулась ближе. Они оба смотрели на экран.

Файл был текстовым, длинным, структурированным – имена, даты, координаты, схемы, которые Карлос, очевидно, собирал методично, в течение нескольких месяцев. В самом начале – короткий абзац:

Если ты это читаешь – значит, я ошибся в расчёте времени. Или не ошибся, и это по плану. Алекс Вейн, 15 августа 2022, 03:47 – это не просто время. Это точка отсчёта. Ты был первым. Не единственным – первым. Посмотри на имена. Потом реши, что делать.

Алекс перечитал абзац дважды. Молчал.

Ты был первым.

Не агентом. Не пострадавшим. Первым. Первым из чего?

Он прокрутил файл вниз. Список имён – двадцать восемь позиций. Против каждого: дата, код операции, организация. КИСР. ДНБ. Несколько других аббревиатур, которые он не знал. И против каждого – одна и та же пометка: Л-имплант, статус активен.

Против его имени: Л-имплант, статус – удалён? (03:47, 15.08.2022). Первый случай неконтролируемого сопротивления.

Добровольного сопротивления.

Алекс не шевелился несколько секунд. Смотрел на слова.

Первый случай неконтролируемого сопротивления.

Не первый, кто сбежал. Не первый, кого отключили. Первый, кто сопротивлялся – сам. И которого не смогли полностью взять под контроль.

Это значило, что в тот момент, в белой комнате, когда старик с часами смотрел на него как на образец – он уже что-то делал. Что-то, чего они не ожидали. Что-то, что заставило их сказать «первый случай» и записать время.

Три сорок семь утра. Момент, когда система дала сбой – потому что внутри неё оказался человек, которому она не подходила.

Ева сидела рядом и читала. Он слышал её дыхание – чуть быстрее, чем обычно. Не страх. Реакция на информацию.

– Вот почему он назвал тебя, – сказала она.

– Да.

– Карлос нашёл это в архивах. Понял, что человек, который сопротивлялся первым, может сопротивляться снова. Мог помочь другим. – Она говорила медленно, но без пауз – мысль текла ровно. – Он не мог подойти к тебе сам – слишком опасно. Но мог выстроить цепочку. Умереть правильно. С нужными словами.

– «Лотос. Вейн жив», – произнёс Алекс.

– Два слова, которые приведут меня к тебе. И твоё имя, – которое приведёт тебя сюда.

Комната была тихой. За окном – Бангкок, неспящий, равнодушный, живущий своим. Здесь, в этих четырёх стенах, – ноутбук с открытым файлом, список из двадцати восьми имён и два человека с мокрой одеждой, порезом на руке, болью в щиколотке и вопросом, который разрастался медленно, как трещина в стекле.

Алекс смотрел на первую строчку списка. Восемнадцатая позиция – под кодом «Объект 17». Без имени. Дата операции: совпадала с датой командировки Евы в Малайзию.

Он не стал показывать на экране. Не сразу.

– Ева. – Он отвернулся от ноутбука. Посмотрел на неё прямо. – В списке есть Объект 17. Без имени.

Она ни чего не ответила. Только что-то в её взгляде изменилось.

– Дата?

– Малайзия.

– Покажи.

Он развернул ноутбук к ней.

Она читала. Молча. Алекс не торопил.

Потом она отвернулась от экрана. Посмотрела на стену перед собой – пустую, без украшений.

– Значит, это правда, – сказала она.

– Да.

– Я в списке.

– Да.

Она кивнула. Один раз. Не медленно, не особенно – просто кивнула. Потом посмотрела на него:

– Что дальше?

Алекс посмотрел на список. Двадцать восемь имён – и каждое означало человека, который ходил по земле, принимал решения, думал, что это его решения, жил, думал, что это его жизнь.

Карлос собирал это месяцами. Умер с несколькими словами на диктофоне. Оставил ключ в стене переулка, где три года назад что-то впервые пошло не так в идеальной системе.

Первый случай неконтролируемого сопротивления.

За окном Бангкок шумел и гнил с достоинством. В нагрудном кармане Алекса лежала фотография женщины, которую он не помнил, – женщины, которая дважды за эту ночь появлялась и исчезала.

Двадцать восемь имён. Флешка. Список. Засада, которая не убивала гражданских.

И цифры, которые пульсировали в затылке – уже не как заноза.

Как точка отсчёта.

– Нам нужно найти Ланг, – сказал он.

Глава 5. Храм Ват Пхо

Рассвет пришёл незаметно.

Не тем способом, каким рассвет приходит в учебниках: постепенно, торжественно, с горизонтом, окрашенным в розовое и золотое. В Бангкоке он появлялся иначе —в какой-то момент темнота за окном переставала быть непроницаемой и становилась серой, влажной, как несвежая ткань. Алекс смотрел на это через оконную решётку и думал о том, что город, кажется, никогда по-настоящему не засыпает. Только перебирает ритм – с ночного на утренний – как человек, который ворочается, но не просыпается.

Он сидел на полу у кровати. Не потому что кровать была занята – Ева лежала поверх покрывала, одетая, с перевязанным плечом, дышала ровно. Просто пол давал что-то, чего кровать не давала: твёрдость под спиной, холод сквозь ткань джинсов, физическое ощущение того, где ты находишься. Когда слишком много движется внутри головы, иногда нужно, чтобы снаружи было что-то абсолютно неподвижное.

Ноутбук стоял перед ним, экран затемнён до минимума. Флешка по-прежнему в гнезде.

За два часа после того, как Ева уснула, он прочитал файл Карлоса дважды – сначала целиком, потом только те части, которые требовали прочитывания. Карлос был дотошным и педантичным с той нервозностью человека, который собирает дело против кого-то намного сильнее себя и понимает, что единственное его оружие – аккуратность. Каждая строчка проверена. Каждая дата выверена. Никаких упущений, только то, что было задокументировано – ссылки на источники, зашифрованные аббревиатурами, которые Алексу предстояло расшифровать самостоятельно.

Двадцать восемь имён. Двадцать восемь человек в разных странах, в разных организациях, с разными биографиями – и одно общее: каждый из них прошёл через «плановую» операцию или процедуру, после которой менялся. Не резко, не очевидно. Постепенно.

Алекс остановился на строчке, которую перечитывал сейчас в третий раз.

Объект «Альфа». Первичная активация: 15.08.2022, 03:47. Протокол стирания: частичный. Причина сбоя – не установлена. Статус: неконтролируемое выбытие. Имплант извлечён носителем самостоятельно (ориентировочно, март 2023). Координаты последнего отслеживания: Бангкок.

Рекомендация: наблюдение без вмешательства. Ценность как прецедента превышает ценность ликвидации.

Он смотрел на слово «прецедент» дольше, чем на остальные. Оно было правильным словом, и поэтому было неприятным. Прецедент – это когда что-то происходит впервые и из этого делают вывод. Он был прецедентом того, что имплант может дать сбой. Что система может ошибиться. Что внутри неё может оказаться что-то, что она не предусмотрела.

Это объясняло, почему его не убили три года назад.

Не гуманность. Не случайность. Научный интерес.

Он оторвал взгляд от экрана и посмотрел на щиколотку. Распухла ощутимо – в темноте это было не видно, но он чувствовал, как ткань джинсов давит на отёк при каждом движении. Он снял обувь ещё два часа назад. Двигаться можно, но медленнее, чем нужно.

Медленнее – это плохо.

– Ты не спал, – произнесла Ева.

Он не услышал, как она проснулась. Это само по себе было нехорошим сигналом – он должен был слышать. Либо настолько устал, что перестал контролировать периферию, либо она умела просыпаться без звука. Второй вариант ему нравился меньше: такому учат людей, которые не должны выдавать момент пробуждения.

– Нет, – сказал он.

Ева поднялась на локте. Посмотрела на ноутбук, потом на него.

– Что нашёл?

– Кое-что про Ланг.

Это привлекло её внимание раньше, чем что-либо другое. Она села – движение аккуратное, правая рука в повязке почти не задействована. Потом опустила взгляд на его щиколотку и несколько секунд молчала.

– Давно так?

– Со вчерашней ночи.

– Ты ходил три часа с этим.

– Бегал, – поправил он. – Сейчас хожу.

Ева открыла рот, потом закрыла. Не стала говорить то, что, видимо, собиралась. Вместо этого встала, прошла на кухню, достала из шкафа полотенце – одно из тех, что Алекс хранил в квартире вместе с аптечкой, – намочила холодной водой и вернулась.

– Дай.

Он не стал спорить. Она обмотала полотенце вокруг щиколотки – не туго, профессионально, с правильным давлением, которое уменьшает отёк, а не сдавливает. Руки у неё работали быстро, без лишних движений.

– У тебя хорошо получается, – сказал Алекс.

– Меня учили всему, что может понадобиться в поле. – Она закрепила конец полотенца. – И некоторым вещам, которые не должны были понадобиться.

– Например?

Пауза. Не потому что она не знала ответа. Потому что решала, стоит ли его давать.

– Как обращаться с человеком, которого ты хочешь допросить, но не можешь официально задержать. – Голос ровный. Она отпустила его щиколотку. – Малайзия. Это одно из того, что я делала в те три дня. Нашла запись. Не вспомнила – запись есть в архиве базы КИСР. Я не помню этого лица, не помню этого человека. Но запись есть.

Алекс смотрел на неё. В её профиле была та самая жёсткость в челюсти, которую он замечал раньше, – только сейчас она не контролировала её намеренно. Просто давала существовать.

– Что с ним стало? – спросил он.

– Жив. Завербован. – Небольшая пауза. – Судя по всему, я его не пытала. Только разговаривала. Карлос сказал, что у меня были навыки убеждения, которых сам он не понимал.

– Это не ты делала.

– Нет. Но это мои руки. Мой голос. – Она поднялась с пола. – Я не ищу оправданий. Просто называю вещи своими именами.

Алекс смотрел на неё ещё секунду. Потом развернул ноутбук.

– Вот что я нашёл про Ланг.

В файле Карлоса была отдельная папка – не с именем, а под кодом «С-7», – внутри три документа. Первый: досье бывшего агента ДНБ Ланг, 1989 года рождения, последнее известное место службы – Стамбул, 2021. Статус: уволена по собственному желанию, официально. Второй документ: список операций, в которых она предположительно участвовала, с пометкой «данные не проверены». Третий – и именно его Алекс читал дольше всего – был коротким. Просто координаты и дата: Бангкок, 14 февраля 2026. Ват Пхо, главные ворота, 06:00.

Сегодняшняя дата. Полтора часа отсюда.

Ева читала молча. Потом подняла взгляд.

– Карлос знал, что она здесь?

– Карлос знал больше, чем говорил, кому бы то ни было. – Алекс закрыл ноутбук. – Он выстроил всё заранее. Места, время, людей. Как будто репетировал собственную смерть и хотел, чтобы после неё всё продолжилось без него, как будто готовил маршрут не для себя, а для тех, кто придёт после.

– Это не педантизм.

– Нет. Это человек, который верил, что умрёт, и которому было важно, чтобы это что-то изменило. Алекс встал. – Нам нужно уйти отсюда ещё до рассвета. Адрес мог быть скомпрометирован.

– Ты думаешь, они знают про квартиру?

– Я думаю, что они знали про рынок. Значит, знали про флешку. Значит, если у них есть список Карлоса или его копия – они знают про координаты Ланг. И про время.

Ева смотрела на него.

– Тогда они уже движутся к Ват Пхо.

– Или ждут нас там.

Молчание.

– И мы всё равно идём? – произнесла она.

– У нас нет другого варианта. Ланг видела нас дважды и не убила. Это уже что-то. – Он взял куртку. – Но мы пойдём другой дорогой.

До реки они добрались за двадцать минут. Пешком, не на такси – Алекс выбирал переулки, на которые не выходили камеры основных улиц. Бангкок в половину шестого утра был другим городом, чем в полночь: не тихим, нет, – уличные торговцы уже выставляли лотки, монахи шли с чашами для пожертвований, где-то слышался запах риса на пару и горящих благовоний. Но суеты ещё не было. Город делал вдох перед днём.

Алекс шёл ровно. Нога болела – не невыносимо, просто постоянно, как фоновый шум. Он научился разделять боль на ту, которая мешает, и ту, которую можно игнорировать. Эта была второй.

Ева шла рядом – молча, в ритме с ним, без попыток диктовать темп. Её правая рука была убрана в карман куртки, левая свободна. Хорошая позиция: правая под защитой, левая у оружия.

Они взяли длиннохвостую лодку на пристани у Сапан Таксин – частник, пожилой таец с лицом человека, которого ничем не удивить. Алекс заплатил наличными, вдвойне от нормы, получил взамен молчание и прямой маршрут по Чао Прайя без остановок.

Река на рассвете была другой, чем ночью. Не тихой – она никогда не бывает тихой, слишком много трафика, – но более открытой. Вода стала серо-коричневой в утреннем свете, широкая, с мусором, который несло течение, и белыми птицами, которые сидели на сваях храмов у берега. Ват Арун на другом берегу, ещё в тени, показывал свои башни над линией воды – острые, побитые временем, покрытые мозаикой из разноцветного фарфора, который в этот час выглядел серым.

Ева сидела на носу лодки, смотрела вперёд. Ветер с реки прибивал волосы к лицу – она не поправляла их. Алекс сидел спиной к борту, лицом к ней и к широкой воде за её спиной, считал суда, которые расходились по реке в предрассветном тумане.

– Ты думаешь, она придёт, – произнесла Ева, не оборачиваясь.

– Она уже пришла дважды. Третий раз назначила сама.

– Или Карлос назначил за неё.

– Тогда она знала об этом и согласилась. В любом случае – она там будет.

Ева помолчала. Потом, неожиданно:

– Ты боишься её?

Алекс обдумал вопрос. Не торопясь – Ева из тех людей, которые задают вопросы, когда готовы к честному ответу, а не к успокоительному.

– Нет, – сказал он. – Я боюсь того, что она скажет – не её саму.

– Что она может сказать такого, что тебя пугает?

– Что тот, кем я был до больницы, – не тот человек, которым мне хотелось бы быть.

Ева повернулась к нему. Смотрела с тем выражением, которое он уже научился читать как особый вид внимания – не сочувствие и не анализ, что-то среднее, что она использовала, когда слушала по-настоящему.

– Ты живешь три года в Бангкоке один, носишь фотографию незнакомки и перевязываешь чужие плечи в четыре утра, – сказала она. – Это уже что-то про человека.

– Это ничего не говорит о том, что было до.

– Нет. – Она помолчала. – Но говорит о том, что осталось.

Лодка шла ровно. Под деревянным днищем – река, над головой – рассвет, первые полосы тёплого света над горизонтом, такие осторожные, как будто пробуют воздух.

Алекс смотрел на воду. Думал о фотографии в нагрудном кармане. Она снова стала просто бумагой – тонкой, немного влажной от ночного дождя, который успела впитаться сквозь ткань. Не тяжёлой, как несколько часов назад фотографией.

Ват Пхо появлялся с воды постепенно: сначала высокие белёные стены с декоративными зубцами, потом над ними – крыши храмовых корпусов, покрытые глазурованной плиткой в синем, зелёном и оранжевом. Сложная геометрия, которую невозможно охватить взглядом целиком с воды. Каждый уровень накрывает следующий, как послойная история, которую никто не читал сразу всю.

Они высадились у причала Та Тьен. Пожилой торговец цветочными гирляндами смотрел на них без интереса.

Алекс огляделся.

Площадь перед главными воротами была полупустой в этот час – несколько туристов с рюкзаками, пара паломников с жертвенными лотосами, охранник у входа в будке, которому, судя по позе, очень хотелось спать. Ничего подозрительного. Слишком просто.

Как раз это его и насторожило.

– Ева, – сказал он тихо.

– Вижу. – Она не остановилась, продолжала идти. – Двое у торгового лотка с сувенирами, девять часов от тебя. Третий под деревом у восточной стены – он там уже минут десять, судя по позе.

– Меня беспокоит не то, кого я вижу.

– Знаю. То, кого нет.

Они вошли в ворота. Охранник кивнул – вполглаза, привычно. Деньги за вход. Всё нормально.

Внутри – огромная территория, разбитая на дворики и переходы. Главная вихара с лежащим Буддой прямо за первыми воротами, справа – малые часовни, слева – галерея с сотнями сидящих Будд в нишах. Кедры и пальмы, тут и там – каменные чеди, покрытые цветным фарфором, которые тоже собирали свет по-разному в зависимости от угла.

Людей внутри больше, чем снаружи: группа монахов у боковой часовни, утренняя служба где-то справа – запах ладана и бормотание молитв, несколько паломников, которые кладут цветы к ногам статуй. Туристы пока только начинают заходить.

Алекс двигался медленно, как турист, который впервые здесь и не знает, куда смотреть. Ева шла чуть позади. Она тоже смотрела вокруг – с той же туристической рассеянностью, которая у обоих была только прикрытием.

Первый выстрел прошёл мимо – снял кусок декоративного карниза над головой Алекса, и фарфоровая крошка посыпалась на плечи. Мелкая, острая, одна царапнула шею. Он не остановился – присел и развернулся одновременно, левой рукой подхватив Еву за куртку.

– Внутрь! – выдохнул он.

Не в главную вихару – туда было далеко, и она слишком открытая. Он потянул её в боковую часовню, дверь которой стояла приоткрытой – тёмный проём, за которым было не видно ничего.

Храмовый зал оказался небольшой – метров двадцать в длину, десять в ширину. Внутри темно: единственный источник света – несколько масляных ламп у алтаря и слабый утренний свет из двух узких окон под самым потолком. Воздух здесь плотный от ладана, тёплый, неподвижный – такой, который не менялся, наверное, несколько десятилетий.

Перед алтарём стояло три больших сидящих Будды – позолоченные, в полном убранстве, с узкими вытянутыми руками. Их поверхности ловили свет масляных ламп и дробили его, отбрасывая на стены мелкие жёлтые блики, которые двигались, как живые.

Дверь за ними закрылась.

Снаружи – звук шагов. Быстрых, профессиональных. Не один человек.

Алекс оценил пространство за три секунды: один вход, два окна – слишком высоко, два метра как минимум – алтарь в конце, ниша за ним, достаточно широкая, чтобы встать. Декоративная перегородка по правой стене, деревянная, старая.

– За алтарь, – сказал он.

Они прошли вдоль стены – быстро, пригнувшись, стараясь не опрокинуть подношения на полу. Цветочные гирлянды, лотосы, курильницы, маленькие фигурки. Ева перешагивала через них точными шагами, не задевая. Он – чуть менее точно: щиколотка на скользком каменном полу работала иначе, чем хотелось бы.

Они встали за алтарём – в нишу, спиной к стене. Ниша была достаточно широкой для них обоих, почти впритирку.

Дверь открылась.

Луч фонаря – мощного, тактического – прошёлся по часовне. По лицам Будд, по гирляндам, по перегородке. Пол заскрипел под тяжёлым шагом. Один человек вошёл, второй остался у двери – Алекс слышал дыхание первого и молчание второго.

Профессионалы работали парами. Один внутри, один страхует выход.

Алекс стоял неподвижно. Рядом с ним – Ева, её плечо касалось его плеча, лёгкое, тёплое давление. Они оба прижались к стене максимально, за основание одной из крупных боковых статуй – бронзовый Будда в человеческий рост, который стоял немного в стороне от главного алтаря.

Фонарь прошёлся ещё раз. Остановился на дальней стене – не туда, мимо. Человек с фонарём сделал ещё два шага внутрь.

Алекс слышал собственное дыхание. Слышал дыхание Евы – медленное, намеренно замедленное, как у человека, которого учили контролировать физиологические реакции под давлением. Он сделал то же самое: вдох на четыре счёта, задержка на два. Выдох на четыре. Это не успокаивало – это просто убирало шум из головы.

Ещё шаг. Фонарь развернулся – и луч пошёл вдоль алтаря, по подношениям, по курильницам. Остановился на краю постамента, за которым они стояли, и завис там на секунду.

Алекс смотрел на этот луч сбоку – видел, как он вырезает из темноты края позолоченного постамента, как блестит на металле, как падает на каменный пол в нескольких сантиметрах от края их ниши. Они оба задержали дыхание в один момент – без сигнала, но синхронно, как один организм.

Луч двинулся дальше. Влево. К деревянной перегородке.

– Нет никого, – произнёс человек у двери по-тайски. Негромко, в рацию.

Ответ был неразборчивым. Потом шаги – обратно к двери. Пол скрипнул ещё раз. Дверь не закрылась полностью – осталась приоткрытой на несколько сантиметров.

Снаружи – голоса. Тихие, координирующие. Они прочёсывали территорию.

Алекс и Ева стояли неподвижно ещё минуту – не потому что он считал время, просто ждал, пока тело само скажет: достаточно. Потом выдохнул – медленно, длинно.

Ева выдохнула следом.

Их плечи всё ещё соприкасались. Они не отодвинулись – в нише было мало места, и сдвинуться означало выйти за край постамента, на виду у двери. Но Алекс подумал, что даже если места было бы больше – они, наверное, остались бы так же. Иногда близость возникает не потому, что тесно, а потому что правильно.

Снаружи было тихо. Потом – глухой звук. Пуля в стену, в деревянную обшивку снаружи. Потом ещё одна – они стреляли по периметру часовни, проверяя реакцию. Умный способ: если внутри есть люди, они выдадут себя звуком или движением.

Ева не шевельнулась.

Алекс тоже.

Третья пуля прошла через узкое окно под потолком – Алекс услышал звук разбитого стекла и посыпавшихся осколков. Один из масляных светильников у алтаря качнулся от ударной волны воздуха. Тени на стенах дрогнули – и Будды на мгновение показались живыми, как будто тоже услышали и насторожились.

Потом – тишина.

Шаги за стенами стали удаляться. Голоса – тише, тише, потом исчезли совсем. Осталась только территория Ват Пхо с её утренними звуками: монотонный речитатив молитвы где-то далеко, птица на дереве, звук колокольчика у главной вихары – лёгкий, как случайный.

Алекс медленно выдвинулся из-за постамента. Осмотрел часовню через плечо – пусто. Дверь по-прежнему приоткрыта, за ней – дворик, никого. Либо ушли, либо ждут в другом месте.

Он отступил обратно.

– Жди, – сказал он Еве.

– Хорошо.

Он прошёл к двери – медленно, вдоль стены, минуя подношения с той же осторожностью, с которой Ева обходила их раньше. Приоткрыл дверь ещё на сантиметр, посмотрел наружу одним глазом.

Дворик пуст. У дальней стены – монах, который идёт куда-то своими делами, не торопясь, как будто вокруг всё нормально. Либо он ничего не слышал. Либо слышал и решил, что это не его дело. Мудрый человек.

Алекс вернулся.

Ева стояла там, где он её оставил – у постамента, чуть выдвинувшись в проход. Выражение у неё было сосредоточенным, не испуганным. Но что-то, там, где брови сходились чуть ближе, чем обычно, – говорило о том, что она думает о чём-то, что не решила ещё выпустить наружу.

– Ушли? – спросила она.

– Пока да. Но они где-то рядом.

– Нам нужно выбраться до того, как они перекроют выходы.

– Знаю. Пять минут.

Она посмотрела на него. Что-то в её взгляде изменилось – или он что-то увидел, чего не видел раньше. Храмовый зал был тёмный, только масляные лампы, и их свет был тёплым, неровным, – таким, при котором лица становятся ближе к правдивым, чем при дневном.

– Алекс, – произнесла она тихо.

– Да.

Пауза. Небольшая, но плотная.

– Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен, что эти мысли – твои?

Он стоял перед ней и не отвечал.

Не потому что не знал ответа. Он знал ответ, и только это заставило его замереть – что-то вдоль позвоночника, не холод и не страх, а ощущение, которое возникает, когда вопрос попадает точно в то место, куда ты сам никогда не смотрел в упор. Смотрел вокруг. Подходил с краю. Но не прямо.

Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен.

Три года в Бангкоке. Три года, когда он каждое утро лежал несколько секунд неподвижно и прислушивался – к тому, что происходит внутри головы, до первого намеренного движения. Не потому что делал это осознанно. Это привычка, которая появилась сама, как привычка проверять выходы. Несколько секунд тишины перед первой мыслью. Как будто ждал – не поймёт ли, что мысль пришла раньше него.

Иногда приходила.

Иногда нет.

– Да, – сказал он.

Одно слово. Произнёс его ровно – так же, как она задала вопрос. Без надрыва. Просто ответ.

Ева смотрела на него. Он ожидал увидеть что-то привычное – аналитику, оценку, следующий вопрос, который придёт за этим. Вместо этого увидел другое.

Страх.

Настоящий. Не тот, который бывает, когда чего-то не знаешь. Тот, который бывает, когда уже знаешь – и то, что знаешь, не даёт покоя, потому что сделать с этим пока нечего.

Она знала что-то.

Не предполагала, не подозревала. Знала. И не говорила – не потому что скрывала специально, а потому что сказанное вслух сделает это настоящим.

Алекс медленно повернулся к ней. Полностью.

– Ева.

Она посмотрела на него – и на долю секунды в её взгляде мелькнуло то, что мелькает у людей, которых застали врасплох не действием, а наблюдательностью. Тот момент, когда понимаешь: тебя видят точнее, чем ты рассчитывал.

– Это не случайный вопрос, – произнёс он.

Она не ответила.

Не отвела взгляда тоже, а смотрела – и в этом взгляде было что-то похожее на человека, который уже решился, но крупица сомнения не даёт сделать решающий шаг.

Снаружи – звук шагов. Лёгких, быстрых, не тех, что были раньше.

Дверь часовни открылась.

В проёме стояла женщина с фотографии.

Она была в длинной льняной куртке, местной, которая легко позволяла слиться с толпой. Волосы убраны под шляпу. В руках – ничего. Она стояла в дверях и смотрела на них двоих без особого удивления .

– Я думала, вы не придёте, – сказала она. По-русски. Негромко. – Или что они придут раньше вас.

– Они пришли вместе с нами, – произнёс Алекс.

– Знаю. Я видела с крыши. – Она коротко оглянулась через плечо, потом переступила порог. – У нас десять минут, пока они не замкнули внешний периметр. Потом три выхода будут перекрыты.

– Остаётся один?

– Через склад храмовой утвари, за западной часовней. Я прошла час назад – он чист.

Она посмотрела на Еву. Та смотрела на неё – с выражением, которое Алекс не успел расшифровать до конца: что-то между профессиональной оценкой и чем-то личным, что там было, но что Ева держала за стеклом.

Потом Ева перевела взгляд на него.

И он увидел это снова – страх в глубине, под всем остальным, тихий, укоренившийся, как трещина в фундаменте, которую долго не замечали.

Она знала что-то такое, что боялась сказать.

Он не спросил – здесь, сейчас не было времени, и место было не то, и она сама ещё не решила. Но он запомнил.

Некоторые вещи нельзя поторопить. Можно только дать им время.

– Идём, – сказал он.

И они пошли – через тёмную часовню, мимо золотых Будд, которые смотрели в никуда с той невозмутимостью, которая бывает у существ, пересидевших достаточно катастроф, чтобы перестать им удивляться.

Масляные лампы горели ровно.

Снаружи Бангкок просыпался.

Они вышли из часовни – Ланг впереди, Алекс замыкал. Между западным корпусом и стеной склада был узкий проход, плиточный, в тени деревьев. Здесь пахло влажным камнем и чем-то горьким – дым от жертвенных свечей, который ветер загонял под навес.

Алекс шёл последним и наблюдал за Евой.

Она двигалась правильно. Ровно. Держала темп. Правой рукой не пользовалась – это было видно, только если знать.

Но что-то ещё было видно.

Несколько раз за эти двадцать минут – в часовне, когда был выстрел через окно, потом когда Ланг вошла в дверь – Ева делала одно и то же. Почти незаметное движение: её правая рука ненадолго поднималась к уху. И опускалась обратно – быстро, как будто рефлекс, который она не всегда контролировала.

Он видел этот жест один раз прежде. В баре «Риверсайд», когда мужчина в толпе произнёс слово «Лотос».

Тогда она сказала: я споткнулась.

Алекс смотрел на её спину и думал о вопросе, который она задала в темноте часовни. Ты когда-нибудь просыпался и не был уверен, что эти мысли – твои?

Это был не вопрос человека, которому интересно. Это был вопрос человека, который уже знал ответ и проверял, один ли он с этим знанием.

Он шёл за ней, смотрел на её плечи, на её шаг, на то, как она держит голову, и понимал то, что она не сказала. Она боялась сказать не потому, что не доверяла ему, а боялась, потому что это касалось её.

Объект 17. Малайзия. Три дня без воспоминаний.

И что-то ещё – что-то, что происходило сейчас, прямо сейчас, в этот момент, – что она замечала в себе и не могла остановить.

Они вышли через склад на внешнюю улицу. Утреннее солнце ударило в лицо – не жаркое ещё, но ярко, неожиданно, после темноты часовни.

Ева прищурилась. Подняла руку к глазам.

И снова – это движение, почти одновременно. Пальцы на секунду коснулись виска. Потом она опустила руку.

Обернулась к нему.

– Куда теперь?

Алекс смотрел на неё. На её лицо, которое было ровным и закрытым, как всегда – профессионально, правильно, хорошо.

И думал: она сама не знает, сколько у неё времени.

– Нужно поговорить, – сказал он.

Не сейчас – это он имел в виду, и она поняла. Не на улице. Не с Ланг рядом.

Потом. Когда будет место.

И Ева кивнула – один раз, коротко. В этом кивке не было лёгкости и не было согласия. В нём было только то, что боится сказать даже самому себе.

Даже если знание окажется тем, что она уже подозревала.

Особенно тогда.

Глава 6. Признание в темноте

Они шли быстро.

Не бегом – в быстром, намеренно ровном шаге, который выглядит как деловая спешка, а не бегство. Ланг задавала темп: она двигалась так, как двигаются люди, которые не думают о том, куда идут, а просто знают, – без лишних поворотов головы, без избыточного контроля. Алекс шёл за ней и наблюдал. Не за ней – за тем, как она занимает пространство. Это был старый способ определить, кому можно доверять в ситуации, когда времени для проверки нет: не слова, не биография, а то, как человек движется, когда его жизнь зависит от каждого решения.

Ланг двигалась правильно.

Это ничего ещё не означало. Но было заметно.

Ват Пхо остался за спиной – ворота, стены, утренний запах ладана, который быстро перебивался городом. Бангкок просыпался неровно: здесь уже работал уличный лоток с рисом, там закрытые ставни, монах с опущенным взглядом, туристический автобус, который разворачивался у входа на туристический маршрут. Всё обычное, всё нормальное. Алекс смотрел на это и думал, что самая надёжная маскировка – не прятаться, а раствориться в нормальном.

Ева шла справа от него. Один раз, на повороте, он посмотрел на неё – она смотрела вперёд, лицо закрытое, дыхание ровное. Ничего нового. Только этот жест, который она повторила ещё раз – левая рука поднялась, коснулась виска, опустилась. Быстро, как нервный тик, которого она сама не замечала. Или замечала и не могла остановить.

Это была разница, которую он ещё не понял до конца.

– Далеко? – спросил он у Ланг.

– Восемь минут, – ответила она. – Молчите.

Они свернули с набережной в жилой квартал – узкие улицы, двухэтажные дома с бельём на верёвках, собака под припаркованным тук-туком. Никаких камер на фасадах, только один пластиковый купол видеонаблюдения у банкомата на углу – они прошли мимо банкомата по другой стороне. Ланг не объяснила манёвра, сделала его естественно.

Она знала здесь каждый поворот. Или – изучила.

Дом оказался обычным: четырёхэтажный, бетонный, из тех, которые строились в семидесятые для местных и стояли с тех пор в той же усталой неизменности. Первый этаж – магазин хозяйственных товаров, закрыт ещё. Ланг завела их в боковой вход, мимо лестницы с ободранными перилами, на третий этаж. Квартира 304. Замок механический, два оборота, дверь открылась без скрипа – петли были смазаны.

Внутри.

Алекс сразу отметил: одна комната, кухонный угол, два окна – одно выходит на улицу, одно на внутренний двор с хорошим обзором обеих сторон. Без лишней мебели: стол, два стула, диван, застеленный аккуратно. На подоконнике – горшок с растением, живым, не пластиковым. На стене – ничего. На кухне – запасы: консервы, крупа, вода в бутылках. Не на одни сутки.

Кто-то готовил это место заранее.

– Садитесь, – сказала Ланг. – Я сделаю кофе.

– У тебя есть время на кофе? – произнесла Ева.

– У нас есть четыре часа, пока они перегруппируются. – Ланг уже стояла у кухонного угла, наполняла чайник. – Они потеряли нас в храме. У них нет этого адреса.

– Откуда уверенность?

– Потому что иначе они уже были бы здесь. – Она говорила без интонации, как человек, который произносит очевидное. – Я снимаю эту квартиру два года. Через четыре уровня посредников. Карлос знал. Больше никто.

Алекс сел на стул у стола. Левую ногу вытянул вперёд – щиколотка за эти восемь минут набухла ощутимее. Он снял обувь, не торопясь, и посмотрел на сустав: синеватый, с явным отёком, но стопа сгибалась. Растяжение, не разрыв.

– Где лёд? – спросил он.

– Нет льда, – ответила Ланг. – Есть холодная вода и тряпки.

– Подойдёт.

Ева уже стояла у раковины – правой рукой не пользовалась, только левой, набирала воду в миску, которую нашла под мойкой. Принесла, поставила перед ним. Взяла кухонное полотенце, разорвала его на полосы. Работала без слов, аккуратно.

Он погрузил ногу в миску. Холодная вода отозвалась тупой болью, которая несколько секунд была острой, потом стала фоном.

Ланг поставила три кружки на стол. Кофе – растворимый, крепкий, без молока. Она сама взяла одну, обняла обеими руками. Посмотрела на Алекса.

– Давно? – кивнула она на щиколотку.

– Со вчерашней ночи.

– Надо было сказать в храме.

– Там было не до того.

В её взгляде мелькнуло что-то – не улыбка, скорее признание. Она знала такую логику.

Ева взяла свою кружку, отставила. Посмотрела на Ланг прямо:

– Кто ты?

– Я думала, вы знаете. – Ланг без возражений ответила на прямой вопрос прямым же тоном. – Бывший агент ДНБ. Работала под прикрытием в Стамбуле до двадцать первого года.

– Стамбул, двадцать первый год, – повторил Алекс.

– Да. – Ланг посмотрела на него. – Ты был там.

– Я это знаю. – Он посмотрел на нагрудный карман куртки. Фотография по-прежнему там – он проверил это на автомате. – Я этого не помню. Знание и память – не одно и то же.

Ланг молчала несколько секунд. Не обдумывала – взвешивала. Он это видел: не нерешительность, а расчёт того, сколько сейчас нужно сказать и сколько можно пока придержать.

– Я знаю тебя три года, – произнесла она. – Точнее – я знала человека с твоим именем три года назад. Что стало с этим человеком – это отдельный разговор. И не сейчас.

Она взяла свою кружку. Отпила – медленно, как пьют, когда нужно чем-то занять руки.

Потом поставила и перевела взгляд на Еву, закрывая тему движением тела раньше, чем словами.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас есть кое-что важнее. – Она перевела взгляд на Еву. – Ты задала ему вопрос в часовне. Я не слышала, что конкретно. Но я видела твоё лицо, когда он ответил.

Ева не ответила.

– Ты уже знаешь ответ, – сказала Ланг. – Ты проверяла.

Пауза. Долгая. За окном – звуки просыпающегося квартала: мотоцикл, детский голос.

Ева поставила кружку на стол. Оба её запястья лежали на столешнице – плашмя, открыто.

– Год назад, – начала она, и в её голосе не было ничего особенного – ни надрыва, ни нарочитой сухости. Просто голос человека, который выбирает слова не для красоты, а для точности. – Малайзия. Я уже рассказывала тебе, – это к Алексу. – Три пропавших дня.

– Рассказывала, – подтвердил он.

– Не всё. – Она смотрела на стол. – Три дня – это то, что я подтвердила по документам. Но это началось раньше. За несколько недель до командировки. – Она замолчала.

– Сначала я думала, что это усталость, выгорание. Ты долго работаешь в поле, начинаешь привыкать, как к чужому голосу в наушниках – слышишь, но уже не реагируешь на каждое слово.

– Но это было не это, – произнёс Алекс.

– Нет. – Она подняла взгляд – не на него, в точку между ними. – Это были решения. Маленькие. Без объяснений. Я шла на рынок за едой – и покупала что-то, чего не планировала. Я выбирала маршрут – и потом не могла вспомнить, почему конкретно этот, потому что объяснения не было. Просто казалось правильным. Казалось – моим.

Алекс слушал и не двигался. В миске вода нагрелась от его ноги – он это почувствовал, но не сказал.

– Потом Малайзия, – продолжала Ева. – Потом три пропавших дня. Потом я вернулась и была нормальной. Официально. Я проходила психолога, сдавала тесты, работала. Всё правильно.

– Только иногда ночью я просыпалась и несколько секунд не знала, то ли только что подумала о чём-то – или это что-то мне только кажется моим.

Ланг сидела и слушала с выражением человека, которому это не ново. Не потому что безразлично. Потому что знакомо.

– Шёпот, – произнесла она.

Ева посмотрела на неё.

– Ты знаешь это.

– Первый уровень «Лотоса». Карлос объяснял. – Ланг говорила ровно. – Имплант не кричит. Он шепчет. Тихо, на твоём собственном языке, в твоём собственном ритме. Ты думаешь: я сам так думаю. Но это не ты.

– Как давно ты знаешь про первый уровень?

– Три года. С тех пор, как стала искать то, что со мной сделали.

Ева смотрела на неё ещё с секунду. Потом перевела взгляд на Алекса:

– Ты знал?

– Я читал файл Карлоса. Ночью, пока ты спала.

– И?

– В нём написано про первый уровень. Не написано конкретно про тебя – это я добавляю сам. Из наблюдений.

– Каких наблюдений?

Он посмотрел на её шею с правой стороны. Она проследила его взгляд, потом опустила голову. Медленно. Не поняла – поняла только тогда, когда смотрела вниз, и это понимание нужно было как-то принять.

– Первый раз в баре, – сказал он.

– Потом, когда мужчина произнёс слово.

– Я сказала, что споткнулась.

– Знаю. – Без осуждения. Факт. – И в храме – несколько раз. Ты поднимала руку к шее. Ненадолго. Рефлекторно.

Ева не ответила сразу. Алекс смотрел на неё и думал о том, что существует особый вид тишины – не пустой, а насыщенной, как вода, в которой растворено что-то невидимое. Такая тишина бывает у людей, которые вдруг получают подтверждение того, чего боялись.

– Я это чувствую, – произнесла она. Тихо. Не для него и не для Ланг. Для себя, вслух, потому что иначе это оставалось только внутри. – В эти моменты. Как будто что-то переключается. Не больно. Просто – другое.

Она немного помолчала, потом продолжила: – Похоже на то, как бывает, когда долго сидишь в тёмной комнате и потом кто-то включает свет. На секунду не понимаешь, где ты. Только у меня это в голове, а не с глазами.

– Как часто? – спросил Алекс.

– Чаще, чем раньше. – Короткий выдох. – Когда это началось было несколько раз в месяц. Сейчас… – Она не договорила. Вместо этого сделала то, что он уже видел: рука поднялась к шее – и она сама остановила это движение. Поймала руку. Опустила.

Но это уже был другой жест. Осознанный.

– В часовне, – сказала Ланг. – Когда выстрел прошёл через окно.

– Да. – Ева не удивилась, что Ланг это заметила. – Там было особенно… громко. Внутри. На секунду я не понимала, почему стою и не двигаюсь. Тело стояло. Потом прошло.

– Это не прогрессия, – произнёс Алекс.

Ева посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, что становится хуже.

– Я хочу сказать, что это не случайные сбои. Это паттерн. И он усиливается. – Он говорил ровно, без попыток смягчить – она бы услышала смягчение и решила бы, что всё хуже, чем ей говорят. Прямая формулировка была честнее. – Стресс, усталость, шок – это триггеры. В храме всё сошлось.

– Значит, я опасна.

– Пока – нет. – Это была правда, и он держал её такой. – Первый уровень – это не управление. Это подсказки. Ты ещё принимаешь решения сама. Ты остановила руку.

– В этот раз.

– В этот раз, – согласился он. – Поэтому нам нужно говорить об этом сейчас, а не тогда, когда в этот раз перестанет работать.

Ланг поднялась, взяла чайник, долила горячей воды в кружки, поставила обратно.

Алекс отметил это.

– Расскажи мне про Малайзию, – сказал он. – Не то, что я уже знаю. То, что ты ещё не говорила.

Ева посмотрела на него. Взвесила что-то.

– В архиве КИСР есть запись. – Голос ровный, но чуть тише, чем обычно, – как будто нужно меньше воздуха, чтобы произнести это. – Я допрашивала человека. Я видела запись. Это моё лицо, мой голос, мои слова. Я задавала правильные вопросы, в правильной последовательности, с правильными паузами. – Она смотрела на свои руки. – Я не помню ни его лица, ни комнаты, ни того, что было до и после. Только запись. Как будто смотришь кино про кого-то, кто выглядит как ты.

– Он жив?

– Да. Я проверила – потом, когда нашла его имя в файлах. Жив, завербован, работает. Сотрудничает добровольно, по всем документам.

– То, что произошло в той комнате, убедило его. Значит, я умела убеждать людей так, что они соглашались помогать против собственных интересов. – Она подняла взгляд. – Я не знаю, что его убедило. Страх? Обещания? Логика? Я не помню. Я видела только результат.

– Результат – это не вина, – произнесла Ланг.

– Результат – это факт, – ответила Ева. – Я не говорю про вину. Я говорю про то, что я не знаю, что я делала. Что я способна делать. – Короткая пауза, в которой что-то тихо сдвинулось. – Это хуже, чем знать, что сделал что-то плохое. Потому что с плохим поступком – ты знаешь, что сможешь с этим что-то сделать. А с этим…

– Это как шрам без раны, – произнёс Алекс.

Ева посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло что-то – не удивление, скорее узнавание.

– Да. Именно так.

– Я понимаю.

– Знаю, что понимаешь. – Она произнесла это без иронии. Серьёзно, как констатацию. – Поэтому я и спросила тебя в часовне. Мне нужно было знать, одна ли я с этим.

– Не одна.

Ланг молчала и пила кофе. Не потому что ей нечего было сказать. Потому что здесь сейчас был разговор, в который не нужно было вмешиваться. Она это понимала.

Алекс смотрел на Еву и думал: вот что такое настоящий страх. Не страх боли, не страх смерти – страх собственной непредсказуемости. Страх быть инструментом, которым кто-то пользуется, пока ты смотришь со стороны. Она провела год с этим страхом в голове – и ни разу не позволила ему выйти наружу полностью. Держала его на коротком поводке, работала, сдавала отчеты, пила кофе.

До этой ночи.

Он вытащил ногу из миски. Вытер полотенцем. Обул кое-как – завязывать было неудобно, щиколотка увеличилась в размере, но шнурки держались.

Потом он медленно отвёл воротник в сторону и чуть повернул голову влево.

– Вот, – сказал он.

Шрам был за правым ухом, у основания черепа неровный, три сантиметра, не хирургический – такой остаётся, когда нет выбора и времени.

Ева посмотрела на него. Потом на шрам. Потом снова на него.

– Я вырезал имплант сам, – сказал Алекс.

Ева смотрела на шрам и молчала. Ланг поставила кружку.

– Помнишь, как это было? – спросила Ева тихо.

– Помню боль, – ответил он. – Это первое, что я помню вообще из этого периода. Не то, что было до, не то, где я находился. Только боль и запах металла – кровь, наверное. И руки. Что я держал что-то острое и что движения были правильными. Точными. – Он помолчал. – Я не помню, зачем. Я не помню, что заставило меня это сделать. Я это делал.

– И после?

– После – переулок в Бангкоке. 03:47. – Он посмотрел на шрам, потом убрал руку. – Кто-то нашёл меня, отвёз в больницу. Я пришёл в сознание с пустой головой и единственным действием, которое помнил: я что-то вырезал из себя. Намеренно. С точным пониманием, что делаю. – Он поднял взгляд. – Тело это помнит. Голова – нет.

– Значит, там было что-то, что заставило тебя сопротивляться, – произнесла Ланг. Первый раз за несколько минут.

– Да. Что-то достаточно сильное, чтобы я нашёл способ это прервать. Несмотря на имплант. – Он говорил медленно – не потому что не знал, что сказать, а потому что слова имели вес и он не хотел терять их в спешке. – В файле Карлоса написано: первый случай неконтролируемого сопротивления. Это не значит, что я был храбрым или что у меня была какая-то особая воля. Это значит, что внутри нашлось что-то, что имплант не сумел перехватить. Что-то, что он не предвидел.

– Что это было? – спросила Ева.

– Не знаю.

– Может, это и нужно понять.

Ева смотрела на шрам за правым ухом – тот, который он прикрыл воротом куртки, но который она продолжала видеть. Что-то в её лице менялось медленно, слой за слоем – не размягчалось, а менялось.

– Ты выбрал боль, – произнесла она. – Чтобы вернуться.

– Или боль выбрала меня. – Он не знал, как это было точнее. – Правило простое: острая боль создаёт всплеск, который система не успевает перехватить. Несколько секунд окна. Можно предположить, что где-то внутри я это знал – или узнал в тот момент – и воспользовался.

– Сколько секунд?

– По тому, что написал Карлос – от трёх до семи. Зависит от человека, от состояния, от нагрузки на имплант в этот момент.

– Это мало.

– Достаточно, чтобы сделать что-то одно.

Ланг встала. Прошла к окну – то, которое выходило во двор – и осторожно посмотрела наружу. Не отодвигая занавеску, только чуть сдвинув её у края, чтобы был угол обзора. Постояла. Отошла.

– Чисто, – сказала она. – Пока.

– Ты думаешь, они нас найдут? – спросила Ева.

– Они найдут нас, когда мы сделаем следующий шаг. – Ланг вернулась к столу. – Они не знают это место. Но они знают, что нам нужна информация. И они знают источники, к которым мы можем обратиться. Они будут ждать там.

– Где конкретно?

– Везде, где есть ответы про проект «Лотос».

Алекс посмотрел на неё.

– У тебя есть ответы.

Ланг не ответила сразу. Это была другая пауза – не взвешивание, а что-то глубже. Что-то, что сидело дольше, чем один разговор.

– У меня есть части, – произнесла она. – Не целое. Три года я собирала эти части. Карлос помогал – до последнего времени. Теперь нет.

– Что у тебя есть?

– Имена. Не все – но достаточно. Схема движения денег – частичная. И место. – Она посмотрела на Алекса прямо. – Координаты лаборатории, где разрабатывали импланты второго поколения. Не Цюрих, другое место.

– И почему ты нам это не передала сразу?

– Потому что сначала мне нужно было убедиться, что вы – это вы.

– То есть?

Ланг помолчала.

– Активированный носитель не знает, что активирован, – сказала она. – Это ключевое свойство системы. Ты ведёшь разговор, собираешь информацию, думаешь, что делаешь это ради себя – а на самом деле ты канал.

– Мне нужно было увидеть вас в ситуации, в которой нет места для игры. Храм был достаточно серьёзной ситуацией.

– И что ты увидела?

– Что вы оба принимаете решения сами. Пока.

Алекс кивнул. Принял.

– Тогда расскажи мне про координаты.

– Потом. Сначала вам нужно поспать.

– Вы в поле тридцать шесть часов с ранениями. Решения, принятые в таком состоянии, – не лучшие решения. У нас четыре часа, возможно, больше. Используйте их.

– А ты?

– Я на страже.

Алекс смотрел на неё секунду. Потом кивнул. Это тоже был ответ: доверяю достаточно, чтобы закрыть глаза.

Ева молчала. Она смотрела на пустую кружку кофе.

________________________________________

Ева легла на диван. Ланг принесла ей тонкое одеяло из шкафа – без слов, и положила рядом. Ева взяла его и не поблагодарила. Это тоже было молчаливым языком: принять без слов – значит принять как должное, а принять как должное – значит, человек рядом не чужой.

Алекс устроился на полу у стены с подушкой под голову. Нога вытянута. Закрыл глаза.

Не спал.

Он слушал: Ланг у окна, негромкий звук улицы снаружи, дыхание Евы – ровное, слишком ровное для человека, который заснул. Она тоже не спала.

Несколько минут прошло.

– Алекс, – произнесла Ева тихо.

– Да.

– Когда ты сказал, что я не одна… ты имел в виду это?

Он подумал.

– Да.

– Этого достаточно, – сказала она.

Алекс не ответил.

Он слышал, как её дыхание стало другим – чуть медленнее, менее намеренным. Она засыпала.

Он ещё немного полежал с закрытыми глазами, слушая квартиру. Ланг у окна – почти бесшумная. Город снаружи набирал обороты. Где-то очень далеко – монастырский колокол, один удар, тихий, как подпись в конце документа.

03:47.

Он думал о шраме на за правым ухом. О том, что какая-то часть его – та, которая действовала в тот момент, не зная ничего, только делая, – знала, что нужно сделать. Без памяти, без контекста, без инструкций. Просто знала. Это был либо инстинкт, либо что-то, что находится глубже инстинкта – туда, куда имплант не дотянулся, потому что не предполагал, что такая глубина вообще есть.

Алекс думал об этом и засыпал.

________________________________________

Проснулся он через два часа без будильника.

Не от звука. От того, что Ланг пересела с кресла к столу и этот маленький сдвиг веса – перераспределение воздуха в комнате, едва слышный скрип стула – был достаточным сигналом.

Он открыл глаза.

За окном – солнце стояло выше. Половина девятого, может, девять. В квартире было тепло, воздух чуть застоялся.

Ева спала. Алекс посмотрел на неё: на боку, колени подтянуты, одеяло сбилось к ногам. Правая рука лежала под щекой. Лицо – без того обычного контроля, который там всегда, когда она не спит.

Он встал – тихо, осторожно. Боль в ноге отозвалась сразу, но терпимо. Прошёл к столу.

Ланг смотрела на него.

– Как ты? – спросила она.

– Сносно. – Он налил остатки кофе из кастрюльки, которую она оставила на плите. Холодный, но крепкий. Выпил. – Она просыпалась?

– Минут двадцать назад. – Ланг говорила тихо, чтобы не разбудить. – Телефон смотрела.

– Какой телефон? – Алекс посмотрел на неё внимательнее.

– Рабочий. КИСР. – Ланг говорила ровно – с тем нейтральным тоном, за которым не поймёшь, что она думает. – Он завибрировал. Она его проверила, пока ты спал. Я видела.

– И?

– Она не сказала мне, что там было. Положила телефон обратно в карман. Потом заснула снова.

Алекс стоял и держал кружку.

– Откуда звонок?

– Сообщение. Не звонок.

– Ты видела?

– Краем. КИСР-шифрование, стандартный формат. – Ланг сделала паузу. – Я не читала. Но она задержалась на экране дольше, чем на сообщении «как дела, всё хорошо».

Алекс поставил кружку на стол.

Посмотрел на Еву.

Она спала – или казалась спящей. Правая рука под щекой, лицо спокойное. Телефон был в кармане куртки, которую она не сняла.

Он подождал.

Через несколько минут Ева открыла глаза. Медленно, без рывка – так просыпаются, когда не спят уже несколько минут и ждут момента. Посмотрела на потолок, потом на него.

– Давно стоишь?

– Недавно. – Он сел на стул у стола. – Ланг говорит, у тебя было сообщение.

Ева не изменилась в лице. Это была точность, которая требовала усилий.

– Да.

– Можешь сказать, что там?

Она поднялась, выпрямилась. Провела рукой по волосам – механически, не для вида. Потом достала телефон из кармана, посмотрела на него. Не включая экран.

– Я его удалила, – произнесла она.

Алекс смотрел на неё.

– Хорошо.

– Ты не спрашиваешь, что там было.

– Спрашиваю, – сказал он. – Ты можешь не отвечать.

Ева посмотрела на телефон ещё секунду. Потом убрала его обратно в карман.

– Приказ, – произнесла она. – Стандартный. КИСР-шифрование, операционный канал.

– «Вейн – цель. Ликвидировать. Подтвердить исполнение».

В комнате стало тихо.

Ланг не пошевелилась. Алекс смотрел на Еву – на её лицо, на то, как она держит руки, на то, как она дышит.

– Ты удалила его, – произнёс он.

– Да.

– До того, как я проснулся.

– Да.

– Почему?

Ева посмотрела на него прямо. В её взгляде не было ничего лишнего – ни попытки объяснить больше, чем нужно, ни защитной закрытости. Просто факт, который она сама ещё складывала в слова.

– Потому что это неправильный приказ, – произнесла она.

– По чьей оценке?

– По моей.

Алекс молчал.

– Мне платят за профессиональную оценку, – продолжала она, не торопясь. – Профессиональная оценка: человек, который является первым зафиксированным случаем сопротивления системе проекта «Лотос», является ценным активом – для любой стороны, которая хочет эту систему остановить. Его ликвидация – это не интерес КИСР. Это интерес «Сети».

– Значит, или приказ пришёл от человека, который работает на «Сеть» внутри КИСР, или я неправильно понимаю, чьи интересы КИСР защищает.

– И в обоих случаях приказ не подлежит исполнению.

– В обоих случаях приказ не подлежит исполнению, – подтвердила она.

– Это логическое объяснение, – сказал Алекс.

– Да.

– У него есть ещё одно.

Ева смотрела на него.

– Какое?

– Ты удалила его, потому что не хотела его исполнять. – Он произнёс это без акцента – не как обвинение и не как комплимент. Просто второй возможный вывод из тех же данных. – Первое и второе не исключают друг друга. Но они – разные вещи.

Ева долго смотрела на него.

Потом произнесла – очень тихо, почти в сторону:

– Да. Оба.

Алекс смотрел на неё.

– Я знаю, – сказал он.

Ланг встала. Прошла к плите, поставила воду. Принялась – в тишине, не нарушая её – открывать консервы, резать что-то, работать на кухне с тем спокойным деловитым ритмом, который говорит: я здесь, я всё слышу, но это ваш разговор.

Ева посмотрела на телефон – не достав его, просто в сторону кармана. Потом снова на Алекса.

– Они узнают, что приказ не подтверждён, – произнесла она.

– Через какое время?

– Несколько часов. Максимум – сутки, если я создам иллюзию технической проблемы со связью.

– Можешь создать?

– Да. – Без колебания. – Временно.

– Тогда у нас есть время, – произнёс Алекс. – И нам нужно использовать это эффективнее, чем они ожидают.

Ева кивнула. Это был деловой кивок, рабочий. Но что-то в том, как она сидела – чуть свободнее, чем раньше, – говорило о другом.

Ланг поставила на стол три тарелки с рисом и консервированной рыбой. Сказала:

– Ешьте. Потом я расскажу вам про координаты.

Алекс взял вилку. Нога болела меньше – или он уже привык. Ева тоже взяла вилку – левой рукой, правая лежала на колене.

За окном Бангкок продолжал жить.

Солнце поднялось достаточно, чтобы упасть в окно узкой полосой и разрезать стол пополам – одна половина в тени, другая на свету. Рисовые зёрна блестели там, где попадал свет. Ничего особенного. Просто рис, свет, и утро после ночи, в которую они оба выбрали что-то – каждый своё – и оба теперь сидели с этим выбором за одним столом.

Ланг ела молча.

Алекс думал о шраме за правым ухом. О том, что какая-то версия его – та, что действовала в 03:47 без памяти и без карты – делала именно это: выбирала. Не потому что понимала всё. Потому что понимала одно: так нельзя.

Этого было достаточно тогда.

Возможно, и сейчас – тоже.

Глава 7. Шифрование и паранойя

Сингапур встретил их влажным теплом и запахом денег.

Не буквальным – но в этом воздухе было что-то, что бывает в местах, где люди привыкли, что всё работает правильно и вовремя, и даже атмосфера подчиняется этому порядку. Стерильная, кондиционированная, пахнущая техническим прогрессом и ухоженной зеленью. Из иллюминатора Алекс видел, как город собирается из воздуха: сначала синь Джохорского пролива, потом прямые линии кварталов, потом – три башни «Марина Бэй Сандс», которые, казалось, держат на себе весь горизонт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.