Николай Семенов
Якорь

Пролог. Море чужих желаний

Квартира Михаила Борисовича была из тех, куда приходишь и сразу понимаешь: здесь живёт человек, который знает, чего хочет. Книги на полках стояли по темам, а не по цветам корешков. На стенах – карты, не картины. На подоконнике – модель парусника в стеклянном шаре, и Лиза уже третий раз за вечер ловила себя на том, что смотрит именно на него, а не на гостей.

Гостей было человек двадцать. Коллеги с кафедры, несколько аспирантов, кто-то из издательства. Говорили все сразу – про гранты, про конференцию в Сеуле, про то, что Петров наконец защитился, и это само по себе тянуло на отдельную историю. Лиза стояла у окна с бокалом белого вина и слушала. Это у неё хорошо получалось – слушать. Люди всегда думали, что она внимательная. На самом деле она просто давно научилась не перебивать.

За окном была Москва – декабрьская, мокрая, с отблесками жёлтого цвета фонарей на асфальте. Лиза смотрела на неё и думала ни о чём.

– Лиза, а ты чего хочешь?

Она обернулась. Саша Громов – аспирант второго года, вечно взлохмаченный, с энергией человека, которому всё ещё кажется, что наука изменит мир. Он спрашивал искренне, без подвоха, просто потому что разговор дошёл до неё. Они обсуждали планы на следующий год – кто куда едет, кто что пишет.

– В смысле? – переспросила Лиза.

– Ну, чего ты хочешь. В науке. В жизни. Вообще.

Она открыла рот.

И поняла, что не знает.

Не то чтобы вопрос застал её врасплох – она слышала его тысячу раз в разных формах. Чего ты хочешь на день рождения, Лиза. Куда поедем в отпуск, Лиза. Какую тему возьмёшь для диплома, Лиза. Она всегда отвечала. Быстро, без паузы, без колебаний. Просто её ответы каждый раз почему-то совпадали с тем, чего хотел кто-то другой.

На день рождения она просила то, что хотела мама ей подарить, – чтобы не расстраивать. В отпуск они с Димой всегда ехали туда, куда хотел Дима, потому что он умел объяснить, почему именно там хорошо, а она не умела спорить с его аргументами. Тему для диссертации предложил Михаил Борисович – «Физиология адаптации книдарий к изменению солёности» – и Лиза сказала «да», потому что он знал лучше, он всегда знал лучше, он двадцать лет в науке, он видит перспективу.

Саша смотрел на неё и ждал.

– Дописать диссертацию, – сказала Лиза.

– Это понятно. А кроме?

Она улыбнулась – той улыбкой, которую научилась делать, когда не хотела продолжать разговор. Лёгкой, немного рассеянной. Саша кивнул и переключился на кого-то другого, и Лиза снова повернулась к окну.

Кроме.

Слово зацепилось и не уходило.

Она отпила вина и попробовала. Честно. Не что нужно хотеть, не что правильно, не что логично на её месте и в её возрасте. Просто – чего она хочет. Прямо сейчас. Или вообще.

Тишина внутри была почти неприличной.

Где-то за спиной Михаил Борисович рассказывал про экспедицию коллег из Токийского университета – они работали в районе Японского моря, интересные результаты по биолюминесценции. Лиза слышала краем уха и не поворачивалась. Потому что если повернётся – нужно будет участвовать в разговоре, говорить что-то умное, задавать правильные вопросы. А она вдруг очень устала говорить правильные вещи.

Она была знакома с усталостью такого рода. Она приходила не резко – накапливалась тихо, как вода в трюме. Сначала почти не чувствуешь. Потом замечаешь, что всё тяжелее идти.

Лиза поставила бокал на подоконник рядом с парусником в шаре.

Ей было двадцать шесть лет. Она была аспиранткой третьего года, специалистом по медузам, дочерью женщины, которая всегда знала лучше, и бывшей девушкой мужчины, который умел объяснить, почему лучше так. Она жила в съёмной комнате в Бирюлёво, ела гречку и читала чужие статьи по ночам, и в целом это называлось «строить карьеру».

Она попробовала вспомнить, когда последний раз хотела чего-то своего. Не производного от чужого желания, не скорректированного под чужие ожидания. Просто – своего.

Вспомнила.

Ей было восемь лет. Воскресенье, мама ушла на рынок, и Лиза одна смотрела телевизор. Попала на документальный фильм про глубоководных обитателей – там были медузы. Огромные, почти прозрачные, с длинными нитями щупалец, светящиеся в черноте воды. Они не плыли – они парили. Медленно, без усилий, будто весь океан был сделан специально для них.

Лиза тогда легла на живот прямо на ковёр и смотрела, приоткрыв рот, пока мама не вернулась и не сказала, что так близко к телевизору сидеть нельзя, испортишь глаза.

Она хотела туда. Не по телевизору – по-настоящему. В то море, в ту темноту, к тем медузам.

Это было единственное желание в её жизни, которое точно было её.

Всё остальное за восемнадцать лет как-то незаметно стало чужим.

Михаил Борисович смеялся над чьей-то шуткой. Саша спорил с Петровым о методологии. Кто-то открывал новую бутылку. Лиза стояла у окна и думала о медузах в Японском море – о виде Deepstaria enigmatica, которого видели в этом районе всего несколько раз, который почти не изучен, который живёт глубоко и редко поднимается к поверхности, как будто тоже не очень хочет, чтобы его беспокоили.

Она достала телефон.

Открыла браузер.

Написала в поиске: «экспедиция Японское море частная аренда судна».

Причал пах солью, рыбой и чем-то металлическим – ржавчиной или цепями, Лиза не могла разобрать. Она стояла с рюкзаком у ног и смотрела на яхты, покачивающиеся у швартовых. Январское утро было серым и сумрачным – ветер дул с залива, задувал под куртку, трепал волосы.

Владивосток за спиной просыпался неохотно. Сопки в тумане, мост через Золотой Рог где-то справа, едва видный. Запах кофе из ларька в начале причала.

Лиза перечитала список в телефоне – оборудование, реагенты, контейнеры для проб, защитный костюм. Всё было. Она проверяла трижды, потому что боялась забыть что-нибудь важное и оказаться посреди моря без нужной вещи.

Потом убрала телефон и просто постояла.

Никто не знал, что она здесь. Мама думала – конференция в Новосибирске, три дня. Михаил Борисович думал – она работает над третьей главой. Подруга Катя думала – Лиза наконец взяла отпуск, молодец. Никому из них она не соврала намеренно. Просто не сказала правды – это было легче, привычнее, не требовало объяснений и споров.

Она купила билет на самолёт в ноябре, через два дня после того вечера у Михаила Борисовича. Просто взяла и купила – впервые в жизни не посоветовалась ни с кем. Это было настолько непривычно, что она несколько минут смотрела на подтверждение бронирования и ждала, когда придёт страх.

Страх пришёл. Но был какой-то неубедительный.

Яхты покачивались. Одна из них – крепкая, некрупная, выкрашенная в тёмно-синий – называлась «Якорь». Буквы были написаны аккуратно, без претензий. Лиза нашла это объявление три недели назад, в глубине форума о частных морских маршрутах. Один абзац, без фотографий: переход Владивосток – острова Японского моря – Окиношима, февраль, капитан Роман Северцев, выход по договорённости.

Она написала. Он ответил коротко: мест нет.

Она написала снова, объяснила про исследования. Он не ответил.

Она нашла номер телефона и позвонила. Он сказал: я не беру пассажиров – и положил трубку.

Лиза посмотрела тогда на другие варианты. Других вариантов не было – ни одно судно не шло в нужный квадрат в нужные сроки. Была только эта яхта и этот капитан, который не брал пассажиров.

Поэтому она купила билет во Владивосток и приехала.

Ветер усилился. Лиза подняла воротник и взяла рюкзак. «Якорь» покачивался у причала – спокойно, равномерно, как будто ничего особенного не происходило.

Впервые за очень долгое время она сделала что-то своё. Приехала туда, куда хотела. Ради того, чего хотела сама.

Было страшно.

Но страх теперь почему-то казался правильным – не тем, который говорит «не делай», а тем, который говорит «значит, важно».

Она пошла к яхте.

Глава 1. Список для капитана

Список в телефоне Лиза составляла три часа. Не тот список, что с оборудованием – тот был готов давно, выверен до последнего контейнера для проб. Этот был другой: что спросить у капитана, как объяснить про исследования, какие аргументы привести, если он снова скажет нет.

Она шла вдоль причала «Спортивной гавани» и перечитывала его в третий раз.

«Научная ценность маршрута. Грант РФФИ, официальное подтверждение есть. Не буду мешать работе судна. Готова выполнять любые требования по безопасности. Сроки совпадают точно – выход нужен не позже десятого февраля».

Список выглядел убедительно. На бумаге. Лиза убрала телефон в карман и посмотрела вперёд.

Владивосток утром был совсем не таким, каким она его представляла. Она ждала чего-то открыточного. Вместо этого – туман, лежащий низко над водой, запах соли и рыбы и ещё чего-то тяжёлого, промышленного. Звук цепей где-то справа. Крики чаек, которые здесь звучали иначе, чем в Москве, – требовательнее, что ли, без московской необязательности.

Причал был длинным и деловым. Никакой туристической красоты – просто работа: суда у швартовых, ящики, снасти, люди в робах, которые двигались с той особой сосредоточенностью, когда каждое движение что-то значит. Лиза шла и старалась не мешать – прижималась к краю, уступала дорогу, извинялась, когда кто-то проходил мимо с канатом на плече.

Она искала «Якорь».

Яхту она узнала сразу – не по названию, которое увидела уже потом, а по тому, как та стояла. Среди других судов, разномастных и по-разному ухоженных, эта выделялась не размером и не новизной. Просто в ней чувствовался порядок – не казённый, не выставочный, а живой, как у человека, который каждое утро знает, где лежат его вещи. Тёмно-синий борт без царапин. Снасти уложены правильно. Палуба чистая.

Небольшая. Крепкая. Серьёзная.

На борту стоял мужчина спиной к ней.

Лиза остановилась.

Он что-то проверял в оснастке – методично, без спешки, двигаясь вдоль мачты. Высокий, в тёмной куртке, с руками, которые работали уверенно, как будто делали это тысячу раз и знали наперёд каждое следующее движение. Лиза смотрела секунду, две. Потом подумала, что стоит у чужой яхты и пялится на незнакомого человека, и это, наверное, надо прекратить.

– Извините, – сказала она.

Он не обратил на неё никакого внимания.

– Извините, – повторила она чуть громче. – Это «Якорь»?

Мужчина обернулся.

Взгляд был короткий и абсолютно деловой – не грубый, не приветливый, просто оценивающий. Так смотрят на груз, который нужно определить: что за содержимое, сколько весит, куда поставить. Секунда – и уже понятно всё, что нужно.

– Да, – сказал он.

– Я Лиза. Елизавета Соколова. Я вам писала – про маршрут до Окиношима.

– Я не беру пассажиров.

Он повернулся обратно.

Внутри привычно и быстро сработало что-то знакомое – как рефлекс: извиниться, сказать «понятно, спасибо», развернуться и уйти. Не создавать неудобств. Человек занят, человек сказал нет, незачем настаивать. Она умела уходить тихо – так, чтобы после неё не оставалось ни следа неловкости.

Она не ушла.

– У меня грант Российского фонда фундаментальных исследований, – сказала она в спину куртки. – Официальное подтверждение, могу показать. Я морской биолог, изучаю глубоководных медуз. В районе Окиношима есть нерестовая зона вида, который практически не исследован – Deepstaria enigmatica. Туда не ходят научные суда в этот период, все крупные экспедиции – летом. Ваш маршрут и ваши сроки совпадают с тем, что мне нужно, с точностью до недели.

Он не перебивал. Продолжал работать с оснасткой.

Лиза набрала воздух.

– Я не буду мешать. Мне не нужна каюта – у меня спальник, я могу спать где скажете. Я не капризная, не боюсь качки, медицинских противопоказаний нет. У меня есть список того, что я беру на борт, – всё компактно, всё в водонепроницаемых кейсах. Мне нужно только попасть в нужный квадрат и провести там три дня. Больше ничего.

Она замолчала.

Он закончил с узлом, который проверял, и перешёл к следующему. Медленно. Без спешки.

– Я не беру пассажиров.

Сказал ровно – без раздражения, без извинения. Как факт. Потом спустился по трапу внутрь, и через несколько секунд внизу что-то глухо стукнуло – закрылась дверь каюты.

Лиза осталась на причале одна.

Чайка пролетела над бортом «Якоря», сделала круг и скрылась в тумане. Где-то дальше по причалу двое мужчин тащили ящик и переговаривались на повышенных тонах. Вода у борта была тёмно-серой, почти чёрной – она плескалась о сваи негромко и методично, как будто у неё было своё дело и она его делала.

Лиза смотрела на закрытый люк каюты.

Снова пришёл тот же рефлекс – уйти. На этот раз сильнее: «ну вот, ты попробовала, он отказал дважды, в этом нет ничего личного, просто у человека правило, надо найти другой вариант. Она уже начала разворачиваться, но остановилась».

Другого варианта не было. Она проверяла. Долго, методично, с той же тщательностью, с которой составляла списки. «Адмирал Шмидт» – научное судно, выход в марте, не в феврале. «Посейдон» – туристические маршруты, до Японии не ходит. Частные лодки в нужном районе – либо не тот маршрут, либо не те сроки, либо капитаны, которые не отвечали вообще. Она обзвонила одиннадцать номеров.

«Якорь» был единственным.

Лиза достала телефон и открыла список – тот, с аргументами. Перечитала. Она уже использовала половину. Оставалась ещё половина, но сейчас они казались ей бесполезными – аргументы работают только тогда, когда собеседник вообще готов слушать.

Она убрала телефон.

Посмотрела на яхту. На закрытый люк. На аккуратно уложенные снасти и тёмно-синий борт.

Подумала про медуз – про то, как они выглядели в том документальном фильме, когда ей было восемь лет. Про темноту воды и длинные нити щупалец. Про то, что Deepstaria enigmatica живёт на глубине больше тысячи метров, и её видели вживую меньше двадцати раз за всю историю наблюдений, и что в феврале, в нерестовый период, есть шанс – маленький, но реальный – что она поднимется выше.

Этот шанс был здесь. На этом маршруте. В эти сроки.

Лиза нашла на причале деревянный кнехт – короткую тумбу для швартовки – и села на него. Рюкзак поставила рядом. Достала термос, налила кофе – она взяла с собой термос, потому что не знала, сколько придётся ждать, и оказалась права.

Туман над водой немного рассеялся. Стали видны сопки на другом берегу бухты – тёмные, с редкими пятнами снега. Город за спиной просыпался и набирал звук. Владивосток не был красивым в открыточном смысле – он был настоящим, и это, пожалуй, было лучше.

Лиза пила кофе и смотрела на «Якорь».

Она не знала, выйдет ли капитан снова. Не знала, есть ли ещё аргументы, которые на него подействуют. Не знала, правильно ли она делает, что сидит здесь вместо того, чтобы уйти и придумать что-то другое.

Зато она знала точно: уходить она не будет.

Это было новое ощущение. Не героическое, без пафоса – просто тихое и устойчивое, как этот кнехт под ней. Она сидела на причале чужого города, пила кофе из термоса, и впервые за очень долгое время ей не хотелось никому ничего объяснять.

Она хотела сюда. Она здесь.

Остальное – потом.