Екатерина Розова
Похищенный ведьмой. Ведьма и охотник

Глава 1

Странно, но той весной смерть не раз пыталась забрать Раэ, и все через легкие. Сначала он заработал жесточайшую простуду в походе на северных колоссов и привез недолеченную болезнь в Цитадель. В апреле началось необыкновенно сильное поветрие и не миновало никого в обители охотников на нечисть. Кто-то, счастливчик, перенес весеннюю лихорадку на ногах, кто-то отлежался в казарме, а вот на Раэ зараза отыгралась по полной. Один недуг наложился на другой. Охотник не помнил, как его доставили на носилках из казармы в лечебную башню. С чужих слов он узнал, что бредил, метался в жару так, что его пришлось вязать к лавке полотенцами. Смутно всплывало в памяти, что в бредовых кошмарах он носился по хребту могучего колосса и пытался вбить смертоносное лезвие между двумя позвонками, а колосс умело стряхивал охотника со спины, и Раэ скользил по его шершавым бокам, без возможности за что-то зацепиться. Колосса в своем бреду он так и не поразил, зато болезнь мало-помалу отступила, правда, забрала много сил. Нельзя сказать, что Раэ совсем не повезло. Кое-кого эта лихорадка унесла на кладбище за восточной стеной Цитадели. Убивала она, в основном, мальчишек младше Раэ, но стоило помнить, что после тяжелого похода тот достаточно ослаб.

И все же в ту весну ему исполнилось пятнадцать, а могло бы и не исполниться.

Наставник Виррата не спешил возвращать Раэ назад в казарму охотников на колоссов и желал ему подольше оставаться под надзором лекарей.

-Долечись, - сказал он Раэ, когда отказывал в возвращении, - долечись, говорят тебе. А то вообще глупо получится. Столько всего пережил, скольких пережил, а потом загнешься в Цитадели от простой заразы.

Чтобы воспитанник «не маялся дурью», Виррата занес Раэ в лазарет несколько лаковых коробок с книгами, разумеется, назидательными. О том, как подобает себя вести охотнику на нечисть и как не подобает. При посещении перетряхнул больному всю постель и изъял из тайников все сладости, которыми Раэ снабдили соседи по лазарету. Даже после болезни, когда его воспитанник, и без того кожа да кости, нашел возможность отощать, Виррата не желал ничего слышать о дурном весе, который мог бы помешать Раэ вскарабкиваться на колоссов. Нет-нет, Виррата не зверствовал. Он даже в знак того, что не зверствует, принес Раэ его любимую флейту. Тот, конечно, обрадовался, но все-таки из-за подпорченного настроения сказал, что его все еще душит ужасный кашель, куда ему дудку.

- Ты сказал, что кашель тебя душит только по вечерам, - поймал его на слове Виррата,- ну не хочешь – не играй. Только пусть она будет с тобой. А не то на ней твой дружок Акса пытается играть. А у меня и так от вас всех башка к ночи болит.

Книги, Раэ, конечно, прочел от кондака до кондака. И не по разу. И вслух: в палате для выздоравливающих маялся от скуки не только он, но и молодежь из других крыльев Цитадели: все готовы были читать и слушать что угодно. Ребята подобрались по-хорошему простыми и неглупыми.

Да с ними вообще-то было интересно даже изнывать от безделья. Раэ выпала редкая возможность пообщаться со своими ровесниками, которых натаскивали на другую нечисть. Всех их воспитывали по-разному. И образ жизни одного из них порой разительно различался от образа остальных и особенно от жизни охотника на колоссов. Например, им не надо было строго следить за своим весом и бояться вырасти - наоборот, в некоторых случаях ценилась рослость и большая мышечная масса.

Так, например, Ларс, охотник на нежить и упырей, вообще был очень высоким для своего возраста и не стеснялся этого. Он вообще мало чего стеснялся, подтверждая недовольное бурчание всей Цитадели, что порядки в крыле упырятников хромают, а молодежь так и вовсе стоит на ушах. И этот Ларс вел себя более вольно, чем все остальные. Так, в одну ночь, когда уже все на стенку лезли от долгого нахождения в четырех стенах, он пренебрег приказом начальства, самовольно вытащил гвозди из заколоченного окна и впустил в палату нагулявшийся на дневном солнце теплый парной ветер, напоенный духом клейкого березового листа и цветущей ольхи. Только тогда Раэ спохватился по поводу того, что упустил пору цветения горицвета, и ему казалось, что весна не началась, а она еще как началась, никого не стала ждать. Началась тайком от Раэ, не считаясь с тем, что он не видел горящих на предрассветном свету алых гроздей ясеня, не видел вспененной белой сливы без единого листа холодным утром. Но не его одного весна застала врасплох и ворвалась в запретное окно. Ошалели и оживились все в палате. Никто не собирался ложиться спать. И чего они так боялись распечатать окно? Да кто их застанет: в конце апреля Цитадель опустошалась, потому, как начинались одни из самых тяжелых дней для охотников на нечисть. Ведьмы готовились к майским шабашам, а охотники на ведьм - к облавам. Ну а поскольку охотники на ведьм, ведьмобойцы, были элитой элит, их было слишком мало. В горячую пору к ним подключалась на помощь вся Цитадель независимо от того, по какой нечисти промышляли другие охотники. И даже обслуживающий персонал. Цитадель в такие дни бывала почти пуста…

Разве это не здорово – наконец-то почувствовать свободу?

Сам Ларс расселся на подоконнике, не боясь, что его голос будет слышен даже снаружи. Он развлекал палату историей о своем зимнем походе на кладбище Авы.

-Кладут меня в гроб, - принялся Ларс бодро за историю, весело стреляя глазами по слушателям, - нарядили в саван – шелковый. Похоронное платье – княжеское. Никогда столько золота не видел – и все на мне. Гроб внутри обложили бархатом... Вы когда-нибудь трогали настоящий княжеский бархат?

Гайю, охотник на саламандр, показушно хмыкнул. Мол, его все эти дорогие цацки не впечатляют, уж надоели. Но Раэ-то при своей наблюдательности давно о нем догадался, что тот происходит из довольно бедной семьи. Сам Раэ промолчал о том, что в его вещах в казарме лежит подарок из дома - бархатный кисет, - и порадовался про себя, что в палате его знали только по прозвищу – Фере, то есть "счастливчик". Назови он свое настоящее имя, ребята не держались бы с ним так запросто. И уж конечно же при нем Ларс не стал бы так преувеличивать богатое убранство гроба....

- Гроб у меня был… ну вот таким лаком крытый, просто картинка, - Ларс постучал по лаковой коробке для книг, - а я уж гробов насмотрелся…

Упырятникам приходилось часто лазить по древним некрополям и новым кладбищам и почему-то это заставляло их становится не просто знатоками, но и ценителями по части украшения могил и щепетильными по части похоронных принадлежностей.

- Да, нам такой не светит, - шутя вздохнул Ларс.

- А так хотелось, - сказал Ксури из крыла охотников на летучих змей.

- Да типун тебе на язык! – буркнул на него Арнэ, охотник на болотную нечисть. Почему-то эти охотники бывали суеверны больше всех.

- Как тебя только на это уговорили, - сказал Раэ Ларсу.

- Уговорили? – опять хмыкнул всезнающий Гайю, - приказ есть приказ. Скажут – в гроб ляжешь.

- Да, вот пришлось, - продолжил Ларс свой рассказ, - кто-то разорял могилы за оградой. Нас вызвали, думали, что это по нашей части, думали, что это гули. Но мы-то прибыли и поняли, что могилы за оградой раскапывают ведьмы. Не одни гули трупоедствуют.

Все пятеро понимающе промолчали. С самого раннего детства она знали железное правило охотников – если заметишь где след ведьмы, то не смей говорить об этом светским властям. Иначе могла подняться паника среди местного населения. Хуже всего случалось, когда светские власти, а то и просто не наделенные знаниями и полномочиями горожане, самоуправно начинали ловить ведьм. Тогда могло погибнуть множество неповинных женщин, да и мужчины могли быть огульно обвинены в колдовстве и подвергнуться безграмотному суду, а то и вовсе быть сожженными без всякого разбирательства. Прикладывали руку к такой истерии и сами ведьмы, которых не дано было вычислить простым горожанам, и просто те люди, кто хотел бы свести счеты с какими-нибудь молодыми богатыми дамами. Поэтому все дорисовали в уме то, что недосказал Ларс: едва прибывшие охотники сообразили, что могилы разоряет ведьма-людоедка, тотчас решили действовать, причем действовать быстро, пока горожане не догадались, что это не гуль. Ловить на живца. Если так можно назвать подставного покойника.

- Ну так что, - спросил Арнэ, не поддавшийся шутливому тону Ларса, - вы ее выследили?

- Сейчас расскажу, как было. Лежу я в гробу, отнесли меня в могилу, опустили, трубку для воздуха дали. Ну, зима же, потому глубоко не зарывали. Лежу. Даже задремал…

- Не замерз?

- Да я весь в мехах был. Еще грелку мне в ноги сунули. Вообще хорошо выспался тогда…Ну так вот, слышу голоса, раскапывают меня два каких-то мужика…

- Колдуны, - охнул Ксури. Те немногие мужчины, которые осваивали науку ведовства, были гораздо опасней женщин.

- Я тоже так сначала подумал, - сказал Ларс, - ну, думаю, сейчас меня жрать будут.

- Но ведь колдуны же не ведьмы, - с видом всезнайки сказал Гайю, - они же не людоедствуют.

- Да вроде бы людоедствуют, - неуверенно сказал Арнэ. Все переглянулись, но никто не знал точного ответа на этот вопрос. Все-таки ведьмы и колдуны были не по их части.

- Нет, мне так объясняли, - возразил Ларс, - что колдуны как раз не едят трупы, потому, что этим занимаются только низшие ведьмы. А колдуны, когда идут ведовским путем, эти низшие ступеньки перепрыгивают. Вообще эти низшие ведьмы в нашем деле частая история. Постоянно рассказывают – подстерегают у могилы вурдалака или гуля, а хватают местную бабку с куском ноги покойника в зубах. Так что нам, упырятникам, как и ведьмобойцам, иногда тоже приходится иметь дело с ведьмами, с низшими, правда…

- Ф-фу, - поморщился Арнэ, словно та болотная дрянь, на которую его натаскивали, была поделикатней.

- Да кто ж это тебя раскапывал? – вернул Раэ Ларса к рассказу.

- Да я думал, что этих мужиков ведьма наняла. Осторожничает, сама не является. Ну, думаю, где там наши в засаде, а то сейчас мне печень вырежут… Крышка отлетела, саван с меня сдернули, давай с меня драть похоронное платье, да еще сапоги одновременно. Я им такой «Э! Э! Вы чего?» А они как заорут! Так что аж меня напугали. Я сам как заору!

Тут уж рассмеялся даже всезнайка Гайю, который любил всех перебивать и за всех дорассказывать анекдоты.

- Ну, я тогда из гроба восстал, одного и след простыл, второй у моей могилы валяется. Вещи они тут бросили, мешок с собой был у них пустой… Ну, вот зла не хватает – это ж оказались просто воры!

Ларс возмущенно фыркнул. Упырятники не больно-то жаловали расхитителей могил, потому как разоренные ими захоронения часто сбивали с толку: ломай из-за них голову, то ли ходячий мертвец выкопался, то ли вурдалак разорил погребение, к тому же потревоженные воришками захоронения нежити доставляли лишнюю работу, которую можно было бы избежать.

- Стою. Звездочки. Ночь ясная. Горизонт зеленеет. Морозец, снежок…

- А засада где? – спросил Ксури, - чего они твоих воров не схватили?

- Вот и я тогда подумал, где моя засада. Где все? Щупаю пульс вору. Нет пульса. Насмерть испугался… Стою. Звездочки сверкают… Слышу вопли аж по другую сторону кладбища. Там тоже есть еще одно место за оградой, где хоронят самоубийц. Ну, потопал туда. А там все наши собрались. Оказывается, пока меня хоронили, на другом конце кладбища закопали местного пьяницу, который замерз накануне. По-тихому так зарыли без отпевания, мы даже не знали, что на кладбище есть свежий покойник кроме меня. Никому он не был нужен, никому ничего не сказали… При обходе обнаружили, что ведьмы раскидали землю и что-то там уже жрут, как свиньи, чавкают, хрустят, ничего вокруг себя не видят… Ну, ломанулись наши все туда, погонялись за ними маленько, повязали…

- Сделали засаду, - хохотнул Гайю.

- А вот бывает, - вздохнул Арнэ, - подготовишь охоту, а она срывается, а вот если случайно все происходит, то так иногда повезет, что…

- Я к нашим выхожу из темноты в похоронном платье, так меня чуть из самострела не кокнули… «Ой, мы про тебя забыли. Ты не замерз? А как ты выбрался?» Мой наставник такой рассердился на ведьм, они сидят повязанные, а он меня за рукав схватил, повел меня к ним и давай перед ними нахваливать – чего меня жрать не пошли? Я ж молодой такой, сочный… Как будто он меня ну прямо для этого растил!

Все в палате прыснули.

- Небось, засаду раскусили, - сказал всезнайка Гайю. Раэ стало от его насмешливого вида не по себе. В Цитадели этот умник был знаменитостью - из молодых да ранний. Великолепный охотник на саламандр, не смотря на молодость. И хотя все тут друг с другом лишь недавно перезнакомились, о нем уже были наслышаны. Раэ не удавалось с ним поладить – Гайю взял с ним какой-то неуловимо пренебрежительный тон, как и с прямодушным Ксури. В противовес этому он был подчеркнуто вежлив с Ларсом и Арнэ, показывая, как делает им честь тем, что держится с ними на равных.

- Нет, им нужен, видишь ли, труп больного… здоровое мясо трупоедки не переваривают.

- Так они еще перебирают, кого жрать? – спросил Арнэ, - я-то думал, они едят мертвечину от безысходности, красть и есть живых людей опасней...

- А вот так, - развел руками Ларс, и в притворной обиде шмыгнул носом, - мной пренебрегли. Даже обидно стало.

Все рассмеялись, кроме серьезного Арнэ.

- Я им рассказал, кто меня выкопал. Пошли за телом этого вора… а уже половины трупа как не бывало!

- Упустили какую-то ведьму? – подосадовал Ксури.

- Нет, гуль утащил, - сказал Ларс. Все растерянно приумолкли.

- Это что же получается, - сказал Арнэ, - не раскопай тебя воры, тебя бы вскрыл гуль… а ваших рядом нет… Тебя воры спасли!

- Да получается, что так.

- Да-а, вот как бывает, - протянул Ксури.

- Мы же ради гуля и пришли на кладбище, его ловили. Отвлеклись на этих ведьм. Все нам спутали, - Ларс как-то про себя усмехнулся. Но о том, как упырятники потом ловили гуля, рассказывать не стал.

Хотя охотники были рады порассказать друг другу байки о своих первых походах, так уж получалось, что все истории были как-то сбоку от того, чем они в них занимались. Ларс напрямую не рассказывал о гулях и упырях, Ксури при своем прямодушии честно признавался, что не хотел бы говорить о драконах, Арнэ, чью щеку пометил наг, не хотел ничего говорить о болотной нечисти, да и сам Раэ, когда речь зашла об инистых великанах обнаружил, что слова у него застревают в глотке и не очень-то хочется говорить о своих ночных кошмарах. Да и вообще хотелось бы отвлечься. Но они были охотниками. На нечисть. И речь то и дело сворачивалась на нее. И так уж получалось, что сворачивалась она на то, что было далеко от всех пятерых – об охоте на ведьм.

Поэтому Раэ хорошо понял, почему Ларс захотел уйти от расспросов Арнэ, как потом ловили гуля.

- О, Фере, а сыграй что-нибудь! – сказал тогда охотник на упырей. Он как бы нечаянно перебил Арнэ, готового дотошно расспрашивать.

- Флейта? – оживился Ксури, - а я и забыл, что у нас она есть.

- Да-да, конечно, - сказал Раэ, - только я давно не играл.

- Ночью? – смутился Арнэ.

- В такую ночь – обязательно, - сказал Ларс и показал в окно. Мало им было поводов для радости, но и малому они были рады.

- А что играть? – спросил Раэ, оглядывая флейту. Она была суховата после долгого лежания без дела.

- Ну, ну давай уже! «Три звоночка» знаешь? – требовательно попросил его Ларс, соскочил с окна и натянул, может, впервые за долгое время, тяжелые сапоги с бронебойными подковками на носках и оковкой на каблуках. Такие сапоги являлись неотъемлемой частью формы охотников на нежить, и их предназначением было не выбивать дробь из половиц, а защищать ноги от цепких рук упырей, когда те выпрастывают их из-под земли. Но как все-таки здорово загремели эти подковки! И Ларс прошелся между лавок, лихо притопнул да так, что все оживились.

- А ничего, что ночь на дворе? – упрямо спросил Арнэ. И, сам того не замечая, свесил ноги с лавки. Он начал поправляться только недавно, и только недавно начал сидеть на лавке чаще, чем лежать.

- А кого ты боишься разбудить? – спросил у него Ларс и задробил по половицам так, что Раэ только оставалось подладиться под его ритм. Да, выбивать дробь он умел, всем на зависть. Несколько ссохшаяся за зиму флейта не сразу позволила начать незатейливую, но никогда не надоедающую всем песенку, Раэ не успел еще разыграться, но к Ларсу тотчас присоединился Гайю, про которого за дни общей лежки выяснилось, что он не любит кому-то хоть в чем-то уступать. Его ноги в сапогах с красными щегольскими каблуками и красными же кистями так же выдали сложную дробь. Под общий смех он немного зашелся в суховатом остаточном кашле, но не остановился: проклятое першение в легких всем так надоело, что никто уже не обращал на него никакого внимания. С улюлюканьем присоединился и Ксури, охотник с драконьего крыла, слетел с лавки и закрутился босиком. Он был маленький, верткий и слишком легкий, чтобы выбивать сильную тяжелую дробь, да ему этого было и не надо для веселья. Немного погодя соскользнул с лавки и Арнэ, тоже натянул сапоги, вскинул голову и пошел выводить каблуками легкий четкий ритм. Затряслись стены, лавки, ставни, откуда-то посыпалась потревоженная пыль. Мелодия у Раэ получалась все лучше и лучше. Звук получался широкий и сильный.

Они действительно никого не боялись разбудить, потому, что будить было некого. Поэтому все очень удивились, когда внезапно распахнулась дверь в палату, и на пороге возникли главный лекарь, а с ним Тево-ведьмобойца на костылях и неизвестный вельможа из города. Грохочущая пляска тотчас оборвалась, все пятеро поспешили почтительно склониться там, где остановились. Главный лекарь был начальством, Тево принадлежал к элите охотников, а вельможа, судя по кафтану с длинным шелковым поясом, был явно не последнего ранга. И что их принесло среди ночи?

- А вы говорили - людей нет, - проговорил вельможа и прошел в палату. Его сапоги и подол кафтана были забрызганы весенней грязью. От платья шел запах дорогих благовоний и конского пота. Получается он, только что примчался верхом в Цитадель из города? Один? Без соответствующего сопровождения?

- Это больные, - поспешно проговорил главный лекарь.

- Хороши больные, - сказал вельможа, вглядываясь по очереди в раскрасневшихся лица мальчишек.

- И они дети, - добавил Тево, - это детская палата.

- Хороши дети, - сказал вельможа и взял за подбородок Арнэ, повернул его голову к свету и посмотрел на шрам, уродующий тому щеку. Арнэ смущенно попятился.

- Обстрелянные у вас больные детки, - проговорил вельможа, затем обратился к Ксури, - ну и сколько тебе лет, дитятко?

- Шестнадцать, сударь.

- Из какого крыла?

- Летучих змей, сударь, - промямлил Ксури с виноватым видом.

- Драконник, значит, будешь. Готовый драконник… А вы? - Он оглядел остальных, заметил форменные сапоги на Ларсе и определил, из какого тот крыла даже не задавая вопросов, - а это у нас упырятник! Здоровый рослый упырятник… А вы говорите, что в Цитадели нет людей!

- Они еще не долечены, - поспешно проговорил лекарь, - лихорадка коварна…

- Что значит не долечены? – гаркнул недовольно вельможа, - в конце апреля нет больных. Все – либо мертвые, либо здоровые! У вас тут пять человек развлекается, пока мы по всему княжеству разрываемся!

- Простите, сударь, - забормотал было Гайю, которого вельможа, обернувшийся к Тево и лекарю, едва не сшиб плечом, - мы не желали тревожить чей-то…

Но вельможа, похоже, сердился не на них, а на Тево и лекаря. На бормотание Гайю он даже головы не повернул. И даже приказ отдал не им, а Тево-ведьмобойце:

- Чтоб через четверть часа стояли на плацу внизу в походной форме! Малое воинское облачение! Все пятеро!

Глава 2

Лекарь что-то начал выговаривать, но осекся, встретившись взглядом с вельможей. Тот стремительно вышел из палаты, следом засеменил лекарь, бросив упрекающий взгляд на распечатанное окно, за которое уже было поздно бранить.

- Четверть часа, - проговорил он, запинаясь, - у вас четверть часа добежать до своих казарм, облачиться и обратно…

За дверью шустро заклацали о пол костыли Тево-ведьмобойцы и донесся его быстрый говор:

- Дело деликатное… а они все-таки еще совсем мальчишки…

- Сам что ли, покостыляешь дела деликатные дела делать? – донеслось гарканье вельможи.

- Дела-а, - протянул Ларс.

- Вот надо было нам шуметь именно в эту ночь! – буркнул Гайю.

- Вы как хотите, - сказал Арнэ, - а мое крыло от лазарета дальше ваших, мне сейчас в три ноги бежать.

Раэ тотчас спохватился. Крыло охотников на нагов было от лазарета далеко, а крыло охотников на колоссов и того дальше… Ну он и припустил по ночной Цитадели, не разбирая дороги, и рискнул бы переломать себе ноги, если бы не знал крепость как пять пальцев. Если главный лекарь и сам Тево-ведьмобойца так кипишат при виде этого вельможи, то ему, Раэ, надо знать, что опаздывать он не смеет… И все же ему пришлось пару раз приостановиться, чтобы прокашляться.

Как и ожидалось, на плацу он оказался последним, добежал с облачением и оружием в руках, а вот Арнэ, похоже, оказался первым, да еще умудрился задоспешиться. Только наручи не зашнуровал. Остальные тоже догадались захватить все с собой и одеваться уже на плацу, помогая друг другу затягивать ремни и шнуры. Когда вельможа их застал неготовыми, он ткнул пальцем в Арнэ и сказал:

- Назначаю тебя главным в отряде.

Возможно, свою роль в этом сыграло не только своевременное облачение, но и шрам на лице Арнэ. А может, этот незнакомец успел расспросить лекаря и Тево об охотнике на нагов?

Но тут Тево спешно подскочил на костылях к вельможе и что-то шепнул ему на ухо. При этом указал взглядом на Раэ. Тот смутился и потупился. Вельможа после совета Тево мог бы и передумать, и тогда Раэ не миновать командирского лиха... Но нет, вельможа не передумал. Смерил Раэ сверху вниз, в полумраке плохо читалось выражение его лица, но зато донесся его ответ Тево:

- Из молодых да ранний? Не люблю выскочек!

Раэ украдкой глянул на остальных. Наверняка все это про него тоже услышали. Но молодым охотникам было не до этого. Все пятеро переглядывались, смущаясь того, что все они с бору по сосенки надерганы из разных крыльев. Это ж на кого их отправляют?

На обычно шумном плацу было непривычно тихо. Как будто за время их лежки в лазарете Цитадель вымерла. Из начальства там были только Тево-ведьмобойца и этот вельможа из города. Впрочем, сейчас он сменил кафтан на серую тунику, которые носят охотники на ведьм. На рукаве у него проглядывали три нашивки, одна из которых была «стриж»! Вельможа оказался вовсе не вельможей, а охотником самого высокого ранга, а так как Раэ его не знал в лицо, то понял, что перед ним кто-то из разведки. Да, дела… Если разведчик показывается им в открытую, значит, что-то творится из ряда вон выходящее. Судя по богатому платью в котором разведчик явился, он работал в городе и был внедрен в самые влиятельные круги, как знать, может, он выслеживал ведьм в княжеском окружении. Да, дела....

Хотя Тево не спешил его никому представить, а значит хоть в какой-то мере хотел сохранить тайну. А что, вполне вероятно, что больше с ним никто из пятерых не пересечется и не сможет его выдать даже случайно...

- Вы сейчас отправитесь в мертвый город, - сказал разведчик, по очереди заглядывая в лицо каждому стоящему в ряду, - сударь Тево снабдит вас картами.

- Смею сказать, я был в мертвом городе и знаю дорогу, - негромко проговорил Арнэ таким тоном, которым можно, когда уместно, прервать начальство. Построение не было похоже на построение, в тем более, что все еще продолжали задоспешивать друг друга. То ли своим тоном, то ли своим знанием Арнэ заслужил еще один одобрительный взгляд разведчика. Раэ и Ксури не осмелились заговорить, но оба закивали в знак того, что тоже знают дорогу.

Этот мертвый город был обнаружен недавно, среди лесов, всего несколько лет назад, когда внезапно среди чащобы разомкнулся большой пространственный карман. Его появление, как любое появление подобных ему мест, сопровождалось легким, но продолжительным землетрясением, не первым и не последним на коротком веку Раэ. Их, молодых охотников на нежить, учили радоваться подобному трусу: наставники сравнивали его с мелкой дрожью, после которой отпускает судорога сжатую мышцу. Он означал, что земля выздоравливает, освобождает еще одну местность, запечатанную могущественными колдунами столетней давности. Однако, радоваться этому получалось мало кому. Хорошо, если внезапно возникший из ниоткуда земельный участок был невелик и из-за него могли поспорить разве что крестьяне-соседи, это еще не страшно. Плохо, если он был приличных размеров и оказывался на границе между княжествами – это пахло войной.

А вот тот мертвый город, о котором говорил разведчик, вывалился среди глухого леса, в ту пору, когда из Авы прокладывали через лесные дебри новый караванный тракт. Никаких границ он не нарушил, но все равно доставил хлопот. Ради строительства совершенно новой дороги пришлось потревожить дремучие леса с укрытыми на столетия тайнами. Были тут и чумные деревни, которые в одночасье выкосило от Большого Мора, и они затерялись в заросших лесах, казалось бы, навсегда, и древние непонятно чьи некрополи, и логова другой дряни, а так же напоролись строители дорог и на этот дурной заброшенный город, усеянный мерзкими капищами – чуть не зацепили его проложенным трактом, ну и хорошо, что не зацепили, а обошли чуть-чуть стороной. Однако это дурное место охотники на нечисть прочесали-перечесали по настоянию первой купеческой гильдии и магистрата Авы. Вымели любую опасность, которая могла бы выбраться из-за крошившихся заросших зеленью стен и потревожить караваны. В тем более, что неподалеку стремительно разрастался молодой кипучий город Ава, которому ой как не нравилось соседство с дурными землями, но тем не менее границы живого города росли и приближались к мертвому…

- Ну что ж, тем лучше, что никаких карт не надо, - сказал разведчик, - все как нельзя лучше.

И он снова посмотрел на Тево-ведьмобойцу, который прыгал по плацу на костылях, похоже, что с виноватым видом. Раэ чуйкой нижестоящего уловил, что между разведчиком и Тево все еще остывал бурный спор о том, смогут ли обнаруженные в лазарете молодые охотники справиться с заданием.

- Ваша задача попасть в ночь на первое мая в капище тринадцати колоссов, - продолжил разведчик, переводя взгляд с лица Арнэ на лицо Раэ. Закивали оба. Раэ не мог не знать об этом месте. Когда охотники перешерстили этот вымерший город, то пришли в ужас от того, что обнаружили капище, в котором загадочно исчезнувшие жители города некогда поклонялись колоссам как богам. Виррата не мог не сводить туда своих учеников, чтобы они знали, до какого безумия могут дойти люди. Поклоняться – этим мразям!

Разведчик продолжил и произнес то, что заставило Раэ не поверить своим ушам:

- В ночь на первое мая вам предстоит сорвать ведьминский шабаш…

Рядом с ним сдавленно крякнул Ксури, потрясенный настолько, что не смог сдержаться, хотя перебивать начальство такого ранга было запрещено, даже если оно скажет нечто совсем немыслимое. Сорвать? Шабаш? Настоящий ведьминский шабаш? То, что не под силу даже пятерым ведьмобойцам?

Гайю зашелся в давно сдерживаемом кашле, Ларс переводил ошарашенный взгляд с Тево, на вельможу, косо перестреливался взглядом с Раэ и Ксури.

- Под вашим руководством, сударь? – осмелился снова вставить слово Арнэ.

- Под твоим, - сказал разведчик, - у меня нет времени. Я здесь случайно, вы меня не видели.

Арнэ не смог не выказать удивления, однако сумел взять себя в руки и не перечить.

- Позвольте мне объяснить, с вашего разрешения, сударь, - поспешно сказал Тево, видя, что вельможа и сам не рад, что произвел своими словами смущение, выскочил на костылях несколько вперед, - шабаш не настоящий, а сущее баловство. И ведьмы – не настоящие.

- Ну… это как сказать, - тихо проговорил разведчик, но, похоже, все-таки решил передать слово Тево.

- Это девушки из очень приличных семейств… не важно из каких, - сказал Тево, за что за спиной у него послышалось предупреждающее покашливание старшего по рангу, - …совершенно не важно, из каких… главное, что все они достойные девицы, просто… не понимают, что творят. Совсем молоденькие девушки вдруг решили… создать ковен. Да это и ковеном не назовешь – баловство одно. Просто собираются вместе по ночам на девичьи посиделки и ворожат, гадают… Ничего серьезного…

- Но все начинается с мелочей, - продолжил Арнэ таким тоном, каким говорят, чтобы показать, как они понимают начальство.

- Да-да. Их шалости принимают серьезный оборот. Разведка доложила, - Тево оглянулся на разведчика, - что они собираются провести шабаш в Мертвом городе в капище тринадцати колоссов.

- Делать им больше нечего, - буркнул под нос Гайю так, чтобы его услышали только рядом стоящие.

- Разрешите спросить – разве они сумеют? – спросил Арнэ.

- Скорее всего, у них не получится, - сказал Тево, - среди них нет наставника, который бы их направлял. Скорее всего, они просто … побарагозят на капище, напрыгаются, напляшутся, но никого не сумеют вызвать из навьих миров…

- Но это в благополучном случае, - сказал разведчик.

- Да-да, - подхватил Тево, - мы должны понимать, что они идут в такое место… и что…

- Все начинается с мелочей, - опять докончил Арнэ.

- Да-да… с мелочей. Так ведьмами и становятся. Не всегда так, конечно… Но часто именно так. Сначала балуются гаданием и ворожбой, потом идут на свой первый шабаш, не всегда удачный… кто-то это дело бросает, а кто-то идет дальше…

- Ваше дело сорвать этот шабаш и хорошенько застращать девиц, чтоб им больше неповадно было, - заговорил разведчик, - ведьмами они могут и не стать, но если в городе узнают, что они пробуют ворожить и ходят на шабаши… Там не будут разбираться в том, что они еще ничего не умеют и ведьмы из них никакие. Ваше дело им очень хорошо втолковать, что их легко поймают, и что если они продолжат баловаться, их ждет смоляная рубашка и костер. А их семейства – падение… Впрочем, просто объясните, что для любого семейства беда, если их дочь обвинят в ведовстве… Для любого.

Разведчик переводил взгляд с одного лица на другое. Гайю недоумевающее хмурился. Ему явно не улыбалось тащиться в темень ради того, чтобы кому-то что-то втолковывать. Ясное дело, что саламандрам ему не надо было проводить воспитательную беседу. Озадаченный Ксури наклонил голову, задумался, силясь понять, что к чему. Арнэ наоборот поднял голову, ожидая дальнейших разъяснений. И тут вельможа встретился взглядом с Раэ. Осмелев, тот многозначительно кивнул ведьмобойце старшего ранга. У того на лице прочиталось недоверчивое изумление. Неужели мальчишка, да еще охотник на другую нечисть - титанобойца – и понимает его?

Да, Раэ его понимал. Он знал, как охотничье братство бьется за каждую оступившуюся девчонку. Что бы ни рассказывали про жестокость ведьмобойц, а они до последнего пытались скрыть от мирских властей ошибки девичьей молодости. В Аве, где смертельно боялись ведьм, - и не без оснований, - не прощали даже раскаявшихся. В своем горячном суде мирские власти, ошалев от страха, рубили с плеча. А ведь без помощи братства они могли поймать только слабых и глупых ворожеек, то есть самых безопасных, способных навредить колдовством разве что себе. Бывали случаи, что хватали ну совсем уж безвредных – а все от страха. О, Раэ это все знал… И он хорошо понял этого ведьмобойцу в ранге стрижа. Понял, почему он по ночи примчался в Цитадель. Понял, почему он отправляет их в город мертвых возиться с дурехами, еще не ставшими ведьмами…

В это время Ларс резко выдохнул и закашлялся.

- Ну и ладно. По лесу остатки болезни растрясем. По свежему воздуху.

- Смотрите, горгулья!

И впрямь в трещине полуразрушенной осыпавшейся стены сидела горгулья приличных размеров. Вот так запросто и сидела, выставив в оскале длинные, похожие на долото клыки. Хоть бы в зелень зарылась, что ли, прежде чем окаменеть. Это было бы не трудно: старая стена была поглощена зелеными побегами так, что почти не было видно кладки. Но нет же, это чудовище считало себя в полной безопасности и впало в летаргию здесь, в том самом разломе стены, через который люди проникали в заброшенный город. Ксури и Гайю уже стали доставать из-за спины сулицы, готовясь расправиться с такой удобной мишенью.

- Ну и что? – сказал на это Ларс, - горгулья и горгулья. Сидит и сидит. Чего орать-то?

И он, подобрав края плаща, пролез в стенную трещину, закидывая ноги, как ребенок, который вскарабкивается на высокую для его роста лавку. Плечо упырятника оказалось рядом со страшными каменными зубами, способными запросто отхватить руку. Тут Ларс обернулся к остальным:

- Не знаю, как у вас, а у нас есть правило: оно тебя не бьет, и ты его не бей. Если бы мы гонялись по некрополям за всей дрянью подряд, у нас не хватило бы времени и сил на действительно опасную нежить.

У Ларса был острый нос хитреца, чуть раскосые глаза, в которых прыгали насмешливые искорки, и манера тонко лукаво улыбаться, когда он поддразнивал отряд. Он был по-настоящему храбрым, не рисуясь и не преодолевая себя. Родился таким, и все тут. Других в охотники на нежить не берут. Зря тревожиться такой не будет. Может, потому после его поддразниваний хотелось посмеяться над собой: какой-то час назад отряд прошел через затерявшийся в лесу могильник. Ларс даже бровью не повел, когда неосвященная земля шевельнулась под его ногами и послышался стон. Просто продолжил путь, а остальные, посмотрев на него, передумали бояться.

Так и сейчас, охотник на ходячих мертвецов и упырей первый перебрался через крошащуюся городскую стену, поднял горгулью с разрушенной кладки, словно каменный бюстик, вышвырнул в лесные кусты и отряхнул ладони. Командир отряда, Арнэ, полез за ним следом. Затем переправились Гайю и Ксури. Последним через стену перескочил замыкавший отряд Раэ.

После лесного полумрака в заброшенном городе оказалось неожиданно светло. Раэ заслонил глаза от режущего солнечного луча. Легкий, но ровный ветер сорвал с головы капюшон, разворошил волосы и раздул плащ. Раэ перевел дух, сморгнул радужные круги, промелькнувшие перед глазами, и осмотрелся. Под его ногами были квадратные плиты с угловатыми узорами, которые едва угадывались под слоем мха. В трещинах и щелях мостовой пробивалась трава. От недавно прошедшего дождика чуть-чуть парило, и молодой охотник на нечисть сквозь легкую дымку оглядел раскинувшиеся перед ним ровные улицы с остатками строений, похожих на коробки, на которые поставили коробки поменьше. Все они тоже поросли мхом. Плоские крыши местами провалились, местами заросли. При домах было полно террас, зато не было окон. Над городом высилась, перебивая горизонт, могучая гора-одиночка, заросшая дремучим лесом. Тут было бы живописно, если бы не было жутковато даже в такой солнечный день, хотя внешних причин ощущать тревогу не было, если, конечно, не считать запустелости. Однако им, охотникам за нечистью и нежитью, стоило довериться этому ощущению. В таких местах могла водиться любая гадость. Горгулья, встретившая их в развалинах городской стены, была тому примером.

- Нам туда, - указал Арнэ на гору.

- Через весь город топать? – протянул Гайю, - мы же целый день угробим.

- А нам к вечеру туда и надо, - сказал Арнэ.

- Ходячих мертвяков тут нет? – опасливо спросил Гайю.

- Нет, - ответил Ларс.

- Точно? – переспросил Ксури, - точно-точно?

- Мы еще в город не вступили, а вы начинаете. Какие еще мертвецы?

- Ну а вдруг? – спросил Гайю, озираясь.

- А вдруг саламандры? – в тон насмешливо спросил Ларс.

- Саламандры тут не водятся, - со знанием дела сказал Гайю, - что им тут делать?

- А что тут делать мертвецам?

- Ларс, место тут все-таки нечистое, - требовательно сказал Арнэ, - мы должны быть готовы ко всякому.

Вместо ответа командиру Ларс выворотил из мха человеческий череп, прямо из-под ног Раэ. Тот и не заметил, на что мог наступить, а наметанный глазок охотника на мертвецов не подвел. Ларс показал всем находку:

- Он кусается?

- У него челюсти нет, - сказал Гайю.

- Вот именно. Город заброшен давно. Свежих мервецов нет, одни костяки.

- И костяки могут двигаться. Место все-таки… - проговорил Арнэ и осекся. Тяжело было говорить. Да и что говорить? Проклятые земли на то и проклятые земли.

- Вы головой-то думайте, - усмехнулся Ларс, - будь здесь мертвяки… их бы до нас не вычистили?

Раэ, до этого молчавший, не удержался и выдал себя смешком. Все обернулись на него.

- Ну так-то да, - сказал он, - будь здесь опасно, разве нас бы сюда одних послали?

- Ну не знаю, - холодно ответил Гайю на смешок Раэ, - как вам, а мне не нравится, что меня дергают на пустые задания!

До этого Гайю ни словом, ни жестом не выказал себя, и все же его недовольство витало в воздухе все то время, пока они добирались от Цитадели к заброшенному городу. Ему не нравилось, что назначили главным Арнэ, а не его. Не нравилось, что идет на ведьм, которые еще не ведьмы, а не на саламандр.

- Пустых заданий не бывает, - сказал Арнэ, - нам велели его выполнить.

- В мае маяться всей Цитадели, - прибавил Раэ обычную поговорку охотников, - все сейчас занимаются ведьмами, и нас бы так или иначе куда-нибудь бы все равно отправили.

- Они не ведьмы, - чуть сморщился Гайю, не считая нужным даже глянуть на титанобойцу, - тащимся заниматься не своим делом.

- Давайте не будем обсуждать приказ, - мягко, но с нажимом сказал Ларс.

- Да, давайте не будем, - подхватил Ксури.

Раэ тоже хотел высказать свое одобрение словам Ларса и Ксури, но почуял, как на него все больше и больше накатывает странное тяжелое чувство. Он как онемел. Захотелось вернуться назад, под покров леса, и больше никогда сюда не соваться. Такое ощущение всегда накатывало в местах, где скоплено много нежити. Ломило под грудиной и вспоминалось раннее детство, когда боишься остаться один. Он посмотрел на остальных. Его собратья тоже оцепенели. Как так? Даже Ларс стоял так, будто ему на плечи положили какую-то тяжесть, и он словно силился ее стряхнуть. Застыл, неспособный сбросить череп на землю. С надеждой Раэ перевел взгляд на Арнэ. Тот делал глубокие вдохи и выдохи, он вот-вот должен был сбросить с себя морок.

Гнетущую тишину разрушил Ксури:

- Люди тут добротно устраивались. Удобный город. Знать бы, почему они покинули это место. Может, пора этот город заселять заново, хватит ему быть таким унылым?

Удивление от таких нелепых слов заставило отрядик очнуться, словно всех обрызгали холодной водой. Селиться? На проклятых землях? Этот драконник что, рехнулся? Все так удивились, что уставились на него и… почуяли, как морок откатывает от легкого потрясения.

Ксури был ясноглазый, курносый, круглощекий. Выглядел младше своего возраста, был крепко сбит, его даже можно было назвать чуть полноватым, словно он и не проходил изнуряющую выучку всех охотников, которая делала большинство из них поджарыми. Когда Раэ впервые его увидел в палате, подумал, что это какой-то четырнадцатилетка еще не ходивший в первый поход. Если бы не защитный плащ и напульсник, отмечавший его как охотника на летучих змей, проще говоря драконобойцу, не две сулицы за спиной, то Ксури был бы похож на мальчика-прислужника из бакалейной лавки. Но внешность была обманчива. Он первый усилием воли стряхнул с себя морок нечистого места и помог своими словами другим. Еще бы, кого попало не обучают бить василисков. Василисков! Вот уж кто наводит морок так морок… Драконобойц всех так учили – чувствуешь, как на тебя накатывает что-то подобное, скажи хоть что-то, любую чушь, лишь бы ты и другие могли перескочить мыслью на что угодно, только не стоять стоймя, но одно дело знать, а другое мочь.

- Что поделаешь, - отозвался сдавленным голосом командир их отрядика Арнэ, цепляясь мыслью за реплику Ксури, - людей на земле становится все меньше и меньше. Так что этот город просто некому заселять. А так… как знать…

- А кто-нибудь знает, почему его покинули? – Гайю переиграл, и его неестественно бодрый голос резанул слух, - может лет сто назад была какая война и население угнали в рабство?

- Да кто теперь знает, - сказал Ларс, - было-то давно дело.

- А не мор какой-нибудь случаем? – спросил Ксури. Ходя по лесам, охотникам частенько приходилось натыкаться на так называемые костяные деревни, которые выкосила приблизительно столетие назад чума. Нехоженые дороги зарастали, селения, вымершие в одночасье, на века терялись в густых лесах. В обязанности охотников входило собирать кости в этих деревнях и предавать их земле. Уж конечно, если этот город вымер от той чумы, охотники собрали бы кости и тут, но чего-чего, а этого не было. Эх, намаялись здесь охотники из-за этого защитного морока, когда вычищали этот город от той нежити, которая могла отсюда выбраться и навредить купеческому тракту.

Арнэ подошел к разбитому идолу и счистил о его оскаленную харю грязь с сапог.

- Ну, довольно, братцы. Чего стоим гадаем. Оно нам надо знать, что там было аж сто лет назад?

Глава 3

- И так понятно, почему погиб город, чего гадать-то? - Раэ указал на разбитого идола, - если они начали поклоняться демонам, то Силы Небесные от них отвернулись. А уж какая напасть на город после этого свалилась, так это по большому счету неважно. Враги, болезни, ходячие мертвяки – хоть все сразу или что-то другое. Они сами себя прокляли и тем самым убили.

- Золотые слова, - сказал Ларс.

Они тронулись с места, немного смущенные пережитым потрясением. Казалось бы, их с детства учили переносить подобное, все они уже прошли первые походы, каждый свой, а вот скрутило их все-таки.

- Я вот все думаю, - заговорил Арнэ, - разведка ищет этих ведьм, ищет, ловит… и все равно появляются девицы, которые хотят стать ведьмами. И на что они только ради этого не идут! Тут, в этом городе, не по себе даже нам, даром, что мы обучены терпеть и не такое, в отличие от них, а они хотят тут шабаш проводить. Средь ночи! Они же изнеженные дворяночки! Им же это как дается? Сначала по тракту пойти, потом стену перелезть, потом морок этот еще пережить…

- Да с жиру бесятся, - сказал Ларс, - ты же понял, что все они из очень знатных семейств. Большие шишки. Будьте уверены, что нас после этого задания рассуют по дальним углам княжества, чтоб мы их в Аве случайно опознать не могли… Так, а теперь куда идти?

- Нам сюда, - указал Арнэ на проход через сломанную арку, от которой остались две косые колонны, все еще украшенные заметным сложным узором, - Гайю впереди, Раэ замыкающий.

Они двинулись цепочкой вслед за Гайю, прошли между покосившимися колоннами арок, им открылся мост через пропасть. Точнее, мощный остов моста, края которого осыпались, оставив прочную середину, как остается навечно, не поддаваясь времени, окаменелый костяк. При желании все пятеро могли бы пройтись в ряд по этому обглоданному временем мосту, но положено было идти цепью. Мост проходил над руслом сильно обмелевшей реки, которая плескалась на дне все равно что ручьем. Из воды бесчисленными островками торчали валуны. Гайю запахнул поплотнее плащ, чтобы его не трепало ветерком, ступил на искрошенные плиты и вытянул шею, чтобы глянуть за осыпавшийся край моста. Тут внезапно из-за кучи щебня выскочила с улюлюканьем шишига! Эта зеленая болотная тварь самодовольно уселась на самый краешек моста в трех шагах от Гайю, растянула своими тонкими лапками свой широкий рот за углы и показала длинный, похожий на узловатую веревочку язык.

- Ля-ля-ля-а-а, - протянула она скрипучим голосом, не спеша засунуть свой веревочный язык на место. Гайю выругался. С самого утра, едва они ступили в лес, шишига гонялась за их отрядом. Почему-то ей приглянулся именно Гайю. Стоило ему чуть утратить бдительность, уродливая зеленая фигурка, похожая на корешок, свешивалась с ветки дерева, возникала на пеньке, вываливалась из-под лопуха, и шишига начинала кривляться перед Гайю. Ее явно забавлял сломанный нос молодого охотника и его сросшиеся брови, которые мелкая нечисть изображала кривыми перепончатыми капарулями на своей бородавчатой жабьей роже.

- Да пропади ты пропадом! –в отчаянии крикнул Гайю и пнул в ее сторону камешек. Шишига тотчас шмыгнула под мост, - я уж думал, сюда она не сунется.

Гайю сильно стеснялся перед отрядом внимания шишиги. Он в который раз повторил:

- Ну не знаю, чего она ко мне так прицепилась!

- Не обращай не нее внимания, и она отстанет, - в который раз сказал ему на это Арнэ. Им уже было не до смеха: шишига им досаждала еще в лесу. Все, подобно Гайю, надеялись, что ей надоест их преследовать, и она отстанет от них у стен города. Теперь каждый, независимо друг от друга подумал, что шишига могла им серьезно помешать. А если она дотащится за ними до самого капища?

Гайю опять выругался и стремительно двинулся по мосту. Полы его плаща раздулись над пропастью. Арнэ поспешил за ним, придерживая капюшон с той стороны лица, где у него на щеке был шрам. Он еще не привык к такой метке на лице и, когда беспокоился, прикрывал ее. Цепь сбилась: сам Арнэ поспешил нагнать Гайю, чуя что с ним творится что-то неладное. Когда они поравнялись, Гайю резко остановился на мосту, развернулся и выпалил, обращаясь ко всем:

- И почему именно нас отправляют сюда на такое задание?

Все разом остолбенели от одного вида его лица. Глаза у Гайю оказались чернущие, как терн, а лицо белое. Что ж, после морока многие не могут справиться с внезапно накатившим раздражением. Эх, сколько у охотников бывало неприятностей из-за того, что у кого-то из них колдовское оцепенение сменялось вспышкой ярости. Не раз и не два они говорили молодым, чтобы после того, как стряхнут морок, проверили друг друга на настроение. У того, кто злится, советовали забрать оружие. Может, Гайю бы справился с нахлынувшей злостью, если бы шишига не стала последней каплей. Раэ глянул вниз, где далеко внизу на дне своего прежнего русла пенилась обмелевшая речка. Эх, не место это для срыва.

- Как вы думаете, почему нас посылают в заброшенный город? – повторил Гайю, - Не нашлось другого способа решить задачу? Неужели разведчики не могли прийти к ним на дом в Аву и провести беседу? Вон, открыли бы дверь с ноги в горницу, где все эти девки гадать собрались, да и объяснили им что да как!.. Давайте разберемся, - Гайю оглядел злющим взглядом их маленький отрядик, - я - охотник на саламандр. Ларс – охотник на мертвяков. Фере – бьет колоссов. Ксури – крылатых змей. Ты, Арнэ – охотник на нагов. И вот такую разношерстную ватагу отправляют - и куда? Драконов бить? Колоссов валить? Нет. Отправили сюда, в разрушенное капище уговаривать и убеждать одуматься каких-то дур! Почему нас, а не охотников на ведьм? Их этому учат, а нас нет. У них этого опыта на такие разговоры - в три телеги, а у нас его нет. Вот почему? Дурацкое задание. Пусть оставили бы нас в лазарете, а с какого-нибудь задания сняли бы настоящих охотников на ведьм! Вот они бы пусть и разбирались! И не говорите, что не смогли бы! Смогли, если бы захотели! Странно это все! Странно!

- Наше дело выполнять приказы, а не обсуждать их, - твердо, выдержав бешеный взгляд Гайю, сказал Арнэ. Ему, командиру, надо было показать, что он не боится вспышки охотника на саламандр. Глаза Гайю еще больше потемнели, как вода перед грозой. Стало ясно, что он готов попереть на командира. Арнэ ступил чуть назад и оправил сулицы у себя за спиной. Похоже, горячий огнебойца копил недовольство приказом с самого утра, и вот теперь, при таких неудобных обстоятельствах, оно выявилось.

Вдруг раздался звук крошащегося камня.

- Ой! – воскликнул Ксури и все разом обратились на него. У того из-под ноги вывалился камень и полетел на дно ручья , - у меня голова почему-то кружится! Ой-ой!

Он нетвердыми шагами прошел мимо Арнэ.

- Гайю, помоги мне перейти! – прошептал он, - это все от морока…

Черные молнии в глазах Гайю погасли. Он покровительственно поправил на драконобойце сбившийся плащ, взял его за плечо и повел через мост. Ксури шел не так уж неверно. Раэ увидел, какими догадливыми взглядами по-быстрому обменялись Ларс и Арнэ.

Драконобойца опять спас положение.

Теперь они быстро пересекли мост. На другом конце их ожидал остывший Гайю. Он бросил взгляд в пропасть, запахнул плащ, норовивший разлететься на ветру. Похоже, остывая, он сообразил, что ведет себя скверно.

- Двигать надо бы, - сказал он, ощущая все большую неловкость. Ларс опять обменялся быстрым взглядом с Арнэ , и по негласному разрешению командира пошел вслед за Гайю. Теперь за дело взялся этот хитрец, чтобы окончательно сгладить острые углы.

- Гайю, я сам так удивился, когда узнал приказ, - сказал Ларс, - но я, кажется, понял, почему нам его все-таки решили поручить. Потому, что задача для нас посильная. Нам не надо быть тертыми ведьмобойцами, чтобы сорвать этот детский шабаш. Согласись, что этих девчонок нельзя назвать настоящими ведьмами. Они только балуются ворожбой. Наше дело разогнать этих детей и дать им ремня. Стыдно отправлять на такое задание настоящих охотников на ведьм. У них сейчас задачи посерьезней. А объяснить маленьким дурочкам, что ворожба и шабаши это не игрушки, сможем и мы. Нас же так воспитывали.

То ли на него так подействовали слова Ларса, то ли выпущенный пар, но Раэ по спине Гайю видел, что тот расслабляется, его походка стала ровнее.

- Согласен, что им следует так мозги вправить, чтоб второго шабаша у них не было, - буркнул умиротворительно Гайю, - Одно мне все-таки непонятно: зачем надо было тащиться в заброшенный город, нельзя было провести с ними воспитательную беседу в Аве?

- Вот еще! – воскликнул Арнэ, - учить знатных девиц уму-разуму под носом у их влиятельных семейств и у всего города! Как же. Их выдавать? Разведчиков наших раскрывать? Нет уж!

-И вообще, - заговорил Раэ, - ведьм надо брать на шабаше, как раз после переклички. Пока женщина не отозвалась на шабаше, она не дала согласия стать ведьмой. У нее есть путь назад. Вот и сейчас, может, кто-то из их ковена одумается и побоится прийти. Часты же случаи, что женщины сбегают с шабаша в самый последний миг. Таким не надо ничего объяснять. Они сами все понимают, стоя на краю… Не-не, не смотрите на меня так. Не я такой умный, мне все это Тево-ведьмобойца объяснял.

Гайю на это фыркнул: он и в лазарете давал понять, что ему кажется странным, что Раэ так много общается с этим охотником, небось, хочет к начальству отборного подразделения подмазаться… Ну вот виноват был перед Гайю Раэ, что ему со старшими было интересней.

- Да-да, - тем временем согласился Ларс, - это очень мудро. Не надо дергать их, пока они не довели дело до конца. Это в горенке у себя они очень храбрые ведьмы, а сюда н дойдет и половины их игрушечного ковена. Один только морок у стен чего стоит. Отгонит! Вот увидите! Может... никто...

- Это было бы слишком хорошо, - тихо сказал ему Раэ.

- Получается, у ведьм такой же отсев, как и у нас, - сказал Арнэ, - кто убоится, того не возьмут.

Последствия срыва Гайю заглаживались. Только охотник на саламандр повернулся со смущенным видом к отряду, явно собираясь извиниться за свою выходку на мосту, как снова раздалось скрипучее «ля-ля-ля-а-а». Шишига устроилась на разбитом идоле и изображала на себе перебитый нос Гайю. Тот развернулся и опять запустил в нее камнем. Чуть не попал.

- Да почему она пристает именно ко мне! – опять рассердился он, хоть и не до бешенства.

- Да не обращай ты на нее внимания, - хором сказали Ларс и Арнэ.

Гайю опять ринулся вперед. Им надо было пройти через воротную башню у моста. Отряд двинулся вслед за ним. Проход был тесный, в башне стоял полумрак. Вспышка ярости у Гайю не была такой сильной, как на мосту. Он только подосадовал, когда его нагнал Ларс и не на шишигу, а на начинающих ворожеек:

- Ну что они за дуры такие? Чего они в ведьмы лезут? Медом им там, что ли, намазано? Какие в Аве строгие законы против ведовства, какие казни - и все равно лезут! Какими зверскими способами их не умерщвляют - и все равно лезут! А поймать-то их как легко!

- Так они же совсем еще молодые.

- Да поскольку им?

- Четырнадцать-пятнадцать – дети еще.

- Нам тут всем столько или чутка больше. Мы тоже, получается, по-твоему, дети?

- Ну мы-то нет, в миру люди взрослеют медленней. Знаешь, как балуют дворянских дочек? От всего берегут. Потому такими дурами и вырастают.

- Но зачем при такой легкой жизни в ведьмы лезть? – недовольно буркнул Гайю.

Пока они шли через лежавший в руинах город, то насмотрелись, как кто-то пометил путь яркими шелковыми лентами, которые привязывал к веткам кустов или заталкивал под вывороченные растительностью булыжники мостовой – с нарочитым пренебрежением к дорогому шелку. Ленты бывали перекручены, оборваны, изувечены грубыми узлами. Этим охотники были потрясены больше, чем видом нечисти. Мальчишкам уже случалось видеть, что шелком расплачивались как серебром, и они приучились его воспринимать, как разновидность денег. Получалось, что знатные девицы не раз ходили этой дорогой дорогой к капищу, что было и не удивительно, потому как к шабашу надо было многое подготовить и принести заранее. Ведьмобойцам, как объяснял им Тево в своем напутствии, часто удавалось находить места шабашей по припрятанным перед первым мая приготовлениям.

- Они бы еще жемчугом свой путь помечали, - заметил Гайю.

- Как же они так пренебрежительно, это ж нельзя так… - вздохнул Ксури, разглаживая шитую золотом шелковую ленту, которую как попало подложили под камень, - на это коня можно купить! Или… сто… сто двадцать мер пшени…

- А ну-ка сомни назад как было, - сказал Арнэ, - а то пойдут, увидят, как ты ее поправил, да что-то могут заподозрить.

- Да сколько тут таких повязок! Думаешь, они одну заметят?

- Они заметят одну красиво расправленную среди мятых. И это им в глаза бросится.

- Рука не поднимается, - сказал виновато Ксури, заталкивая ленту под камень.

Гора, довлевшая над городом, заслонила склонившееся к горизонту солнце. Отрядик приблизился к стене высотой в два человеческих роста. Здесь отделялся внутренний город от внешнего. Не без труда отыскали трещину, через которую можно было перебраться. Она начиналась высоковато, и Арнэ забрался в нее с помощью подставившего спину Раэ.

- Братцы, смотрите, что тут лежит! – сказал Арнэ, выглядывая из разлома и показал сверху свернутую веревочную лестницу.

- Только хотел спросить, как перебираются через эту стену наши ведьмочки, - сказал Ларс, - а они тут все предусмотрели.

- Ну да, крепко привязана, - сказал Арнэ.

- Ты запомнил, как она была сложена? – спросил наученный Ксури.

Арнэ, который было собрался раскрутить ее для остальных, чуть помедлил и положил назад.

- Вроде так. Да, давайте не будем ее трогать. Фере, мы тебя поднимем на поясе.

- Ну-ну, - проворчал Гайю, вскарабкиваясь на плечи Раэ, - деточки называются! Да это очень предусмотрительные деточки. Не говорите мне после этого про детскую наивность. Вот мрази!

Следующим с помощью Раэ пробрался Ларс. Сверху из пролома донеслись его слова:

- Давайте радоваться, что они все-таки недостаточно предусмотрительны. Они не умеют хорошо прятать концы в воду. Опытных ведьм наша разведка десятилетиями ловит, а эти спалились сразу, как появились. И главное – наша разведка нашла их раньше, чем их мог найти… покровитель.

- Да-да! – чуть ли не хором ответили на это Арнэ и Гайю и даже Ксури, находившийся в это время верхом на Раэ.

Не нужно быть ведьмобойцей, чтобы знать, как это опасно, когда опытный колдун или верховная ведьма обнаруживают народившийся ковен. Под руководством темного наставника молоденькие ворожеи становились значительно сильней. И вот тогда охотников на ведьм ожидала затяжная война, да и охотникам на другую нечисть приходилось пожинать последствия. Особенно упырятникам, таким, как Ларс. Колдуны-мужчины, владеющие ковеном, могли становиться некромантами. Раэ бы тоже поддакнул, не топчись по его плечам Ксури: после зимних шабашей ведьмы рожали колоссов. Готовы были разорваться, рискнуть подохнуть, но родить.

- Ну что, Фере, сейчас мы тебе пояс сбросим.

- Не надо.

И Раэ легко вскарабкался по почти гладкой стене. Спрыгнув с пролома по ту сторону стены, сделал вид, что не замечает изумленных взглядов товарищей. Что ж, и он чем-то хорош.

- Там же цепляться не за что, - охнул Ксури.

- Их же учат лазить по колоссам, - опять Гайю выказал себя всезнающим-всеведущим.

За стенами внутреннего города их встретило ярко-синее небо, какое бывает солнечными майскими предвечерьями. Пышные кучевые облака отдавали той белизной на свету, который теперь до конца дней будет резать Раэ не только глаза, но и сердце. Ветер, солнце и безлюдье.

Они оказались на обширной площади, вымощенной плитами, отороченными пробившейся травой и испещренными пятнами зеленого и бурого мха. Кое-где плиты взламывал мелкий кустарник. Растительность так же отвоевала себе места и на плоских крышах домов.

- Улица для торжественных шествий, - сказал Арнэ.

- Нам вот в это капище? – обрадовано воскликнул Ксури и указал на один из домов со ступенчатыми этажами.

- Нет, - засмеялся Арнэ, - это другое какое-то. Нам вон туда.

Он опять указал на гору.

- Оно что, на самой вершине горы? – недовольно спросил Гайю.

- Нет, ты так и не понял? Гора – и есть капище.

Гайю ахнул. Похоже, только после того, как Арнэ это сказал, он смог опознать в очертаниях горы циклопическое строение обросшее лесом. То, что ему до этого виделось как заголившиеся от леса растрескавшиеся скалы оказалось могучей каменной кладкой. Ксури охнул, Ларс усмехнулся его удивлению. Он, похоже, тоже знал. У Раэ, хоть он видел это капище не первый раз, екнуло сердце: такую гигантскую круглую башню могли построить только колоссы…

- Ля-ля-ля-а-а-а…, - проскрипела шишига на поваленном разбитом идоле. В трех шагах от Гайю. Тот рванулся к ней, выказал удивительное проворство, но недостаточное, чтобы поймать эту дрянь. Ее узкая задняя лапка в последний миг выскользнула из его руки, Гайю чуть не взвыл от досады: она же почти попалась. Шишига промчалась по мостовой, взлетела на стену, едва касаясь камня, и была такова.

- Ну почему именно ко мне! – гаркнул он так, что от пустых стен отразилось эхо. Он со злостью пнул булыжник, тот отлетел, оставив на земле среди травы свежий вывороченный след. В разные стороны брызнули комья земли. Ксури вскрикнул, а вслед и Арнэ – нельзя было оставлять таких явных следов. Гайю вдобавок еще пнул ногой небольшое деревцо, которое с треском сломалось, обнажив напоказ белый ствол. Нет, так следить вообще было нельзя.

- Ну почему? Почему? – прорычал Гайю.

- Потому, что не умеешь владеть своим гневом, - сказал Раэ. Огнебойца повернулся к нему, посмотрел на маленького титанобойцу как впервые обнаружил.

- А кто умеет? Ты, что ли, Фере?

- Тихо! – попытался его остановить Ларс.

- Фере, если бы ты хоть чем-то выделялся, шишига могла бы прицепиться к тебе. И тогда бы я посмотрел, умеешь ли ты владеть своим гневом или нет.

Гайю вправе был так говорить. Он и в самом деле обладал броской внешностью, статный, плечистый, одни только черты лица чего стоили – крупные, резкие, выразительные. Даже перебитый нос добавлял ему какого-то особого шарма. Как раз его-то особенно и передразнивала шишига.

- И все же ее забавляет твоя злость, вот она тебя и преследует, - тихо сказал Раэ.

- Я не виноват, что я заметный, как и ты не виноват, что ничем не заметен.

Глава 4

Раэ, как и многие охотники на колоссов, был невысокого росточка, соплей в талии перешибешь, живот дружит со спиной так, что не пойми где кишки помещаются. Вихрастые белые волосенки, бледная так, что видны все прожилки, кожа, да прозрачные голубые глазища делали истаявшего после болезни титанобойцу почти бесцветным.

- Если можно не замечать меня, то можно не замечать и шишигу. В ней тоже нет ничего особенного. Может, попробуешь? Не такая уж она и заметная.

Раэ увидел, как Арнэ ухватился за край капюшона, заслоняя лицо, Ларс открыто улыбнулся, а Ксури приготовится кинуться между ним и Гайю, если придется разнимать. Гайю мерил взглядом Раэ, то ли не веря своим ушам, то ли до конца не понимая, как этот титанобойца осмелился что-то сказать. С первых часов знакомства Гайю почуял в этом тихоне с вечно погруженным в себя взглядом что-то непонятное. Правильно по мнению Гайю этот парень делал только одно; не высовывался. Говорил о себе мало, уж конечно потому, что нечего было сказать. Даже представился не именем, а прозвищем - Фере. Да и это тоже правильно. Не все имена стоит запоминать. Однако стоило Гайю чуть подольше поучаствовать в общем разговоре с этим Фере, как приходилось гнать от себя ощущение, что этот белобрысый щуплик знал то, чего не знал Гайю. Сейчас огнебойца перевел взгляд на остальных и сделал открытие, что все, похоже, оказались довольны тем, что наконец-то нашелся тот, кто сумел высказать прямо то, что все думают о его вспышках. Арнэ как командир с ним уже намаялся: всю дорогу Гайю ходил по черточке – казалось бы еще чуть-чуть и выкажет прямое неповиновение, еще чуть-чуть и оспорит авторитет Арнэ. Но за ту линию, которая вела бы к прямому разбирательству, не заступал. Даже жаль. Так бы хоть можно было его окоротить, чего нельзя было сделать, пока он лишь чуть намекал на намерение не повиноваться и тут же все заглаживал. Теперь можно было заговорить с Гайю более требовательно.

- Гайю, - вступил Арнэ, - если шишига будет преследовать отряд, мы можем сорвать задание. Она не даст нам засесть в засаду. Если она к нам прицепится еще раз…

- А она прицепится, - поддержал Ксури. Он тотчас сделал шаг поближе к командиру. Арнэ глядел прямо, и хотя в его взгляде не было ничего угрожающего, любой бы на месте Гайю сообразил, что игры и мелкие подначивания пора закончить. Настала пора охотнику на саламандр присмиреть…

- Понял, - отрывисто сказал Гайю и сорвал со спины сулицу, устремив на Раэ пристальный взгляд. Раэ тотчас отскочил на шаг и сдернул со своего плеча одно древко из двух. Ксури протестующее выдохнул. Арнэ и Ларс выкрикнули хором имя Гайю.

- Чего дергаетесь? Собой не владеете? А как у вас с гневом? – насмешливо спросил Гайю, - я буду держать сулицу наготове, чтобы наконец-то избавиться от этой раздутой жабы. А чего хватается за свое железо Фере – понятия не имею… - и, сняв с острия сулицы чехол, добавил только что пришедшее на ум, - или как раз Фере у нас гневом не владеет?

В отличие от остальных охотников, которые носили с собой по две сулицы, Раэ, как охотник на колоссов, носил одну сулицу и одну совню на несколько укороченном древке.

Последнюю как раз он поспешно и сорвал при угрожающих действиях Гайю. Сжал в руках. Гайю на этот раз нарушил приказ обнажить оружие, но придумал этому ловкую причину. Опять прошелся по краешку от прямого неповиновения.

- Арнэ, я помогу Гайю, если появится шишига? – спросил Раэ, не собираясь отправлять древко назад за спину.

- Нет, - сказал Арнэ, - пусть Гайю справляется сам, раз уж обнажил железо. Гайю, если у тебя не выйдет, ты должен будешь остаться за стенами капища. Уж извини.

Гайю хотел что-то сказать, но промолчал. Раэ, глядя ему в глаза, отнял ладонь от ножен совни, но так и не убрал ее за спину. Показал глазами на командира, а затем на капище. Мол, будет у нас разговор после выполнения задания о том, каков ты, Гайю.

Путь продолжали в молчании. Так что неизвестно, против кого сейчас сильнее кипел гнев Гайю – против Раэ или против шишиги.

Что касается остальных, то они могли быть довольны. Арнэ назначило начальство и его главенство тотчас все признали. Возможно, потому, что все думали так же, как и Раэ. Все они пятеро прошли отличную выучку, каждый свою, но из Арнэ готовили охотника на нагов. На нагов! Раэ не мог думать без содрогания об этих тварях, и вряд ли мог помыслить о большей издевке над природой, чем существование этой мерзкой нечисти. Он, охотник, с пеленок разучился бояться и саламандр, которые могли взорваться и опалить все вокруг себя огненной волной, и ходячих мертвяков со всем прочим упырьем, и даже приходил к тому, чтобы считать рутинным делом уничтожение колоссов, на что, собственно, его с детства натаскивали, но наги… Эти несуразные трехполые твари… От одного воспоминания о них Раэ начинало подташнивать, а уж от их вида и вовсе выворачивало наизнанку. Он и помыслить не мог, как можно справиться с этими юркими полупрозрачными сволочами, которые вдобавок вовсю использовали дыры в пространстве, и могли внезапно исчезнуть в воздухе и свалиться тебе на голову из ниоткуда. Что там уничтожать неповоротливых колоссов – хорошая выучка, правильная работа отряда - и все. Но вот нагобойцы, которые лазят по топям и умудряются бить эту нечисть, вот они – герои. Люди-орлы. И Арнэ, хоть ему и было шестнадцать, для него и для всех остальных был орлом среди соколов. Ох, не Гайю оспаривать его главенство.

Когда они проходили мимо маленького капища с многоступенчатой крышей топорщившейся кустарником, Гайю был наготове и, чуть хрустнули ветки над их головами, вздел сулицу. Но сверху на отряд спрыгнула не шишига. На фоне неба распласталось длинное змееподобное тело, чей хвост был свернут как вензель.

- Химера! – выкрикнул Ксури.

Гайю тотчас метнул сулицу вверх с неудобного положения, но она с хрустом врезалась в шею химеры, заставила ее дернуться в воздухе. Чудовище промахнулось, тяжело бухнулась в двух шагах от идущего цепью отряда, взметнув пыль крыльями. Раэ уж успел сбросить чехол совни и рубанул ее за длинным рогом, прибивая ее клювастую головенку к земле.

- Хвост! Фере – хвост! – проорал рядом Арнэ, сдирая сулицы со спины. Раэ прыгнул химере на загривок, легко оттолкнулся и промчался вдоль ее позвоночника, так, как мог бегать по подрагивающей живой плоти только охотник на колоссов. Навстречу ему несся хвост, длинный, с древко толщиной, на конце которого была мелкая драконья головка с раздвоенным языком. Раэ четким проносным ударом совни снес головку с хвоста. Тело химеры под его ногами содрогнулось. Он развернулся и успел проследить, как в ее тушу с трех сторон врезались сулицы Ларса, Ксури и Арнэ. Под телом стало расплываться черное пятно крови по замшелой мостовой. Раэ на всякий случай нанес колотый удар в почку и быстро соскочил с химеры. Все разбежались на безопасное расстояние от чудовища, которому нечего было терять в агонии. На расстоянии проследили, как по длинному телу прошли судороги, а глаза заволокло пленкой.

У остальных руки оказались пусты, Раэ с совней пришлось приблизиться первому и убедиться, что химера мертва. После этого к телу подошли остальные и стали выдергивать из него сулицы. Последней вытащили сулицу Гайю. С ней пришлось повозиться, уж под очень неудобным углом она вошла.

- Спасибо, Гайю, - сказал Арнэ, - если бы не ты, мы бы тут все лежали.

Все поняли, о чем он. Расчехленная сулица огнебойцы, которую он держал наготове для шишиги, помешала химере напасть внезапно.

- Тогда скажите спасибо шишиге, - снисходительно усмехнулся тот.

- На кого это она устроила засаду? – спросил Раэ.

- А ты догадайся, - сказал Гайю.

Все ответили молчанием. Без слов поняли, что зачастившие ведьмочки заставили это чудовище выследить их постоянный путь к капищу, пробраться в город и залечь в засаде.

- Может, это у них не первый шабаш? – обеспокоено сказал Ксури.

- Разведка доложила, что первый, - сказал Арнэ.

- И без нас было, кому его предотвращать, - сказал Гайю, наподдав ногой драконью головку, срубленную с хвоста. Раэ передернуло от его пренебрежения.

- Что ж, - сказал Арнэ, - после того, как надерем им уши, покажем эту тварь и объясним, что значит болтаться по пустырям. Пусть это тоже послужит им уроком… Точно! Ее надо спрятать! А то они пойдут этой дорогой и… Фере, что у тебя за оружие?

Тот стыдливо заслонил клеймо на совне тряпицей, которой уже начал протирать лезвие, но глазастый Арнэ углядел. Он и раньше посматривал на совню Раэ как-то не решаясь расспросить – все-таки оружие это дело слишком личное, а Раэ при этом делал вид, что не замечает вопрошающих взглядов…

- Совня Агри! – воскликнул Ларс позади Раэ, углядев-таки клеймо - это совня Агри!

Все смешались. Совня Агри была наградным оружием. И получал ее тот, кто способствовал разгрому врага, угрожавшему бытию Семикняжия. Она никак не могла быть в руках охотника с низшим рангом синицы!

- Тебя-то почему главным не назначили? – присвистнул Арнэ, смутившись.

- Да наверное, решили, что я тоже синица, - пробормотал еле слышно Раэ. Он был бы и рад, если бы все это время, до конца задания о нем бы так и думали. Это проклятое повышение его как отрезало от своих ровесников. Поэтому Раэ не вынес свой знак на рукав, а на его наруч по пути в город никто не смотрел, не ожидая там найти каких-то знаков отличий.

- А чего ты молчал?

- А чего болтать? Ой, лучше не спрашивайте, как повысили… Сгоряча! И наградное оружие выдали… сгоряча. Жду, когда понизят… до второго ранга…

Раэ поспешно убрал совню Агри за спину и зашел подальше от любопытных взглядов товарищей за горбатую спину химеры. Краем уха он успел расслышать тихий голос Ксури:

- Нынешний поход титанобойц… инистые великаны… очень тяжелый поход, многие не вернулись…

Отряду пришлось повозиться, чтобы затащить тело химеры в соседний дом, а затем запорошить следы крови землей так, чтобы ничего не было видно. К тому времени солнце прокралось на запад и удлинило тени даже мелких камешков и песчинок. Синева неба стала розоветь.

- Шагу, парни, шагу, - сказал тогда Арнэ, - а то не успеем. Они ж не умеют летать и придут засветло.

Пришлось и в самом деле припустить. Возможно, подбирайся они к капищу медленней, успевай они его рассматривать, им бы пришлось больше помучиться дурными предчувствиями. Ни за что по своей воле Раэ бы не приблизился к этой мерзкой постройке колоссов, от одного вида на которую начинало ломить под грудиной. Еще с прошлого учебного посещения осталось противное чувство. Такое, какое у Раэ всегда возникало при приближении к нелюди и нежити. Когда же они подобрались к огромной башне на платформе, заслонившей собой все, отряд как раздавило.

- Как эти ведьмочки не понимают, что от башни смердит скверной, - вымученно сказал Ксури.

- А как этого не понимали те, кто жил в этом городе? – спросил Ларс, - башня-то круглая. И это в городе, где все квадратное. Кого они пригласили в свой город?

- Смерть свою, - тихо буркнул себе под нос Арнэ, но все услышали.

Развалить эту громаду не смогли ни люди, ни время. Только лес попытался вступить ней в бой и захватил ее многоступенчатые склоны. Он же уничтожил внешнюю винтовую аппарель башни. Кое-где под кустарником еще угадывались ее очертания, но она заросла первым делом, и воспользоваться ею было невозможно. Однако в самой башне, была такая же внутренняя аппарель, наворачивая витки по которой можно было забраться на самый верх.

Перед порталом в башню всем пятерым стало так тошно, что все не сговариваясь опустились на колени и сообща помолились. Подниматься дальше и идти никак не хотелось. Арнэ не без труда их заставил. Вопрос о том, что Гайю идет вместе с ними, хотя и не поймал шишиги, не поднимался. Сейчас он был бы только рад, избавь его от входа в башню под таким предлогом. Но Арнэ больше не заикнулся. Понял, что внутри капища они понадобятся друг другу все.

Охотники не вошли, а затащили сами себя внутрь. И хотя по правилам они должны были пойти длинной цепью по аппарели, чтобы передний ходок мог видеть на витке последнего, они попросту не смогли отойти друг от друга больше чем шага на три. Нет, они должны были держаться вместе. У башни было отверстие в крыше, и ласковый закатный свет пронизал ее насквозь радужным лучом. Может, от этого им вскоре полегчало. Первым справился с собой Ларс, полазивший по могильникам, затем Раэ, которого приучали терпеть волны зла, исходившие от колоссов, затем уже все остальные.

- Не верю, что каким-то девчонкам хватит духу прийти сюда на ночь глядя, - сказал Ксури.

- Духу не хватит, а дурости – да, - сказал Гайю.

- Не всем, но хватит, - сказал Ларс, - им, этим дворяночкам, остроты ощущений не достает. Скучают от хорошей жизни. Это нас от этой жути тошнит, а им она приятно нервишки щекочет.

Они добрались до самого верха и вышли на площадку, которая укрывалась под ложным сводчатым потолком. Впрочем, как уже было замечено ранее, потолок не замыкался, в нем еще оставалось отверстие, в которое было видно вечереющее небо. Под отверстием находились остатки разбитого алтаря. Хотя само капище было уничтожить невозможно, но сил разбить алтарь у охотников некогда хватило. Как и тринадцать идолов, которые стояли в ряд вдоль стены. Теперь это было тринадцать куч камней.

Впрочем, разбитый алтарь как мог, был приведен в порядок девичьими ручками. Расколотые камни были сложены вместе, сам неровный помост был покрыт шелковым покрывалом. Рядом с ним находилось раскладное кресло, явно похищенное одной из девчонок у себя в саду. Какое уж могла, такое и протащила через лес и город. На этом кресле находилась склеенная голова идола с отбитым носом и ушами, единственная сколько-то сохранившаяся из тринадцати.

- Это будет их председатель на шабаше, - определил Арнэ.

- Хорошо, что не из плоти и крови, - сказал Ларс.

Между кучами камней нашелся схрон, в котором было то, что нужно для шабаша. Был большой короб с красками для лица, посуда. Парни насчитали тринадцать приборов, один из которых был золотой.

- Будем надеяться, что их будет меньше тринадцати, -повторил на это Ларс, - кто-то должен побояться прийти.

Был там небольшой бочонок с вином и бокалы из какого-то необычного стекла, вызолоченного по краям. Они особенно поразили охотников.

- Живут же люди! – только и мог восхититься Ксури, - это – хрусталь.

- Я ожидал от хрусталя большего, - пожал плечами Гайю. Ксури щелкнул по бокалу, раздался мелодичный звон.

А еще были найдены превосходные дрова и набор изящных пилочек для них…

- Все предусмотрели, и даже дрова! Так, еще и жаровня… Небольшая. Значит, и жертвоприношение будет небольшим.

-Вот, а вы думали, что шабаш не первый. Жертвоприношение – маленькое, - сказал Раэ.

- Да какая разница, большое-маленькое. Глаза разуйте, где они это хотят сделать! - воскликнул Гайю.

Все разом оглядели своды капища и темнеющее небо в пробоине.

- Давайте поднимемся на крышу, - простонал Ксури, - хоть чуть-чуть посмотрим на небо, - мерзость тут какая... не продохнуть...

Его желание тотчас поддержали. Аппарель продолжалась и в самом дрянном святилище, так что она вывела их на крышу.

В свете заходящего солнца раскинулся город, частично захваченный зеленью и несколько утративший прямоту линий своих улиц и кварталов. Но какая-то величественная стать все же у города осталась. За стенами далеко темнел лес. С башни можно было обозреть весь их дневной путь через город. Даже яркие точки шелковых лент.

- Такую красоту – и потерять! – сказал Ларс, - о чем они думали?

Все сразу догадались, что он все еще думал об обитателях города.

- А это правда, что у каждого города есть свой Ангел-Хранитель? – спросил Раэ.

- У этого он точно улетел, - сказал Арнэ, - забыл, на чем стоим?

- А ведь темнеет…

- Может, не придут уже?

Но не тут-то было…

- Идут! Идут!

Через улицу для шествий шла маленькая группка в женских плащах с капюшонами. Остроглазые охотники даже с высоты убедились, что девушек было только шестеро.

- Ради шестерых дур! - возмутился Гайю, - мы тут торчим ради шестерых дур!

- Даже если мы вразумим хотя бы одну, ради этого стоит положить жизнь, - тихо-тихо сказал Раэ. Но был услышан. Теперь, после случая с химерой, его товарищи ловили каждое его слово.

Все переглянулись. Никто не оспорил того, что сказал маленький титанобойца, все поняли, что он знает, о чем говорит...

Глава 5

И все же Раэ знал о ведьмах несколько больше, чем должен был знать охотник на колоссов. Сведения были отрывочные, случайные, но Раэ их одно время схватывал на лету, довольно жадно прислушивался к разговорам ведьмобойц. Была причина.

Год назад Раэ получил одним из первых наруч синицы – знак самого младшего охотничьего ранга. Тогда он, как и его однокашники, вступил в дрянной возраст, когда мальчишка ерепенится и не желает слушаться наставника. Наиболее взбалмошных из Цитадели, если у них были семьи, отправляли по домам на год-два, чтобы вредничали дома, пока не перерастут свои отрочьи замашки. Взбрыкнул тогда и Раэ. Услали домой тогда и его. Да только дрязги в его семейке были еще те, там четырнадцатилетним капризником не побудешь, но это уже была другая история. У Раэ хватило ума написать покаянное письмо на имя старшего наставника Вирраты и вернуться в Цитадель, продолжить обучение. Дрянной возраст вымел из его сотни почти что всех его друзей, и Раэ с полгода кантовался в полупустой казарме. Пришлось впрячься в учебу и оказаться одним из немногих, кто не запускал тренировки. Вот и получил взрослую ступень раньше других.

И его как синицу начали отпускать в Аву в увольнительные. Как взрослого. Для парней постарше там во время увольнительных находилось занятие. Они должны были выгуливать по главным улицам нарядно разодетых девиц на выданье, из тех, к которым горожане присматривались для сватовства. Молодым охотникам было положено на прогулках сопровождать их под руку неспешным шагом через весь-весь город по улицам Продольной, Поперечной и Круговой. На подобное шествие выходила смотреть вся Ава, чтобы целыми днями обсуждать девиц, их наряды и приданое. Для подготовки прогулок в Цитадель приезжали отцы семейств и подбирали под прогулочную пару своим дочерям молодых охотников, таких, чтоб рядом с ними наряд их дочери подобающе смотрелся: шутка ли, показывать девушку на выданье всему городу. Виррата тогда забирал с ристалища чучело, на котором отрабатывали удары, ставил на колесики, наряжал его под общий смех в простыню, которая должна была изображать платье со шлейфом, и учил старшекурсников красиво выступать с ним по плацу, так, чтобы не оттоптать волочащейся за чучелом простыни, обходить лужи, кланяться встречным, помогать даме подниматься и спускаться по ступеням. Ну уж конечно Раэ в его четырнадцать не грозило возить чучело по плацу, осторожно переступая с носка на пятку, потому, что выглядел он еще младше своего возраста, большинству девиц не подходил по росту и вдобавок бурно дружил с прыщами.

Так что его попросту загружали во время увольнительной кучей поручений вроде «купи, забери из починки, письмо снеси-дождись ответа». У Раэ почти не хватало времени, чтобы присоединиться к общим танцам на площади или присесть к уличным чтецам повестей и сказок. Ну ее , эту Аву! Лучше бы он в Цитадели посидел и поиграл в шарики с младшими.

В тот весенний день он тысячу раз пожалел, что не остался в Цитадели, сказавшись простуженным. Ему надавали очередную кучу скучных поручений в городе, начиная с того, что надо было забрать починенные нарядные сапоги Вирраты, заканчивая покупкой индюка для приема каких-то шишек из соседнего крыла – в общем, у всех были планы на увольнительную Раэ, кроме как у самого Раэ. И если за городом весна была еще ничего, то в городе она проявила себя не с лучшей стороны: по улицам было не пройти. Старые деревянные мостовые давно утонули под слоем мокрой глины. В такие дни не было даже прогулочных шествий! В некоторых местах грязи вообще было по колено. Кстати оказались сапоги с наколенным верхом, которые он обычно стеснялся показывать в городе. Раэ сам себе напоминал цаплю, когда выдергивал из дорожной жижи ноги по очереди. Зато, в отличие от многих бедолаг, не терял в глиняном месиве обуви.

- Эй, милок, у тебя руки чистые? – окликнул его с высокого крыльца требовательный женский голос. Раэ поднял голову и увидел… Позвала его, конечно, служанка из этого дома, старуха поперек себя шире, но не ее увидел Раэ, а ту, о которой он позже разузнал, что ее зовут Лора.

Лора…

Она стояла на крыльце: белокожая, ясноглазая, со вздернутым носиком, в облаке светло-русых кудрей, верхнее платье у нее было из воздушного лилового шелка, а нижнее из режущего глаза белого. Она была словно готова вот-вот взлететь над дорогой, превратившуюся в грязевую реку. Но взлететь над землей она все-таки не могла: так и застыла в растерянности на крыльце, на единственном пятачке чистоты, опасливо подобрав пышный подол, чтобы им не играл ветер. Беззащитно выглядывали из-под кружева остренькие носочки неуместно белоснежных туфелек. Ей всего-то надо было пересечь улицу, чтобы попасть в соседний дом, дверь в дверь. На крыльце дома напротив стояли, готовые принять ее, служанки в нарядных чистых платьях и растерянно переговаривались через дорогу со старухой-служанкой девушки. Их разделяло несколько шагов непролазной грязи.

Раэ поразился подобной несовместимости. Нет, такое чудо просто не могло существовать в мире, где весна превращает дороги в слякоть.

- Чего стоишь? – гаркнула на Раэ служанка девушки, - руки покажи… Натяни давай перчатки и перенеси молодую госпожу в ту дверь.

Раэ принял на руки воздушное облако. Девушка оказалась неожиданно легкой. Он ощутил в ворохе шелка ее нежное тело, хрупкое, как птичье. Ее рука в длинном рукаве-раструбе как ожгла его шею, когда она, в легком испуге, обхватила ее. Раэ предпочел бы, чтобы дорога между домами оказалась шире. Как он при этом боялся, что какая-нибудь складка этого лилового платья не соскользнула из его рук и не опустилась в грязь!

Он осторожно поставил девушку на крыльцо напротив, не смея сам на него ступить. Служанки подхватили ее под руки и тотчас увели в дом. Старуха кинула горсть мелочи Раэ на крыльцо и тоже исчезла за дверью еще до того, как монеты стали прыгать по ступеням и катиться в лужу. Раэ подобрал только одну. Он провертел в ней дырочку, чтобы носить на шее вместе с крестом и опознавательным жетоном. Но это было потом. Не сразу он подобрал деньги с крыльца. А в тот миг Раэ стоял на дороге, увязая в грязи, оцепенев, веря и не веря, что он перенес через дорогу ее.

Нет, Раэ воспитывали правильно, и он знал, что смотреть на девушек нельзя. Как положено, он был засватан, сколько себя помнил, и должен был думать только о своей нареченной. Но маленькая Ива умерла так и не дожив до одиннадцати. Должно быть, нечто подобное он должен был испытывать к ней, будь она тогда жива. А может, никогда бы не испытал, и его нареченная была бы тогда в тот день предана. Увы, если так подумать, случилась бы обычная история, когда твой брак устраивают, когда ты еще в пеленках. Раэ едва-едва помнил обручальный обряд с Ивой, который был, кажется, когда ему было четыре. Он рос с тем пониманием, что он засватан, ну и засватан. Многие так в его кругу делают, когда не хотят пускать брак своих детей на самотек. Затем он стал полувдовцом, так и не доросши до понимания, что значит быть помолвленным. Ему как-то не мешало то, что он не засватан по новой. А вот, оказывается, в этом крылась для него опасность. Он позволил себе думать, что он свободен выбирать.

Так он и не осознал, насколько было велико то преступление в мыслях, которое он себе позволил. А взял – и позволил.

Но с тех пор Ава приобрела для Раэ другое значение. Его тянуло оказаться под окнами дома, где жила она, Лора. Да, он сумел подслушать ее имя. Он нарочно брал на себя побольше поручений своих друзей в Цитадели, чтобы появился повод чаще проходить под ее окнами. Ни соседи, ни подозрительный уличный сторож не смогли бы его обвинить в том, что он праздно шатается, если пройдет по улице, пусть и медленно, но с каким-нибудь свертком – сразу видно, что идет по чьему-то поручению. Если сверток тяжелый, его можно было положить на крыльцо соседнего дома, можно было остановиться, чтобы получше зашнуровать сапог.

Для Раэ, который вырос в суровых стенах Цитадели, а лето проводил в глухом родовом имении, жизнь горожанки Лоры казалось особенной, чудесной. Ведь именно чудесной жизнью должна жить такая девушка. У нее была своя виола и учитель игры на виоле – и правильно, Лора должна была жить среди красивой музыки, красивых вещей и добрых людей. Раэ нравилось даже, что за девушкой смотрит такая сердитая толстая служанка, которая явно любила молодую госпожу – а как же ее не любить даже такой сердитой старухе. Жизнь горожанки Лоры была открытой, на виду, а не за вечными ширмами и экранами, как у дам его круга. Раэ был счастлив, если мог приметить, как девушка мелькала в окне, садилась в носилки, чтобы ехать к подруге, выходила на балкончик полить цветы или из раскрытого окна ее комнат (а он, уж конечно, быстро высмотрел, какие комнаты в доме ее) доносились звуки виолы. Раэ удавалось видеть ее только мельком, но о большем он и не мог мечтать. Конечно, она засватана, как вскоре будет по новой и он. Да и ранг рода у него повыше, чем ранг рода Лоры. Хорошо еще, можно его пока что спрятать под дерюжной формой охотника с наручем синицы и на миг соврать себе, что пропасть между ним и Лорой невелика.

Как-то Раэ удалось высмотреть в открытую дверь балкона, что в комнате чудесной девушки стоит ее собственная маленькая жаровня для дождливых дней, а рядом – набор изящных пилочек для распилки дров. Да, так и должна жить она, чудесная девушка. Но при этом очень удивился. А его мать, даром что высокородная дама, раскалывала поленца для обогрева комнаты небольшим колуном. А, так пилами для нее распиливают полешки служанки, ну это еще правильней, а он, темный какой, думал, что Лора сама себе распиливает дрова! Ведь это же город. И даже простая горожанка здесь порой была изнеженней аристократки-помещицы. Но если она такая утонченная, то это значит, что она может хорошо смотреться в обществе рангом повыше...

Раэ пришлось смириться, когда узнал, что Лору посещает жених на вороном жеребце. Так и должно было случиться. В отсвете чудесной жизни Лоры и жених у нее был особенным малым, самым счастливым из смертных и самым правильным на свете.

Потом Раэ покинул Цитадель, его ждал первый поход на северных колоссов. Это была уже другая история. После первого похода все возвращаются повзрослевшими. Настоящими охотниками. Год спустя другим вернулся и Раэ, перескочивший два ранга, получивший наградное оружие, хотя по-прежнему носил на шее с опознавательным жетоном и крестом ту самую монету.

Да, он увидел Лору в клетке с отловленными ведьмами, когда заглянул с поручением Вирраты в крыло ведьмобойц. Обычно Раэ старался очень быстро проскочить мимо этих клеток, если они попадались ему на глаза. Отловленные ведьмы, лишенные своих обычных колдовских ухищрений, представляли собой то еще зрелище. И почему постоянно находились женщины, желающие стать ведьмами, если итог от колдовства был один – разложение плоти заживо? Вроде бы женщины идут на что угодно, чтобы сохранить себе красоту, так зачем же они устремляются к ведовству, если оно так их увечит? Что-то заставило Раэ вскользь глянуть на клетку, и он узнал ее. Ведовство не тронуло красоту Лоры, должно быть, девицу поймали вовремя. Но ее пышные волосы были обрезаны, а лиловое платье было как втоптанный в грязь ирис. Она стояла в самой тесноте, в толпе, но Раэ ее все-таки увидел. Какая злость в нем поднялась тогда, словно он увидел святилище, раздавленное пятой колосса. Он даже во сне не смел заговаривать с Лорой и считал, что никогда в жизни с ней не заговорит наяву, а тут заорал не своим голосом:

- У тебя было все! У тебя же все было! Что же тебе не жилось?

Лора упала на колени под хохот и насмешки ведьм и стала молиться. Этим она привела своих страшных соседок в ярость. Они накинулись на девушку всей сворой. Раэ попытался им помешать, подскочил к клетке и под ведьминский хохот получил ударную воздушную волну в живот – кто-то из них все еще что-то мог. Он проехался спиной по мостовой, собрал в одежду и спину осколки последнего мартовского льда. Еще встать не успел, как к клетке подбежал ведьмобойца, быстро открыл дверцу и прогулялся плетью по спинам ведьм, заставил их присмиреть.

- Ты что как пятилетний? – спросил он Раэ, когда тот поднялся и стал неловко отряхиваться, - ты чего так близко подошел?

- Я ее знал, - сказал Раэ, указав на Лору, свернувшуюся клубком под ногами ведьм среди нечистот. Охотник, как потом узнал Раэ, по имени Тево, перевел взгляд с Лоры на Раэ. Он все понял, но Раэ было это безразлично. Полчаса спустя он стоял у себя в крыле перед советом охотников на колоссов и как в тумане отвечал на перекрестные вопросы Вирраты, Ритатэ, Канги и Руна.

- Не смей ее жалеть, - сказал Виррата в конце допроса, - она уже летала.

И все же Лору поместили отдельно от опасных ведьм. Раэ, конечно, и близко не подпускали к ее темнице. Он помогал ей, чем мог. Узнавал от тюремщиков, что она только плачет и молится. Ей точно не было дела до лишнего куска хлеба или мыла, которые Раэ ей передавал. Потом был суд, который состоялся на счастье Лоры в Цитадели, а на в Аве. О такой неожиданной мягкости приговора он не мог и мечтать. Лора вышла из зала суда, прижимая к груди четки, накануне так же подсунутые Раэ. Она не бросилась в объятья родителей, которые ее ждали во внутреннем дворе крыла ведьмобойц. И те не сделали ей шага навстречу. Так и стояли, смотрели друг на друга, словно между ними по-прежнему была решетка. И она должна была остаться навсегда: Лора опозорила семью больше, чем могла бы опозорить блудница.

«Теперь можешь жалеть ее сколько угодно, - сказал в тот час Виррата, - она не станет ведьмой, но и люди ее не примут».

И Раэ позволил себе ее пожалеть. Что-то надорвалось у него внутри. Заныло. Он носил эту жалость в себе как камень весь день, а вот ночью к нему и пришел тот самый внезапный жар, после которого его спешно на лавке потащили в лазарет.

Раэ так и не осмелился узнать, где та отдаленная ферма, на которой семья навсегда заточила Лору. Зато он понял, почему так мало ведьмобойц и почему в них идут особые люди. Если твоего боевого товарища раздавил колосс, растворил в кислоте наг, испепелил дракон или взорвала саламандра – ты будешь испытывать еще большую ненависть к этим чудовищам и злее бить их. А кого будет бить охотник на ведьм, когда понесет утрату из-за ведьм? Людей? А ведь нечисть или нежить можно уничтожать только из любви к человеку…

Раэ до сих пор было непонятно, почему какая-нибудь девушка могла по своей воле стать ведьмой, ни до чего не додумался, но в глубине души стал это считать временным умопомешательством, которое не могло обойтись без нечистой силы. Получалось, что беда могла стрястись с любой молодой женщиной.

В Цитадели, когда он услышал приказ разведчика, его сердце подпрыгнуло. Пока он с отрядом шел по крошащейся мостовой заброшенного города, то не участвовал в общем разговоре о мелочности приказа, чтобы не выдать себя. Вот бы таких, как они, смогли послать не первый шабаш Лоры…

… Арнэ намотал себе на руку ремень и показал остальным:

- Приготовьте заранее.

- Бить их еще, - вздохнул Ксури, явно не хотя снимая с себя пояс.

- Жалеть их еще! – фыркнул Гайю и сдернул с себя ремень, прищелкнул им в воздухе.

- Правильно, - сказал Арнэ, - им еще не так достанется, когда они попадутся на чем-то серьезном.

Глава 6

Арнэ распределил места засады. Сам он с Ларсом устроился за колонной, у входа на этаж. Гайю залег за кучей камня от разбитых истуканов. Он там немного поворочался, ссыпая мелкий щебень, способный его выдать, и затих. Раэ и Ксури досталось спрятаться под потолком там, где продолжающаяся аппарель вела на крышу. С выбранных мест хорошо просматривалось все пространство капища. В багровом закате оно не могло выглядеть иначе, как жутковато. Тени еще сильнее удлинились. Голова мерзкого идола превратилась в угловатый камень, который продолжала вытянутая изломанная тень, словно у идола появилось тело. У Раэ стало появляться такое ощущение, будто кто-то наблюдает за ними со стороны. Как будто невидимые щупальца тянутся к нему и его товарищам из отверстия на крыше. Как будто этот кто-то знает, где они попрятались, но у него пока что нет возможности до них дотянуться. Пока капище полностью не погрузится во тьму…

Раэ попытался отогнать от себя такие странные домыслы.

«Нет-нет, - еще подумалось ему, - девчонки в такую жуть не сунутся!»

Как только он так себе сказал, внизу тотчас послышались девичьи голоса и башня наполнилась веселым гвалтом. Бодрый стук женских ног, свист сопели, пение и хохот.

- Приготовиться! – донесся голос Арнэ, – до переклички лежать тихо!

Шумная девчоночья гурьба ворвалась в капище с последними лучами солнца и отпугнула мрачную тишину.

- Мы это сделали! Сделали! – закричали девчонки, - мы здесь!

Они швырнули на пол принесенные с собой узлы и пустились в пляс под визгливую сопель, на которой лихо играла худосочная черноволосая девица. Все они были разгорячены подъемом наверх, их щеки горели, из-под сеток повыбивались пряди волос, и они не спешили их заправить. Кто-то из девиц закружился в паре с подружкой, кто-то заметался по капищу вприпрыжку, просто резвясь. Одна, кудрявая, круглолицая, в ярком желтом платье, похожая на весеннюю бабочку, забегала с лучиной от колонны к колоне и вот тебе и на – начала зажигать факелы в гнездах. А вот как раз освещение и факелы учтены не были. Их-то при осмотре охотники возьми да упусти. Раэ увидел, что Гайю пришлось отползти подальше между грудами камня, чтобы его не заметили, и сверху Раэ заметил Ларса и Арнэ, правда, со своего места. Удосужься кто-то из девушек заглянуть за колонну, они бы мигом обнаружили охотников прежде времени.

На свету стало видно, что девушки явно из небедных семей. Платья у всех, как одной, были шелковые. Девчонки, почти не переставая плясать, достали заранее заготовленные доски, положили их на камни и накрыли шелковой скатертью. Получился стол. На него была водружена клетка, в которой поквохтывала черная курица. Раэ и Ксури переглянулись. Вот, она, жертва. Затем девушки принялись один за другим развязывать узлы и доставать блюда. Часть посуды была ими уже принесена заранее, часть с собой. Сопель смолкла, оголтелый пляс перешел в обычную женскую предзастольную возню. Но это только на первый взгляд. Раэ видел, что теперь, как первый угар прошел, то одна, то другая поднимала голову, опасливо оглядывала мрачные стены и снова ныряла в хлопоты, поспешно включалась в разговор. Одна из них, высокая кучерявая блондинка, похожая на нарядную куколку, дольше других озиралась по сторонам, чутко прислушиваясь к себе и к тому месту, где оказалась. На некоторое время ее глаза остановились на отверстии в крыше. По небу пронеслась какая-то тень, по лицу девушки тоже. Повинуясь безотчетной тревоге, она стала одной рукой ослаблять шнуровку на груди, а другой нашарила ладонь своей соседки и сильно стиснула.

- Тина, что это с тобой? –спросила ее та соседка.

- Ана, здесь… слишком, - голос девушки срывался.

- Тина, ты что, трусишь? – деланно расхохоталась Ана. Хотя до этого она и сама украдкой опасливо поглядывала по сторонам.

- Н…нет, - пробормотала Тина.

- Девочки, Тина у нас трусит! – громко объявила Ана.

- Да вовсе нет!

- Девочки, малышке Тине страшно!

- Что ж тогда пошла с нами? - посыпались со всех сторон насмешки.

- Тина, мы тебя предупреждали.

- Да чего тут бояться-то? Тина, ты чего?

- Мета, зачем ты взяла эту трусиху?

Тине удалось расслабить непослушной рукой шнуровку у себя на груди и выдохнуть.

- Девочки, - сказала она неожиданно твердым голосом, - все-таки тут слишком мрачно.

С виду Тина была милой недалекой девицей, основным достоинством которой была непуганность. Из тех, кто бесстрашен не по храбрости, а потому, что не сталкивался никогда с тем, чего надо серьезно бояться. Она в своей простоте плохо скрыла то, что старательно скрывали другие, опасаясь прослыть недостаточно достойными шабаша. Теперь она дала им всем волю.

- Да, что-то такое тут есть, - согласилась признаться одна и девушек, та, что несколько особняком держала себя от остальных и время от времени украдкой улыбалась, в моменты когда остальные девушки слишком увлекались тем, что делают, - здесь действительно мрачно как под виселицей.

Сказавшая это закинула ногу на ногу. Она до этого как-то сама собой заняла один из немногих раскладных стульев и расправила на нем свои юбки. В ответ на смущенное молчание еще раз повела в улыбке пухлыми пунцовыми губками.

- Ну продолжайте,- протянула она,- все это очень любопытно.

Девушка в желтом платье пренебрежительно фыркнула, распрямилась, подбоченясь. Да, судя по всему, то была заводила-зачинщица, вокруг которой образовался ковен.

- То, что вы сейчас чувствуете, это первородная мощь. Это вам не городской храмик, в который вас таскают простецы по воскресеньям. Там такой мощи нет, все смирненько. А вот теперь и посудите, где истинное святилище и истинное божество. Даже разрушенный он сохраняет свою силу!

- Твоя правда, Мета, - подхватила девушка с тяжеловатой челюстью и тяжеловатым взглядом. Было в ней что-то неприятное. Так и хотелось, глядя на нее сказать «будущая ведьма». Остальные девушки не сказали ничего, только стали поспешно нарезать лакомства, высыпать сладости в вазочки. Все валилось у них из рук. То еда, то посуда. Мета, девушка в желтом платье, бодрясь попросила худощавую смугляночку сыграть что-нибудь на сопели, но что-то у той не заладилось. Жалкие звуки вырвавшиеся из дуды только всех расстроили, и девушки погрузились в тяжелую тишину: бурного веселья, с которым они ворвались в капище, хватило ненадолго.

- Ай! - вскрикнула девушка с тяжеловатой челюстью и тем самым напугала остальных.

- Дора. ты порезалась, - ахнула Тина.

- Отстань! – огрызнулась та.

- У тебя же кровь, - засуетились другие девушки.

- Да отстаньте вы!

Дора отошла от стола, направилась с окровавленной рукой к разбитой голове идола и вытерла кровь о его пасть. Оглянулась и увидела, что девушки смущены ее поступком. Все растерянно молчали.

- Что смотрите? – спросила Дора, - не за тем ли пришли?

- Не по правилам как-то, - пробормотала Мета, - жертвоприношения должны быть на службе.

- А это мой сугубый дар, - сказала Дора, - перед службой… И вообще, мы тут что, на воскресной службе в храме? Меня мои дома замучили – шаг вправо, шаг влево, не так кланяешься, не так молишься… Тут что, точно так же? Где обещанная свобода?

Дора обернула порезанную ладонь платком, но Раэ видел со своего места, что у нее подрагивают пальцы.

- И впрямь, - вскочила худощавая смуглянка, вытерла о скатерть руки, испачканные в ветчине, и ухватилась за сопель, - в святилище надо петь, плясать – это я понимаю святилище. Мы что, скучать пришли?

- Давай, Лита! – подбодрила ее Ана.

И Лита затянула лихую песню с переборами. «Три звоночка»… На этот раз она получилась, может от того, что голосом песню сопели подхватила Мета. Откуда-то у нее появилась бутыль с вином, и она, выдохнув так, словно собиралась скакнуть в холодную воду, отпила от нее.

- Неразбавленное, - прошипел Ксури, - она же вдребезги упьется!

Мета распелась, явно любуясь своим голосом, и Дора начала ей вторить. Девушки оживились, особенно после того, как бутыль заходила по кругу. Одна только девушка, которую кто-то окликнул именем Флея, сидела чуть в отдалении, нога на ногу и с насмешкой наблюдала за происходящим, отказалась от протянутого вина:

- Мне и так весело на всех тут вас смотреть.

Мета тем временем сыпанула в клетку с черной курицей зерна.

- Клюй-клюй, пока дают.

- Ты решишься принести…ее в жертву? – усмехнулась Флея.

Мета деланно пожала плечами:

- Я что, кур не резала?

-Ну, теперь это для вас не просто зарезать курицу, не на бульон же.

Мета негодующе глянула на Флею:

- Ты пришла в такую даль понасмешничать? Если не веришь, сидела бы дома.

Флея ничуть не смутилась.

-Ну почему? Какое-то острое ощущение в этом есть. Ради «просто зарезать курицу» я бы сюда не пошла.

- Ради «просто зарезать курицу» я бы сюда не пошла, - сказала Мета, сделав ударение на слове я, - пейте в волю, но не ешьте пока ничего! Есть будем позже, после того, как сядем с повелителем! Девчонки, что вы как маленькие, да отойдите вы от стола!

В ответ на это Флея подцепила шампиньончик из блюда и отправила его в рот. Улыбнулась.

У Ксури в это время заурчало в животе. Он искоса глянул на Раэ. Тот ответил ему таким же урчанием. Что поделаешь…

Мета закатила глаза, вдохнула, потом сказала:

- Скоро ты сама все поймешь, Флея.

Она отошла от стола и, как будто делая какую-то обыденную вещь, сбросила сетку с волос на пол. Водопад русых кудрей спал с ее плеч на спину и ниже, до самых колен. Сопель смолкла, девушки замерли, выдохнули Ксури и Раэ, которые никогда не видели, чтобы девица вот так вот на людях распускала волосы. Мета стояла к ним спиной, и они за копной ее волос не заметили, что она возится со шнуровкой. К ее ногам упало желтое платье. Мета осталась в одном нижнем! Щеголять в нижнем платье могли себе позволить только прачки, да и то в жаркий день, да и то лишь у реки…

- Чего уставились? – вызывающе фыркнула Мета, - скидывайте тряпье! Мы будем встречать повелителя в подобающем виде!

Она полезла в схрон и грохнула на стол короб, из которого стала извлекать щетки и краски для лица. И если Флея опешила, а Тина и Лита заозиралсь по сторонам, глядя на других, Ана и Дора последовали примеру Меты. Обе решительно посдирали девичьи сетки с голов и распустили волосы. Не столь роскошные, как у Меты, но тоже по-своему прекрасные. Раэ и Ксури могли быть больше впечатлены, если бы не видели, во что могут превратиться эти волосы у ведьм, которых привозили в Цитадель после шабашей на позорных телегах. Пряди лезли клочьями и отставали от костей черепа вместе с сочащейся гноем кожей. Тем они все заканчивают. А вот какими они начинают. Красивой им казалась даже Дора с ее ожесточенным выражением лица, то ли в свете других девушек, то ли из-за того, что держалась как княгиня.

Тина и Лита стыдливо поснимали платья, закрываясь волосами. Волосы Тины были льняными по цвету и лились до пола как шелк. От восхищенного возгласа не удержалась даже Флея. Она, конечно, оказалась разоблаченной самой последней. Делала она это по-прежнему с видом «так уж быть, я вам подыграю, лишь бы самой развлечься». Через некоторое время стыдливость у них прошла, они завозились друг с другом, начесывая волосы и помогая одна другой нанести краску на лицо. Постепенно из миловидных девушек они превращались в тех, кого так часто доставляли в Цитадель – волосы превращались в лихо начесанные гривы, похожие на стога, которые вот-вот окончательно растреплет буря. На лица накладывалась краска, превращавшая их в алебастровые. Веки тщательно закрашивались черным с длинными черными росчерками до висков. Особенно большое усердие проявляла Ана, которая успела и себя разрисовать, и за других приняться. Тина помогала ей тем, что держала зеркальце для девушек.

«Сейчас бы их и хватать с поличным, -подумалось Раэ, - какая девица, кроме ведьмы так размалюется. И чего ждать начала обряда? Опасно же!»

Мета крутилась среди девчонок и отдавала распоряжения.

- Ана, погуще набели Литу, она сейчас себе в глаз белилами попадет… Лита, что с тобой, у тебя руки трясутся?

- Ну…немножко…

- А до этого страшно не было?

- Немножко. Но… я тебе уже говорила, я знаю, на что иду.

- А ты у нас совсем ничего не боишься, Мета? – по-прежнему усмехнулась Флея.

- Нет-нет, - распоряжалась тем временем Мета, не прекращая краситься, - Тину не начесывайте!.. Вот-вот, Лита, помни, но только не на что пошла, а ради чего. Флея, мне тоже становится… немножко страшно. Но я тоже напоминаю себе ради чего сюда пришла. Я пришла стать той, которой должна стать. Я рождена для того, чтобы летать, как птица!

- Ну, допустим, как птица, ты летать все равно не сможешь, - усмехнулась Флея, - ведьмы летают верхом на своих милых, превращенных в боровов.

- Подождите, Тиной займусь сама, - распоряжалась Мета, - значит, обзаведусь милым для того чтобы летать.

- Как птица, -усмехнулась Флея, - потом покажешь, как это будет.

- А ты? – спросила Мета.

-А я пришла сюда больше узнать, что выйдет из вашего предприятия.

Флея деланно пожимала плечами, но при этом сделала то же, что и все остальные – начесалась и набелилась.

- Ты же тоже хочешь стать могущественной ведьмой, - сказала ей Ана, - только признаваться не хочешь. Все тут этого хотят!

- Да ну? – прыснула Флея , - великая ворожея Ана…

- Кажется, я тут одна не скрываю, зачем сюда пришла, -сказала та, - летать…милый… просто посмотреть… Мое желание сильнее ваших. Или я одна знаю чего хочу? Когда явится повелитель, я попрошу у него смерти этой дряни-мачехи и ее ублюдка. А заодно и папашеньки, чтобы он не привел в дом новую мачеху.

- Но, Ана,- робко сказала Тина, - может, мачеха твоя и заслуживает, может, даже и папаша. Но маленький…

В это время Мета тщательно расчесывала Тину мелким гребнем, сама утонув в шелковом ворохе ее волос. После этих слов она обменялась улыбками с Дорой.

- Этот маленький мне наследство ополовинил, - зло сказала Ана, - я из-за него такого жениха потеряла, который тебе и не снился. Мелюзгу первым в расход!

- Верно, - подхватила Мета, - сморщенный комок мяса! И все с ним носятся. Ана из-за него теперь в семье никто. Вот где справедливость? Только мы ее можем восстановить. Мы и повелитель.

- Все-таки он еще ни в чем…- пробормотала Тина из-под завесы волос.

- Перестань мямлить! – огрызнулась Ана, - если ты такая святоша, чего приперлась в ковен?

- И верно, -подхватила Дора, - что ты с ней так возишься, Мета? Я бы на твоем месте от нее бы уже устала. У меня и дома хватает святош.

- А затем, - нараспев ответила Мета, - что Тина, а затем что Тина у нас будет… госпожой мая!

С последними словами Мета уложила на голову Тины венок из шелковых цветов, который внезапно достала со дна короба с красками.

- Госпожой? Какой? Зачем? – посыпались со всех сторон удивленные возгласы девушек. Настал черед удивленно переглянуться и Раэ с Ксури: неужели никто, кроме Меты, не знал подробностей того, что происходит на шабашах? Какие гадости они бы ни говорили, как бы себя ни вели, они не понимали до конца всего того, что собирались делать.

- На шабаше должна быть госпожа мая, - с самодовольством всезнайки сказала Мета,- так заведено. И ей должна быть самая красивая и… невиноватая.

- Самая красивая? – тотчас вскинулась Лита, - это Тина-то?

От природы смугловатая и сухощавая Лита была среди девушек самой невзрачной. Ее ревность позабавила остальных и отвлекла от Тины.

- Лита, хочешь быть самой красивой, попросишь у повелителя особенных трав. А сегодня Тина будет дамой повелителя, потому, что она самая красивая и…невиноватая.

- В чем невиноватая ? –поинтересовалась польщенная Тина.

- Невинная, - поправила Флея.

- А в чем разница? – спросила Мета.

- Разница есть, - сказала Дора, - я спросила как-то у моих ханжей, но они мне сказали «ш-ш-ш, девушке нельзя задавать такие вопросы». Думала, ты сейчас меня просветишь.

- Да никакой разницы, - опять приняла вид всезнайки Мета после мгновенного замешательства, - просто Тина не так предана злу как мы с вами, потому, что она слишком простая! Тина, ты же не обижаешься? Ты же будешь дамой повелителя.

Тина недолго думала, обижаться ли ей, потому как оказалась в окружении тех, кто тотчас одобрил слова Меты. Девушки охотно согласились уступить первенство в красоте самой глупой из них, заулыбались, пришлось и Тине, не понявшей всего, улыбнутся им в ответ и поправить на голове венок и шелковых цветов. Ее так и не накрасили, и она в самом деле смотрелась среди разрисованных начесанных ведьм как невинный ангел.

- Ой, дурочки. – прошептал Ксури.

Глава 7

- Пора! – возгласила Мета и прошлась вдоль колонн, туша факелы. Поле того, как тьма заклубилась по углам, у Раэ снова появилось ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Заводила-Мета оставила зажженным только один факел, и он освещал только один пятачок. Девушки сбились на этом светлом пятачке вместе, и даже насмешливая Флея не пожелала остаться в стороне. Стало так тихо, что Раэ стал слышать тяжелое дыхание Ксури и резкое потрескивание факела в руках девушки… В глубине капища, за колоннами с шумом упал камушек с груды разбитых идолов. Его слышали все. И хотя Раэ и Ксури знали, что это, скорее всего, оплошность Гайю, у них не получилось не вздрогнуть. Девушки испугались больше их. Тина и Лита кинулись друг другу в объятия. Дора вскрикнула. Мета быстро подскочила к девчонкам в общий кружок. Ее бодрый голос всех призвал к спокойствию:

- Нас мало, но мы справимся! Дора, Ана, помогите мне со свечами! Как мы учились у меня в горнице!

И Мета, опустившись на четвереньки, принялась чертить пентаграмму углем. Дора и Ана принялись ставить в углы красные короткие приземистые свечи и зажигать их. Пентаграмма у Меты получалась неровная. Мета шипела, поплевывала на ладонь и стирала ошибочные линии. Из-за этого Ана и Дора не могли сразу поставить свечки. Они гасли, их приходилось по новой зажигать. Черчение пентаграммы превратилось в возню. В довершении всего единственный факел, который оставила Мета, начал чадить и почти не светил.

Тина стала просить зажечь еще хотя бы один, Мета потребовала ее не отвлекать, над отверстием в крыше пронеслась какая-то тень. Тина начала задыхаться и поправлять ворот нижнего платья.

- Поторопись, Мета! – не своим голосом сказала Флея.

- Да не отвлекайте вы меня! – вырвалось у Меты. Она поднялась над готовой пентаграммой, Ана и Дора поставили в местах пересечения линий последние свечи.

- Вставайте по углам! – приказала Мета, нервозность и суетливость у девушек все нарастала. Они льнули друг к другу, а от них требовали разойтись в разные стороны, - Лита, возьми клетку с курицей.

- Мета, нет, -взмолилась Тина, - не гаси факел, не гаси!

- Надо!

Раздалось кудахтанье и хлопанье крыльев, что стало досадной помехой.

- Лита, уйми курицу!

- А что я сделаю?

- Мета, не гаси факел!

- Гашу!

- Он же последний!

- Надо!

- Я задыхаюсь…

- Не придуривайся!

- Мета, Мета!

- Заткнись!

- И зачем ты привела к нам эту истеричку?

Факел был погашен. Несколько свечей на пентаграмме вовсе не разгоняли мрак. Девушек не стало видно. Зато было слышно надрывное кудахтанье курицы.

- Все! Начинаем! – раздался во тьме властный голос Меты.

- Тс-с!..

Мета оказалась на середине пентаграммы и издала возглас:

- Кто явился на место сие?

- Мы, повелитель, - нестройным голосом проговорили девушки.

- Кто вас призвал?

- Ты, повелитель.

- Я не могу…

- Тс-с…

- Заткните курицу!

- Для чего вы здесь?

- Мне дышать не…

- Почтить повелителя!

- Стой, не дергайся!

- Кто пришел почтить повелителя, назовись!

- Женщина по имени Мета здесь?

- Здесь, и я пришла поприветствовать повелителя! - крикнула заводила, перекрывая кудахтанье.

- Женщина, по имени Ана здесь?

- Здесь, и я пришла поприветствовать повелителя!

- Женщина по имени Тина здесь?

- О!...

- Женщина по имени Тина…

- Я не могу…

Остальные слова девушки потонули в курином кудахтанье.

- Идиотка!

- Да здесь она…

- Тина, ответь.

- Тина!

Резкий порыв ветра внезапно загасил все свечи Одним махом. Пустоту прорезало куриное кудахтанье, ставшее еще более надрывным. Затем раздался девичий визг, ударился о своды капища, разбился на многоголосое эхо. Было слышно в темноте, как все девушки разом кинулись прочь, не переставая визжать. Раэ и Ксури не сговариваясь поспешили вниз, шаря руками вдоль стены. Сейчас девчонки, поддавшись панике, бросятся из капища на аппарель, побегут в темноте, по прямой, не разбирая дороги и…

Раэ и Ксури, конечно, не могли бы успеть. Вся надежда была на то, что девушек успеют перехватить у выхода другие… Раздался четкий звук ремня и визги боли. Затем душераздирающий вопль внутри башни… и резко стих…

- Стоять! – гаркнул тогда голос Арнэ в полной темноте, - всем прыгать! Прыгать всем на месте, я сказал! Раз-два! Раз-два!

Раэ и Ксури чуть сами не подскочили. Они больше почувствовали, чем услышали, как прекратившие бегство девчонки прыгают на одном месте, подчиняясь команде. Арнэ удалось остановить их бегство неожиданным и нелепым приказом. Так их учили гасить панику в Цитадели. Раэ в тот миг успел подумать, что Арнэ назначили страшим не зря.

Надо было раздобыть огня. Раэ углядел на колонне рыжий отсвет – это тлел плохо погасший факел. Пока титанобойца его раздувал, подоспел Ксури с другим факелом и зажег его о раздутый огонек Раэ.

- Раз-два, - командовал Арнэ, - кто не прыгает? Всем прыгать, я сказал! Раз! Два!

Он стоял на входе, преграждая путь девицам, которые послушно прыгали на месте, при этом испуганно вскрикивая. Над головой он занес руку с намотанным ремнем. Раэ поискал глазами Ларса. Тот появился из темноты выхода да еще вместе с Тиной, которую держал крепкой хваткой за волосы и разорванный рукав испачканной рубашки. При этом он несколько тяжело дышал. Значит, это она там упала в темноте, на аппарели… Тина едва переступала ногами, а у Ларса даже при неровном свете факелов было заметно, как посерело лицо. Ни он, ни Тина, похоже, сами не замечали, как крепко вцепились друг в друга. Похоже, Ларс поймал ее очень, очень вовремя… Похоже, у самого краешка…

- Стоять! –скомандовал Арнэ и дал девушкам отдышаться.

Горе-ворожеи сбились в кучу. К ним, очнувшись от страха, метнулась Тина.

Тем временем позади в глубине капища раздался шум, все испуганно оглянулись. Там, у стола лазил Гайю, как-то добывший себе огонь. Первым делом он сшиб голову идола, послышался звук сокрушенного камня, затем открыл клетку на столе и выпустил курицу. Птица, квохча, кинулась прочь из капища мимо девушек, охотников и исчезла в глубине башни.

- А мозгов у этой курицы побольше, чем у некоторых, - объявил Гайю.

- Что, упала там? – спросил Арнэ Ларса о Тине.

- Да она там на краю повисла! – сказал Ларс и сорвал с ладони намотанные волосы девушки, - сейчас бы пролетела через всю башню… хорошо, было за что ухватить.

- Мама! – пискнула Тина, приходя в себя.

Девушки осмотрелись и заметили, то за их спинами стоят еще трое невесть откуда взявшихся людей в облачении охотников.

- Девочки, - простонала Ана, - это ведьмобойцы, мы пропали.

Кто-то из девчонок завыл, вторая подхватила…

- Цыц! –гаркнул Арнэ и, грозя ремнем, загнал их назад вглубь капища, подальше от входа.

- Я вовсе не ведьма! – крикнула Флея, - я пришла просто посмотреть.

- Оно и видно, - буркнул Гайю за спиной у Раэ. Краска на лице у Флеи размазалась. Она напоминала вылезшего из-под земли вурдалака.

- И я не ведьма!

- И я!

- И я!

- Это все Мета нас подбила!

- Отпустите нас! – сказала Ана, вцепившись в рукав Ларса, - мой отец заплатит.

- Тот папаша, которого в расход надо? – опять пробурчал Гайю позади Раэ.

- Так, все, тишина! – обрубил Арнэ, - мы – не ведьмобойцы. Нас прислали вывести вас из башни. Это дурное место, и оставаться здесь нельзя. Сейчас: соберите платья, шпильки там ваши, то, чем вы собиралась отмываться после шабаша, обуйтесь, и мы будем спускаться.

Спокойный тон Арнэ благотворно подействовал на девушек. Они все, как одна пожелали убраться из башни. Но погрузившееся во мрак капище, где лежали брошенные вещи и разбитая голова идола, теперь вызывал у них непреодолимый страх.

- Я не пойду назад, там страшно, - простонала одна из них, - я лучше так пойду вниз!

- И я!

- Да, выведите нас из башни!..

- Да как вы на люди покажетесь в таком виде…

- Нет, я не пойду.

- Пойдемте из башни…

- Чтоб вернуться в город, вам нужно одеться.

- Пойдемте из башни…

- Мне страшна-а-а…

- Арнэ, с ними без толку говорить, - пресек бесполезные препирательства Ларс, - Фере, Гайю, – соберите их вещи.

- Вот только этим и пришли заниматься, -буркнул Гайю, нехотя пошел назад в капище. Раэ направился вслед за ними забрал у него факел.

- Главное, не забудьте ничего,- сказал Арнэ, - Раэ, бросай сюда обувь, пусть обуваются пока…

Гайю стал сгребать платья и закидывать их все на плечо. Шелк скользил, Гайю путался в длинных подолах и рукавах, шипел от злости.

- Платья не мять! – распоряжался Арнэ, - все сетки для волос соберите…Так девочки, мыло у вас где?.. Мета, где мыло?

- Какое еще мыло?

- А как вы собирались отмывать лица после шабаша?

- Н… нн…е…

- Да-а, - протянул Ларс, - вот так после шабаша и попадаются… Не подумали вы. Не подумали – о мыле! О простом мыле! Чем вас отмывать-то? А, Раэ, захвати чего-нибудь со стола. Девчонки, колбаса у вас с чем там?

- Мы не девчонки, а благородные дамы!

- Да как хотите, а с чем колбаса?

- Да не помню я!

- Уж точно не из братца Аны, - сказал Гайю, подобравшись столу, - вроде свинина.

- Гайю! – крикнул Арнэ, - а ну не ешь ничего! Свинина похожа на человечину!

- Не знаю, человечины не пробовал,- сказал Гайю, - а свинина как свинина… Девчонки, вы же еще не начали жрать человечину, правда?

- А чего вы так смотрите? – сказал девушкам Ларс, - на следующем шабаше вам надо было бы есть человечину.

- Глупости!

- Второго шабаша не будет.

- А чего ж так, Флея? – ехидно спросил Ларс, - тебе же любопытно попробовать все. А то жизнь так скучна…

- Когда вы нас сведете вниз?

- Гайю, ты там что, жрешь?!

- Арнэ, я тут бутылку масла нашел. Может, им краску смоют?

- Тащи сюда. Да уж, мы должны об этом заботиться вместо вас…а теперь – все подвязали подолы! Давайте, чтоб до колен… Не надо, чтобы при спуске вы понаступали друг другу на платья и попадали вниз.

- Мы сюда вообще одетыми дошли! – запротестовали девушки.

- Сейчас мы будем спускаться по темноте. Одна упадет, может увлечь остальных. Давай, подвязывай, чего стоишь?

- Ур-род. Не буду я этого делать! – злобно рявкнула Дора на Арнэ, - Не буду я никому на подолы наступать!

- Подвязывай, я сказал.

- Я сказала не буду!

- Здесь останешься!

- Ур-род, это неприлично!

- От кого я слышу? Вы тут не просто приличия нарушали! Нашлась святоша!

- Я не святоша и к такому обращению не привыкла!

- У, как заговорила, - ввернул Гайю, - с ведьмобойцами такой храброй бы не была.

- Дора, не зли их, - пискнула Лита.

- Они нас не тронут, - с уверенностью сказала Дора, - кто они, а кто наши отцы.

- Как мило, - хмыкнул Ларс,- на этом шабаше вы должны были отречься от своих отцов.

- Но не от самих себя, - сказала Дора.

- Глупо, - фыркнул Гайю.

- Подвязывайте подолы, я сказал! Кто это не сделает, того мы оставим здесь!

- Ну уж нет! - рявкнула Дора, хотя остальные девушки как миленькие принялись вязать узлы на краях своих рубашек.

- Арнэ, -сказал Ларс, - как ты не можешь понять, у девушки кривые ноги, она не хочет, чтобы мы смеялись… да мы бы и не смеялись, сударыня Дора, нам не до этого. Может, госпожа Дора пойдет впереди нас всех? Правда, вы все равно будете тогда падать больше всех, и мы увидим, что у вас кривые ноги. Ну, может тогда пойдете позади отряда…

- Идиот! – обозвала Дора Ларса. В это время в темноте в глубине капища раздался непонятный стук, все разом оглянулись. Раэ показалось, что в том месте, где валялась голова битого идола, появилось на миг какое-то красноватое свечение. Или же у него немного зарябило в глазах от того, что он с освещенного места глянул на темноту. Девушки не выдержали, кто-то расплакался, кто-то принялся торопить охотников.

- Слышь, кривоногая. – сказал Гайю, - я сейчас тебе подол сам оборву!

-Вовсе я не кривоногая! – гавкнула Дора на Гайю и подняла-таки подол и подвязала у колен, показала тупо поставленные ноги, которые женщины под длинными подолами ставили как попало.

Арнэ как будто и не обратил на это внимания, как и на пугающий звук изнутри капища. Заговорил, обращаясь ко всем:

- Давайте начнем спускаться. Важен тот, кто будет замыкать. Он должен будет еще и светить, потому, что для всех важен свет сверху. Ларс пойдет первым и тоже будет светить. Ему легче всех пробираться по темноте. Я следом. Ты и ты, - указал он на Тину и Флею, - пойдете за нами. Флея понесет факел. Потом - Ксури. У него должны быть свободные руки. Ты и ты, - он указал на Литу и Ану, - пойдете следом. Ана светит. Дайте Ане факел. Дальше идет Гайю. За ними ты и ты, - Арнэ указал на Дору и Мету, - Мета светит. Фере замыкает.

Охотники не стали обсуждать порядок. Но Раэ подумал, что не один он догадался, почему позади идут самые опасные, на которых равнялся весь горе-ковен. Да, он еще раз убедился, что Арнэ не зря назначили главным. А Арнэ решил положиться на него, как на замыкающего. Это обязывало и вызывало у Раэ прилив благодарности.

Спуститься по аппарели в темноте и в самом деле оказалась не таким простым делом, как подняться по ней при свете дня. И днем тут стоял полумрак, а уж ночью тьма была такая, что даже свет факелов разгонял ее ненамного. Днем, при подъеме как-то не ощущалось, что аппарель скошена и угрожающе кренится внутрь башни, а сейчас, при спуске, если не следить за ногами, ты в три шага оказывался на самом краю, сделай вслепую четвертый – и ты полетишь вниз сквозь всю башню.

Держаться неровных сырых стен получалось не всегда. Мешали осыпающиеся трещины, мелкий кустарник, который лез изо всех щелей. Плиты оказывались неровными, так же заросшими, девушки несколько раз неловко запинались, с таким звуком, что можно подумать, как они сломают себе носки. Однако ни одна из них ни разу не попросилась вернуться и переждать ночь в капище, и Раэ знал почему. Он шел последним и чувствовал спиной, как тянет к нему щупальца густая тьма, тяжело ползет вслед за ними по аппарели, но пока их не касается, возможно, потому, что Раэ про себя молился. Понятное дело, что у него не поворачивался язык озвучить то, что он чувствует, и спросить не чувствуют ли то и другие. Только паники и не хватало, достаточно было того, что Тина вцепилась в капюшон и плечо Арнэ и при любом повороте вздрагивала. Тот почти тащил девушку на себе. По началу он хотел, конечно, протестовать, но Ларс прояснил, что Тина вообще другим способом не пойдет, потому, что она действительно успела повисеть над башней тогда, когда в панике проскочила мимо Ларса и Арнэ, понятное дело, оступилась в темноте, и Ларс успел ее схватить за копну роскошных волос и за руку. Второй рукой Тина, на ее счастье, мертвой хваткой вцепилась в неровный крошащийся край аппарели.

- Еле вытянул, - рассказывал Ларс, - она еще вздумала извиваться!

- Мой брат вам заплатит! – пискнула Тина.

- И зачем я сюда потащилась, - простонала Флея, утратившая всякую спесь, - я же еще не решила, хочу ли я быть ведьмой!

- Решала она! Хочет ли! – фыркнул Гайю, - ничего себе самомнение!

- И чего мы все испугались, это все трусиха Тина!... – дошла до осмысления происходящего Ана, - А вы откуда прознали, что у нас тут сбор? Вас не мачеха моя прислала?

- Да, - угрюмо проговорила злобная Дора, - хотелось бы знать, как вы тут оказались. Кто нас выдал?

-Вы сдадите нас властям? – спросила Мета. Как она это сказала, в цепочке произошло смятение. Флея оступилась и задела Тину. Обе шлепнулись на плиты. Тина вцепилась в кустарник между швами, Ксури поймал Флею за пояс и перехватил у нее факел. Лита, увидев, что Ксури перед ней дернулся, резко взвизгнула, эхо резануло по ушам и взмыло вверх. Тут еще под ногами Ларса стал сыпаться край плиты, камни, шурша и стуча, стали падать вниз. Арнэ рывком поднял Тину, Ксури отпустил Флею.

-Стоп! – сказал Арнэ, -так дело не пойдет. Вот что, дамы, не хотел я это тут обсуждать, ну ладно, слушайте. Сейчас ваша задача вернуться живыми. Домой. Так, чтобы никто ничего не узнал. На первый раз братство не будет вас сурово наказывать. Нас обязали только сорвать ваш шабаш и вынести предупреждение. Первое и последнее. Вернитесь домой и живите тихо. Но братство не может вас спасти от городских властей. Если с одной из вас что-то случится, начнется расследование. Вас всех быстро выведут на чистую воду. Вас казнят, ваши семьи изгонят.

Глава 8

- Мама! – пискнула Лита.

- О маме надо было думать раньше, - сказал Гайю.

- Хочешь увидеть маму - не вопи, - сказал Арнэ, - вообще смотрите в темноте под ноги и старайтесь держаться стены. А если испугались, старайтесь не визжать и не пугать друг друга. Все! Спускаемся!

Они двинулись вниз. На этот раз девушки вели себя спокойней и больше сосредоточились на спуске. Кажется, даже пошли немного быстрее. Однако Раэ чувствовал, что все же они движутся недостаточно быстро. Тьма, идущая за ними следом, теперь ощущалась совсем близко. Нет, не мог он себя обманывать тем, что это ему только кажется. Стоило бросить взгляд через всю башню, и увидеть, что там, где они прошли, сгущался мрак, там, где им еще предстояло пройти – виток ниже, темнота не была такой густой, еще можно было высмотреть какие-то светлые пятна от камней или растений. Раэ на этот раз казалось, что кто-то движется в шагах десяти от него и сверлит его спину колючим взглядом. Таким ощущениям стоило доверять. Он собрался духом и оглянулся. Не увидел ничего. Но когда Раэ снова повернулся на свет факелов, у него зарябило в глазах. Радужное пятно, которое стало плавать у него под носом, приобрело строгие линии. А стоило закрыть глаза, как оно превращалось в силуэт в плаще и с капюшоном. Раэ снова принялся молиться. Припомнил совет Ларса: не нападает - не стоит связываться. В тем более, что девчонки успокоились и медленно, но верно спускаются.

- Я вовсе не хотела быть госпожой мая, - сказала Тина спине Арнэ, - я просто так боюсь ведьм, что хотела быть на их стороне…

- Дуры! – ответил вместо спины Арнэ Гайю, - пятнадцать лет – мозгов нет.

- А у тебя мозги есть? – злобно сказала Дора его спине.

- А мне шестнадцать!

Только он оглянулся через плечо, как Ана перед ним попала ногой в трещину, покачнулась, уронила факел в пролет, ухватилась за Литу одной рукой и обе упали. Голова Литы оказалась над пустотой. Факел погас внизу. Лита попыталась встать, но испуганная Ана ей не дала, стала от нее отталкиваться сама, чтобы добраться до стены. Лита из-за этого опасно свесилась с краю.

Ксури поднял рывком испуганно вскрикнувшую Литу, Гайю ухватил за руки Ану, чтобы не дать ей окончательно спихнуть подругу.

- Ты что творишь! – крикнул Гайю.

- Дура! – выкрикнула Лита с безопасного расстояния, - сама падай сколько хочешь, а меня с собой не тащи!

Но у Аны сдали нервы. Она зашлась оглушительным визгом в руках Гайю, стала от него ни с того ни с сего отбиваться, словно хотела вырваться и ринуться с аппарели. Хрупкая девушка в страхе приобрела какую-то недевичью силу. Она выворачивала себе запястья из хватки Гайю, словно руки ей были не нужны. Тот чуть не потерял равновесие. Оступился у самого края, но тотчас отскочил к стене. Ксури проскочил мимо Литы к Гайю и Ане и влепил ей пощечину. Ана резко затихла. Затем в темноте раздался ее удивленный голос:

- Вы что, посмели меня ударить? Меня?

Неожиданно раздался голос Доры:

- Как ты посмел? Мы благородные девицы из знатнейших семейств! А вы все кто?

- Да она же могла спихнуть свою… - смутился Ксури. По его растерянному виду Раэ понял, что Ксури сам от себя не ожидал. Накануне больше всех тяготился необходимостью того, что девушек придется пороть. Но разве мог он сейчас действовать иначе?

- Да дуры вы! – выпалил Гайю, - и семьи свои позорите! А ты, мордастая, вообще своей семьей не прикрывайся! Я что, своими ушами не слышал, как ты ее грязью поливала? «Благородные девицы!» Да мы видели и поблагородней! В Цитадели! В клетках! До вас не доперло, что сегодня вы хотели разорвать свои связи и стать никем? Не доперло, что узнай родные о вас, то сразу отрекутся?

- Что ты тут разорался? – скривилась Дора, - мы идти собираемся?

- Хочу и ору! – продолжал Гайю, - я из-за вас чуть не навернулся! Я-то знаю, как умру! Как охотник на саламандр. Меня разорвет взрывом на кусочки. Но я к этому готов! Но я не готов умирать из-за дур, которые не могут себе под ноги смотреть. Ведьмами они себя вообразили! Из-за того что несколько идиоток захотели поиграть в ворожеек, я тут разбиться должен…Чего ты тут устроила?

Последние слова относились к Ане. Та держалась за щеку и обиделась на весь мир.

Дора что-то буркнула. Тина зашмыгала носом.

-Может, пойдем уже? – спросила Мета.

-Может, и пойдем, - сказал Арнэ, - но знайте, будете тут капризничать, мы пойдем вниз одни и факелы заберем. Выбирайтесь как хотите.

Девушки мигом присмирели.

«Значит, чуют то же, что и я», -подумалось Раэ.

Однако через некоторое время он обнаружил, что это не так. Пока они спускались, Ларс о чем-то перемолвился с хихикнувшей Тиной - быстро же у той высохли слезы. Ксури что-то неловко пробормотал на тихий смех Флеи. И даже остывший Гайю о чем-то тихо переговаривался с Литой, которая поменялась местами с надутой Аной.

Все вышли из башни в приподнятом настрое. Стоило только покинуть дурное место, как все испытали неожиданное облегчение, какое бывает, когда стаскиваешь тесную обувь или выходишь из душной комнаты. А ведь был май и небо над городом раскинулось ясное от крупных звезд, и воздух напоен весной. И в лунном свете город не казался угрюмым, хоть и покинутый. Они перешли площадь и двинулись по улице для шествий.

- Дальше пойдем сами! – вдруг заявила Мета.

- Ты думаешь? – робко спросила Тина.

- Не советую, тут небезопасно, - сказал Арнэ, - мы тут убили химеру.

- Ну и что? – подала голос Дора, у которой вместе с бодростью духа вернулись и гонорок, и нежелание думать.

- Арнэ, они не понимают, - сказал Ларс, - объясни им.

- Химера заметила, как вы таскаете в башню вещи и залегла засаде. Этим вечером она могла вас всех убить и утащить в свое логово. Вам очень повезло, что мы пошли вперед вас.

Все девушки, кроме Доры и Меты заахали, Лита и Ана от страха даже бросились друг другу в объятья.

- Не оставляйте нас! – пропищала Тина.

- Ну зачем я сюда пошла! – взвыла Флея в звездное небо, - Мета, это ты меня подбила!

– Это она сюда шастала и приманила ее! – завопила Ана, тыча пальцем в ту же Мету.

- Да врут они! – выкрикнула Мета, - какая еще химера? Не было ее! Девочки, они врут, чтобы увязаться за нами!

- Да больно вы нам нужны, - сказал Гайю и достал из нагрудного кармана под доспехом тряпку, которой вытирал наконечники сулиц, извлеченных из химеры, - вот, смотрите.

Света факела было достаточно, чтобы все увидели кровь. Девушки с визгом отскочили от Гайю, ругаясь на непристойное зрелище.

- Нашлись ведьмы, крови боятся! –потешался Гайю, - как бы ты курицу резала, Мета?

- Ох, дурехи, дурехи, - вздохнул Ксури, - и таких дурех могут на эшафот, как настоящих ведьм… ох, дурехи, дурехи!

- Сам дурак! – огрызнулась Дора, - хватит трусить, девчонки. Сюда-то мы добрались без провожатых? Химера была - химеру убили. Не думайте, что мы тут рассыплемся в благодарностях. Вы себя спасали. Ну а то, что вы за себя постояли, так вас тому и учили. Это провидение. Свое дело вы сделали. Теперь вы свободны.

Говорила она властно, девушки не смели ей перечить. Похоже, Дора была самой знатной из них. Не хотелось догадываться, чья она дочь, да только имя ее семейства напрашивалось само… Ой, как было неприятно догадываться!

- И все-таки мы вас проводим, - невозмутимо сказал Арнэ.

- Мы и так дрогу знаем, - деланно отчеканила Мета.

- Девчонки, -обратился Ларс ко всем, минуя Дору, - если хоть одна из вас не дойдет, начнут разбираться, что с ней, всех поймают и дело окончится для каждой костром. Которая из вас в темноте ногу подвернет – и все. Начнутся расспросы, чем вы занимались на девичнике в первую ночь мая.

- Мы друг дружку прикроем, не ваша печаль, - сказала Мета.

- Особенно тебя будут прикрывать, как же, вон как все на тебя валят, - сказал Гайю. Мета осеклась.

-Вы не такие ловкие, как о себе думаете, - сказал Арнэ, - еще чуть-чуть, и вас раскроют. Барышни, вы ходите по краешку. Вам сейчас надо думать о том, как добраться домой без приключений и больше никогда – слышите?

- Да больше не в жизнь, - пылко сказала Флея.

- И я больше никогда, -сказала Тина, - вот Мета и Ана… еще неизвестно.

- А наши вещи в башне никто не найдет? – спросила Лита.

- Днем мы их сожжем, - сказал Арнэ, - насчет этого не бойтесь. Мы получили на этот счет подробные указания.

- Я должна их вернуть назад, их же хватятся! – воскликнула Мета.

- Хватятся, - сказал Арнэ, - не беспокойся, большая часть вещей твоя, верно? Так вот, в твой дом заберутся воры и вынесут нижнюю кладовую…

- Вам известно откуда я брала вещи? – ахнула Мета.

- Да, у нас хорошая разведка, - не без гордости сказал Арнэ, будто разведка была его собственная.

- Паршивцы, - прошипела Дора.

- Вообще-то эта разведка думает как вас спасти от костра! –сказал Гайю, - мы то понимаем, что вам до ведьм далеко как до Края Света, но в Аве для вас даже суда не будет! Сразу смоляная рубашка и бочка.

- Ну, что ж, пусть думает, как это сделать, - пожала плечами Дора, - это уже ваши заботы.

- Ничего себе! –выдохнул Ксури, - вам, дурехам, жизнь спасают, а вы…

-Вы же так стараетесь, чтобы угодить моему отцу, - пожала плечами Дора, - это только на словах Цитадель независимая. На самом деле они давно все рассказали ему! Не волнуйтесь, девочки, все устроится. Их прислал мой отец, чтобы проучить меня. На самом деле все эти охотники у него вот где.

И Дора показала кулак.

- Да с чего ты взяла! – возмутился Гайю, - это кто ж той отец?

- Как будто не знаете!

- Догадались, - заговорил Раэ, - если бы твой отец узнал, он бы тебя убил. Скольких он отправил на костер? Большинство-то он отправил справедливо… И тебя-то он точно загнал бы в смоляную бочку. Не раздумывая.

Воцарилась тишина. Ларс поднял факел повыше, чтобы разглядеть Дору. Сама Дора стояла как статуя, стиснув свои тяжелые челюсти. Похоже, Раэ попал не в бровь, а в глаз. У девицы не хватило гонора отрицать то, что, похоже, совпадало с ее худшими опасениями.

- Он… правда ничего не знает? – спросила опасливо Мета.

- Если это тот, о ком я думаю, - сказал догадавшийся Ларс, - он бы вас давно поймал и посадил бы в бочки. Вас всех.

Наступила тишина. Девушки не смотрели друг на друга. Наконец, Тину начала бить крупная дрожь, завсхлипывала Лита.

- Дошло, наконец, до безмозглых, - усмехнулся в воздух Гайю, - поиграли в бирюльки?

- Что вы наделали, - простонала Флея, - мы же в двух шагах от костра! Из-за Меты и…

- Ненавижу! – процедила Дора, только-только обретшая дар речи после слов Раэ, - папаша ханжа! Всю жизнь мне сгнобил!

В лютой ярости она подняла свой кулачонко к небу и непонятно кому погрозила.

- Ханжа не он, а ты. – Сказал Раэ. - Твой отец искренне благочестив, и в этом благословение Авы. Когда он тебя будет запечатывать в бочку, все будут оплакивать его горе, а не твою смерть. Уж больно ты противная! Так ли уж донимает тебя твой отец?

В наступившей тишине хрюкнула Мета и спрятала улыбку Ана. Тина робко хихикнула. Видно, Дора надоела всем.

- Что тебя так прорвало, Фере? – удивился Гайю.

- Пусть Фере говорит, - вполголоса сказал ему Арнэ.

- Может, он тебя голодом морит? Заставляет воду таскать, корзины с углем? Ты стираешь в одиночку на весь свой дом? Твои руки изъедены щелоком?

- Что ты несешь? – буркнула Дора.

- У тебя есть отец и мать, значит, ты уже богата! Даже если бы жила в лачуге и зарабатывала на жизнь пряжей! А у тебя есть еще и своя собственная кровать, шелковые платья, пони, у тебя даже есть набор пилочек для дров, но пилишь дрова не ты, а служанки! Ручки у тебя нежные, ничего тяжелее виолы в руках не держали. У тебя же еще есть собственная виола, так ведь? И учитель есть. Небось, жениха нашли, достойного человека.

- Что в этом такого? – пожала плечами Дора, - чего взъелся?

- Все это такая муть, - сморщила нос Мета, внезапно пришедшая на помощь Доре, - это тебе так кажется, что это прекрасная жизнь. День за днем в золотой клетке!

- Страдалицы! – фыркнул Раэ, - только без этого всего вы будете страдать еще больше.

- Обычное рассуждение безродного нищеброда, - закатив глаза сказала Мета, - все счастье в горячей похлебке, был бы сыт. Низкое происхождение…

- Не такой уж я и безродный, - сказал Раэ, - твой отец моему кланяется.

- Что-о? – удивилась Дора. На него с удивлением воззрились все – и охотники, и девушки.

- А то, что слышала, - сказал Раэ.

- Давайте будем выбираться из города, - опять буркнула Дора и пошла от него прочь.

Они двинулись в тяжелом молчании по улице для шествий. Всем сразу захотелось ее как можно скорее пересечь. Шли они довольно долго, девушки стали мерзнуть, кутаться в шали. На ходу же пытались привести в порядок свои лохмы и утереть краску. Останавливаться отказывались: всем хотелось как можно скорее покинуть город.

- Что-то мы слишком долго идем, - озвучила Тина мысль, которая уже мелькала в головах у остальных. И в самом деле, по ощущению времени они должны были давно перебраться через внутреннюю стену и оказаться во внешнем городе. В лунном свете улица для шествий хорошо просматривалась, в обозримой дали была видна стена, к которой они шли. Позади довлела гора-башня, за вершину которой зацепилась восходящая луна.

- Шагу некоторым надо прибавить, - сказал Гайю.

Девушки на эти слова устало огрызнулись, но шагу прибавили. Теперь все нарочно наблюдали за тем, что стена впереди не приближалась, хотя они шли, шли, и шли. Раэ зацепил глазом примету поближе – растрепанный куст между плитами в сотне шагов впереди. Да, они шли, но…даже этот куст не приближался. Раэ оглянулся и захотел выбрать примету позади. Опять, как морок, на миг ему показалось, что за их спинами, в отдалении, стоит фигура в черном плаще. Только на миг…Нет, не надо никому ничего говорить. Иначе поднимется паника. Или лучше подойти к Арнэ? А если Раэ показалось? Он увидел, как Ксури прибавляет шагу, чтобы добраться до идущего впереди Арнэ и…не может к нему подойти.

- Неладно что-то, - пробормотал Гайю. Похоже, то же самое испытывали все.

- Постойте, - сказал Арнэ. Только когда он встал, Ксури смог к нему подойти и что-то сказать на ухо.

- Да что происходит?- выкрикнула Флея, а вслед за ней загомонили все девчонки.

- В бок идем, - коротко бросил Арнэ.

Они не пошли, а бросились бегом в сторону разрушенных обомшелых домов на краю улицы. Всем казалось, что если они добегут и укроются меж стен, уйдут с открытой местности, то, может быть… Но им не удалось приблизиться к опустелым домам, которые, хоть и выглядели еще более зловеще в ночи, чем днем, все же сулили укрытие от… от чего?

И им было не дойти…

- Мы бежим на одном месте, - сказала Тина.

- Это колдовство? - испуганно спросил кто-то из девушек.

Больше всех испугалась Мета, закричала, зажала сама себе рот рукой, остальные девушки тоже всполошились, показав вполне естественный страх перед Тьмой, к которой накануне хотели примкнуть.

- Сделайте что-нибудь! - кинулась Тина к охотникам. Те же с надеждой посмотрели на Арнэ, сорвавшего с себя пояс. На его внутренней стороне были зеркальца с делениями, которые использовали охотники на нагов для того, чтобы высмотреть, где наги преломляют пространство. Иногда эти твари ныряли в никуда, чтобы вынырнуть из ниоткуда. Нагобойцы могли за считанные мгновения вычислить, откуда они могут свалиться. Но сейчас они имели дело не с нагами.

- Бесполезно, - спокойно сказал Ларс, глядя на попытки Арнэ высмотреть, где преломлено пространство, - это сделано слишком искусно. Здесь верховная ведьма.

Ларс просто озвучил то, что и так понимали все, даже глупая Тина.

- Проходы есть, - сказал Арнэ, - но она их меняет.

- Играет, сволочь,- спокойно сказал Ларс.

- Вкруговую! - скомандовал Арнэ, надевая бесполезный пояс, - смотрите в оба!

Охотники окружили испуганных девушек. Ксури и Гайю не сговариваясь принялись очерчивать круг. Затем встали по краю и расчехлили сулицы. Раэ всмотрелся в залитую лунным светом даль. Не появится ли темная фигура в плаще?

Все.

Он тоже, подобно Гайю, представлял себе, как умрет.

Иногда ему снилось, как он падает вниз головой с хребта колосса. Иногда – как тяжелая пята опускается на него всей мощью. Но умереть ему предстояло от рук ведьмы. Вспомнились слова Ларса накануне: нам повезло, что разведка нашла их раньше, чем опытный колдун… Получалось, что разведка ошиблась. Верховная ведьма все-таки успела найти ковен раньше, а разведка этого не заметила.

- Она пришла нас наказа-ать, - простонала Ана, - это все Мета виновата.

- Забери Мету! – крикнула вдруг Дора в пустоту, - это она с тобой грубо обошлась! Не мы!

- Как вас понимать? – спросил Ларс девушек, - вы знаете кто это?

- Да, - дрожащими губами сказала Мета, - не выдавайте меня ей! Я все сделаю, как вы хотите, только не выдавайте меня ей.

- Ты ее разозлила, а нам из-за тебя пропадай, - зло прошипела Дора, - а ну выйди из круга!

- Так, стоп, - сказал Арнэ и остановил попытки Доры вытолкнуть Мету, - над вами есть верховная ведьма? Но почему она не с вами на шабаше?

- Я ее… прогна… - Мета стала задыхаться от страха, ее зрачки расширились. Арнэ тряхнул ее за плечи. Бесполезно. Ее стала бить крупная дрожь.

- Она ходила к Мете! Как уличная торговка лентами, и ее пропускали Мете в покои, - быстро заговорила Дора, - Это она подучила Мету, а Мета подбила нас! Она сказала, что заметила нас, что мы можем... она сказала, что возглавит наш ковен. Но Мета ее выгнала. Сказала, что мы обойдемся без… без...

- Ясно, - хмуро оборвал ее Ларс, - вы оскорбили верховную ведьму. Что ж… Жаль, что мы не узнали этого раньше. Больше времени было бы подготовиться... к последнему пути. Ну что, братцы, давайте прощаться. Я вас мало знал, но все мы друг другу братцы. Уж простите мне, если что не так…

- И ты нас прости, - глухо сказал Ксури, - мало я тебя знал, но надеюсь встретиться на том свете…

Гайю что-то хотел сказать Арнэ, но его перебил девичий плач:

- Мы все умрем?

- Я не хочу умирать!

- Вытащите нас!

- Мой отец вам заплатит!

- Это все Мета виновата, пусть она и…

- Да успокойтесь вы, - прикрикнул на них Ларс, - вы еще поживете! Правда так, что лучше бы умерли… Она вас возьмет в ученицы. И уж конечно вы пойдете, под страхом смерти… Жаль, что мы вас не вытащили. Под Арантой есть монастырь святой Виты. Если сможете раскаяться… там принимают бывших ведьм. Больше говорить не о чем…

Все разом притихли, когда увидели, как к ним в лунном свете приближается фигура в длинном плаще с низко надвинутым капюшоном. Ее обладательница не торопясь пересекала улицу для шествия. Стал слышен легкий гулковатый стук ее каблучков об остатки мостовой. Из-за ее спины вышла шишига и стала вышагивать рядом с ней. На палке она несла какой-то самодельный фонарь. Когда она приблизилась, стало видно, что это череп со вставленной в него свечкой. Возможно, тот, который накануне поднял Ларс.

- Молитесь, братцы, лучше умереть в бою, - сказал Арнэ и поднял сулицу. Девушки сгрудились за их спинами. Раздался сдавленный вопль Меты:

- Мурчин, я больше не хочу быть ведьмой!

- Пли, - коротко скомандовал Арнэ. Пятеро сулиц взлетели в полумрак освещенной лунной и под оглушительный девичий визг вонзились в женщину в плаще. Раэ быстро схватился за совню освобожденными руками. Будет драться до последнего... Так же думали и другие охотники, когда хватились за вторые сулицы.

Она на миг остановилась, утыканная древками, как еж иголками. Одна из сулиц пробила горло женщине в плаще и торчала над затылком. Острие еще одной выглядывало из-за ее плеча. Да что там вглядываться – все пять пробили ее насквозь. Девушки визжали так, словно хотели оглушить весь мир... Раэ почувствовал, как цепенеют его руки, совня выскальзывает из рук в темноту под ноги, на заросшие мхом плиты, и понял, что он не в силах шевельнуть даже пальцем. Рядом с ним резко подергивал плечами Ксури, но затем так же замер. Загремели о мостовую древки запасных сулиц, выпущенные из рук других охотников: ведьма обездвижила всех сразу, как только получила пять наконечников в грудь и в живот. Раэ оставалось только глядеть, как фигура в плаще, утыканная сулицами, все еще продолжала стоять… как ни в чем ни бывало! Затем ведьма взмахнула рукой, отчего девичий визг резко оборвался. Девушки еле слышно сдавленно замычали за спинами охотников. Стало слышно злорадное хихиканье шишиги. А потом женщина в плаще, как будто и не сбавляла шагу, двинулась вперед, по пути легко выдергивая из себя сулицы одна за другой. Она безоглядно бросала смертоносное оружие на нечисть на мостовую, оно падало, подскакивало, погремывая древками, а ведьма все шла, как будто ничего особенного ее не задержало.

Она приблизилась запросто. Оправила на себе продырявленный плащ без следов .крови. Откинула капюшон и показала пепельные косы, уложенные в сетку, юное курносое лицо с покатым лбом, высокими точеными скулами и колючим бирюзовым взглядом. Она была совсем невозмутима – и это после того, как ее попытались убить

Шишигу она как будто не замечала, хотя та сразу начала дергать ведьму за подол плаща и указывать на Гайю, радостно ощерив лягушачий рот. Мелкая нечисть попыталась заступить за круг, но это у нее не получилось. Ведьма обратилась к Мете. Ее голос зазвучал неожиданно звонким и по-девичьи задорным:

- Ах, не хочешь больше быть ведьмой? Что, надоело, Мета? Отчего ж так быстро? А… ты не можешь говорить?

Она щелкнула длинными пальцами. От взмаха ее рукава Раэ ощутил запах тех самых белых цветов, название которых он забыл, но он чуял его еще в капище. Мета обрела дар речи и вскрикнула.

- Только не визжи, - сморщила нос Мурчин, - побереги мои уши.

- Мурчин, мы решили, что шабаша… не будет, - проговорила Мета.

- Ах, решили, вот оно что, - пропела верховная ведьма, - а я-то думала, что ж это вы так быстро покинули святилище.

Глава 9

Верховная ведьма сделала шаг. Запросто заступила за линию круга. Гайю и Ксури дернулись. Но только на это их и хватило, больше никому и никак не получилось справиться с цепенеющим заклинанием. Шишига попробовала было сунуться вслед за госпожой, но все равно как натолкнулась на невидимую стену. Тем не менее показала Гайю веревочный язык. Впервые тот ничего на это не ответил. Ведьма сделала еще шаг. Девушки разом испуганно замычали, Мета взвизгнула, превозмогая затыкающее заклинание.

- Мета, почему ты сейчас кричишь? – как ни в чем ни бывало продолжала верховная ведьма через голову Арнэ, - мы же с тобой в последний раз так славно поговорили… Как девочки. Про ленточки… Что ты там бормочешь? Ах, простить тебя за то, что ты велела своим слугам выгнать меня за порог? Или за то, что ты отобрала у бедной торговки весь ее товар? Или за то, что ты разбросала мои ленты по всему городу?.. Что ж, я тебя прощаю. Все равно лоток с лентами таскать по городу утомительно.

Она прошла мимо Арнэ к Мете и склонилась над осевшей на землю девушкой, у которой от страха расширились глаза, коснулась ее лба, Мета судорожно выдохнула, зажмурилась, всхлипнула.

- Ты – не исключение, - продолжала Мурчин, - Все молодые ведьмочки, вроде тебя, не хотят учиться. Когда к ним заявляются умные ведьмы и предлагают покровительство и науку, они говорят «сами справимся, проваливай отсюда!»

Проговорила она это нарочито мелодичным девичьим голосом, в котором были даже какие-то ребячливые нотки.

- Ну что ж. – Ведьма распрямилась и обратилась ко всем, - без гонорка и без желания сделать "все сама" хорошей ведьмочки не получится. И я не из обидчивых. Я все равно решила, что посещу первый шабаш молодых ведьм. Вы уж простите, что неприглашенной.

Верховная ведьма нарочито вежливо поклонилась в сторону заплаканных перемазанных в краске девчонок.

- А все потому, что всегда приходится помогать. Вечно у молодых ведьмочек что-то идет не так. То никого не получается призвать, а то наоборот, такую шушеру вызовут из ада, что потом неприятностей не оберешься… А бывает, они так готовятся к своему первому шабашу, что не забудут об этом оповестить охотников на ведьм. Приходится бедняжек спасать от облавы… Но чтобы охотники спасали ведьмочек, такое я вижу впервые. Удивили-удивили. Мне даже смешно стало от того, что вы тут устроили. Более жалкого ковена я не видела, а повидала всякое.

Ведьма щелкнула пальцами, и девчонки, одна за другой выдохнув, наперебой заговорили, давясь рыданиями:

- М-мы не ковен…

- Я домой хочу…

- Я усвоила урок, пощади меня…

Мурчин опять закрыла им рты одним жестом. Они могли только с усилием дышать.

- После такого у меня отпала охота учить кого-то из вас хоть чему-то. Вы так никчемны, что вам самое место в пыточных застенках и на костре, куда попадают только дуры! Вас было больше. Те, кто не решился пойти с вами на первый шабаш, завтра же утром вас выдадут. Если сейчас, среди ночи, не заложили. Я же вас выручать не стану. Ты же говорила, Мета, что со всем справишься сама, без меня? Вот и справляйся сама.

Мета издала какой-то горловой стон, пробившийся сквозь магию Мурчин. Та на нее больше не смотрела и перевела взгляд на охотников, которые так и стояли, оцепенев и опустив головы.

- Любопытный подход, - протянула она, - использовать для отговоров пригожих сверстников. На что только Цитадель не идет, чтоб сорвать шабаши…

Ведьма подошла к Арнэ и как вещь подняла его руку, посмотрела на наруч. Бросила. Рука Арнэ свесилась плеткой. Так же она осмотрела руки других. Особенно брезгливо отшвырнула руку Раэ: ну не любили ведьмы тех, кто бьет колоссов.

- Драконник... упырятник... огнебойца...нагобойца... титанобойца...Ни одного ведьмобойцы! Вы настолько жалки, девочки, что на вас даже ведьмобойц пожалели.

Девушки молча лили слезы. Вдруг донеслись слова молитвы от… Доры. Молитва прорвалась сквозь заклинание, но… Мурчин подскочила, с размаху влепила девице оплеуху, и та стихла.

- Да уймитесь вы. Я вас отпущу. Не буду я вас убивать. Что мне до ваших смертей? Все вы тут приговоренные. Вас, дурочки, убьют в Аве, как ведьм. А вы, охотнички, передохните на своих охотах. Какой нечисти вас обучили лезть в пасть, такой и лезьте. Мне вас даже жаль... Я вас отпущу, но один из охотников пойдет со мной. Вы мне, вообще-то, понравились в деле с химерой. Мне нужен ученик, а не половая тряпка.

Шишига взвизгнула от удовольствия и попыталась ткнуть в лицо Гайю шестом с черепом. У нее не получалось, черта круга держала мелкую нечисть.

- Не отпустишь ты нас, - подал голос Арнэ, - обманешь.

- Достань свой пояс, - сказала Мурчин, - или глянь без пояса…А, да!

Она снова щелкнула пальцами, и Раэ почувствовал, как обрел возможность двигаться.

- Только без фокусов, - сказала ведьма, - я не хочу прерывать разговор на драку с вами… хорошо, что я сегодня надела не самое свое лучшее платье…

Она оправила дырявый плащ на себе - единственное повреждение, которое сделали сулицы охотников.

Она кивнула в направлении выхода из города, и тут у всех как пелена с глаз упала – все увидели, что стоят очень близко у внутренней стены. Несколько шагов – и можно перелезть.

- Девчонки могут идти хоть сейчас.

Она обернулась к девушкам, щелкнула пальцем. Те сразу обрели возможность стонать и выть.

- Ну! – Мурчин топнула ногой, и девушки бросились прочь не разбирая дороги.

- Да забирай их всех! – выкрикнула набегу Ана.

- Как они из мертвого города выберутся? Без огня... – спросил Арнэ, глядя, как они продираются через осыпающиеся кручи щебня там, где была разрушена кладка, взвизгивая и отпихивая друг друга.

- А какая разница? Все равно смертницы, - равнодушно сказала верховная ведьма, - да и потом, вы их догоните. Вчетвером. Если пожелаете, то проводите.

Мурчин еще раз щелкнула пальцами и в воздухе засветился зеленоватый портал. Шишига бросила в него череп-фонарь, улюлюкая, потянула руки к Гайю через черту, но Мурчин пинком отправила ее в зеленое марево портала. На лету шишига хрюкнула и исчезла.

- Я за старшего, - сказал Арнэ, заслоняя Гайю, - бери меня.

- Сама выберу, - резко сказала Мурчин, - без чьей-либо указки.

Она прошла мимо Арнэ, подступила к Гайю и тотчас оттолкнула его в сторону.

- Слишком ожидаемый исход. Из тебя получится маг-огневик средней руки.

Оттолкнула она и Раэ, выругавшись под нос. Без объяснений. Ведьмы люто ненавидели титанобойц. Возможность родить колосса у ведьмы выпадала за жизнь только раз да и то не всегда. И уж второе чудовище в человеческом чреве выносить было невозможно. Страшную цену платили ведьмы за рождение колоссов и страшной была их потеря.

Мурчин подступила к Ксури, но ей дорогу заступил Ларс.

- Госпожа Мурчин… это моя сокровенная мечта – стать некромантом. Раз уж выпала такая возможность… - Ларс опустился на колени и протянул к ведьме руки, - я не рожден упырятником. Я не хочу свою короткую жизнь пролазить по могильникам и сдохнуть, где-нибудь в некрополе, разорванный вонючими шатунами. Умоляю, возьмите меня в ученики и сделайте некромантом.

Раэ так удивился, что чуть не вскрикнул.

- Да, из тебя получился бы неплохой некромант, - улыбнулась Мурчин, - сначала бы ты притворялся передо мной, что учишься ради науки, затем перед самим собой, что твое рвение только напоказ, чтобы обдурить глупую ведьму. Потом бы тебя затянуло. Маска приросла бы к лицу. О да, из тебя бы вышел хороший некромант. Ой, как же ты хочешь быть некромантом… Ты действительно хочешь стать некромантом?

Ларс не смог не выдать страха. Он отшатнулся от Мурчин, попытался вскочить с колен, завалился на бок, оперся локтем, будто бухнулся в лужу. Проследил, как Мурчин прошла мимо и подступила к Ксури.

- Только не меня! Только не меня! – закричал Ксури, - умоляю, только не меня! Я бездарь и плохо обучаюсь!

Мурчин звонко по-девичьи рассмеялась:

- Какие ж вы забавные. А ты тут учишься шустрее всех. Думаешь, я тебя выберу из чувства противоречия? Только потому, что я не люблю, когда мне навязывают свою волю? Нет, драконобойца, я тебя точно не возьму. У тебя сердце лопнет от ложного стыда, когда приступишь к занятиям. Ты раб жалкой химеры по имени совесть. У тебя это в глазах видно.

И верховная ведьма опять очутилась перед Арнэ. Тот распрямился перед ней, глянул в глаза. Его лицо окаменело. Взгляд сделался отчаянным.

- Бери меня, - буркнул он.

- Я-то думала, у меня есть выбор. А выбирать-то не из чего, - в некотором замешательстве сказала Мурчин, - ты же на себя руки наложить удумал? Я угадала? Или сделать так, чтобы я тебя убила, да?

Не надо быть верховной ведьмой, чтобы прочесть решимость отчаяния, которое было написано на лице Арнэ.

- Госпожа Мурчин, а вам обязательно брать кого-то из нас? – внезапно подал голос Раэ.

Мурчин не пожелала с ним заговорить, но Раэ продолжал:

- Если на рынке нет подходящего товара, стоит ли брать что попало? Да отпустите вы нас, все равно не с миром отпускаете. Сами же сказали, что мы смертники.

Мурчин не выдержала и фыркнула, все еще не глядя на Раэ:

- Может, еще на жалось бить будешь, титанобойца? Милосердия ждешь, что ли, особенно ты?

- Милосердием было бы всех нас тут прихлопнуть. Своей смертью все равно мы не умрем. Легкой тоже. У нас даже могил не будет. Никто вас не обвинит в добром поступке.

Мурчин внезапно очутилась перед ним и напрямик глянула охотнику в лицо. Раэ выдержал ее взгляд, усмехнулся. Он ее не побоится. Иных бить колоссов не обучали. В ответ ему усмехнулась и ведьма:

- Ах, ну да, вы думаете, что мы стараемся делать только поступки, которые считаются злыми, а у вас же свое понимание добра и зла, то, которое привила Цитадель, - пропела она, - да только вот с моей точки зрения добрый поступок это открутить тебе башку, титанобойца. О, это будет добро и еще какое добро!

- Ну так откручивайте, - развел руками Раэ, - или вы не хотите делать то, что вам указывают?

- Фере! – выкрикнули разом Арнэ, Ксури, Гайю, и кажется, даже сдержанный Ларс. Вот уж выводить ее из себя не следовало. Все знали, как ведьмы охотятся и расправляются с титанобойцами, которых они ненавидели едва ли не больше, чем охотников на них самих.

- Смерти не боишься?

- Все мы когда-нибудь умрем.

-А если я… убью всех, за то, что ты меня дразнишь, а тебя отпущу? – спросила Мурчин, - как ты с этим жить будешь?

-Буду прославлять твое милосердие, - быстро Раэ, резко переходя на ты. Слишком долго они смотрели друг другу в глаза, чтобы выкать.

- …И бить много-много колоссов, - спокойно добавил он, а затем повернулся к охотникам, - парни, мы не можем быть куплены ценой души одного из нас. Кто пойдет с ней, за всех остальных положит душу. Погубит себя и обречет на вечные муки. Мы такой цены не оправдаем. Даже если будем до конца своих дней бить каждый свою нечисть. Нам надо принять свою долю. Любая лучше, чем пойти с ней.

Охотники молчали, вперив глаза в землю. Ларс кивал своим мыслям, Ксури и Арнэ, не поднимая голов, все же чуть их повернули в сторону Раэ, взглядами выражая согласие. Гайю молчал, оцепенев.

- Как дико вас воспитали, - протянула Мурчин.

- А вот так нас воспитали. Некого тебе брать в ученики, - развел руками Раэ.

Луна, зацепившаяся за вершину башни, очистилась от недавно набежавших облаков. Осветила улицу. Раэ и Мурчин снова столкнулись взглядами. Он стоял против нее, на голову ниже, тонкий, натянутый, как струна. Так и стоял, чуть подавшись на ведьму, готовый накинуться. И не отводил взгляда. Ведьма сбила с его головы капюшон. В какой-то миг смотрела на маленького титанобойцу как зачарованная.

- Ан-ге-ло-чек, - протянула она, - кто бы мог подумать, что в такой белокурой ангельской головенке все перекручено. Ты готов распоряжаться жизнями своих друзей?

- Они в твоих руках.

- Но какие же мы жестокие. Готовы всех пустить в расход, лишь бы злой ведьме не достались!

-Не тяни. Либо всех отпускай, либо всех убивай, - сказал Раэ ведьме, - парни, кто из вас думает иначе?

Арнэ тяжело мотнул головой. Ксури сделал к нему шаг. Ларс распрямился.

- Лучше так, - слабо ответил Гайю за всех.

- Его возьму, - внезапно сказала Мурчин, пока никто не успел еще слова молвить и ткнула пальцем в Раэ.

- Нет! – крикнул Арнэ.

- Вы свободны, - отмахнулась от них Мурчин, - а ты, титанобойца, пойдешь со мной. Или всех их нужно все-таки убить, по твоему кровожадному мнению? Ну? Твоя душа их жизней не стоит?

Раэ на миг оторопел, захлопал глазами. Мурчин наслаждалась смятением, которое мелькнуло в глазах Раэ, покровительственно взъерошила его светлые, как лен, волосы.

- Ан-ге-ло-чек, - опять ехидно пропела она. - Чуть не прошла мимо такого товара, сама себе удивляюсь. Ну, что скажешь? Всех вас в расход или пойдешь со мной?

- Фере, - выдавил из себя Арнэ, - т-ты… на меня не смотри…

- Не слушай ее, - тихо сказал Ксури.

- Так я должна тут всех положить ради того, чтобы ты со мной не погубил свою душу? – забавлялась ведьма.

- Я попрощаюсь? – тотчас угрюмо буркнул Раэ не глядя на ведьму.

- Ой, как легко ты переменил решение, - усмехнулась Мурчин, - а что скажут на это твои друзья?

- Так, все, - хватит, - сказал Раэ, стараясь опередить то, что могли бы сказать другие охотники, - все-все, я иду с тобой.

Раэ поспешно сжал руку Арнэ и повел вниз глазами так, чтобы тот проследил за его взглядом. Под ногами лежала совня. Совня Агри. Раэ решил, что его надо завещать командиру их маленького отряда.

- Живи, Арнэ. Бей нагов. Моему воспитателю, Виррате, скажи что… что я погиб, ладно? Да, в отчете скажете, что я погиб, так всем будет проще.

Ксури затравленно глянул в лицо Арнэ, силясь поймать его взгляд. Арнэ смотрел в никуда. Затем Ксури перевел взгляд на Ларса. Тот тяжело смотрел на Раэ, сглатывал, сжимал кулаки.

- Н… не стоим, мы не стоим, - еле слышно просипел он. Ксури подался к Ларсу, потом с болью посмотрел на Раэ. Тот запрещающее мотнул головой.

-Я вас не стою.

Мурчин усмехнулась.

- Прости нас, Фере, - выпалил Гайю, - за все прости. Прости за…

В его взгляде читалось облегчение. Да и как Раэ его мог судить? Жить хотелось всем.

- Как тебя на самом деле звать-то? – спросил Ксури, - как тебя поминать?

- Фере, - поспешно сказал Раэ. Вот уж сейчас он точно не желал открывать свое имя из уважения к семье. Попасть в плен к ведьме - что может быть хуже для охотника и его родни?

Раэ поклонился всем своим спутникам.

- Надеюсь, мы больше не увидимся.

Они так же, совсем как бывалые охотники низко поклонились ему в ответ, забыв о молодой свойскости.

Мурчин указала Раэ на портал.

- Всего доброго, молодые люди, - пропела она, - счастливо оставаться.

Раэ ступил вперед, не чувствуя под собой ног. Погиб он… а позади него зашуршал плащ самой погибели. Он закрыл глаза, не желая их больше никогда раскрывать. Вот сейчас ступит в зеленую зыбку – все для него кончится… Вдруг он почувствовал за спиной резкое движение и звук пробиваемой плоти.

- Вот сволочь! – как-то насмешливо сказала ведьма позади Раэ.

Раэ стремительно оглянулся. Он увидел, как медленно Мурчин опускается на колени, из ее груди торчит острие совни Агри. Окровавленное острие, с которого густо капает кровь. Видать, Арнэ метнул-таки прощальный подарок ей в спину. Однако улыбка не сошла с ее лица…

- Ранена! Ранена! – заорал Арнэ. Раэ вскрикнул от удивления, и он был потрясен не один. Другие тоже не ожидали… Ну никак не ожидали, что можно пролить ее кровь… Должно быть, ведьма утратила бдительность и сняла защиту перед входом в портал. Арнэ же не терялся, подобрал совню и метнул ее на то короткое расстояние, на какое можно попытаться. Смог! Ай да Арнэ!

Глава 10

И Раэ увидел, как вспыхнули глаза ведьмы. Увидел, как она медленно поднимается с колен.

- Кажется, мы договаривались по-хорошему, - процедила она при этом сквозь зубы.

- Дергай! – выкрик Арнэ, - вырви ее!

Ларс и Ксури уже подбежали, чтобы ухватиться за древко и выдернуть совню из живучего тела верховной ведьмы. Сейчас они это сделают и кровища хлынет темной рекой из насквозь пробитого тела! Какой бы там верховной ведьмой она ни была, все равно не успеет остановить кровотечение… Но Мурчин резко ухватилась за лезвие, точащее из ее груди, и удержала его в своем теле, когда Ларс вцепился в железную пяту древка совни. Она удержала ее какой-то неестественной силой. Ларс, сильный Ларс несколько раз дернул – впустую. К нему присоединился Ксури. Дергали оба – ведьма держала… За лезвие. В перчатках. Не боясь обрезать пальцы.

Раэ подскочил, ухватился за руки ведьмы – оторвать их от совни, ослабить ее хватку, помочь Ларсу и Ксури! Но Мурчин резко взвизгнула ему в лицо так, что задрожала то ли земля, то ли он сам – и Раэ отлетел на какой-то ударной волне, состоящей из тысячи невидимых колючек на несколько метров. Неудачно приземлился на корточки, попытался быстро вскочить на ноги, но тут его пронзила до затылка боль в ступне. Сломал? Растянул? Все равно надо встать!

- А ведь я вас не хотела трогать, - протянула чуть хрипловатым срывающимся голосом ведьма и резко взлетела на воздух, выдирая древко из рук Ларса и Арнэ. Поднялась с земли она невысоко, но достаточно, чтобы оказаться недосягаемой. С той же совней в спине. Развернулась и … совершила пасс освобожденными руками. С ее ладоней внезапно сорвалось пламя! Шар, растянувшийся в одно мгновение в огненную сеть. Так обыденно, будто достала платок. Сбросила эту шипящую огневую сеть так, что та закрыла с головой и Ларса, и Ксури...

Раэ не помнил, кричал ли он, кричали ли в тот миг другие… В нос ударил запах горелого мяса. Огневая волна густого малинового цвета прокатилась по мостовой и сама собой захлебнулась.

- Ла-а-а-рс!!

- Ксури!

Ведьма опустилась на землю, изможденная заклинанием, осела на замшелые плиты мостовой с хрипловатым стоном.

Не до нее!

Раэ не глядя проскочил мимо, кое-как ковыляя на поврежденной ноге к месту падения Ксури и Ларса, где все еще дрожал горячий воздух, а мостовая треснула от жара. Ксури и Ларс лежали обуглившиеся. Одежда на них все еще тлела. Смерть была для них одним мигом.

- Огневичка! Она огневичка! – донесся до Раэ вопль Гайю. Мимо ведьмы проскользнула сулица и хлопнулась на мостовую. Оказалось, Арнэ и Гайю отбегали, чтобы подобрать ближние сулицы, небрежно отброшенные ведьмой. Гайю метнул – и промахнулся.

- Не бросай! Коли! – донесся голос Арнэ.

- Нельзя близко! Сожжет!

- Ее не хватит! Не хватит на вторую волну! – крикнул Арнэ.

Ведьма сидела на мостовой, в перекрученном плаще, с древком из спины. В луже собственной крови. Сплевывала на землю темные сгустки, которые мешали ей дышать.

- Фанатики! Двинутые фанатики! – прошипела она, - ничего ж я вам не сделала!

Хотела еще что-то сказать, но захлебнулась своей кровью и выхаркнула ее. Отдышалась. Поднялась и развернулась к подступавшим Арнэ и Гайю, которые вздели сулицы, готовые добить ими ведьму. Вряд ли в таком состоянии она могла применить защиту от оружия.

- Я же… отпускала вас живых! А вы… двое уже мертвы… Ради чего хотите погибнуть?

Раэ вскочил и захромал к той сулице, которую упустил Гайю. С трех сторон… Сейчас…Они ее…

- Никого же из вас не тронула. Пятый из вас… лучше всех бы устроился!

Все трое ударили с трех сторон. Не сговариваясь. Так, как их учили. Каждого в своем крыле. Так, чтобы монстр мог ответить только одному. И все трое свалились наземь: все трое ударили в пустоту: сидевшая на мостовой ведьма вдруг развеялась, как цветной дым.

Над их головами послышался злорадный смех. Раэ почувствовал, как ему капает сверху за шиворот ведьминская кровь.

Она наверху.

Да, она все еще висит в воздухе наверху, а они втроем ударили в фантом. В фантом, изображавший беспомощность.

И огненная волна обрушилась сверху.

Раэ ослепило пламенем, ожгло легкие, обдало жаром лицо и руки. Он сообразил, когда опомнился, что лежит на мостовой и его защитные перчатки дымятся, потому, что сжимают горелую сулицу. Едва зрение вернулось его осушенным глазам, он увидел на расстоянии от себя еще два обуглившихся недвижных тела. Гайю. Арнэ. Сил кричать не было. Да и вобрать в обожженную грудь горячий, как кипяток, воздух было невозможно. Поднес к лицу руки. Во внезапно возникших волдырях.

Затем Раэ почувствовал как мостовая вокруг него с хрустом прокрывается… толстым слоем холодного инея. У него не было сил этому удивляться. Это потом, далеко потом, ему вспоминалось, что охотники, когда травили байки об огненных волнах, не раз говорили, что в месте их применения почему-то вскоре образуется лед и становится холодно.

«Я наверное, так обожжен, что сойду за мертвого, - подумалось ему, - она сейчас улетит. Ей надо зализать раны».

Ледяной воздух залез в опаленные легкие и начал их раздирать… Раэ закашлялся. В это время у его лица стукнули два легких гулких каблучка, словно кто-то внезапно приземлился.

- Я старалась тебя оставить в живых. Ты должен быть в сознании. Фере, да? Ну что ж… вот все полегли, а ты жив. Как ты и накаркал.

Раэ почувствовал шевеление над собой и прикосновение холодных пальцев к виску, который, кажется, был сожжен до мяса.

- Нам пора домой…Сам пойдешь или как?

И Раэ распахнул глаза. Да, она была над ним. С острием совни, торчащим из груди. С этим лучащимся недобрым светом взглядом. С вывалившимися из сетки волосами. И Раэ резко схватился за лезвие в ее груди, силясь вытолкнуть его из раны, чтобы совня вышла через спину. Руки ведьмы перехватили его запястья. Нет! Он стал вырываться и заламывать ей ладони. Нет! Он вытолкнет, вытолкнет совню из ее груди. Она истечет кровью! Истечет!

Над его головой раздалось то ли заклинание, то ли ведьма выбранилась. И Раэ ощутил еще одну вспышку рядом. У груди. Зашипела, зашкворчала его плоть. Но продолжал, продолжал, пока жив, ломать ей запястья.

Сначала он осознал, что связно мыслит. Затем вспомнил, что был убит. И как был убит. В последние мгновения своей жизни охотник лежал на опаленной мостовой, спешно зарастающей инеем, вцепившись в запястья верховной ведьмы. Ломал ей руки, чтобы она не успела справиться со своим смертельным ранением. Арнэ. Ларс. Гайю. Ксури. Весь отряд положили, больше не осталось никого, кто бы мог ей противостоять. Он увидел ее ледяной взгляд и огненную вспышку сорвавшейся с ее пальца шаровой молнии. Он помнил эту боль, краткий, совсем краткий миг, сильный ожог – дольше в ясном сознании никто бы не выдержал. Помнил свою последнюю мысль – «все!», словно искорку промелькнувшую в его голове. Все, отмучился…

«Я мертв, я мертв», - повторил про себя Раэ. От этой мысли ему стало беспокойно. Не так уж он хорош, чтобы попасть в рай. Он не Арнэ, не Ксури, не Ларс. И даже не Гайю. И за свою короткую жизнь у него не было возможности исправиться. А это значит, что он может не увидеть друга детства Матэ, который положил за него жизнь этой зимой, свою нареченную Иву, и других близких, ушедших до него. А ведь он перенес их потерю потому, что утешался встречей после смерти. Так же это могло значить, что к нему не присоединятся те, кто остался в мире живых, но рано или поздно тоже должны были попасть в рай – мать и деда Мейно. От этой мысли у него застучало сердце так, что он его почувствовал сквозь грудную клетку.

«Это невозможно, потому, что грудина у меня разворочена и сердце выжжено, - всплыла в уме вторая мысль Раэ, - или у моей души тоже есть сердце? Нет-нет, это бред какой-то». И тут он ощутил сильную жажду. Сглотнул так, словно во рту лежала пригоршня песка. А затем сквозь веки почувствовал дневной свет. Попытался раскрыть глаза, но это сразу не получилось из-за слипшихся закисших в углах глаз век, как это с ним бывало, когда он засыпал заплаканным. Он привычно, неосознанно стал тереть глаза. Затем раскрыл их.

Мягкий солнечный свет, приглушенный зеленью, лился в малое оконце над потолком. В солнечном луче плясала густая пыль.

«С чего это я не мертв?» - отрешенно подумал он. Это было неправдой. Он не раз и не два видел, какими доставляли в Цитадель тела охотников на нечисть, пораженных огненными шарами. Порой их обугливало так, что было невозможно опознать. Так же ему случалось ходить за теми, кто получал в боях ужасные ожоги… Так он что - уцелел? Что от него могло остаться? Он теперь калека?

Раэ поспешно вздел руки. На правой были мелкие волдыри, на второй – перчатка без пальцев. Снять забыли. Пошевелил ногами. Целы. Прислушался к себе. Не больно.

«Может, я все-таки умер и попал в ад?» - подумал Раэ.

Он подорвался на локте, его чуть-чуть замутило. Однако не отвлекло от того, чтобы осмотреться. Раэ обнаружил себя в скромной, если не сказать обшарпанной, комнатушке, на плоском тюфяке без подушки, замотанным в льняную простыню, неожиданно добротную. Небольшое окно под потолком, открытые балки… Вслушался. За окном ветер шумел в ветвях деревьев, слышались привычные лесные звуки.

Да где же это он?

Сама комнатушка явно была нежилой. По полу гуляли под теплым сквознячком хлопья пыли, на стене черной чешуей пустил узор грибок, а в углу валялось кучей то, в чем Раэ признал свою одежду. Сапоги с вопиющим слоем грязи, с заломленными голенищами, смятые в ком верхняя и нижняя туники, обе похоже что сорванные с него одновременно, обе горелые, и – о ужас, - небрежно брошенный доспех. Его шнуровка лопнула, и наборные чешуйки ламелляра, словно мусор, были рассыпаны по полу. Этого зрелища Раэ вынести не мог. Он словно услыхал у себя за плечом окрик наставника Вирраты «ты когда сбрую беречь научишься»? И это он говорил, когда бывал недоволен какой-нибудь неудачно увязанной чешуйкой или перетершимся шнурком. Если бы он сейчас увидел такое…

Раэ окончательно очнулся, вскочил с лавки, ухватился за перекрученный доспех, и тот посыпался опаленной кожей. Ну да, огненный шар должен был прожечь толстый чепрак насквозь, а заодно и самого Раэ до костей, до внутренностей… Раэ бросил остатки доспеха и схватился за грудь. Рывком содрал с себя плотную простыню, но ожидаемых ожогов не увидел. Кожа на груди оказалась по-детски чиста, бела и нежна. Значительно светлее, чем на боках и животе, где сколько-то удерживался прошлогодний загар. Так же на груди не оказалось уже привычных к пятнадцати годам редких золотистых волос. Не оказалось у него и бровей с ресницами на нежном, как кожа младенца, лице, где он уже привык прощупывать пушок на месте будущих усов и баков, которые ему так не терпелось отрастить. Выбрал из волос несколько опаленных пучков…

Сердце Раэ екнуло от внезапно поразившей его догадки. Он не выдержал, вскрикнул, почувствовал, что его опять замутило, и поспешно осел на пол. Нет, нет, только не так! Ему лучше было бы умереть. Простой естественной смертью, чем быть спасенным незнамо какой ценой…

И незнамо для чего.

Излечить от сильнейшего поражения огненным шаром его могла только сильнейшая магия. Такая, какой владеют только верховные ведьмы. Что же это получается? Это странное чудовище с насмешливыми глазами цвета ядовитой бирюзы… Оно почему-то решило сохранить ему жизнь? Весь его отряд положила, а его - исцелила? Его, охотника за нечистью? Зачем? Наверняка для участи гораздо худшей, чем смерть…

Да где же он сейчас находится?

И где эта ведьма, раз уж она его сюда притащила и вылечила?

Дверь из комнаты разбухла настолько, что не вмещалась в перекошенный дверной косяк. Явно Раэ не собирались запирать. Он выскочил босой, в одной простыне, в полумрак коридора, и заскрипел половицами. Ощутил, как болит ушибленная в бою нога с синяком на всю стопу. Не до этого. Еще он ощутил крепкий запах розовой воды и пошел на него. Коридор вывел его в небольшую, благоухающую розами, но при этом еще сыростью и стоялой пылью комнату, уставленную низкими, тронутыми плесенью креслами, увешанную гобеленами, кажется, очень богатыми – но Раэ на них глянул лишь мельком. Не до них. Одного бросового взгляда ему было достаточно, чтобы догадаться, что это – дальняя гостиная, которая, судя по старинной планировке дома, должна сразу выходить на открытую террасу , а затем в палисадник. Вот через дверь наружу он и вышел, чтобы хоть как-то прояснить, где находится.

Раэ оказался на террасе большого двухэтажного дома, к стенам которого подступили запущенные кусты бирючины, словно сетью, заплетенные повиликой. Должно быть некогда это было живой изгородью. За ней тянулось то, что, должно быть, задумывалось как лужайка, а стало запущенным пустырем, кое-где поросшим мелким кустарником. То тут, то там по пустырю-лужайке торчали семейки уродливых несъедобных грибов. Некоторые семейки образовывали лихие круги. К самой лужайке подступал ржавый корявый лес.

Раэ застонал от досады, опять ощутил прилив слабости и оперся о перила террасы. Он понял, где находится. Конечно, в ведьмах он разбирался из рук вон плохо, не на ведьм его натаскивали, но кое-что общее, что должен был знать любой охотник на нечисть, он все же знал. Знал, что ведьмы имели обычай собираться в ковены, а ведьминские ковены имели обычай воздвигать себе дом где-нибудь в чаще леса, подальше от людских глаз, и замыкать колдовским способом свои владения. Простой смертный не мог их обнаружить, а уж в тем более попасть туда. Лес в таком замкнутом пространстве неизбежно начинал сохнуть. Или гнить. Причиной было то, что не только люди, но и кое-какая живность не могла теперь проникнуть в ведьминскую Кнею извне. Не всякий зверь, не всякая птица. А не попади в лес какая-нибудь букашка, которой и названия нет, но без которой не опыляется какая-нибудь былинка, какую человеческий глаз не замечает – и в ведьминских владениях нарушалось природное равновесие. Все летело под откос: деревья заболевали всем, чем могли заболеть деревья. Даже издали Раэ видел, что подступавшие к бывшей лужайке ели стояли сплошь не зеленые, облезлые, наверняка, если рассмотреть вблизи уцелевшие иглы, можно было убедиться что они покрыты каким-то бурым крапом. Да и кусты под елями были не лучше. Если листва на них не была обрызгана какими-то пятнами, словно ядом, то обязательно подернута, как пеплом, мучнистой росой. Под лопнувшей корой ближайших деревьев виднелись незаживающие язвы, стволы и сучья уродовались самыми разнообразными утолщениями, немыслимых форм и размеров, узловатыми, бугристыми - каких только наростов и накипей на них не было. В уцелевших кронах лиственных деревьев торчали так называемые ведьмины метлы, неизбежные в замкнутых местах проживания ведьм, как бы сами ведьмы с ними ни боролись. А поначалу, замкнув пространство, как рассказывали ведьмобойцы, ведьмы действительно пытались облагораживать и подлечивать леса в своих владениях или вырубали их, чтобы разбить парк, устроить сад, но со временем все они махали на это рукой – бесполезно. Большинство со временем примирялось с тем, что безопасное пространство становилось уродливым.

В глубине опушки что-то скрипнуло, по движению Раэ догадался, что это скакнул потревоженный олень. О да, олени едва ли не единственные животные, которым колдовское пространство было как проходной двор, а отсутствие врагов – приятным возмещением скудного рациона. А он, Раэ… Ему только оставалось с тоской окинуть облезлые деревья гниющего леса. В каком бы направлении он бы ни попытался пересечь это пространство, для него итог будет один – он выйдет к этому проклятому старинному дому. Только опытные ведьмобойцы, самого высокого ранга могли обнаружить в чащобе ведьминскую Кнею, проникнуть в нее и выйти. Да и таких в Цитадели было по пальцам перечесть. Да, действительно не стоило запирать дверь в его комнатенку. Он здесь и так надежно заперт.

Рядом качнуло ветки бирючины и послышался не то стрекот, не то шелест. Раэ вздрогнул, повернул на звук голову и встретился взглядом с другой парой глаз, похожих на черные бисеринки. Они настороженно смотрели на человека из-под древесного листа. А вон еще одна пара глазонек, а вон еще и еще. Да их здесь ни один десяток! Альвы! По ночам они искрятся, как огромные цветные светляки, каждый своим цветом. Но в свете дня они больше были похожи на серых летающих котят с кулак величиной и с добрыми мордочками. У них было по четыре крылышка, словно сделанных из маленьких шелковых перышек. Стоило сделать резкое движение, как стайка альвов резко выпорхнула из ближайшего куста, неожиданно многочисленная, и умчалась в лес. Так-так… здесь альвы к людям непривычны, дикосятся...

Раэ поднялся, отошел несколько от дома, чтобы окинуть его фасад взглядом. Да это особняк, которому в пору было бы стоять в одном из столичных районов, а не посреди леса. Он был рассчитан на большой ковен, однако смотрелся заброшенным, несколько вросшим в землю, кладка его стен, подернутая бурым мхом, явно была старинной. Сколько их тут, ведьм этих? Для чего им все-таки он, Раэ?..

Пока он осматривался, одно из ближних напольных окон на первом этаже распахнулось с резким скрипом. Из него на Раэ глянули те самые ядовито-бирюзовые глаза, которые, как он думал, было последним, что он мог увидеть в этой жизни.

- Очнулся, - чуть хрипловато сказала ведьма, не столь обращаясь к нему, сколько разговаривая с собой. Более достойного собеседника, похоже, она не видела.

С минуту они мерили друг друга взглядами. Раэ смотрел на ту, которая уничтожила его боевых товарищей, самого его сначала смертельно ранила, но потом почему-то исцелила слишком сложным способом. Вид у ведьмы был уже не столь воинственный, как в прошедшую ночь. Раэ даже поймал себя на том, что не боится ее, в тот момент похожую на взбалмошную заспанную девчонку, которая сама себе на зло и на зло стыдящей ее матери встречает гостей в неубранном виде. Копна ее пепельных волос, освобожденная от тугой сетки, была нечесана. Ну ведьма ведьмой. Она сморщила переносицу и втянула сквозь мелкие острые зубки воздух, как это делают люди, которые пытаются при головной боли собраться с мыслями.

- Ты это… сюда иди…

Что еще оставалось Раэ? Не стоять же на ветру в одной простыне у входа. Пришлось вернуться в дом. Более внимательно осмотреть некогда богатую гостиную, найти из нее другой выход по зову все той же ведьмы. Раэ оказался на кухне, где его поразил прямо-таки нечеловеческий порядок. Каждая ложка-поварежка висела на своем месте, ни пятнышка сажи у очага, однако приличный слой пыли. А посреди запыленного стола некстати и нелепо лежала искромсанная нечищеная луковица вместе с двумя такими же, проросшими, и нож с несуразно коротким черенком. Сама ведьма сидела за столом, в драной рубашке – а ее рубашка была пробита в нескольких местах сулицами охотников. Тело под ней, увы, наверняка было цело, хотя одно кровавое пятно на ней все-таки имелось – от той единственной раны, которую получилось ей нанести. Любопытно, что там с ней, ведь ведьма была пробита насквозь... И она не удосужилась сменить эту окровавленную рванину. Когда она переменила позу, Раэ увидел, что она поджала кисти в лубках.

- Чего смотришь? – сердито спросила ведьма, - не помнишь, как мне руки изломал?

Как отсвет огненного шара у Раэ вспыхнуло воспоминание: он лежит на спине, поверх тел своих товарищей, пытается удержать воздух прожженными легкими, над ним склоняется ведьма, касается его ожога. Раэ хватает ее за пальцы и выламывает их с хрустом…

- Только посмей ко мне приблизиться, - словно угадав его мысли сказала ведьма, и над ее головой зажглась маленькая шаровая молния. Один ее вид заставил Раэ вздрогнуть.

- Тогда что тебе надо? – спросил он своего врага, - чего звала?

Ведьма кивнула на искромсанные луковицы:

- Луковый суп свари.

Вид у этой дряни был как с похмелья. И впрямь она нуждалась в луковом супе.

Глава 11

Мурчин, сидя за кухонным столом, исподлобья следила, как Раэ неудобным ножом очистил и раскрошил луковицы. Попытался отыскать кремень и огниво, чтобы развести огонь в маленькой жаровне, но нигде не обнаружил. Тогда Мурчин сама в его руке зажгла щепу,не вставая с места, одним движением пальца, который едва шевелился в лубке: с ее ногтя сорвался крохотный огненный шарик, похожий на крупную искорку. Да, кремень с огнивом тут не нужны, значит их тут и нет. Повозившись на ведьминской кухне еще, Раэ убедился, что до него тут хозяйничали не люди. Ну не по руке человеку были все эти ножи да половники. Любопытно, а где сейчас эти существа, когда надо накормить Мурчин?

И что самое любопытное – чьими руками сделана операция, которая спасла ему жизнь, если не руками ведьмы? Или для этого не надо было рук?

Странно это все, должно быть, выглядело со стороны. Он, побитый, опаленный, подштопанный, завернутый в одну простыню, готовил еду для своего смертельного врага, который взял в плен и исцелил его. Но при этом держал над его головой шаровую молнию и вот-вот готов был пустить ее в ход. Ведьма не могла сварить себе суп, зато могла запросто сварить мозги Раэ. Что ему оставалось делать? Пока не знал, что предпринять, приходилось заботиться о насущном… Раэ силился посмотреть на это все со стороны, но, поскольку окончательно еще не пришел в себя, так и не мог этого сделать как следует. Да и кто бы на его месте смог?

- Фере… Что за имя такое – Фере? – внезапно спросила ведьма, - я его впервые слышу.

- Да, редкое, - осторожно сказал Раэ. Врасплох застать хотела? Выяснить его настоящее имя? Или просто разговор завязать?

Судя по замашкам, внешности и имени сама ведьма Мурчин была уроженкой Этрары, а значит, не могла знать всех имен Семикняжия. И уж конечно ведьма на то и ведьма, чтобы не очень-то лазить по святцам, чтобы, перелистав их от кондака до кондака, убедиться, что такого имени попросту нет. Правда, лет ей, скорее всего, не одна сотня, поэтому могла бы и научиться отличать имя от прозвища, которым нередко награждали охотника на нечисть во время его первого похода. Но вроде вранье проглотила, и то хорошо: ей вовсе не обязательно знать имя его славного рода, которое может быть опорочено тем, что он попал в такой плен.

- А где у тебя с..с…сливки? – опередил дальнейший расспрос Раэ.

Получилось неловко. По достижению определенного уровня – Раэ, правда, не знал какого, - верховные ведьмы начинали питаться сливками как основной едой. Знал он об этом только потому, что ведьмобойцы велели всем охотникам сообщать, в какой местности жители жалуются на пропажу сливок с молока своих коров и коз. В местностях, где женщины жили в страхе перед охотой на ведьм, многие девицы и дамы напоказ брезговали сливками и хвалились любовью к сыворотке. Становилось вообще дурным тоном говорить при дамах о сливках.

Раэ бы о них и не спросил, чтобы ведьма не восприняла их упоминание как поддевку, но раз нужны для супа, то что делать?

А то, что они были, Раэ знал. На полу стояли две пиалы из тонкого костяного фарфора, в одном из которых была свежая вода, в другом – те самые сливки, чуточку закисшие. В обоих плавали черные шерстинки. Если тут кормят сливками котов, то и для ведьмы есть запас.

- Не знаю! Ищи! – буркнула ведьма, стискивая переносицу: похоже у нее начался приступ головной боли, который она просто собиралась перетерпеть.

У Раэ тотчас выскочило:

- Ты что, не знаешь, где у тебя что лежит? Это вообще - твой дом?

Сам не заметил, как опять перешел с ведьмой «на ты» и даже, забываясь на миг, начинал с ней по мелочам препираться. Конечно, потом он спохватывался и говорил себе – «ты имеешь дело с тем, кто убил твоих товарищей, а тебя самого хочет сделать колдуном», «ты имеешь дело с чудовищем» - и возвращался к холодному диалогу. Но тут поставила границы она сама. После такого дерзкого вопроса он получил легкий, но неприятный разряд в шею от той маленькой шаровой молнии, которая, еле слышно жужжа, витала над его головой все это время.

- Я говорю тебе – ищи! Кухня не мое дело! Я тут только из-за тебя! – прикрикнула на него Мурчин. Раэ прикусил язык. И без того понял, что в их общении с ведьмой должно царить одно правило – не задавай вопросов, которые выказывают твою заинтересованность. Старайся обо всем догадываться сам. На самые нужные вопросы ведьма ответов все равно не даст, а по направлению расспросов может узнать его настрой и угадать намерения. А он сам и так подозревал, что для Мурчин как размотанная книга, натянутая на панель для свитков. «Война – это путь обмана», - учил Раэ наставник Ритатэ. А это означало, что надо было как можно больше нагородить вранья для этой дряни, чтобы она как можно меньше получила с того, что сделала.

Чувствует ведьма, что Раэ хочет скрыть то, что связано с его именем...

Так, например, она снова, когда он начал лазить по поставцам кухни, вернулась к расспросам о прозвище.

- Фере означает «счастливчик»? И кто тебе дал такое имя?

-Не знаю… незаконным часто дают яркие имена, чтобы они им заменяли и фамилию.

Мурчин наверняка знала обычай Семикняжия не давать фамилии незаконнорожденным. Таким образом Раэ предварял расспросы о своей семье. В Цитадель отдавали немало внебрачных сыновей, поэтому его слова были похожи на правду.

- Родителей своих знаешь?

- Подкидыш я, - сказал Раэ, притворно вздохнув, - о, а что это?

- Где?

- Да панель тут отъезжает…

- Впервые вижу.

- Ну… я-то тоже, - сказал Раэ, нашел невидимую шероховатость в стене, которая заменяла неизвестным поварам дверную ручку. Отодвинул под несколько изумленным взглядом Мурчин панель над поставцами, что напротив стола. За ней оказался небольшой ледник. Из него вдруг вырвалось небольшое зеленоватое облачко и дымком рванулось к потолку. Раэ вскрикнул от неожиданности.

- Не вопи! - поморщилась ведьма от головной боли, - это всего лишь заклятье, которое останавливает время в леднике... ох-х... теперь он потечет....

Охотник перевел дух и заглянул внутрь. Первое, что полезло Раэ в руки, было небольшим фарфоровым блюдом, которое лежало спереди. Раэ открыл крышку и увидел тельца освежеванных мышей.

- Ты что, это ешь? – удивился он и снова получил разряд по шее. Решил больше ничего не говорить, пролез в ледник дальше и нашел пузатый кувшин, напоминающий многократно увеличенный молочник. В нем и оказались жирные густые сливки, такие роскошные, каких он не видывал даже тогда, когда его ссылали в Цитадели на коровник, а там-то были сливки что надо. Но эти… Любопытно, откуда она их сперла? Э, нет, не твои руки их сюда поставили и стоят они тут довольно давно... вон как загустели.

Еще Раэ нашел небольшую головку сыра, по клейму определил, что она была куплена в Аве в дорогой сырной лавке, в том самом ряду изысканных товаров, куда он стеснялся во время увольнительных ходить даже посмотреть. Головка тоже ушла в дело. Оба разъели суп с одинаковой жадностью, хотя Раэ, пока ел, думал, что его внутренности были до этого склеены. Ведьма неловко зажала ложку уцелевшим большим пальцем. Время от времени роняла ее на стол, брызгалась, казалось, вот-вот начнет лакать из миски по-звериному.

После еды она ожила, словно приняла какое-то чудотворное зелье. Да и Раэ стало как-то легче. В голове прояснилось. Оба сидели друг против друга, по-прежнему враги, и мерили друг друга взглядами, не пойми кто кого пришибленней.

- Итак, - медленно взвешенно произнесла похитительница, - можно и поговорить.

Раэ смолчал. Ощутил, что ему холодно в одной льняной простыне и его немного лихорадит. Глянул в окно - в зрачок попал красный острый луч солнца, которое садилось за сырой больной лес. Вечерело, значит.

Мурчин встала и прошлась по пыльной кухне. Ее длинная рубашка теперь годилась только на тряпки из-за многочисленных дыр. Раэ углядел в прорехи тугой нательный корсет. Из одной из дыр торчала перекошенная шнуровка с плохо подвязанными шнурками. Должно быть, за этим корсетом она прятала рану, скорее всего, лишь одну – от совни Агри. Одну, но внушающую надежду… и сожаление. А ведь могли, могли бы справиться! Чуть не убили ее! Если бы была такая возможность выдернуть ее из тела ведьмы и нанести хоть еще один удар! Ах Арнэ, Арнэ, зачем ты так рискнул? Зачем ты так напрасно погиб?

Эх, вдобавок какая замечательная совня пропала! Способная поразить верховную ведьму… и пропажа этой совни - тоже была бесчестием. Без нее тоже лучше в Цитадель не возвращаться.

- Совня твоя? – отрывисто спросила она, угадав, о чем Раэ думает.

- Нет, Арнэ, - не сморгнув солгал Раэ, пусть ведьма не знает о том, чего он умеет… и получил разряд молнией в шею, - ай!

- Не ври мне! Она твоя!

- Да точно Арнэ! Совню метать это не то, что метать сулицу. Она должна быть по руке, к ней надо привыкнуть. Вот он и метнул ее так удачно, потому, что он с ней раньше упражнялся…

- Как убедительно ты врешь. Надо взять на заметку, - усмехнулась Мурчин, - я в восхищении от твоей изворотливости. Я запомню, каков ты, когда врешь. Я вообще все очень хорошо запоминаю… Я вот еще запомнила, что этот твой Арнэ обучен на болотную нечисть, а это значит, что его выдрессировали метать и стрелять чем угодно и с любого положения. Драться в топком болоте это не в чистом поле. Я не дура, кое-что в ваших делах смыслю.

- Если бы она была моей, я бы пустил ее вход сразу, как смог двигаться… я не знал о ее свойствах…

- Да? – переспросила издевательски Мурчин, заглянув в глаза Раэ.

- Да, - вынужден тот выдавить из себя. И получил опять разряд молнией по шее. Зашипел, замотал головой.

- Вот и не смей мне лгать, - сказала ведьма, глядя, как он мучается. – Я за вами следила с самого начала, если ты еще не понял. Я была неподалеку, когда вы всем отрядом забили химеру и видела, в чьих руках она была, и как ты с ней обращался… Тут и издалека было понятно, что совня в отряде у тебя одного. Жаль, что я не могла понять, какая она. Тут-то я дала маху, признаю… Но я не могла рассмотреть ее издалека. Но когда я ее из себя вытаскивала, у меня была возможность рассмотреть. И подумать. Этот твой Арнэ, метнул ее мне в спину на удачу, но он знал, что она может меня ранить. Ты, который ею владел, тоже не мог этого не знать, однако в ход не пускал. Почему?

- Я не знал о ее свойствах, она досталась мне случайно… - буркнул Раэ, - мы зимой ходили в поход на северных колоссов, я получил эту совню из рук убитого товарища… это был мой первый поход... нас, молодых, берегут. Мы только смотрим за ездовыми собаками, собираем хворост, кашеварим, еще… смотрим на более опытных и набираемся у них ума...

И снова получил разряд в шею, такой сильный, что зубы клацнули, и Раэ понял, что не сможет теперь легко крутить шеей. В глазах потемнело. Он еле подавил стон. Зашипел сквозь зубы, чувствуя, как в нем растет злость.

- Я с тобой не шучу! - прорычала ведьма, - И ты со мной прекрати! Я отлично знаю, что совня Агри – это наградное оружие! За особые заслуги! Только тем, кто отличился! Ты сейчас валяешь дурака и не знаешь, чем тебя наградили? Говори давай! Или тебя снова шарахнуть?

- Да знал я, с-сука ты эдакая! Знал я! Знал все! Я знал - она тебя не убьет, а только разозлит! – выкрикнул Раэ, - отстань от меня, коза ощипанная! Я знал, что ты нас можешь убить, уф-ф…м-м-м…так хотя бы оружие сберечь… чтоб кому другому м-м-м… когда меня заберешь…

Мурчин удовольствовалась этим ответом, отошла на шаг. Выдохнула, словно выпуская пар.

- Вот теперь я тебе верю, после того, как ты выдал свой фанатизм. Ф-фанатики! Железяку выше своей жизни ставите. Однако как крутился, как изворачивался-то! Запомни – мне надо сразу говорить правду! Ну, выкладывай, дружочек, за что тебя наградили совней Агри?

- Ну, кайдзю…

- Что кайдзю?

- Ну, помог убить кайдзю…

Раэ осторожно коснулся шеи там, где оканчивался рост волос и нащупал волдыри. Вот дрянь!

-Только за это? Не темни!

- Ну … меня наградили ошибочно…там все так запуталось… я вообще не при чем считай… он и так был почти добит…

- Хватит бормотать! Ты что - убил кайдзю?

- Мне просто повезло, - быстро проговорил Раэ, - тут даже и рассказывать не о чем.

- Не о чем?

- Я... случайно убил кайдзю...

- Что-о??? Ты действительно убил кайдзю?

- Так вышло!

- Ой, какие мы скромники! «Так вышло!» Уложил колосса величиною с гору…

- Мой удар был последним, все просто, - сказал Раэ, заслоняя ладонью шею, пусть уж очередной ожог придется на руку, - убил – наградили, и все тут. Этой вот совней. Мне говорили, что она на больших сук рассчитана… на тех же кайдзю… будь ты кайдзю, мы бы тебя убили! Как жаль, что ты не кайдзю!

Мурчин самодовольно усмехнулась:

- Да. Проще убить колосса, чем меня, это ты точно подметил.

Она снова склонилась над ним и заглянула охотнику в глаза:

- Значит, ты не пустил в ход совню потому, что любишь бить наверняка? Не делать лишних фокусов? Хвалю. Советую и впредь тебе дружить с башкой, а не так, как ты сейчас себя повел. То, что меня нельзя убить, ты понял. И то, что меня нельзя перехитрить, ты тоже усвоишь. Уже сейчас усваиваешь. Ты же умница, так ведь?

Раэ съежился за столом, осознавая, что уступил этой твари почти все позиции, какие только были. Охотников, награжденных совней Агри, было по пальцам перечесть, и ведьме при большом желании можно попросту перепроверить в Аве то, что он сказал, чтобы узнать его настоящее имя. А выводить на чистую воду она умела…

Ведьма усмехнулась, отошла подальше, заговорила сама с собой:

- Кого я сюда притащила!.. Нет, тут я не ошиблась… ты то, что надо. Ну что ж, будем знакомиться ближе… Фере… Нет, мне нравится твоя изворотливость и твоя упертость. И даже то, что ты настолько бесстрашен. Но то, как ты не ценишь жизнь… - и внезапно спросила, - а жалеешь, что Арнэ ее метнул?

- В его случае... попытаться стоило. На его месте я бы тоже метнул. Даже зная...

Ведьма расхохоталась.

- Ф-фанатики!

Хотела хлопнуть в ладоши, ударила больную кисть о больную кисть, подавилась смехом, отмахнулась.

Мурчин снова вернулась на свое место, уселась напротив, и теперь ее и Раэ снова разделала длина кухонного стола. Маленькая шаровая молния с легким жужжанием все еще зависала над затылком Раэ. Мурчин положила руки в лубках на стол, впилась холодным взглядом в лицо пленника, с минуту молчала, изучая его лицо.

- Ваши убеждения запрещают вам самоубийство, так ведь? – наконец заговорила ведьма, - ну разве что в особых случаях, когда можно утащить за собой того, на кого вас с раннего детства науськивают. О, такое самоубийство у вас поощряют и просят вас беречь себя именно для подобных случаев...

«Что ты со мной собралась делать?» - мысленно спросил Раэ, но не позволил себе высказаться вслух. Чувствовал, что нельзя выказывать перед ведьмой заинтересованность, даже очевидную.

- Вот и не делай глупостей, - продолжила ведьма, - я вложила в твое исцеление очень много сил. Очень много. Видишь, я даже свои руки еще не заживила… на себя сил не хватает.

Она сунула ему под нос кое-как намотанные лубки.

- Вот вы, охотники, считаете нас безжалостными, беспощадными, забывшимися от зазнайства тварями, так ведь? А что ты видишь теперь? Ну, говори.

- А что я должен видеть?

-Так ли это?

Раэ смолчал, не находясь с ответом. Над его головой по-прежнему крутилась маленькая шаровая молния.

Ведьма подалась вперед, сверля его пронзительным взглядом голубых, как холодное весеннее небо, глаз. При этом копна ее неприбранных волос окончательно вывалилась из подобия прически и упала на плечи. Раэ сейчас, не смотря на неподходящий момент, удивился их хрупкости. Должно быть, это смотрится так еще от того, что ведьма осунулась. Впрочем, ему припомнился вид тех ведьм, которых доставляли в Цитадель, и он мысленно про себя отметил, что Мурчин еще далеко до полного разложения. Выглядела она моложаво даже в таком состоянии. Эх, знать бы сколько сотен лет ей, ну хоть приблизительно… хотя что это ему даст? Это ведьмобойца знает что делать со знанием кто перед ним - двухсотлетняя или трехсотлетняя, а ему что?

Молчание затягивалось, Мурчин занесла было над столешницей руку в лубке, но, видно, вспомнила о своей невозможности обрушить на стол кулак, поэтому все недовольство вложила в выкрик:

- Да говори же! Язык у тебя в порядке! Считаешь ли ты меня жестокой после того, что случилось?

Голос у нее был срывающийся, девчоночий, таких визгливых воплей Раэ давно уже разучился бояться, еще тогда, когда подбрасывал воспитанницам своей матери в корзины для шитья жаб и мышей.

- Я считаю тебя ведьмой, - сказал Раэ и получил разряд в шею, довольно болезненный. Даже искры из глаз посыпались.

- Ты давай не юли, - прошипела Мурчин и показала островатые мелкие зубки, очень даже неплохие, но из-за небольших промежутков между ними чем-то похожие на зубки хищной рыбы, – кажется, ты уже должен был понять, что я за правду тебя наказывать не стану, а вот будешь врать или уклоняться… в особенности, если уклоняться, я прожгу твой череп насквозь!

- Хорошо! – поспешно выпалил Раэ, - я тебя действительно считаю жестокой.

Мурчин откинулась на спинку стула и самодовольно хмыкнула как человек, заранее угадавший ответ.

- Ну и почему ты меня считаешь жестокой? Ответь – почему?

- Как почему? Ты убила моих товарищей, ну и вот… - Раэ указал на белый шар над своей головой.

- А… ну конечно. Наблюдательный какой. А то, что я не хотела их убивать, ты не заметил?

Ведьма как-то по-ребячески вздернула нос, и в этот миг показалась Раэ совсем девчонкой, чье негодование и в самом деле только забавляет. Однако ее слова вовсе не забавляли. Раэ оказался в замешательстве. Что отвечать?

- Отвечай!

- Заметил.

- Что когда я с тобой уходила в портал, они оставались целы и невредимы, ты не заметил?

- Заметил.

- То, что я тебя в бою щадила, ты не заметил?

- Заметил.

- То, что я тебя исцелила, ты не заметил?

- Заметил.

- Нет, ты не заметил и не мог заметить. Знал бы ты, как мне это далось. Мне пришлось наращивать тебе заново легкие и сердце… сердце, кстати, у тебя было уже не очень с вашей-то учебой. А ведь судя по костям и зубам тебе годков пятнадцать, так? Еще только пятнадцать, а сердце уже полетело из-за того, что тебя заставляли скакать и лазить с утра до ночи… Ну да, конечно, вы же мясо, гумус. Ваше дело свалить парочку-другую титанов ценой своей жизни… Фанатики…

Раэ промолчал, раз уж из него на этот раз не тянули ответа. Но про себя вынужденно признал, что век охотника на нечисть настолько короток, что он обычно просто не доживал до того возраста, когда начинали развиваться болезни, нажитые на тренировках в детстве. Те же, кому доводилось уцелеть и кто уходил в отставку по возрасту, конечно, здоровьем похвастаться не могли.

- А себя ты считаешь милосердным? Так? Защищающим мир от нечисти, так? Делающим только одно добро, так? Отвечай…

- Ну… не знаю…

Опять ожог в шею.

- Да говори напрямик – считаешь! А то вы, людишки, любите скромничать – ой, я недостаточно хорош и все такое. В любом случае, ты считаешь себя лучшим, чем я, так ведь?

- Ну…

Опять ожог в шею и снова приевшийся запах паленых волос.

- Ай! Да!

Глава 12

- Вот-вот. Ты считаешь себя лучше ведьмы, потому, что ты добрый и защищаешь мир от исчадий ада и зла? Считаешь себя на стороне добра, так?

- Да.

- Вот-вот. А ничего, что это ты – фанатик, хотел и сам помереть и других угробить?

- Да не хотел я!

- А не ты ли сказал, «парни, мы не можем быть куплены ценой души одного из нас», а? Не ты ли? Не ты ли сказал – пусть погибнем мы все! Решил и за себя, и за них!

- Но ведь так оно и есть, что…

- Хо! Сказал! А ведь они жить хотели…

Мурчин подошла к Раэ, сжавшемуся на табурете, и смерила его с высоты своего роста:

- Ты понимаешь, что это не я, а ты их угробил? Ты!

- Они сами решили сразиться с тобой.

- После твоих слов. Они бы не решились бить мне в спину, если бы ты им всего этого не сказал… «давайте мы все достойно погибнем». Что они должны были сделать в ответ на твой вызов? Ты виноват в том, что твой дружок метнул мне в спину эту железяку!

Раэ вспомнил облегчение, читавшееся во взгляде Гайю, когда ведьма приняла окончательное решение о том, кого с собой заберет. Может, то же испытывали и Ларс, и Ксури… Насчет Арнэ он не был уверен. Арнэ явно был не таков… Нет-нет, он, Раэ, сам же пошел в портал. Он понимал, что делает. Он понимал, что его жертва оправдана. Уж ценой его души можно было купить этих четверых. Он думал, что все остальные все же останутся живы, раз уж ведьма сделала такой выбор…

Ведьма обошла стол и села радом с Раэ, отодвинула посуду и положила на стол руки в лубках.

- Так ты – добро творишь, а я жестокая? Я, которая хотела отпустить всех, и всех оставить в живых? Тут не один положил душу за четверых, а четверо положили жизни за одного.

Раэ не выдержал и вскрикнул. Только сейчас он это осознал окончательно. Мало того, что его в зимнем походе на северных колоссов спас ценой жизни Матэ, так еще и эти парни умерли за него… Не выдержал, выдал себя тем, что зажал ладонью рот. Мурчин пронаблюдала за его смятением с очевидной удовлетворенностью. Она выскользнула из кухни и исчезла в недрах дома. Вслед за ней уплыл белый шар.

Раэ сидел неподвижно. Боясь даже пользоваться легкими, которые ему казались чужими и незаслуженными. Никогда он не был в положении, когда не знал, как жить дальше и ради чего дышать.

В кухню, пыхтя, пробралась шишига. Неуклюже стащила со стола посуду и понесла ее к ушату для мойки. Уронила ее туда с дребезгом. Раэ вздрогнул, очнулся от звона осколков, поднялся с места и заторопился в ту комнатенку, в которой недавно лежал.

Там он почувствовал, как горят его глаза. Вышли редкие жгучие слезы. До чего же все плохо. И мысли скачут так, что ни за одну не ухватишься. Арнэ. Ларс. Ксури. Гайю. А вдруг они и в самом деле остались бы живы, не скажи он им… И не жалел бы ни капли, что теперь с ним ни случись, кабы они остались живы. А что теперь? За что ему держаться, когда пропало пропадом все?

Раэ вздел глаза к открытым балкам. На какой хочешь, на такой петлю и завязывай. Но накладывать на себя руки запрещено. А убивать его не собираются, судя по всему: ведьма славно потрудилась для того, чтобы оставить его в живых. И для чего же? А не все ли равно? Ни для чего хорошего, это уж точно. Но он охотник, и он – ненавистный для ведьм титанобойца, так что быть ему живым и маяться недолго.

Пусть он помрет самой лютой смертью и этим искупит вину перед парнями. Так ему и надо. Парней загубил. Совню Агри загубил. Сам и помереть достойно не мог, в плен к этой твари попал и носит в себе сращенные черной наукой легкие. Да его за одно это должны покарать Силы Небесные. Молнией среди белого дня убить. И уж, конечно, убьют.

Эта мысль как-то успокоила Раэ, хотя должна была казалось бы, его еще больше встревожить, и он принялся разбирать остатки своих вещей в углу. Как-то сами собой мысли перешли на обыденные. Сапоги надо бы вычистить, с ними все не так плохо. Обе туники – что верхняя, что нижняя пострадали так, что уже никуда не годятся. Остальная одежда еще пригодна к носке… И чего он в этом тряпье копошится? Нашел о чем думать, когда помирать пора!

Он в бессилии уронил остатки своей одежды. Мысли опять понеслись в одна за другой. Раэ опустился на колени и почувствовал под коленной чашечкой что-то неудобное… четки! Его четки, что он хранил на поясе! Надо же – целые, в этом ворохе одежды! Раэ цапнул их по привычке и не заметил, как перебирает. Зашептал слова молитвы. Голова стала понемногу проясняться. Стал приходить в себя и вскоре поежился, чувствуя холод. Он жив и надо думать о простом. О сложном – после.

Во что ему сейчас одеваться? В простыне ходить, что ли?

За разбором вещей его застала Мурчин, внезапно растворившая разбухшую дверь комнатушки. Раэ ее не узнал. Она была теперь в свободном белоснежном платье, правда, шнуровка везде висела распущенной – что на рукавах, что спереди, и даже с поясницы беспомощно свешивались концы белых кожаных шнурков, с которыми было невозможно справиться изломанными пальцами. Зато в распущенную шнуровку выбивалась шелковая кружевная рубаха.

Раэ знал, какое статусное значение благородные дамы придавали этому предмету гардероба. Она была им поважнее зимних шуб. Внезапно вспомнилось, как в один прекрасный день, в детстве, мать осторожно развернула перед своей воспитанницей Ивой сверток бумаги, в которой была похожая кружевная рубаха. Мать певуче рассказывала нареченной Раэ, что на плетение этой красоты ушло несколько лет и несколько мотков дорогого шелка, как его не хватило и пришлось ждать еще один шелковый караван, а затем еще, чтобы ее доплести, а потом еще один. Мать еще рассказывала, что передаст эту рубашку Иве в день ее свадьбы. Ива по-девчачьи ахала, охала, а затем решилась осторожно-осторожненько коснуться пальчиком кружева. Затем мать, внезапно оглянулась и заметила, что Раэ случайно стоит в дверях. И выгнала с шутливой бранью: негоже жениху видеть приданое до женитьбы. Раэ тогда еще фыркнул. Ему в ту пору было всего девять лет, и уж конечно он никогда не вырастет и не станет большим, и Ива тоже, а эта рубаха длинна настолько, что в ней поместятся три Ивы…

Что ж, одно из его детских предположений сбылось: Ива осталась девчонкой навеки.

…Зато на локте у кружевной Мурчин висела чистая, но слежавшаяся от долгого пребывания в сундуке мужская одежда.

- Это тебе. Мне кажется, в ней ты будешь чувствовать себя привычней, - сказала ведьма, положив ее на лавку, - будет великовата. Сам подгонишь.

Раэ узнал форму ведьмобойцы. Движимый любопытством, он тотчас развернул рукав и посмотрел на ранговый знак. Охнул от удивления: крапивник. Выше его был только стриж. Мурчин польщено усмехнулась. Знай, мол, с какими расправляемся. Может, потому она и сунула Раэ эту форму – запугать?

Подгадав, когда тот снова соберется с мыслями, она уселась на лавку, несуразная в этой запущенной комнатушке из-за белейшего, режущего глаза, как озаренное солнцем облако, платья, заговорила:

- Если бы ты в том городе сам не был готов сложить свою голову, я бы считала тебя конченным подонком. Но ты готов не пощадить не только себя, но и других. Ты просто фанатик. Но я тебя не виню. Заметь – я не жестока и не собираюсь тебя мучить чувством вины. Той самой вины, которую ты сразу на себя взвалил, как только я раскрыла тебе глаза на то, что ты сделал. Да, ты виноват в этих четырех смертях, это правда. Но не казнись. Виноват на самом деле не ты один. Да и виноват-то ты в меньшей доле. А в большей виновата Цитадель, которая сделала из тебя бездумного убийцу. И еще сделала из этих парней таких же фанатичных идиотов, которые готовы умереть в любой момент, лишь бы утащить за собой хоть кого- то из наших. Нет- нет, ты в этом совсем, совсем не виноват. Виноваты те, кто посылал вас на смерть. Те, кто воспитывает вас так, чтобы вы гибли для чужого удобства. Ну ничего, ничего. Я тебя перевоспитаю. По тебе видно, что ты умничка.

Она попыталась коснуться тыльной стороной ладони лица Раэ, но тот отдернулся. Задел затылком шар позади себя. Вот как! Так его поместила позади, что Раэ и не заметил. Но на этот раз не обжегся. Шар легко отъехал в сторону. Значит, ведьма не рассердилась. Даже улыбнулась. Раэ глядел на нее исподлобья и тяжело молчал.

- На мир между нами я пока что не рассчитываю, - продолжила Мурчин, - Я знаю, что ты будешь искать способы сбежать и убить меня… ну ищи-ищи, упрямец. А пока я просто буду тебя просвещать и обучать, со временем ты сам все поймешь. Да, мне придется набраться с тобой терпения. Что ж, я уверена, что оно будет вознаграждено. И я совершенно уверена, что со временем мы станем друзьями. Большими друзьями. Вы, охотники, дружбу цените, а я умею дружить, поверь мне. И если мы с тобой не уживемся, то по твоей вине. Я-то уживаться очень даже настроена…

И ведьма повернула голову куда-то в сторону. Кажется, она смотрела через дверь в коридор, ведущий в гостиную. Ее взгляд чуть подернулся. Должно быть, она что-то припоминала.

- Ты станешь правой рукой в моем ковене, - в раздумьях сказала она, явно улетая мыслью куда-то в прошлое. Опять она не столько обращалась к Раэ, сколько разговаривала сама с собой, как человек, давненько привыкший жить один.

"Да лучше б ты дала мне помереть", - подумалось Раэ.

- Уживешься со мной, как с прежним ковеном? – горько усмехнулся он вслух.

- Что ты имеешь в виду? – тотчас очнулась и несколько напряженно спросила Мурчин. Раэ молча повел плечами.

«Надо ли удивляться? – сказал он про себя, - Тево-ведьмобойца мне рассказывал, что все ковены кончают одинаково – враждой, как крысы в бочке. Раз уж ты живешь одна, ты самая эта последняя выжившая крыса и есть».

- Ты сказал – «уживешься». Значит, кое-что прознал о моем ковене. Как?

Раэ все еще молчал. Мурчин откинулась на нетесаную стенку, затем почувствовала шеей ее грубую поверхность и тотчас села на лавке прямо:

- Ну, что ты имел в виду и что да как узнал о прежнем ковене – говори! У меня больше нет желания возиться с твоими ожогами, маяться с ними будешь сам!

Бирюзовый взгляд полыхнул недобрым огоньком. Шар завис над его ухом и было слышно его тихое потрескивание.

- Это не твои комнаты, - решил ответить Раэ, - Они пахнут розами. Ты живешь в другой части дома. От тебя пахнет другими цветами. Белыми, не знаю, как они называются. Такими же цветами пахнет от формы ведьмобойцы. Ты ее принесла от себя. В этих комнатах ты не знаешь, где что лежит. Но эти комнаты считаются самыми лучшими в доме – они выходят во внешний и внутренний дворик. Значит, тут жила ведьма более высокого ранга, чем ты…

- С чего ты взял, что более высокого? – недовольно прервала его Мурчин. Оп-па, задел. Носом ткнул.

- У нее на кухне прислуживали сильфы. Те инструменты на кухне не по руке человеку. А вот сильфам…

- Я просто терпеть не могу сильфов, - пожала плечами Мурчин, - и предпочитаю делать все самой… Тут-то ты кое в чем прав… Что ты еще узнал? Ну, говори давай, мне интересно, как работает твоя голова.

- Вы с ней не ладили, потому, что ты тут не появлялась или очень редко бывала, раз ты не знаешь, где тут что лежит. Но поскольку эти комнаты - лучшие, ты их тотчас забрала себе, как только представилась возможность.

Ведьма недовольно повела губами, но затем улыбнулась:

- Наблюдателен. Почти что прав. Она со мной не ладила. И я очень горжусь тем, как был положен конец нашей вражде, - пропела Мурчин, - она считала себя непобедимой… у нее почти не было времени в этом разувериться... Однако, в выборе тебя я не ошиблась. Надо бы с тобой держать ухо востро. И мне это нравится. Кстати, - внезапно подобрев добавила она, - эти белые цветы называются гардении.

- Да хоть шмордении.

Раэ получил выстрел маленькой молнией в ухо.

- Не дерзи мне! Я умею дружить, мой мальчик, умею и враждовать. Хорошо умею и то, и другое, - снова пропела Мурчин, - со временем ты прекрасно в этом убедишься. Думаю, уже убеждаешься.

Она снова подняла руки в лубках.

- Вот, я тебя прощаю за то, что ты сделал, но взамен, будь добр, перемотай мне лубки. Это единственное, чем ты пока можешь загладить свою вину передо мной. Пусть с твоей стороны это будет дружественным жестом.

И она протянула ему кисти, готовая их доверить тому, кто накануне их же изломал.

Лубки у Мурчин и в самом деле были пристроены неловко. Бинты провисали. Вообще непонятно, как она умудрилась их сама себе намотать. Впрочем, у нее была криворукая зеленорылая помощница. Хотя Раэ вспомнилось, как эта жаба ухнула дорогой фарфор, принадлежавший сопернице Мурчин, в ушат для мытья посуды, и охотник усомнился, что эта прислужница сумела бы намотать лубки хотя бы так.

Раэ заколебался. Арнэ, может, не раздумывая убил бы себя, возможно, погиб, сражаясь с ведьмой, но правильно ли это? Ларс пытался бы ее обхитрить, но смог ли? Ксури просто бы помер от мысли, что он с ней хороводится. Гайю… тут загвоздка. Может, он бы дал из себя сделать мага. А он, Раэ?

У него над головой все равно шипел белый шар. Он подумал о том, что заперт в ведьминской Кнее с ведьмой, единственной уцелевшей в ковене. Только он, да она. Раэ понял, что ему действительно придется с ней, врагом, как-то уживаться. Хотя бы до того момента, как он найдет способ выбраться из Кнеи или пока эта дрянь не поймет, что его не перевоспитаешь и не убьет его. Нарочно лезть на рожон и пытаться заставить себя убить нельзя: это все-таки бессмысленное самоубийство. Мурчин все равно уцелеет и продолжит творить зло. Полагаться на себя он не будет – не вытянет. Он вспомнил о четках. Будет молиться. Постоянно. Да, он будет рассчитывать не только на себя немощного. Рассчитывай он только на себя, он бы не свалил этой зимой того кайдзю… Что ж, Раэ все претерпит до конца, что на него ни свались. Значит, так надо.

И Раэ стал разматывать лубки на раздутых кистях тюремщицы.

- Поучишься милосердию, - сказала ведьма.

Раэ стиснул зубы. Вот только у нее и учись.

Но не быть Раэ в твоем ковене, ведьма. Никак.

Глава 13

- С точки зрения вас, простецов, магия – это порождение хаоса. Впрочем, как вам иначе на это смотреть? Ваш умишко ограничен. Сложные материи ему неподвластны. На самом деле хаос был бы без магии. Именно она все строго упорядочивает. Создатель мира, если таковой и был, растворился во время мироздания и оставил свой мир недоделанным. Усовершенствовать его может только магия.

«Дура! – мысленно возразил ей Раэ, потому как возражать верховной ведьме он мог только мысленно, чтоб она не знала, зато возражал он ей всегда, - мир был бы совершенен, не разрушай его ты и подобные тебе своим злом. Не нравится мир, так сгиньте, чего им пользуетесь?»

Мурчин не спеша ступала по лугу, босая, в белоснежном платье, благоухающая гардениями. Две пепельные зернистые косы, похожие на канаты, красиво огибали ее голову. Выглядела Мурчин лет на двадцать, свежа, гибка, стройна, хоть и несколько бледна. Заживавшие, но все еще припухшие руки она прятала за кружевными перчатками, которые разлезались из-за ведьминских растущих коготков. Стоило Раэ глянуть на ведьму, как она раздувалась от самодовольства. Она явно считала, что производит ой-ей-ей какое впечатление, а он, подросток, должен был стесняться и балдеть от общества такой раскрасотки. Так важничали ровесницы Раэ, которые превратились в барышень и при этом считали мальчишек своего возраста еще детьми. Дура старая! Да если ты – верховная ведьма, тебе лет где-то за сотню, а то и за три. И тем не менее Мурчин иногда вела себя как девчонка немногим старше своего пленника. Раэ научился не заострять на этом внимание. Было в его нынешней жизни и без того много чего неприятного, о чем стоило больше беспокоиться. Настораживало его, правда, еще то, что ведьма все еще хотела охорашиваться и наряжаться. Это означало, что Мурчин была в самом расцвете сил и все еще много чего хотела. Старые ведьмы обычно утрачивали вкус к жизни и переставали не то, что омолаживаться, а вообще поддерживать хоть какой-то человеческий облик, для которого и магия не надобна. Они переставали обращать внимания даже на вшей, годами живших в их сваленных космах, могли щеголять в заскорузлых лохмотьях, а то и вовсе потерять остатки одежды.

Все-таки Раэ предпочел бы иметь дело с более старой ведьмой, которой не хотелось бы нравиться...

Он старался не глядеть в сторону Мурчин и отвлекался на облака в небе да на альвов, которые стрекотали крыльями поблизости. Похоже, они были несколько разумны и тянулись к Раэ как к живой человеческой душе. Только зря они сейчас приблизились к нему, на этой философской прогулке: позади семенила шишига с кривым сачком. В другой руке она держала самодельную соломенную клетку – ведь умела же мастерить что-то, правда, все только для того, чтобы напакостить. Шишига ловила альвов, сажала их в соломенные клеточки и мучила. Раэ не мог в открытую мешать зеленой гадине, чтобы ведьма не догадалась о его сочувствии к альвам. Мурчин и так и эдак искала способ, как воздействовать на подневольного ученика, не хватало еще, чтобы она отыгрывалась на этих маленьких созданиях, и пленник пытался показать, что они ему не очень-то нравятся из-за сыплющейся с них серебристой пыльцы. А что, они и в самом деле изрядно мусорили на крыльце и подоконниках ведьминского дома, а мести за альвами приходилось ему. Не белоручке Мурчин же.

Впрочем, сейчас ведьма была увлечена, своим новым платьем, сознанием собственной красоты, наставлениями, которые давала Раэ, и тот мог украдкой попинывать шишигу.

- Все, что может делать в нашем мире людье, простецы, - продолжала Мурчин, - это изобрести для самих себя клетку из законов, якобы безоговорочно нравственных. Сами на себя напялить выдуманное ярмо, потому как никаких безоговорочно нравственных законов не существует, разве что только на глупом согласии людей что-то считать хорошим, а что-то считать плохим.

«Да чтоб тебя как-нибудь обобрали на народном гулянии! Или юбку тебе на голову при всех накинули! – ответил ей мысленно Раэ, - Вот тогда я бы посмотрел, как ты радуешься, что безоговорочно нравственных законов для кого-то не существует. Сразу согласишься «с людьем», что считать хорошим, что считать плохим!».

Вполне возможно, что с Мурчин действительно могло приключиться нечто подобное. Первое время, пока она лечилась, то прочно засела в ведьминской Кнее, подальше от «презренного людья». Все ее общество в пору выздоровления только и составляли, что шишига да Раэ. Но, похоже, Мурчин было недостаточно править своим миром – некогда роскошным домом, несколько запущенным садом, и несколько ухоженным лесом в замкнутом пространстве, в свою очередь затерянном где-то в непролазных дебрях. Когда она сколько-то поправилась, то стала покидать Кнею на помеле или через портал. Эти дни были счастливыми для Раэ, и он по датам догадывался, что Мурчин летает в Аву на праздники развлекаться. Одевалась она при этом как богатая молодая вдова во вторую половину траура, когда даме уже дозволяется приличиями принимать участие в общих уличных танцах, ходить по городу одной и знакомиться на гуляниях со вдовцами.

Кстати, назревал очередной праздник…

- Людье, - продолжала ведьма, сбивая прутом головки цветов, - договорилось меж собой считать магию злом. Потому, что это искусство не для всех, а только для избранных. Против нас, ведьм, восстают ничтожества, которым не дано. Они прозябают смертными, больными, с разрушающимися от старости телами… и жаждут стать такими, как мы. Зависть – вот что заставляет злопыхать двуногих червей против магии.

«Сама ты червяк двуногий. Всю человеческую природу в себе изжила. Тебе ж за сотню перевалило! Что там у тебя за девичьей милотой? Если ты утратишь силу, что там будет? Морда прокаженной? А ваши иные дрянные ведьминские болезни? Им и названия-то нет, потому, что в человеческом теле за восемьдесят лет жизни они попросту не могут развиться. Неужто ничем не страдаешь?»

- Чтобы жить в гармонии с магией, нужна иная раса существ, нежели простецы, - добавила Мурчин, - она должна заменить недоделанное человечество и завладеть этим миром, чтобы усовершенствовать его.

Ведьма картинно встала, выпрямившись в полный рост, чтобы Раэ заценил в ней образчик этой новой расы.

- Мы далеко продвинулись на этом пути. Мы уменьшили численность людья, чтобы расчистить место для более полноценной жизни. Посмотри, как после этого окрепла земля! Очистился воздух, зазеленели леса, животный мир, бывший на грани исчезновения, вновь явил свое изобилие.

Мурчин раскинула руки, приглашая полюбоваться окрестным лугом как олицетворением очищенной от ничтожных людишек природы.

«Врешь, как дышишь. Мир окреп потому, что люди взялись за ум и вновь бьют вас. И вновь стали рожать детей, которых вы так ненавидите. Этот мир создан для людей, и без него не имеет смысла».

Луг, которым предлагала полюбоваться Мурчин, был прекрасен лишь на первый взгляд. Дрянные грибы – самые разнообразные в своей непригодности и уродстве - норовили произрасти везде и без всяких кругов – на деревьях, на крыше дома, у крыльца – и все за одну ночь, и в особенности здесь, на этом искусственном лугу уже рыжели средь травы их поганые семейки. Раэ с тоской подумал о том, что ему опять придется взяться за грабли и лопату: за лугом они условились с хозяйкой все-таки следить.

Мурчин, подобно многим ведьмам, хотела выйти из положения, превращая Кнею в сад. В замкнутое пространство не попадали пчелы, а привнесенные в него гибли. Наверное, поэтому ведьма, как думалось Раэ, поселила сюда колонию несчастных альвов, чтобы те опыляли цветы. Запустила бедолаг, как карпов запускают в искусственный пруд. Альвы тут маялись так же, как и Раэ, но зато кой-какие медоносные кусты и цветы украшали окрестности дома и небольшой участок для прогулок. Впрочем, как и многие ведьмы, Мурчин время от времени уставала быть садовником, и больной лес с повиликой подкрадывался ближе к дому. Лишь недавно, и то, потому что Раэ ткнул ее носом, Мурчин занялась лесным хозяйством и получила возможность красиво разводить руками хоть в какой-то части своих владений.

- Рано или поздно, - продолжала самодовольная владелица гиблого места, - в оздоровленном мире будет царить усовершенствованная раса, в которой будет больше гармонии, чем в человеке.

«Какая раса? – про себя проговорил Раэ, - твои колоссы, что ли? Да их земля едва носит. Если мы их не перебьем, твои гармоничные колоссы перебьют и пожрут друг друга. Как крысы в бочке. Когда пожрут все, что есть съедобного на земле и только они съедобными для самих себя и останутся. Хорош мир, где все, что имеет плоть, будет съедено! Полная гармония!»

- Что же касается избранных людей… Видишь, Раэ, я не говорю, что все люди подлежат уничтожению…Избранные люди могут быть совершенными, как боги. В этом им может помочь магия.

«Какие там еще боги? Человек – это только человек и с человека этого достаточно».

- Когда-нибудь избранный усовершенствованный человек дотянется до звезд… Он доберется до далекой звезды Майяр. А это совершенно другой мир, не эта изувеченная мерзким людьем земля. Вокруг этой звезды вращается земля Айле. Когда-нибудь мы достигнем этой земли и омоемся вводах Лигайя-Уны… ты все молчишь, но что ты на это скажешь, Раэ?

- И чего он будет делать там, на этой самой Айле? – вынужден был тот высказаться вслух.

- Что значит – что делать? – насторожилась ведьма, разом возвращаясь из витания вокруг звезды Майяр на бренную землю.

- Ну, вот прилетим мы к этой звезде, найдем эту землю… помоемся в той речке, а дальше что?

Тут-то ведьма увидела то, что Раэ уже и не мог скрыть: его насмешливый взгляд. До Мурчин дошло, что ее зажигательная речь пропала даром.

- Узколобый придурок! – выкрикнула она. Ее хорошенький остренький подбородочек поехал вперед, личико исказилось в гневной гримасе. Она отшвырнула Раэ от себя ударной волной. Тот привычно приземлился в нескольких метрах от ведьмы, вторую волну принял боком, устояв на ногах, и отбежал подальше на безопасное расстояние.

- Как ты смел меня не слушать! – взвизгнула Мурчин.

- Так я ж тебя слушаю, - отозвался Раэ издалека, - вот и спрашиваю. Вот долетят они до звезды, все эти избранные рода людского, а дальше - что? Как это изменит мироздание?

Третья ударная волна была сильнее. Раэ свалило с ног и протащило по траве.

- Как ты смеешь смеяться надо мной?!

Шишига, заметив, что Раэ попал к госпоже в немилость, возликовала, заулюлюкала и запустила в него склизким комком из грибов. Раэ вскочил, отряхнулся.

- Да я вовсе не смеюсь, просто я ж не избранный… Я простое людье, я не знаю, зачем мне забираться не пойми куда не пойми зачем… Может, избранным что-то надо там… такое…

- Дубиноголовый болван! – щеки Мурчин горели, глаза, казалось, вот-вот метнут молнии, хотя она такого, кажется, не умела, - что ж, я верю, что твой убогий неразвитый умишко ограничен только этой землей и хочет оставаться только по эту сторону звезд!

Раэ едва успел увернуться – не этот раз от шишки, запущенной лапой шишиги.

- В твоей зачуханной Цитадели тебя не учили тому, что разум жаждет свободно передвигаться по вселенной?

Раэ изловчился и поймал забывшую об осторожности шишигу за кривую тонкую ногу и запустил высоко над деревьями под довольное цвирканье альвов. Шишига с воплем приземлилась где-то в зарослях.

- Вот тебе свободное передвижение тупости по вселенной, - не удержался Раэ. А затем и сам отлетел на край луга от ударной волны Мурчин. Затем произошло то, что не могло не произойти: ведьма пронзительно взвизгнула, воздух вокруг Раэ кратко завибрировал – и он оказался перенесен на дно колодца, что стоял на заднем дворе ведьминского дома. Вверху было видно небо, правда, не было видно звезд, которые, говорят, должны быть видимы днем с колодезного дна. И уж точно оттуда нельзя было высмотреть звезду Майяр.

Глава 14

Раэ усмехнулся и устроился поудобней. Не в первый и не в последний раз он здесь. Во время приступов особой злобы, когда Мурчин сама себе была страшна, она всегда перемещала незадачливого ученика в этот пересохший колодец. Так что Раэ и влажное дно тут песком засыпал, и соломы себе настелил.

Вздремнет, пожалуй. Потом вылезет, как раз Мурчин к вечеру остынет. Особенно, когда ей понадобится натаскать из ручья воды для ванной. Уж без этой ванны она жить не могла и ради этого одного, казалось, заключала перемирия, длящиеся хоть сколько-то. Из всех своих личных комнат Мурчин допускала Раэ только в мыльню в цокольном этаже дома, где в выложенный мрамором пол была вмурована серебряная ванна, которую Раэ приходилось сначала наполнять натасканной из ручья и нагретой водой, а затем вычерпывать – и так каждый день. В мыльне ничего особенного не было, если не считать того, что ее место было в лучших купальнях Авы, а не среди дикого леса. Поначалу Раэ казалось, что желание каждый день нежиться в ванной - это женская причуда ведьмы, которая вовсю использует возможность кем-то помыкать, но однажды, когда он как-то замешкался и не смог вовремя развести огонь в жаровне с подпорченным углем, у ведьмы словно началась какая-то ломка, после которой Раэ был сурово бит. По ее безумным сухим глазам охотник понял, что ведьма сильно мучилась от каких-то болей и догадался, что этими ваннами она лечится. От совни Агри? Хотелось бы об этом так думать... Но слишком многое подсказывало Раэ, что Мурчин принимала эти ванны еще до его пленения и с горем пополам вынужденно справлялась сама: слишком все было продумано в ванной комнате, чтобы по-быстрому натаскать воды, разогреть ее, а то и вовсе не разогревать, но проводить долгие часы, если не дни пусть даже и в холодной воде. Рядом с ванной пристроилась панель для свитков, а в сухом предбаннике, лежали целые штабеля лаковых коробок с проклятыми магическими книгами, которые, скорее всего, Мурчин все перечитала, судя по пометкам когтями, которыми она нещадно портила дорогие коробки. На стойке рядом с ванной вперемежку с банными принадлежностями находилась немытая посуда для еды, впрочем, скоро исчезнувшая, потому как ведьма неизбежно стала после появления Раэ есть в столовой, где он кухарил на двоих. В общем, пленник привнес в жизнь ведьмы достаточно удобств, чтобы она не долго на него злилась и скоро о нем вспомнила...

Было слышно, как вдали шишига верещала в кустах на весь лес. Теперь она должна была вынашивать месть. Ну и пусть себе вынашивает. Первые дни эта зеленая жаба здорово бесновалась из-за того, что выбрали Раэ, а не Гайю. Она забегала в его комнатушку у кухни и норовила заплевать ему постель и разбросать вещи. После того, как Раэ намолил комнату, жаба стала туда пробираться менее охотно. Для нее это стало испытанием, чем-то вроде прыжка в ледяную прорубь с тепла.

Реже в его комнату стала соваться и Мурчин, хотя всячески стремилась показать, что ей все нипочем. Все же она нет-нет, да и могла распахнуть дверь комнатушки Раэ в любое время дня и ночи, не считаясь с тем, в каком виде его может застать. В самой намоленной комнате она мгновенно раздражалась, и Раэ был рад отделываться простыми оплеухами. Однажды ведьма его серьезно обожгла, когда застала с четками. Можжевеловые бусины мгновенно сгорели у Раэ в руках, в комнате потом пахло горелым мясом. Сам он тогда потерял сознание и не мог оценить насколько серьезно ему досталось – ведьма поспешила его исцелить, и когда он очнулся, на ладонях оказалась нежная кожа, которую он в ближайшие дни снова намозолил. Так же тюремщица после этого расщедрилась и подарила хороший лук и две прекрасные сулицы для охоты на оленей. Глаза б на эти подарки не глядели. Раэ было жаль четки.

Впрочем, вскоре он обзавелся новыми, вот как раз тогда, когда ведьма его впервые зашвырнула в колодец. Там, в жиже на дне, Раэ обнаружил среди колодезного мусора человеческие кости, истлевший кожаный наруч ведьмобойцы высокого ранга - жаворонка - и нечитаемый медальон охотника на нечисть. Кости, стараясь не привлекать внимания Мурчин и ее бородавчатой компаньонки, Раэ предал земле. Пришлось повозиться, выбирая их из колодезной зловонной жижи. То, что он сначала принял за выбитые зубы, оказалось белыми ониксами на чудом сохранившейся шелковой нитке, которую, конечно, пришлось заменить. На обратной стороне наруча оказалось маленькое зеркальце из полированного серебра с делениями – все, что осталось от неизвестного охотника на ведьм.

Всякий раз вечером, при молитве с этими четками, Раэ приходилось гнать от себя назойливую надежду. На ум шли мысли о том, что кто-то умудрился забраться в Кнею, да, пусть и неудачно, но все же умудрился. Значит, ведьмобойцы могут ее вычислить. И уж в тем более они пытаются найти следы Мурчин после того, как она похитила Раэ… Нет-нет, проникновение этого охотника сюда произошло очень давно и никто не нашел охотника ранга "жаворонок", пропавшего без вести… А ведь пытались и наверное еще как. Да и его, Раэ, скорее всего, все же считают погибшим. Надо принять свою долю.

Чьими были тот лук и сулицы, которые Мурчин в знак примирения ему пожаловала? Были другие, кто пытался одолеть эту пепельноволосую ведьму, живущую не первую сотню лет? Раэ очень хотелось узнать об этом ведьмобойце побольше, как и о том, другом, чье платье он носит, но понимал, что об этом лучше Мурчин не напоминать. Раз он взял с первых дней за правило ни о чем серьезном ведьму не расспрашивать, значит обо всем, о чем сможет, будет пытаться догадываться сам.

Когда Мурчин доводила Раэ до готовности взяться за кухонный нож или топор, он вспоминал ранги погибших ведьмобойц, и как мог себя утихомиривал. На эту ведьму на горячую голову кидаться нельзя. Если она расправлялась с такими людьми, то куда ж ему. Действовать надо было наверняка, а до этого приглядываться. Искать. Разведывать.

Пользуясь свободой перемещения по Кнее, Раэ обшарил весь дом. Ну как сказать – весь. Туда, куда он смог попасть. И когда мог попасть: ведьма часто отлучалась, и в те часы Раэ бывал предоставлен самому себе.

На втором этаже дома хозяйка создала пространственный карман, где, очевидно, находились ее комнаты. Похоже, имея в распоряжении весь дом, она решила ничего не менять и не переезжать даже в лучшие покои, по-прежнему пахшие розами. Раэ мог с уверенностью сказать, что комнаты Мурчин находились над ним, над его комнатушкой. Он часто слышал ее шаги наверху, резкие бестолковые взмахи метлы – ведьма у себя прибиралась сама. Слышал там неуверенные звуки виолы – его тюремщица с недавних пор раздобыла где-то инструмент и разрабатывала переломанные пальцы. Стоило ему подняться на второй этаж дома, как он ощущал более сильный запах гардений. Но на втором этаже его взору был открыт лишь укороченный пустой коридор без дверей, до конца которого Раэ дойти не получалось. Где-то на середине коридора он начинал идти на одном месте, а стоило ему приложить больше усилий при беге, как его отбрасывало, и он оказывался на винтовой лестнице, ведущей на этот этаж. Зато шишига, выносившая ведьмин горшок, могла запросто вынырнуть из середины коридора и так же запросто среди коридора с этим же горшком исчезнуть. Но она-то – нечисть, а Раэ - человек. Так что вряд ли ему когда-нибудь представится возможность застать свою тюремщицу спящей. Пока приходилось довольствоваться теми наблюдениями, которые лежали на поверхности и ходить там, где был доступ.

Да хотя бы так! Раэ не оставлял попыток выяснить, как выбраться из Кнеи и искал подсказки не только в лесу, но и в доме.

«Ищи любую зацепку, - словно слышал он в голове слова воспитателя Вирраты, - собирай, складывай в уме. В трудную минуту может пригодиться что угодно». Любая вещь могла таить в себе помощь. Ключ.

Но даже доступную часть дома было невозможно излазить за один день. Меньше всего полезного было в тех комнатах, в число которых входила каморка, в которой проснулся впервые Раэ, и которую решил не менять. Та ведьма, что до этого жила в этих покоях, должно быть, была самой вменяемой. Любила дорогую обстановку и вела размеренный образ жизни, довольно изнеженный. И, должно быть, вызывала неуемнейшую зависть у Мурчин. Все ее сундуки для нарядов и утвари стояли пустыми. В них обитали одни только буки, которых Раэ сразу из покоев повыгонял, пораздавав подзатыльники, чтобы своим копошением не мешали ему спать.

Было брошено много обуви, которая оказалась не по размеру победившей ведьмочке, однако пряжки и серебряные каблуки были выдраны с мясом.

Еще Раэ мог с уверенностью сказать, кто был фамилиаром той ведьмы, что то был не жаба, не сова, не змея, а более часто встречающийся у ведьм черный кот. Кошачья черная шерсть была по всему дому. Еще в первый день Раэ нашел на кухне на полу две миски, а в леднике – тфу, гадость, - Раэ достал несколько освежеванных мышей, которые предназначались в пищу уж точно не Мурчин, но поскольку лежали в особом месте, на фарфоре, являлись запасом для привилегированного едока. Во время уборки Раэ выметал по всему дому кошачьи игрушки, загнанные под мебель, на роскошных диванах, обтянутых шелком были заметны следы когтей. Кому еще могли позволить портить дорогую мебель, если не фамилиару ведьмы? Казалось, черный кот и не покидал этих покоев. Его присутствие ощущалось больше, чем присутствие его бывшей хозяйки. Что ж, наверняка Мурчин расправилась и с фамилиаром врагини, хотя у самой фамилиара по каким-то причинам не было...

Раэ пооткрывал в этих комнатах все двери, ставни и крышки. Хоть какая тряпчонка бы завалялась на дне сундуков! Полки для книг тоже заплетала паутина: ни клочка бумаги. Через одну были содраны шпалеры со стен, но те, что остались, говорили о хорошем вкусе и… мастерстве хозяйки. То, что та ведьма делала их сама, Раэ не усомнился, потому как нашел корзинку с рукоделием, которой Мурчин почему-то побрезговала, хотя наперстки были там золотыми. Что же касалось гобеленов, уцелевших в гостиной, Раэ не мог на них надивиться. Да, у той ведьмы было несколько жизней, чтобы выткать эти шпалеры и усовершенствовать свое мастерство. А то, что это сделала одна рука – он не сомневался. И это он еще не видел того великолепия, которое разграбила Мурчин! На оставшихся гобеленах были изображены воздушные пейзажи, полные света и простора. Оставалось только жалеть, что такой талант достался какой-то ведьме, которая в настоящей жизни умела леса только гноить. Что-то подсказывало Раэ, что эти пейзажи существовали не только в воображении Ткачихи, как он мысленно называл владелицу этих комнат. Слишком уж они были подробны и, даже не смотря на то, что в них ощущалось особое, личное отношение рукодельницы к этим пейзажам, а может, и благодаря этому, становилось ясно, что эти места существуют на самом деле... Где-то за пределами Кнеи? О, Раэ мог часами любоваться этими пейзажами, чем иногда и занимался, когда надо было и передохнуть, и отвлечь себя от тяжелых мыслей. Но где могли существовать эти прекрасные горные хребты, эти озера, эти долины, заросшие первозданным косматым лесом? Может, не в Семикняжии? Но природа очень уж похожа...

Помимо роскошных пейзажей в гостиной пылился гобелен с искусно вытканной картой ойкумены всей Лареолады. Только Семикняжие на нем, вопреки обычным картам, находилось не посередине, а с краю. А вот как раз по середине гобелена красовалась проклятая империя Ваграмон, главный враг Семикняжия, обложенная завоеванными землями. Поначалу Раэ обходил стороной эту карту. На что на ней смотреть? На огромного спрута, обхватившего своими щупальцами южные земли? На враждебные королевства запада? На грозные империи юго-востока? Да и вообще он не любил географии, и если бы на ней не заставляли чертить карты местности, чтобы искать по ним колоссов, Раэ считал бы ее самой бесполезной наукой для охотника. Зря только розги переводят, когда вколачивают в голову молодым титанобойцам все эти границы да страны! Но однажды его взгляд зацепился за ржавую булавку, которая торчала из столицы Ваграмона. Должно быть, в тот день ржавчина окончательно захватила металлический стерженек и сделала его ярко-рыжим. Приглядевшись, Раэ заметил, что вся карта утыкана этими ржавыми булавками в тех или иных местах. Какие-то из них имели головки, изображавшие стрелки. На каких-то были видны мелкие клочки сорванной бумаги со следами въевшихся, но истлевших чернил. Где-то булавки отмечали скрещенными головками особенные места. Где-то, если хорошенько приглядеться, можно было заметить, как по гобелену проходят очерки когтей, несколько повредившие великолепное шитье. Что-то Ткачиха помечала на этой карте... И зачем ей надо было наблюдать за всей ойкуменой?.. Не велики ли думы для одной головы? Все, что смог понять охотник, это то, что Ткачиха пыталась с помощью этой карты удержать в уме какую-то цельную картину, за чем-то следила и опасалась что-то упустить... Однажды Раэ оглядел все эти булавки-прочерки со стороны и не смог отделаться от ощущения, будто весь мир ринулся войной на княжество Авадан, где должна была находиться Кнея. Глупости какие. Эдак еще Раэ будет думать о том, как это крохотную Кнею всем вражеским миром не смыло, как волной... Нет-нет, наверное ему все это только казалось. Охотник почти жалел, что смог высмотреть ощетинившийся булавками колючий мир, за которым присматривала Ткачиха. И все же Раэ не удержался и осторожно, чтобы не оцарапаться о булавки, обмел паутину с этого гобелена и поразился его красоте и подробности карты, какой не было даже в Цитадели. А ведь ведьма этот гобелен соткала уже не из любви к ткачеству, а для дела. И сколько времени она на это потратила?

Вот мать Раэ, например, сама всю жизнь ткала один гобелен. По ее словам, она его начала еще когда была совсем юной девочкой. По нему Раэ мог судить, как с годами росло мастерство матери. Летом, когда охотник приезжал на побывку домой, он замечал, что работа выросла на несколько ладоней, хотя домашние утверждали, что гобелен застыл на одном месте и совершенно не растет. Утверждали они это даже тогда, когда подросли воспитанницы матери и стали ей помогать ткать мелкие цветки, пестрящие на черном поле. По словам матери в гобелен была вплетена вся ее жизнь. Она даже шутливо измеряла по гобелену время. «Это было тогда, когда я ткала копыта единорога», «это было тогда, когда я плела его ограду». Иногда она просто предавалась воспоминаниям: «это подплела Ива», «а это подплела Рута» - и касалась ладонью тех мест, словно могла так почувствовать тепло детских ручонок.

Раэ привык к тому, что в каждый гобелен вкладывается душа. Так было даже с гобеленными пейзажами Ткачихи, но не с гобеленом-картой, которая пугала и смущала Раэ холодным и расчетливым мастерством без души... Но ведь нужна ж была... Очень... Чтобы утыкать ее булавками-метками... Для дела. Для какого?

Впрочем, обнаружение этой лишней загадки никак не могло помочь Раэ подсказать, как выбраться из Кнеи. Так что он, когда спохватился, что слишком много занимает свой ум не тем, стал избегать задерживаться в гостиной и сосредоточился на других комнатах.

Особому грабительскому набегу была подвергнута спальня побежденной врагини Мурчин. Должно быть, там было много ценного. Осталась одна кровать со снятым пологом и неплохая перина, которую Раэ тщательно прощупал, и нашел несколько золотых шпилек с турмалинами, вколотых в нее так, что сразу не заметишь, и получил некоторое представление о том великолепии, что лежало в разграбленных каменных шкатулках на туалетном столике. Повинуясь какому-то насмешливому гадливому чувству, он отдал находку Мурчин – пусть подавится. Та их цапнула с плохо скрываемой жадностью и ликованием. Теми же пальцами, которыми едва-едва могла держать ложку. Камешки были под цвет ее глаз, и уж конечно она знала о том, чем обладала ее врагиня, и уж конечно эти драгоценности были в списке того, что Мурчин жаждала заполучить.

- Где ты их нашел? – быстро спросила она.

- Вымел из-под мебели, - осторожно сказал тогда Раэ, чтобы ведьма не узнала, как он тщательно обшаривает каждый угол.

- А зачем мне отдал? – задала она следующий вопрос, который заставил Раэ растеряться.

- Они мне что – сильно нужны? – прыснул он.

- Ты хоть знаешь их ценность?

- Голубых турмалинов? Им же цены нет.

- Так ты… знаешь, что это – турмалины?

Раэ пришлось прикусить губу. Зачем ляпнул? Безродному сироте, за которого он себя выдавал, подобные знания должны быть недоступны.

- Тебя в Цитадели этому научили, что ли? – настаивала Мурчин.

- Ну… так-то…

- Хотя чему там тебя могли научить? – поспешно ответила ведьма за него самого, - тебя там должны были держать подальше от хороших вещей, чтоб тебе жизнь была не мила…

Раэ порадовался, что ведьма сама не дала ему проболтаться во второй раз. Почему-то она считала, что в Цитадели все дремучие неучи, которых учили только рубить и колоть. Порой это заставляло Мурчин объяснять своему пленнику простейшие вещи не уточняя у него, знает ли он о них или нет, и тот старался ее не разубеждать. «Война – это путь обмана». «Если ты близко – показывай, что ты далеко, если ты пользуешься чем-то, делай вид, что не пользуешься». Даже очень древние ведьмы, зазнавшись, порой сильно недооценивали образованность охотников на нечисть… Пусть думает, что Раэ совсем дурак, это ему на руку.

Хотя со шпильками он точно сглупил!

…И Мурчин сунула лучащиеся турмалины под нос Раэ:

- Так где ты научился иметь с ними дело?

- Случайно заходил в ювелирную лавку, - промямлил Раэ, - слышал разговор ювелиров… от… отличать как…

- Разговор, который научил тебя отличать голубой турмалин от других камней? И часто ты захаживаешь в ювелирные лавки, чтобы послушать такие разговоры? Чушь не пори!

- Так он светится изнутри! – как можно уверенней сказал Раэ.

- Темнишь ты что-то, - сказала ведьма, - ой, темнишь. Не знаю, какой кукиш ты за спиной держишь… но выясню.

И отвлеклась на вожделенные камни, которые тотчас сунула в прическу, и сотворила перед собой зеркало.

Отстала. И, кажется, забыла. Ох, ругал себя Раэ за то, что проболтался. Все равно, что назвал полностью свое имя и титул. Голубых турмалинов в Семикняжии было по пальцам пересчитать, на которых они находились, и один из них, самый знаменитый, красовался на пальце любовницы его отца.

Глава 15

Помимо комнат Ткачихи, как мысленно прозвал Раэ побежденную врагиню Мурчин, успел он побывать и в других частях дома. Там он убедился, что их владельцы исчезли в разное время. Разницу можно было измерять, может быть, месяцами или годами. Так, в одних комнатах ничего не было, кроме разваленной от старости мебели, заколоченных окон, в других кое-что оставалось – картины, покрытые плесенью так, что не разглядишь, что на них изображено, старинная поношенная одежда, рассыпавшаяся в руках, мусор по углам – черепки да ветошь. Одни комнаты были еще ничего, в других на Раэ накатывало тревожное чувство, будто кто-то за ним наблюдает или винит в том, что он сунул сюда свой нос.

Больше всего он боялся в этих комнатах напороться на покои магистра ковена. Почему-то ему казалось, что там будет страшнее всего. А еще - на домашнее капище колдунов. Он знал, что они должны быть в ковенах. Должно быть, это страшные места.

Лазил по дому он еще и с простой целью чем-нибудь разжиться – не одной же формой ведьмобойцы доволен не будешь. Заметив у него тот или иной предмет обихода Мурчин фыркала, усмехалась, но при этом замечала:

- Ну пусть так. Пусть уж служит тебе, а не прежнему владельцу.

Раэ обзавелся тазом и кувшином для умывания, туфлями почти по ноге, - не в сапогах же ходить по дому, - несколькими нижними и верхними рубашками, копоушками, перочинными ножиками, светцом, жаровней, обнаружил залежи нетронутого полотна на подштанники и обмотки, не траченного молью, которая в Кнее не водилась. Нашел моток шелкового шнура и хорошую чепрачную кожу, что помогло ему восстановить опаленный доспех. Не на глазах Мурчин, конечно же, чтобы та не вставляла ядовитые замечания, когда видела, как Раэ что-то предпринимает для того, чтобы выбраться из замкнутой Кнеи. Еще он нашел сумку из неубиваемой драконьей кожи с чуть опаленными шнурами и клочками бумаги внутри. Записи на этих обрывках было трудно разобрать, но, судя по всему, это был ваграмонский, потому, как сделаны они были тушью и кистью, а не пером, как в Семикняжии. Эту сумку Раэ припрятал понадежней от глаз ведьмы. Уж слишком она выдавала его намерения бежать. Хотя ведьма о них и так знала.

Когда Мурчин бывала в хорошем расположении духа, а возиться с Раэ ей надоедало, она отпускала его охотиться на оленей в гнилом лесу, в тем более, что пленник мог притащить на ужин парной оленинки - зря, что ли, Мурчин подарила Раэ лук и сулицы. Ведьма соглашалась ради удачной охоты перестать хлебать свои бесконечные сливки и наворачивала оленину, запеченную на угольях.

Она знала, что во время охоты ее пленник продолжает обследовать местность и посмеивалась над его тщетными попытками выбраться. Ну дойдет он до определенной черты, ну начнет топтаться на одном месте, а если попытается разбежаться – то его одним рывком вынесет к дому, и пленник в очередной раз вывалится из кустов на лужайку под насмешки Мурчин.

- Твое счастье, что ты не можешь вырваться из Кнеи, - сказала как-то раз ведьма, - ты прямо как птичка в клетке не понимаешь, что там за сытной оградой...

Да уж! Еще и припугнула внешним миром! Словно тут, в Кнее было спокойно и уютно. Раэ оставалось только радоваться тому, что у него все в порядке со сном и стараться не пить много воды вечером, чтобы не покидать ночью намоленную комнату. Да и чтобы в лишний раз не просыпаться. Ночью дом жил своей жизнью: скрипел, шуршал, потрескивал. Несколько раз сквозь сон Раэ слыхал, что по комнатам в ночи кто-то ходит. Казалось? А если бы и казалось! Он начинал молиться и проваливался в сон. Утром не сразу вспоминал о ночи, но ближе к вечеру... Как-то ему не то приснилось, не то привиделось, что над ним спящим кто-то склонился. Какая-то фигура в черном платье, похожем на погребальное. Может, охотник от этого и проснулся - сильно уж потянуло у него под грудиной. Или это ощущение ему все-таки приснилось? Наутро Раэ убедил себя, что это был просто нехороший сон, который он тогда отогнал краткой молитвой прежде, чем уснуть без сновидений. Но как-то раз Раэ все же встал среди ночи и ему показалось, что он успел на краткий миг заметить в щель своей перекошенной незакрываемой двери, как кто-то проскользнул в лунном свете, шелестнув черным шелком, и скрипнула половица в коридоре, как будто под торопливой ногой. И снова предупреждающе потянуло под грудиной. За завтраком Раэ, вопреки своим привычкам, попытался расспросить Мурчин, не спускалась ли она ночью на его этаж. Та ответила пленнику удивленным взглядом. Может, удивилась его разговорчивости. Может, между ними завязался бы разговор, может, Раэ получил какое-то объяснение, но надо было именно в это утро в окно влететь вороне с письмом в клюве. О, Раэ до этого уже видел эту магическую почтовую ворону и пережил первое удивление колдовской диковинкой. Она уже по утрам несколько раз нарушала уединение ведьмы и охотника, неизменно принося с собой небольшой свиток письма, в который бывала вложена гардения. При виде этого пернатого нарочного Мурчин злилась и даже пыталась его поймать, но ворона вела себя как раз так, чтобы этого не получилось. Она бросала письмо в окно, как горячий уголек, и тотчас улетала под брань ведьмы, у которой в тот миг бесповоротно портилось настроение. Вслед вороне летели проклятия, письмо нераспечатанным тотчас сжигалось в прах одним движением когтя ведьмы - хоть на полу, хоть на столе. Некоторое время Мурчин становилась мрачнее тучи и могла отыграться на Раэ. Что ж, надо было такому случиться, что и в тот раз их прервали, а потом у охотника не было желания расспросить Мурчин о своих странных снах.

После он и вовсе выкинул воспоминания об этом из головы. Не до этого. Надо было искать, как выбраться из Кнеи. И конечно искать подсказки не только в доме, но и в лесу.

И хоть ведьма не без оснований полагала, что Раэ деваться было некуда, тот не сдавался. Может, ведьма что-то упустила? Раэ припоминал рассказы ведьмобойц о том, что ведьмы порой допускают нелепейшие просчеты.

Так, Раэ пришлось чуть ли не с первых дней скрывать от Мурчин, что одну из двух стрел из ее подарка он потерял. И что ее стоит искать за пределами Кнеи, потому, что унесла ее в своем боку ланка, когда охотник ту подранил. Раэ пошел по кровавым следам, надеясь, что эта почти добытая коза свалится в ближайших кустах, и обнаружил, что и цепочка кровавых брызг, и отпечатки копыт внезапно оборвались на небольшой прогалине. Прямо посреди Кнеи, даже не у границы! Получается, тут мог быть выход! Раэ в этом удостоверился, когда в следующий раз высмотрел, как рядом с этой прогалиной из ниоткуда выскочил олень. Да так внезапно, что охотник промахнулся.

Что ж... Раэ додумался, что предпринять... Ему удалось пройтись по нескольким кухням в заброшенных покоях и повытряхивать из солонок и из заброшенных кладовых приличное количество застарелой слежавшейся соли, накопился небольшой мешок… Только для замысла Раэ ее было впритык…

И он стал понемногу посыпать солью поваленное дерево рядом с прогалиной… Олени, для которых замкнутых пространств не существовало, свободно ходили лакомиться солью. А еще Раэ сделал на этом месте помост на дереве для засады, ради одного удачного выстрела, который мог бы решить все…

В тот вечер, сидя на дне колодца, Раэ понял, что время для этого одного единственного выстрела пришло...

Обычно он выбирался из колодца несколько часов спустя после вспышки тюремщицы, подгадав, когда та остынет. Поступил он так и в этот раз. Но сейчас, выкарабкавшись в дышащий вечерней сыростью лес, окинув взглядом замшелый фасад дома с темными нежилыми окнами, Раэ с удовольствием убедился, что ведьма усвистала в Аву на праздник. Отлично! Терять последние светлые часы дня не хотелось.

Раэ шустро сменил туфли на сапоги, чтоб ходить по лесу, накинул плащ, который ему пожаловала сама Мурчин, захватил остатки соли, лук с оставшейся единственной стрелой и клубок грубой гобеленной пряжи из корзинки Ткачихи.

Ему не пришлось долго ждать в засаде на помосте, когда к поваленному дереву проберется осторожный, но шустрый олень, почуявший соль на прикормленном месте. Ранить! Не убить, но ранить! Раэ тщательно прицелился и попал оленю меж ребер, так чтобы стрела прочно засела в его теле… Уж он позаботился, чтобы ее ничем нельзя было выдернуть, нанес на наконечник зубцы, чтобы при выдергивании стрелы она только еще сильнее впилась в тело. Олень заверещал от внезапной боли на весь лес, вскинулся, метнулся в сторону дома Мурчин, но тотчас отпрянул: Раэ сиганул с помоста и напугал его криком, чтоб тот бежал в нужную сторону. И олень скакнул через прогалину и исчез, унося за собой стрелу. К концу которой была привязана нить гобеленной пряжи...

Клубок стал стремительно разматываться, от этого он свалился с помоста едва ли не на голову охотнику, заскакал по земле, увлекаемый рывками нити. Раэ его поспешно подхватил в обе ладони, и клубок закрутился в его руках, как живой, затем резко замер. Уж конечно нить там, в неведомом месте, за что-то зацепилась и оборвалась. Ну и хорошо. Раэ было достаточно того, что часть нити была здесь, а часть там. Вот тогда он и стал идти вдоль нее, перебирая пряжу подрагивающими руками, и дошел до того места, где она натянуто висела в воздухе над прогалиной как оборванная. Но оборванной она не была!

Раэ оглядел нить с разных сторон, удивляясь тому, что видит, и осторожно коснулся пальцем ее конца, повел его дальше, и понял, что просто как дурак водит пальцем по воздуху! Как так? Нитка там, а он вслед за ней попасть не может! Ну уж нет, он сейчас ее прощупает вершок за вершком… Раэ зажмурился и стал вести пальцы вдоль нити. Он чувствовал ее на ощупь. Открыл глаза и обнаружил, что его кисть наполовину исчезла! Раэ поспешно отдернул руку, осмотрел ее и удостоверился, что с ней все в порядке. Значит, глаза мешают? Так-так… все равно как-то боязно… Он присел на корточки рядом с ниткой. Поколебавшись, он еще раз зажмурился и провел пальцами по нити… и тут она дрогнула, дернулась и стремительно поползла, а затем замоталась из стороны в сторону!

Раэ поспешно отдернул руку из ниоткуда.

И тут внезапно из пустоты выскочило что-то красное, окатило его чем-то теплым и мокрым, перелетело через него и стукнуло при этом по лбу. Раэ вскрикнул от неожиданности, схватился за голову, резко развернулся в ту сторону, куда прыгнуло то самое непонятное красное. В глазах у него потемнело, он ощутил, что его руки в чем-то мокром и липком. Запахло кровью.

Раэ тряхнул головой, глянул прояснившимся взглядом на то, что вывалилось из запределья. И не смог сдержать внезапного выкрика. Позади него шатался на трех подогнутых ногах олень. Точнее, то, что осталось от оленя. У него не было не только ноги, но и целого места на шкуре. Да вообще-то у него уже и шкуры-то не было. Олень был не просто зверски истерзан, он был словно заживо обглодан. Из под выдранного мяса торчали ребра и вывороченные ломаные кости, на траву вываливались внутренности из разодранного в нескольких местах живота. Странно, что олень вообще был еще жив… Он сделал несколько дерганных шагов и рухнул в кровавую лужу, которая стала под ним собираться еще ранее.

Раэ зажал рот испачканной ладонью, замотал головой, сообразил, что олень окатил его кровью и шарахнул по голове копытом, и его счастье, что вскользь, однако лоб ему все-таки разбил, и попробуй угадай, в чьей он крови больше – своей или оленьей. Раэ ошалелыми глазами посмотрел на окровавленную нить в траве… Да что ж там такое-то за пределами Кнеи?

Неизвестно сколько времени Раэ стоял и приходил в себя. Когда же он смог собраться с мыслями, то понял, что ему лучше сейчас подумать о том, как замести следы своей неудачной попытки выбраться. Мурчин, конечно, задаст вопросы, куда он дел обе стрелы, и пока у Раэ не получалось выдумать какие-то объяснения. И надо сделать так, чтобы его точно в этом месте не было... Оленя оставить, как есть, нить перерезать.

Раэ вымылся в лесном ручье и простирал окровавленную одежду. Мурчин могла танцевать всю ночь, а могла вернуться к темноте – смотря как ей там в Аве понравится. Раэ должен быть готов к любому ее решению.

Возвращался к дому ведьмы он уже в сумерках, уговаривая себя не отчаиваться после такой неудачи. Лес опять загорался к ночи гнилушками и грибами, но краше от этого все равно не становился. Хотя надо радоваться тому, что в надвигающемся сумраке можно видеть дорогу…

Внезапно позади себя незадачливый охотник услыхал четкий тяжелый треск сучьев, словно кто-то нарочно ломал ногой дерево. А затем еще и еще. Кто-то проламывался сквозь чащобу не разбирая дороги. Это у кого столько дури в голове и силы в теле? Раэ тяжело встал. Прислушался к беспокойно стукнувшему сердцу. Двинулся прочь от этого странного треска.

Чуть в стороне от Раэ раздался похожий тяжелый трескучий звук. Сердце опять тревожно стукнуло и тревога продолжила расти. Стремительно темнело. Что ж, он припустит трусцой, раз так подсказывает чутье, которому стоило доверять. Еще чуть-чуть, и он выйдет на дом Мурчин. Тем временем затрещало с другой стороны, да еще немного спереди. Да, кто-то шел по следам Раэ, медленно, но верно, а еще кто-то – окружал его. Среди деревьев мелькнула какая-то изломанная тень. Показалось? Если бы.

Позади опять затрещали сучья… и раздалось неприятное, но знакомое всякому охотнику на нечисть мычание: следом за Раэ шел ходячий мертвец. А если судить по звукам справа и слева, через лес шел не один. Откуда они тут? Это как-то связано с тем, куда полез Раэ?

Гадать было некогда да и незачем. Главное, что это именно они, шатуны, а не что-то иное. Ну конечно же, чья это еще может быть мерная поступь, если не того, кому все равно куда ставить ногу?

И Раэ перешел на бег, хотя понимал, что не успеет. Ходячий мертвец только в балаганных представлениях эдакий увалень. На самом деле он ходит гораздо быстрее живого человека и двигается напролом – ему же не надо беречься и не надо отдыхать.

Нет, не успеет.

А если и добежит до дома Мурчин, то что?

Мычание неотвратимо приблизилось...

Все, что мог теперь сделать Раэ, это добраться до удачно подвернувшейся безлесой залысины на опушке, обратиться лицом к преследователю и заслониться кибитью лука.

...Мертвец даже не вышел на него, а выпрыгнул, выломался из кустов немыслимым для живого мощного прыжка. Высокий воин в древних изношенных доспехах, замахнувшийся мечом. Лук хрястнул пополам от удара мертвеца, но спас своего владельца. Раэ скользнул в сторону не дожидаясь, когда мертвый воин приземлится рядом с ним, выхватил нож из-за голенища сапога и зацепил мертвеца под коленом, кажется, подрезал связку. Тот резко осел, развернулся в приседе и едва не подсек ноги Раэ ржавым мечом. Клинок не попал в цель и взрыл землю: охотник отскочил в длинном высоком прыжке, спасшего не одного титанобойцу, а затем, едва приземлившись, сумел сделать проносной удар охотничьим ножом и резануть незащищенную шею воина, у которого сбился шлем и нагрудник. Да, сбитые доспехи были едва ли не единственным слабым местом ходячих мертвецов. Тот, кто их поднимал, мог только обрядить понадежней, но уже не поправить им ни шнурка, ни пряжки, если шатун ушел в бой. Голова мертвеца склонилась на бок, открыв бескровную рану. Он дернулся к Раэ на одном колене. Следующим тычком в лицо тот умудрился попасть шатуну в глаз и пробить мертвый мозг – везучий удар. Мертвец свалился – и вовремя: еще меньше чем с ходячим мертвецом Раэ хотелось бы биться с двумя ходячими мертвецами одновременно...

Он поспешно подхватил ржавый меч, вонзенный мертвой рукой в землю.

"Булаву бы мне сейчас" - пронеслось в голове у Раэ.

Глава 16

Подоспел второй воин, оповестив о своем появлении тягучим мычанием. Он с невероятной быстротой размахивал топором в сухих руках мумии, с которых соскочили наручи и болтались на локтях. Раэ подпустил его слишком, слишком близко, сначала отскакивал, потом уворачивался, потом присел и откатился, а над его головой раздался надсадный треск: мертвец засадил в очередном замахе топор в развилку дерева, да так, что даже его нечеловеческой силы, разрывающей собственные жилы, не хватило, чтобы вытащить оружие назад. Зато этой адской силы хватило, чтобы наклонить крону дерева. Раэ птичкой взлетел по спине мертвеца и засаженному в дерево древку в крону спасительного дерева: еще не все навыки беготни по колоссам он растерял без тренировок. Острием меча, который он направил вниз как острогу, охотник ударил по сухой руке мертвеца и заставил выпустить топор. Силы одной руки у мертвеца не хватило, чтобы удержать крону дерева. Раэ тряхануло, когда распрямлялась крона. Он взмыл вверх. Одна из веток больно, до крови, хлестнула его по лицу и разбитому лбу. Зато охотник оказался вне досягаемости шатуна. Чему-чему, а лазить по деревьям шатунов еще никто не обучил. Это было слишком сложно если не для мертвого тела, то уж точно для мертвого разума. Вот и сейчас мертвец попытался не взобраться, а взойти по стволу, и это выглядело так, будто он отирает ноги о дерево, из-за чего на нем трещали и рвались окованные сапоги. Что ж, если он потеряет обувь, то повредит ноги и не сможет ходить. Правда, Раэ этого на дереве, скорее всего, не дождется.

Зато с высоты можно было окинуть взглядом весь вечереющий лес. Сверху Раэ увидел, что мертвецы шли неровной цепью к дому Мурчин, словно откуда-то прорвались. И шли они такой толпой нет, не за мальчишкой-охотником, а просто в сторону дома. Раэ им просто попался по дороге.

Дерево внизу содрогнулось. Мертвец высвободил-таки топор и принялся рубить, кромсать ствол. Как назло к нему подоспел второй и тоже с топором. Раэ наблюдал за ними сверху и отметил про себя, что он мертвецов как мертвецов нисколько не боится.

- Из меня бы вышел отличный упырятник, - вот о чем он вздохнул он в ту минуту, зажмурился от того, что низко севшее солнце укололо красным лучом ему зрачки, отер с лица кровь. Надо бы взобраться по сотрясаемому дереву повыше, чтобы оглядеть все, что только можно в этой светящейся грибами и гнилью Кнее при последних лучах солнца. Ну и откуда они выбрались, эти мертвые воины? Что произошло? И что делать дальше?

Раэ осмотрел ржавый меч, добытый у мертвеца. Дрянь-оружие, ржавчина так и сыпется… внизу стук топоров сменился на деревянный треск. Раэ понял почему: мертвецы колотили по дереву топорищами. Если топоры были такими же заржавевшими, как и меч, они не могли выдержать. Один застрял в дереве, другой, скорее всего, упал на землю. Раэ почему-то вспомнилось, как на него орали Виррата и Рун, когда видели, что у него что-то не так со сбруей или острия сулиц подернулись ржой… видели бы его воспитатели, как можно запустить оружие… Как оно хранилось, где и сколько? Вот был бы он упырятником, так определил бы.

- Так, не о том ты думаешь, - одернул себя Раэ, вонзил меч в ствол и вскарабкался повыше. Осмотрел, пока можно было осматриваться. Чаща не позволяла выяснить, откуда все-таки идут эти мертвецы, как в нее ни вглядывайся. Так, в лесу лучше не прятаться. Неизвестно, откуда они прут, а ну как на самое захоронение нарвешься... Значит, надо прятаться в доме. Поскольку дерево находилось на самой опушке, можно было высмотреть, где в цепи мертвецов, идущих на дом, прореха...

Успеет!

Раэ спустился, бросив ржавый меч, - будет только мешать, - соскочил по спине одного из мертвецов, продолжавших рубить дерево топорищами, тот, конечно, даже не почувствовал, что кто-то по нему пробежался, и помчался что есть силы к дому одним бешеным рывком, через лужайку, чуя, как за ним раздалось многократное мычание и топот. Но он успеет… Пересечет… Он же эту лужайку сам расчищал! Раэ не смотрел под ноги, а только в распахнутую дверь дома, вокруг которой носились уже зажегшие свои фонарики альвы.

Их топот был все ближе… но ближе и дверь - Раэ успеет! Его новые легкие, оказалось, еще не были натренированы как старые, он начал некстати задыхаться… а его преследователи не дышат вообще… но он всегда быстро бегал, был одним из самых быстроногих в своем крыле… ну же… ну же…

Раэ взлетел по крыльцу к спасительной двери, но тут из распахнутого дверного проема сверкнули глаза жабы, раздался короткий злорадный смешок и дверь захлопнулась перед самым носом Раэ, а изнутри стукнула подпорка… Охотник пнул дверь без особой надежды. Ну да, не вышибешь, эта тварь нашла чем подпереть изнутри...

У него не было времени злиться на шишигу. Раэ пришлось подпрыгнуть. Одной ногой вскочить на дверную ручку, второй на угол косяка и полезть, как ящерица, вверх по стенной кладке. Он почувствовал, как костистая рука царапнула его сапог в тот миг, когда убирал его выше. Так и лез уже в темноте, на ощупь цепляясь за шероховатости кладки. Что ж, все-таки он титанобойца и лазить по колоссам его учили… Стена в отличие от колосса хоть не дергается. Раэ поднырнул под стропило крыши, ухватился пальцами за край стены, там где у мауэрлата был отступ, зацарапал соскользнувшими сапогами, ища опору… он задыхался… проклятые слабые легкие… как же они его подводят! Проклятая шишига! Да он ее наизнанку вывернет… нашел, нашел опору для ног. Теперь отнять одну руку и быстро закинуть на кровлю… вот тут, где нет черепицы и можно вцепиться в обрешетку… Вцепился!.. Вторую руку…

Раэ, сипя, словно у него в груди были старые мехи, втащил свое тело на крышу. Перекатился на спину, не обращая внимания на впившуюся в нее черепицу, и не мог надышаться. Когда же поднял голову, заметил, что альвы, в рядок севшие на конек крыши цветной гирляндой, с любопытством за ним наблюдают, вытянув свои мохнатые мордочки. Он усмехнулся и сказал им:

- Поживем еще, малыши.

Они, конечно, ничего не поняли, только поглядывали на него глазками- бисеринками, топорщили ушки на макушке и тревожно поцвиркивали, потому как зрелище внизу было не из самых приятных. Мертвецы полезли в дом. Не через дверь, а через напольные окна. Послышался звон стекла внизу. Почему-то Раэ стало весело из-за того, что Мурчин понесет убытки. Из ближней люкарны раздалось испуганное похрюкивание, от которого альвы дружным цветным роем вспорхнули и помчались прочь. Раэ искрутился и пнул по морде шишигу, которая уже наполовину высунулась из люкарны. Ага, спасаться полезла? Нечисть не терпит нежити? Ну уж нет, пусть ищет, где спрятаться, но только не на крыше в компании с Раэ. Шишига завопила и загремела чем-то где-то внизу внутри дома. Там же послышался стук упавшей лестницы. Раэ снова усмехнулся, вытянулся на крыше и глянул на проступившие на темно-синем небе звезды:

- И все же мне немного жаль, что я не упырятник. Кабы я на него учился, я бы мог узнать, откуда эти повылазили и почему.

… Как и все охотники на нечисть, Раэ завидовал охотникам другого крыла. Так, будучи титанобойцей, он завидовал упырятникам, и, как положено, в минуты, когда охотник на нечисть клянет свою долю, жалел, что его распределили не к тем, кем он мечтал быть. И, как обычно, считал, что у него для этого имеются замечательные данные, просто совет по распределению ошибся. Ну, может быть, Раэ еще немного подрастет и подойдет по росту… и вообще, дело вовсе не в росте!

Как он полагал, всему виной была та детская истерика, которая с ним случилась, когда он узнал, как создают ходячих мертвецов. Он как раз родился в тот год, когда на западе отгремели войны некромантов, которые бросали друг на друга целые полчища нежити. В первый год мира, в который едва-едва верилось, упырятники только принялись лазить по лесам и уничтожать остатки мертвецких армий. Уцелевшие маги Ноэме , потерпевшие поражение, но жаждущие реванша, судорожно усыпляли и прятали остатки своих мертвых войск по пустынным местам или рассовывали по тайным, затерянным в лесах некрополям. Как выражались упырятники, поваленных мертвецов доставляли в крыло на опознание. Сотни бальзамированных магами трупов молодых мужчин, которые по всей ойкумене числились пропавшими без вести. Чтобы помочь опознавать найденные тела, подрядилась даже разведка ведьмобойц. Делали все возможное и невозможное, чтобы отследить, по каким каналам некромантам попадала в руки такая добыча как рослый здоровый мужчина, из которого можно сделать мертвого воина. Находили похитителей, работающих на некромантов, как простых людей, подлежащих светскому суду, так и колдунов. Находили родственников и передавали им тела для достойного погребения.

Год от года извлекалось и доставлялось в Цитадель все и больше поваленных. Казалось, это никогда не кончится. Казалось, мертвых в этом мире больше, чем живых. Раэ пошел уж седьмой год. Ему, как и другим маленьким детям, живущим в Цитадели, объясняли все как можно проще и поосторожнее. Мол, была война, много пова… то есть павших, ходить глазеть на них неприлично, если кого застукают около мертвятника, того накажут. Впрочем, слухи о том, что это необычные мертвецы все равно просачивались сквозь стены крыла титанобойц, но не всем им, как считал Раэ, уже тогда вполне себе рассудительный матерый семилетка, нужно верить. Слишком уж они все противоречили друг другу.

Крыло упырятников в ту пору было переполнено штабелями мумифицированных тел, которые лежали под временными наспех сколоченными перекрытиями. Отовсюду приезжали родственники пропавших без вести, и их расселяли по Цитадели куда только можно. «Куда только можно» означало первым делом казарму титанобойц, которая в летнюю пору пустовала – все взрослые охотники, как это называлось, были в поле. Но и в казармах вскоре не стало мест. Впрочем, в этом ничего удивительного не было. Приехавшие издалека родственники часто не мирились с тем, что не нашли своих среди тел в мертвятнике, тянули с отъездом в надежде, что со следующей партией кого-то привезут. Не так-то легко было убедить приезжих, особенно издалека, покинуть Цитадель без вести о родных.

Настал тот день, когда пришла пора уплотняться в детской спальне. В ней места стало меньше ровно вдвое, лишили братской кровати, разобрав ее на штабеля для мертвецов, а детвору уложили на пол. Мест для сна живым стало меньше, чем у поваленных. За спальное место приходилось побороться, хотя бы как-то ввинтиться между спящими товарищами, хоть боком, чтобы было где спать. Особенно трудно приходилось, если случалось вставать среди ночи и выходить на двор. Тогда твои соседи могли вытянуть ноги, выпрямиться, разметаться во сне, и тогда ты мог, вернувшись, вовсе не найти, где прикорнуть.

То же самое случилось семилетним Раэ, который в одну злосчастную для себя ночь терпел до последнего, неудобно сжавшись между двумя своими старшими товарищами, но не дождался до утра и вынужден был встать, не особо надеясь, что ему удастся благополучно лечь назад, но что поделаешь!

Особенную обиду у Раэ, да и не только у него, но и у других обитателей детской, вызывало то, что вторая половина их большой спальни досталась только двум людям. Каждая доска была на счету – а этим сделали плотную перегородку, которая украла еще место в спальне, отделив их от детей. Ладно бы отдали эту половину двадцати приезжим, так нет же, там разместился какой-то знатный путешественник со своим оруженосцем, настолько знатный, что мог себе позволить возмущаться неудобствами и даже в таких обстоятельствах требовать большего. Ничего из того, что он требовал, кроме извинений, этот важный человек не получил, его и так разместили с немыслимыми с данном положении удобствами. А он все ворчал, грозился и каждый день становился все мрачнее.

Он все искал между телами солдат из своего отряда, который числился в сумятице минувшей войны пропавшими без вести. Некоторых он сумел опознать…

Глава 17

Раэ, как и все мальчишки, побаивался этого господина, уж им строго-настрого велели себя вести тихо при таком вельможе и по нескольку раз на дню стращали и наказывали за малейший шум. Так, его дружка Матэ отправили на прачку вне очереди за то, что он ночью слишком уж скрипел половицами, когда ему пришлось вот так же, как Раэ, встать и пройти мимо перегороженной части. Он был пойман за ухо оруженосцем этого господина и получил сначала нагоняй от него, а потом еще и от воспитателей. Что ж, Раэ это учел. Хотя доски не так уж в спальне и скрипели, не такой уж это и шум, вот же вельможа неженка! Но , раз уж понадобилось, Раэ мог не наступать на скрипучие места. И на двор, и назад он проскользнул как мышь. Его учителя, преподававшие науку маскировки, могли бы им гордиться.

Его глаза привыкли к темноте, и Раэ заметил, что дверь в половину знатного гостя притворена. Он прислушался и не услышал их дыхания. Втянул воздух из-за двери и убедился, что он свежий, не то, что спертый на их половине, который надышали с несколько десятков мальчишек. И он не мог не вползти внутрь. А почему бы и нет? Проберется по комнате, ляжет под кроватью – все равно спать на полу, - зато удобно, поспит вытянув ноги, а с рассветом выскользнет. Все равно что этот вельможа, что его оруженосец встают позже, уж он-то знает. Когда их всех, малышню, поднимают засветло, то заставляют еще на цыпочках проходить мимо перегородки и следят чтоб не топнули, чтоб не пикнули. А эти двое знай себе храпят так, словно у них в носоглотке что-то оторвалось.

Когда Раэ лез ползком в темноте под кровать, то напоролся на ночной горшок и громыхнул им, наверное, на всю Цитадель. И ему повезло. Дважды повезло. Во-первых, потому, что горшок был пуст. Во-вторых, потому, что была пуста комнатка, которую отвели вельможе. Обмерший на полу Раэ ожидал, что на кровати над ним кто-то выдаст признаки если не пробуждения, то потревоженности во сне. Но по тишине он осознал, что комната пуста, и сердце подскочило от облегчения и радости. Осмелев, он ощупал застеленную пушистой шкурой кровать, пробрался к койке слуги у входа – она также была не тронута. Оба не ложились. Вот удача! Вот паршивцы! И сами не спят, непонятно где шатаются, и из-за них вповалку ребята маются…

Минуту спустя Раэ слазил в детскую спальню за Матэ, который уже какую ночь жаловался, что не может выспаться: старшие спинывали его спать к стене и клали на него ноги. Матэ даже будить не пришлось. Уговаривать тоже. Вскоре оба пробрались в спальню вельможи и с наслаждением растянулись у него на досках под кроватью. Это даже хорошо, что оба эти насельника где-то шатаются, это означало, что они точно, когда вернутся, будут спать допоздна.

-Раньше надо было додуматься! – сказал довольный Матэ. Оба перед сном немного пошушукались, повозились, все-таки спать на голых грубых досках было неудобно, а потом произошло непредвиденное: они услышали тихие шаги по лестнице. Будь это один человек, ни Раэ, ни Матэ бы на него не обратили бы внимания, но по лестнице на этаж поднялось несколько. Чуть-чуть скрипнула дверь от осторожного толчка, донесся еле слышный шепот, которым общаются охотники в засаде, и стало тихо. Раэ и его друг оба замерли неподвижно, боясь выдать себя даже дыханием. Оба поняли, что у дверей стоят взрослые, старшие, не заходят внутрь, но и не уходят. Стоит Раэ и Матэ чуть-чуть шелохнуться, чуть-чуть поглубже вздохнуть - скрипнет половица, и тогда их тотчас вытащат из-под кровати. И не миновать расспросов, что они делали в спальне знатных гостей. Не миновать наказания. Но зачем тут неслышно стоят взрослые? Что им надо?

Сколько времени прошло – Раэ не помнит, но, скорее всего, немного, потому как полежи они оба подольше, то бы не выдержали. Руки и ноги начали затекать. Внезапно в комнате послышался хлопок, запахло, как потом узнал Раэ, серой, и пространство под кроватью осветилось зеленым светом. Раэ догадался, что в спальне внезапно раскрылся портал – уж он о них слышал. Мальчишки разом вздрогнули, скрипнули полом, но тишина была нарушена уже не ими. Комнатушка заполнилась топотом каблуков, шумом борьбы, короткими вскриками – но только на миг, внезапно все закончилось тем, что Матэ и Раэ увидели в зеленоватом отсвете лицо гостя, на уровне своих глаз. Вельможу свалили на пол и форменный сапог одного из охотников прижал его голову к полу. Гость смотрел на детей, а дети на него. Мальчишки были ошарашены. Гостю было не до них. Взгляд у него был дикий. Из-под кровати были видны сапоги охотников с окованными носками и высокими каблуками. Все обступили вельможу.

- Итак, господа, - донесся до них знакомый голос, голос того, чьего неодобрения мальчишки боялись больше всего, - прошу засвидетельствовать акт колдовства перемещения. Извольте войти, ваша светлость.

При последних словах мальчишки опять вздрогнули. Назвать «ваша светлость» могли только одного человека. И он должен был находиться сейчас не в Цитадели, а в палатах города Авы – князь и правитель города Лэ Морвин.

Скрипнули доски. Послышалась суета у входа.

- Вот сюда…

- Не запнитесь, государь…

Раэ увидел, как ближайшие к кровати ноги меняют положение. Люди в комнате поспешили преклонить одно колено.

В неверном зеленоватом свечении в одной из пар ног Матэ и Раэ признали сапоги их воспитателя Вирраты, которые им не раз приходилось чистить. Их воспитатель, в отличие от других, не приветствовал князя, а насел сверху на пойманного гостя, когда другие охотники вязали ему руки.

- Да, теперь я вижу своими глазами акт колдовства, - медленно проговорил тихий размеренный голос, голос человека, который привык к тому, что слышат каждое его слово и все, сказанное им имеет для слушающих вес, - Сет, ты мне ничего не хочешь сказать на последок?

Гость так ругнулся, что за повторение его выражений Раэ и Матэ впоследствии вымыли рот с мылом, а затем проговорил... заклинания. До этого Раэ и Матэ никогда не слышали ни одного заклинания, но в то миг они догадались, что это были точно не ругательства, а слова призвания самого Князя Тьмы. Уродливые нескладные слова того, кто не знает, что такое истинное слово… Раэ и Матэ затаили дыхание, ожидая самого страшного, но ничего не произошло.

- Зря пытаешься, - послышался в наступившей тишине мягкий голос, по которому мальчики узнали одного из ведьмобойц.

Послышался плеск воды, кто-то обрызгал портал святой водой, и тот мигом свернулся. В комнате стало темно, только глаза гостя начали посверкивать. Раэ и Матэ часто задышали, но сдержались от того, чтобы заголосить. Впервые в жизни мальчишки увидели рядом с собой колдуна. Так вот кто был этот знатный вельможа, который по-хозяйски заявился в Цитадель. А в двух шагах от них стоял сам князь Лэ Морвин. А они при этом залегли под кроватью! Матэ, наверное, проклял тот миг, когда Раэ его вытащил из переполненной спальни!

В комнату внесли свет, и снова лицо колдуна было выхвачено из мрака. Оно было перекошено от бессильной злобы. Особо не надеясь вырваться, он дернулся, пытаясь скинуть с себя охотников, скрежетнул зубами, повернулся, с силой оторвал голову от досок и посмотрел на кого-то вверх.

- Не смущайтесь, государь, оруженосец колдуна – наш разведчик, заманивший его в Цитадель, - сказал кому-то Виррата, - по понятным причинам я его имени не представлю.

- Понимаю, - веско с произнес князь.

- Его зовут ублюдок Канги! Я должен был догадаться! – процедил сквозь зубы колдун и сплюнул в чью-то сторону.

- Да уж куда тебе, - ответил колдуну насмешливый голос… его же оруженосца.

- Сударь Сет, - протянул голос ведьмобойцы, - вы обвиняетесь в подозрении в колдовстве, в проникновении в Цитадель под чужим именем с умыслом поднять войско мертвецов и учинить захват крепости.

Не голосом этого ведьмобойцы было провозглашать такие обвинения, он говорил так, будто журил мальчишек, забравшихся в сад при Цитадели с целью поживиться не для них поспевшими сливами.

Колдун попытался еще что-то выкрикнуть, но у него ничего не вышло. Его рывком подняли с пола и, судя по звукам быстро пресеченной борьбы, выволокли из комнатушки. У Раэ и Матэ хватило духу переглянуться между собой. Вон какие умные взрослые, догадались, что в Цитадель пробрался колдун, подстерегли и поймали его…

- Что ж, - заговорил снова князь Авы, - мастерство людей из Цитадели не перестает меня восхищать.

- Благодарю вас за то, что великодушно соизволили выслушать нас, - сказал ведьмобойца.

- И я вас благодарю за то, что вы не побоялись обличить передо мной моего первого слугу и близкого родственника, - сказал князь, - теперь я верю, что Цитадель пойдет до конца в войне с некромантами и не побоится их выловить даже в моих покоях.

Послышался звук каблуков - князь Авы удалился из спальни, а вслед за ним унесло почти всех, кто был в этой комнате...

Это потом Раэ, когда уже подрос и смог понимать больше, осознал, что оказался свидетелем конца сложной многолетней борьбы. Особенно после того, как он узнал, кто такой Сет, тайный некромант, один из приближенных к княжескому двору в Аве, долгие годы влиявший на политику города. Стоило большого труда его обнаружить, стоило большого труда разведчикам из крыла ведьмобойц пробраться в его окружение и завоевать его доверие. Не меньшего труда стоило убедить самого князя, что его доверенное лицо – сам Сет Орм, женатый на его племяннице, мудрый советник и опора престола – некромант.

Комната избавилась от говора, топота и столпотворения, но одни Раэ с Матэ не остались. Кровать над ними прогнулась – их воспитатель Виррата устало вздохнув, сел на нее. Было слышно, как потрескивает лучина, возможно, из-за ее отсветов темнота из-под кровати была не столь непроглядной, ноги Вирраты были хоть как-то, но видны. Рядом с ними стукнули каблуками щегольские лакированные сапоги с кисточками, которые Раэ углядел у оруженосца гостя и которым он страшно завидовал. Он еще про себя отметил, что когда вырастет, то будет носить только такие сапоги.

Виррата выдохнул:

- Ну что, Канги? Каково вернуться домой?

Раэ и Матэ затихли, по-настоящему боясь дышать. Теперь они оба совершенно не жалели, что их сон потревожили. Только шепотом старшие ребята перед сном рассказывали друг другу о том, что есть такие охотники, которые притворяются слугами колдунов, входят к ним в доверие и поставляют в Цитадель важные сведения. Это было очень опасно и очень секретно. Стоило только им, семилеткам, навострить уши, как разговоры ребят постарше умолкали. Нечего малышне знать такие вещи… Не доросли еще до того, чтобы знать большие тайны Цитадели.

А тут Виррата знай себе болтает с таким в потемках, видать, не так уж и прост их воспитатель.

- …Да ничего пока не понимаю, - ответил оруженосец, - не дошло до меня еще как-то. Неужели все кончилось…

- Для тебя пока да. Все, ты уж засветился по полной. Какой из тебя теперь разведчик?

- Оно того стоило, - сказал оруженосец, - иначе бы я не смог бы доставить вам Сета в руки тепленьким. Сколько бы вы за ним еще гонялись?

Оруженосец бухнулся на кровать, всей тяжестью, доски угрожающе низко прогнулись и затрещали. Еще чуть-чуть, и они бы задели мальчишек.

- Я больше не под прикрытием, - медленно произнес этот Канги, - я теперь по-настоящему вернулся в Цитадель. Домой. Я больше не под прикрытием.

Он это повторил это еще раз, словно сам себе объяснял.

- Что, скучать будешь? – усмехнулся Виррата.

- Может, и буду. Семь лет жизни…

- Семь лет жизни в аду, - поправил его Виррата.

- Другой жизни у меня все равно не было.

- Будет новая.

- Не представляю.

- А я не представляю, как ты прожил эти семь лет среди некромантов не пойманным. И как с ума не сошел…

- …И как к ним не переметнулся? – добавил в тон Канги.

- Глупости говоришь. Думаешь, мы в тебе сомневались?

- С волками жить – по волчьи выть. Мне же приходилось их потрошить, и мумифицировать. Зашивал. Сколько их прошло через мои руки...

Было слышно, как Виррата тяжело выдохнул и переменил позу, скрипнув кроватью.

- Тебе до сих пор жутко об этом думать?

- Мне жутко потому, что мне от этого больше не жутко. И жутко потому, что… когда-нибудь я вспомню об этом. И мне самому не поверится. Или станет настолько жутко, что я не смогу с этим жить…

- И тогда ты боишься, что сойдешь с ума?

- Я боюсь, что уже сошел. Вот мы сейчас с Сетом ходили и высматривали своих шатунов у вас на складе. И знаешь, как я своих опознавал?

- Как же?

- По тому узлу и швам, которыми я им зашивал животы. Я и сам не знал, что их так много… так много прошедших через мои руки.

- У кого-то мог быть похожий способ накладывать швы. И не у одного и не у двух людей…

- Нет, Рата. Я их всех помню. Всех. Хочу себя обмануть и сказать – нет, это не моих рук дело, а в памяти всплывает, что вон тот шов неудачный, потому, что рука соскользнула, а вон приметный шрам на животе, а вот того я и вовсе в лицо помню.

- Раз помнишь, так молись за них. Может, ради этого и помнишь.

- Помню…и молюсь каждую ночь.

Раэ и Матэ увидели в темноте руку Канги, которую он почему-то низко-низко опустил к сапогу и провел ею по надкаблучью...

- Я ж тоже, - подал голос Виррата, - в свое время был в разведке. Правда, так долго, как ты у меня не получилось. Когда вернулся, думал - не втянусь.

- Меньше всего я от тебя ожидал, что ты будешь заниматься воспитанием, - усмехнулся Канги.

- А это еще почему?

- Ты ж всегда терпеть не мог кому-то что-то объяснять.

- Это верно, - засмеялся Виррата, - теперь этим занимаюсь по двадцать раз на дню и не терплю еще больше.

- И как тебя потянуло? – рука Канги продолжала шарить по сапогу, - ты же всегда хотел быть только титанобойцей.

- Со временем я понял, что самое главное – это воспитать настоящего титанобойцу. Я не смогу свалить сто колоссов. Но я могу на семь поколений вперед воспитать тех, кто их сможет валить, валить и валить.

- ...Да, ты сильно изменился, Виррата. Впрочем, и в Цитадели много чего изменилось. Я, конечно, не мог всего увидеть, пока шатался с Сетом по мертвятникам, но кое-чего успел углядеть. Цитадель, как я вижу, разрастается. Особенно крыло титанобойц. Да и крыло ведьмобойц не отстает.

- Что сказать. И хорошо это, и плохо, - невесело усмехнулся Виррата, - мы нуждаемся в новых охотниках, приходится ковать смену. И, увы, есть из чего. Сирот сейчас достаточно.

- Верно, - протянул Канги. Раэ и Матэ как завороженные следили за тем, как тот медленно вытягивает из-за голенища узкое лезвие и прячет в рукаве обратным хватом. Нет, это им не показалось…

- А знаешь, может, я займусь тем же, чем и ты… Ты не против, Виррата? Я бы занялся ребятней постарше.

- Вот и обсудишь это с Руном, правда, утром. Хотя тебя заставят пройти ряд проверок, сам понимаешь – ты не с загородной прогулки вернулся…

Раэ увидел, как сапоги Канги поворачиваются в сторону Виррата, его ноги утверждаются как для прыжка, а рука крепче стискивает узкое лезвие...

Глава 18

- А-а-а! – заголосил Раэ, и Матэ тотчас к нему присоединился. Оба они вцепились в руку с лезвием. Раэ чувствовал, как режется о него.

- Сударь Рата, у него нож! – завопил Матэ, - он вас убьет!

Уж такого поворота не ожидали ни Канги, ни «сударь Рата»… ни то, что внезапно взвизгнуло в углу комнаты. А оно взвизгнуло!

Светец с лучиной перевернулся первым… комната погрузилась во тьму.

Канги рванулся вперед, пытаясь высвободить ноги из рук, цапнувших его под кроватью. Что потом восхищало Раэ, когда он возвращался в тот миг, Канги даже не охнул от неожиданности… Раэ и Матэ проволокло по доскам, над ними ругнулся Виррата. В темноте было слышно, как часто застучали его каблуки по доскам, словно он внезапно пустился в какой-то пляс, загремела опрокидываемая мебель. Послышался… какой-то странный чуждый визг и вскрики, хлопанье крыльев, стон, в темноте заметалось что-то слишком быстрое.

Жесткая рука схватила Раэ, как котенка, за шиворот и подняла в воздух. Там он снова встретился с Матэ. Его тоже оторвали от сапога и подняли за шиворот, но другой рукой. Этот Канги оказался невероятно силен. Виррата продолжал метаться по комнате под чей-то визг, кряхтел, вскрикивал, рычал.

- Кто такие? – глухо спросил Канги.

Матэ, пыхтя, попытался вырваться, пнуть захватчика, но Канги их хорошенько тряхнул. Оба опять закачались в его руках.

- Пойма-ал! – донесся из темноты голос запыхавшегося Виррата, - он меня всего исцарапал!

- Я тоже кое-кого поймал, - сказал Канги.

- Еще одного фамилиара? – встревожено спросил Виррата, на миг прервав тяжелое шумное дыхание.

- Нет, у Сета только один фамилиар, а я тут поймал двух каких-то…

- Это мы его поймали! – выкрикнул Матэ, - сударь Рата, он тебя убить хотел и нож из каблука вытаскивал!

- Та-ак, да это же Матэ, это твой писк! А ты что здесь делаешь? – удивился Виррата. Он приблизился, в темноте было видно, что он держал что-то черное, которое вдобавок хрипело , - а второй кто?

- Я, Раэ!

- Так это что – дети? – удивился Канги.

- Нет, это кара небесная! – сказал Виррата, - ребятней он собрался заниматься!.. Ты еще пожалеешь, что ушел из разведки! А ну цыц!

Последние слова он сказал тому, что попыталось рвануться с его рук.

- Вот только вас тут и не хватало! Ох как вам попадет за нарушение! Ох, как попадет! Канги, давай нож!

- Да я его выронил! Эти два дурня меня за руку схватили!

- Опусти их на пол. Раэ, Матэ, быстро сели на пол и нашарили нож! Быстро, вам говорят!

Раэ и Матэ оказались на полу на четвереньках, пошарили в темноте. Раэ нашел узкое лезвие и протянул его Виррате:

- Вот он! Возьмите, сударь.

- Канги его дай, идиот!

- Не дам!

- Что значит не дашь? Раэ!

- Он вас им хотел убить!

- Что за чушь ты несешь? – возмутился Виррата.

- А чего он так тихонько его вытаскивал?

- Я говорю - дай Канги нож!

- Да возьми его сам у мальца, - подал голос Канги, - а я подержу хмыря за крылья!

И Канги с Вирратой завозились в темноте, перехватывая кого-то черного и пискучего, Канги резко выругался.

- Нож дай, Раэ, - сердито сказал Виррата, - а ты не ругайся, здесь дети. А ты, Матэ, быстро принеси огня и только попробуй не найти!

Раэ передал Виррате нож, тот быстро перехватил его, раздался треск, как будто что-то рвалось, короткий взвизг, звук чего-то льющегося, клокочущего. Раэ ощутил не только нюхом, но и небом металлический не то запах, не то привкус в воздухе.

- Канги, извини, - сказал Виррата.

- Да ничего страшного, - ответил разведчик.

- Ты, наверное, сейчас весь в крови этой твари. Я не мог ее зарезать не облившись. Неудобно держал…

- Ничего-ничего. Я что, не понимаю?

- Эти бесстыдники мне перестирают все платье и вымоют здесь весь пол! – крикнул Виррата, обращаясь в сторону Раэ, - засаду сорвали, п-паршивцы!

Вбежал запыхавшийся Матэ с коридорным факелом. Комнату осветило. Раэ и его друг вскрикнули.

- А ну цыц! – рявкнул Виррата, - я вам запрещаю бояться! Будете пищать, я вас к малышне отправлю! К погремушечникам!

Раэ подавил крик. Матэ зажал рот ручонкой. Когда Виррата запрещал бояться, все боялись бояться. От такого запрета на учениях Раэ всегда встряхивало, он резко выдыхал и через не хочу, через страх и дрожь лез в воду, на снаряд, или смотрел на грозу, на картинку с чудовищем или как режут курицу. А если забоишься, то рискуешь попасть к пятилетним! Какой позор в семь лет… вся Цитадель потешаться будет.

А свет факела выхватил из темноты воспитателя Виррату с расцарапанным лицом. В его окровавленных руках поник огромный аспидно-черный нетопырь с перерезанным горлом. Белая туника воспитателя была обрызгана кровью. Досталось и богатому платью Канги, подол верхней туники и нарукавники были залиты кровью так, что с них текло.

- Ну что? Страшно? – строго спросил Виррата, - больших летучих мышей не видели? Кровяки испугались, как девочки?

- Нет, - обиженно буркнул Матэ.

Разведчик выхватил нетопыря из рук Вирраты, бросил на пол и наподдал ногой. Затем засуетился, подобрал отброшенный дорожный ларчик, открыл и стал в нем что-то искать.

- Рата, тебе надо обработать раны, в них попала кровь этой тухлятины…

- А, да-да… Ничего. Со мной и не такое бывало… Матэ, ты ничего умнее коридорного факела не придумал? Сейчас кто-нибудь пойдет по нужде по коридору и все ноги себе переломает. О-ой, б-безобразники! Вы чего тут делаете вообще? Вам где сейчас надо находиться?

- Там нет места, мы решили заснуть под кроватью, - пискнул Раэ, - это я его подбил.

- А чего Канги за руку схватили? Сидели бы тихо!

Канги тем временем протянул воспитателю бутыль водки. Виррата вырвал пробку зубами и принялся поливать ей исцарапанные руки. При этом он шипел больше от досады, что переводит водку, чем от боли в ранах.

- Да, чего вы меня за руку-то схватили? – спросил Канги.

- Ну, чего мнетесь? Отвечайте! – Потребовал воспитатель.

- Мы думали, сударь Канги, вы хотели убить… - Раэ запнулся.

- С ума сошли, что ли? – рассердился Виррата, - вот не надо было лезть не в свое дело. Мы тут хотели без шума взять фамилиара, он к нам по стене крался, а из-за вас пришлось его ловить голыми руками…

Виррата выхватил факел из рук Матэ и осветил разгромленную комнату.

- Мы наверное всех перебудили! – сказал Виррата, - замечательно! Хотели, чтобы все было по-тихому…

- Нет, все спят, - пискнул Матэ, - спят все…

- Вот что значит детский сон, - засмеялся Канги, - громом не разбудишь.

- Зато вечером не уложишь а утром не поднимешь, - сердито сказал Виррата, - а еще найдутся те, кто вообще не спит! О-о! Не знаю, что с вами делать! П-паршивцы, вы действительно думали, что меня убить собирались?

Матэ и Раэ поняли, что избежали затрещин только потому, что в одной руке у воспитателя была бутыль, а в другой факел.

- Они у тебя не придурки, а умницы, - сказал Канги, - правильно, ребята, нельзя доверять тем, кто приходит с колдунами. Рата, ну не сердись ты, как это выглядело с их стороны? Они видят, что я медленно вытаскиваю нож. Они же не знали, что по стене ползет фамилиар. Кроме тебя в комнате на их взгляд никого не было. Они тебя спасали, тебя.

- Пусть не лезут куда не следует, спасители! И делают, что им говорят старшие! А если бы они объявились, когда тут был сам князь? Я бы позора не обобрался! Знаешь, как Совет был против того, чтобы мы селили Сета рядом с детьми?

- Понимаю, но это было необходимостью…

- Не понимаешь, а мы тут вообще страху натерпелись… рядом с малышней и без присмотра…

- Зато мне удавалось усыплять его беспокойство, - сказал Канги, - он тут каждый вечер с ума сходил, чуял, вот десятым чутьем чуял, что мы его ведем. Он каждый вечер боялся быть раскрытым, я же ему говорил, стали бы его селить с беззащитными дитятями…

Виррата не слушал и заводился еще больше:

- Я ж заверял всех и вся, что они у меня послушные, спальни не покинут! Я бы на твоем месте сто раз бы подумал, прежде чем идти воспитателем к этим олухам!

Виррата нашел светец, зажег надломленную лучину и сунул Матэ факел.

- А ну отнеси откуда взял!

Матэ поспешно вышел из комнаты, но как только он это сделал, так издал в коридоре такой страшный вопль, какой только мог зародиться в глотке семилетнего. Он наверное разорвал тишину во всей Цитадели! Раэ от такого вопля осел, оглушенный, а Канги и Виррата бросились из комнаты. Раэ мог видеть только их лица, в миг изменившиеся от ужаса. Канги выхватил у Матэ факел, а Виррата резко втолкнул мальчишку в комнату и грохнул засовом. Раэ схватил за руки побелевшего от ужаса дружка, сам, поддаваясь страху, захныкал.

- Что там? Что там? – испуганно спрашивал он, а Матэ стоял оцепенев. Даже не моргал.

За стенами комнаты начало твориться что-то невероятное.

- Двери! Двери! – орал в коридоре Виррата.

Загремели засовы в саму детскую спальню. Затем донесся шум борьбы. Ругань Канги. Грохнуло о пол, о стены. Взрослые с кем-то схватились, с кем-то невероятно сильным и быстрым.

- Да что там? Матэ, - взмолился Раэ, - да не смотри на меня так, ну скажи хоть слово, хоть одно слово!

И заревел от ужаса. А Матэ не заплакал. Но от этого стало еще страшнее.

Он смотрел на Раэ не моргая и ничего не говорил. Да и сказать не мог. Как потом выяснилось, он потерял дар речи. Больше, чем на год. В тот миг, рядом с замолчавшим другом, отрезанный от всего мира, Раэ впервые по-настоящему перепугался. А когда в дверь еще раз сильно грохнули и сотрясли перегородки, рыдая и всхлипывая заметался по комнате.

Выбраться!

Через стенку проснулись остальные дети, зашумели, кто-то в голос заревел, кто-то из тех, кто постарше попытался навести порядок и успокоить младших, но куда там.

Опять бухнуло в дверь, и Раэ впервые в жизни услышал то самое тягучее пение-мычание, которое во время боя издает тот ходячий труп, у которого сохранились голосовые связки. Матэ от этих звуков медленно осел на пол. Он по-прежнему не моргал расширенными от ужаса глазами. Снаружи, через высокое окошко тоже послышалось, как рог протрубил сигнал тревоги. Это вызвало новую серию воплей в детской.

Раэ поспешил к окошку и запнулся об умерщвленного фамилиара, брезгливо отскочил. Подбежал к окну, встал на цыпочки, захотел его распахнуть, но обнаружил, что ставня окна уже приотворена. Ну да, очевидно окно держали открытым для фамилиара-нетопыря. Обычно окна в детской были заперты – воспитатели за этим строжайше следили. Теперь Раэ мог им воспользоваться и выглянуть наружу. Но, увы, в темноте он не мог ничего толком увидеть, но почувствовал какое-то движение во внутреннем дворе. Затем до него донеслось тягучее мычание. И не одно. Словно с десяток-другой нестройных голосов распевались перед тем, как затянуть какую-то жуткую песню.

Еще из окна, если бы было светло, можно было бы заметить верхнюю галерею, по которой переходили между верхними этажами башен, вот промчались по двору внизу с десяток человек, мелькнули факелы и в их отблеске - полы форменных зеленоватых кафтанов упырятников.

- Масло! Масло лейте! – проорал кто-то на верхней галерее над двором.

«Масло? Зачем?» - Раэ так удивился, что на миг перестал бояться.

- Да просто бросайте бочонки, чтоб разбились! Бросайте, кому говорят!

Послышался треск – со стены начали что-то сбрасывать во внутренний двор. От удара о мощеную внутренность двора что-то лопалось, ломалось, плескалось и лилось.

- Огонь! Огонь теперь сбрасывайте!

По галерее кто-то передал по цепочке несколько зажженных факелов. Их посбрасывали один за другим во внутренний двор под башню, где находилась детская. Все внизу мигом занялось огнем от горящего масла, разлитого из разбитых бочек. Высокое пламя взметнулось даже под окном Раэ и шибануло горючим прогоркшим воздухом ему в ноздри. Раэ отшатнулся, но не только от взметнувшегося огня, он успел углядеть нечто страшное: свет от больших, вспыхивающих один за другим костров, осветил внутренность двора, и тогда Раэ увидел их.

Они просто стояли в совершенно ровном строю внутри двора и мычали. И смотрели на окно Раэ мертвыми пустыми глазами. С десяток поднятых.

Для живого человека нет ничего страшнее увидеть восставшего мертвеца. Его мигом отличишь от живого даже в потемках… непонятно как. Отличишь от искусно сделанного чучела, отличишь даже просто от трупа, который кто-нибудь додумается стоймя привязать. А как отличишь – непонятно. Не так они держат голову, не так они держат стан, как живые люди или же большие куклы. Не так и все тут. В какой-то миг тебя пронзит страх, а когда ты увидишь, как они приходят в движение, идут, поднимают щит или замахиваются, то тебя охватит такой ужас, от которого ты сразу не оправишься. Нет, не живым тягаться с мертвыми. Только мертвые могут биться друг с другом под руководством некромантов. Войско живых, каким бы оно ни было сильным, дрогнет при виде горстки мертвецов, а мертвые не знают страха смерти… А живые боятся саму ходячую смерть… если только это войско – не упырятники, выросшие в Цитадели для того, чтобы уничтожать поднятых мертвецов. Они не знают страха перед этим страшным извращением природы.

Но не Раэ. Но не семилетний Раэ, который тотчас отшатнулся от окна, когда увидел, как под ним собрались стройные ряды серокожих мертвецов в пронумерованных саванах, и все они смотрели холодными глазами в окно комнаты колдуна. Прямо на Раэ. Тот осел на землю, пополз назад, напоролся на труп фамилиара, который почему-то сейчас дернул крылом, вляпался в его кровь и закричал, закричал от ужаса так, как никогда не кричал…

И хлопнулся в обморок.

Глава 19

Много чего было потом. Было и то, что в комнату, где находились Раэ и Матэ, вылетела дверь, и туда упал огромный мертвец, при виде которого Матэ молча пополз под кровать, а Раэ его не увидел. Было и то, что на загривке шатуна сидел Виррата, весь израненный и избитый так, что его невозможно было узнать, и все сильнее вбивал и вбивал в затылок мертвеца узкое лезвие Канги, в то место, где надо разомкнуть головной мозг со спинным. Был и Канги, который не смог встать, сил у него хватило только прислонился к изломанному дверному косяку. Было и то, что упырятники расстреляли горючими стрелами восставших мертвецов, а над двором долго еще стоял запах горелого мяса. Было и следствие, которое выяснило, что запоздало обезвреженный фамилиар Сета сумел поднять с десятка два поваленных, чтобы те пришли на помощь арестованному колдуну.

Были и поиски виноватых в том, что предприятие по захвату колдуна прошло небезупречно. Канги хотел было согласиться с ролью главного виновника – все-таки это он принял решение не трогать фамилиара, чтобы ничем не возбудить подозрений его хозяина, пока тот сам не окажется под арестом. И это он просил привезти в Цитадель мертвецов с уцелевшими хребтами, чтобы заманить колдуна в логово врага неповаленными шатунами. Но никто не желал выплескивать свое неудовольствие на разведчика, который целых семь лет работал под прикрытием, а под конец своей службы помог схватить могущественного некроманта. Виноватым решили сделать Виррату. А раз уж начали на него вешать всех собак, то заодно обвинили и в том, что Матэ и Раэ из-за перенесенного страха перед мертвецом никогда не смогут стать упырятниками, хотя до этого никому даже в голову не приходило натаскивать на нежить ни одного, ни другого. Обоих с трех лет готовили в титанобойцы и вообще-то и речи не было о том, что их могут перебросить в какое-нибудь иное крыло. Конечно, пока ученику не исполнится десять лет, по его поводу Совет мог принять решение о его переобучении на другую нечисть, если мальчишка был слишком плох на своем начальном поприще или оказывался слишком талантлив на ином. До этого случая никому в голову не приходило то, что, во всяком случае, из Раэ надо готовить кого-то иного, нежели охотника на колоссов, но вдруг у всех внезапно зазудело от того, что у него появилась уничтоженная возможность. Все в Совете ее принялись почему-то оплакивать.

Ни Виррата, ни получивший должность наставника по фехтованию в крыле титанобойц Канги в этом, конечно, потери не видели. Как потом говорил им Канги – каждый в этом мире платит свою цену за войну с нечистью. Заплатили Раэ и Матэ в ту ночь и свою.

В Цитадель приехала мать Раэ, после того, как узнала, что случилось. Встала горой за Виррату. Так что тот недолго ходил виноватым – все-таки Ар Олмар, мать Раэ, в Цитадели любили и уважали. Да и как что-то скажешь поперек даме, которая ежегодно жертвовала Цитадели довольно крупные суммы со своих доходов? Мать забрала Раэ домой и прихватила с собой, с одобрения Совета, Матэ, который был сиротой. Ар Олмар продержала Матэ у себя в поместье около года, не жалея лекарств и денег на врачей, пока он снова не обрел дар речи и полностью не восстановился. А что касается Раэ, то мать, убедившись, что он легко отделался и быстро оправился от потрясения, вернула его в Цитадель.

- Ты у меня тут быстро разбалуешься, - сказала тогда Ар Олмар сыну, сажая его в лодку, - все поместье уже пляшет под твою дудку! Давай-давай, попробуй повыкабенивайся в Цитадели как дома, я посмотрю, что мне про тебя сударь Виррата напишет!

Раэ, не в меру шустрый озорной мальчишка, и в самом деле ни в чем не мог знать удержу в управляемом матерью поместье. При виде белокурого малыша Ар Олмар, с ямочками на щечках и с хитрыми искрами в глазах, все прислужницы таяли, работники умилялись, гости поместья наперебой уговаривали Ар Олмар не наказывать «слишком строго», а то и вовсе не наказывать ее милого мальчика за своенравные проделки. Раэ, хозяйский сынок, с утра до ночи без дела носился по острову, на котором находилось поместье Наура, купался в море до синевы, пока сама мать, отложив все дела, не находила его и окриками не гнала домой, мог даже без всякого страха заплыть далеко от острова так, что за ним приходилось присылать лодку.

Не все выходки Раэ были безобидными. Так, он мог подбросить жабу в кровать служанкам или дохлую мышь в туфлю воспитанницам своей матери. И если маленькая Ива, его нареченная, еще могла пойти пожаловаться на него Ар Олмар, то другим, кто был ниже по положению, приходилось терпеть. Когда Ар Олмар случайно узнала, что ее сын изводит одну из ее воспитанниц, сироту, едва-едва пережившую смерть родителей, он здорово вздула сына и жалела, что не может вздуть его еще больше.

- В Цитадели тебя хоть могут выпороть как следует, - сказала она ему тогда, - а то из тебя только и выйдет, что топливо для ада. Больно уж ты крепкий и жизнестойкий, если таким давать спуску, они вырастают жестокими, потому, что не знают, что такое быть слабым и беспомощным.

Через пару месяцев Раэ получил от Матэ первое письмо. Ар Олмар научила его писать!

Раэ встретился со своим приятелем только следующим летом, когда приплыл на каникулы, и только тогда они вместе вернулись в Цитадель. Так Ар Олмар обзавелась вторым сыном. С Раэ она была строга, с Матэ - чутка и ласкова: уж этого она не разбалует. Ар никогда не писала в Цитадель общее письмо для них двоих, всегда два – одно для Раэ, другое для Матэ. Надо было видеть, как блестели у последнего глаза в дни раздачи писем, потому, что ему, как и другим счастливчикам, у которых была родня, тоже кто-то писал, и даже не просто кто-то, а его «понарошковая мама», как называли Ар Олмар ее воспитанницы.

После того, как Матэ обрел дар речи, он немного заикался. Вот такую памятку оставила в нем та ночь. Сам же Матэ в отличие от Раэ пошел в рост и стало ясно, что он мог бы перейти в упырятники. Начал готовиться, штудировать по ночам трактаты о нежити и даже подал прошение. Увязался за ним и Раэ. Так они вошли в тот вредный возраст, когда отрок бывает недоволен своей долей. В ту пору они уже преодолели страх перед ходячими мертвецами, но Совет и слышать не хотел о переводе в другое крыло ни того, ни другого. Им оставалось только завидовать отважным упырятникам, это же тебе не по колоссам лазить по высоте – это ж обыденность. Это ж ты спускаешься в катакомбы, рыщешь по некрополям… вот где настоящее дело... Эх!

Теперь, лежа на крыше дома Мурчин, Раэ сожалел, что период его увлечения битьем нежити был краток, и половина того, что он с Матэ зубрил по ночам, сейчас ему не могла помочь ничем… Разве что спать спокойно, потому, что он знал: громившие внутренние покои шатуны не могли взобраться на крышу....

…- Ты чего тут дрыхнешь? – раздалось над Раэ, и он получил в бок метлой. Он приподнял голову и показал Мурчин оттиски черепицы на щеке. С трудом поднялся, ощущая себя как побитый палкой от того, что спал на острых черепичных углах. Над гнилым лесом занимался вялый вымученный рассвет. Мурчин стояла над ним в платье с истрепанным оттоптанным подолом: хорошо повеселилась в Аве, все улицы им подмела и, небось, переплясала вместе со всеми... Из-под сетки опять вывалились ее великолепные пепельные волосы, и она отдувала от глаз непослушные пряди. Мурчин была крепко-накрепко перевязана теплой шалью, потому как летать по воздуху ночью было холодновато. В руках она держала метлу, на которой приземлилась на крышу, и теперь ею же и тыкала Раэ в бок. Значит, сверху она еще не обозрела того безобразия, которое ожидало ее на земле...

- Там что, в доме места нет? – спросила Мурчин, - нет, ну что ты на крыше-то делаешь?

- Клопы зажрали… - съязвил Раэ.

- Чушь не городи! В Кнее не приживаются клопы… кроме тебя! Ванна мне готова?

- Боюсь, что нет…

- Ты что, совсем обнаглел? – спросила ведьма и пнула его носочком туфли под ребра, - а ну вставай, разлегся! Как ты мог не приготовить мне ванну?!

- А ты спустись вниз, спустись-спустись и посмотри, что творится в доме!

- А сказать не можешь?

- Не могу. Ты должна это сама видеть.

Что-то в лице Раэ или же какое-то странное чувство заставили ведьму снова усесться на метлу и плавно спуститься вниз, но уже на спуске она заорала:

- Ты, ублюдок, стекла побил? Да как ты посмел! Я тебя заставлю сожрать все это стекло!

На ее ор дом ответил многократным мычанием. Мурчин зависла на метле между небом и землей и расширенными от удивления глазами смотрела, как из дома вылезают на ее вопли мертвецы в ржавых доспехах и прут прямо на нее. Мурчин запищала, как девчонка, которая внезапно открыла дверь кухни и потревожила крыс, которых она не ожидала там увидеть.

- Что они тут делают? – спросила она, бестолково хлопая глазами. Этим она насмешила Раэ. Ведьма, называется, да еще верховная.

- Мне откуда знать, - ответил ей с крыши пленник, - я их точно не приглашал.

- Откуда они?

Мычащие шатуны пошли на ее голос, но поскольку ведьма висела над ними, то их мертвый разум не мог им позволить определить, где она.

- Я спрашиваю – откуда они? – требовательно прикрикнула Мурчин.

- Я думал – ты скажешь.

Злющая Мурчин мгновенно подлетела к Раэ, спрыгнула на крышу и прошипела:

- Или ты мне сейчас все объяснишь, или я тебя сброшу вниз к этим шатунам!

- Я охотился на оленей в лесу и наткнулся на них. Они все шли к дому, - сказал Раэ, - я вижу только то, что видишь ты.

Мурчин перевела взгляд на потревоженную толпу мертвецов и ругнулась. Непонятно, что ее в этом положении злило больше – то ли, что мертвецы разбили стекла и разгромили комнаты в доме, то ли, что Раэ над ней откровенно потешается, или же то, что она не знает, чего должна была бы знать.

- Они не могли попасть в Кнею! – сказала Мурчин, - все ходы…

И осеклась. Обсуждать с пленником тайны замкнутого пространства она не собиралась.

- Может они были захоронены где-то внутри Кнеи? -предположил Раэ.

- Исключено! Я бы их почуяла! Они не могли быть в Кнее и они не могли попасть в Кнею… - как заученный урок проговорила Мурчин, словно от этого шатуны внизу должны были исчезнуть, - немедля мне скажи, паршивец, что тут было пока меня не было?

И она угрожающе занесла метлу над головой Раэ, грозясь сбить его с крыши.

- Ну давай, обвини меня. Скажи, что я такого мог сделать? – спросил Раэ и его сердце с силой бухнуло в грудь. Он-то не был до конца уверен, что был не причем.

- Так… постой… а почему ты подумал, что я сразу кинусь обвинять тебя? Я просто спросила - что тут было, и получаю такой ответ. Ты что-то сделал?

«Дурак!» - мысленно обругал себя Раэ. Опять эта его дурацкая привычка опережать чужие догадки и кричать «я не в чем не виноват» тогда, когда не следовало.

- Я охотился на оленей как обычно, - постарался как можно проще сказать Раэ.

- А почему у тебя глаза бегают, как всегда, когда ты врешь?

- А что я такого мог сделать, чтобы здесь появились мертвецы? – ответил Раэ вопросом на вопрос, - ну конечно же я подумал, вдруг я мог что-то не так сделать… Но я же вел себя как обычно. Походил по лесу. Засел на оленя. Упустил оленя. От этого же никто из могил не восстает, верно?

- Верно, - осторожно проговорила Мурчин и принялась заправлять выбившиеся от полета волосы под сетку. Она нервничала и пыталась уложить не только волосы, но и мысли.

- Я знаю то же, что и ты, - продолжил Раэ, - Как-то они все-таки сюда попали. Может, извне. Раз уж ты могла бы их почуять в Кнее и до этого их не было. Что там за пределами, мне неведомо, в отличие от тебя. Некрополь какой-нибудь тайный? Вот его найди и сама разберись.

- Нет тут никаких некрополей в окрестности! - раздраженно сказала Мурчин, - я бы их почуяла...

- Все-все. Понял-понял, у тебя замечательная чуйка. Вот что, я вчера держал в руках клинок одного из них. Земля на нем была свежая. Значит, они вылезли из-под земли где-то поблизости. Получается, что какой-то некрополь поблизости все-таки есть. Или был.

- Ты… держал клинок… ты что, с ними дрался?

- А не надо было? Надо было дать себя заломать?

- Ох-х… я тебя в Кнее одного оставила, и ты… я думала, раз ты тут сидишь, то смог тайком от них прокрасться назад...

- Тайком не совсем получилось. Они меня заметили раньше, чем я их.

- Но...получается, ты чуть не погиб? Так они за тобой гнались! Гнались! О! Раэ, ты как вообще эту ночь... Раэ, ты не ранен? – спросила она с тревогой в голосе.

- Как видишь, со мной все в порядке...

- Раэ, с ними же невозможно драться живому!

- Нас кой-чему учили...

- Но ты... но ты... как ты?

Дожили! Смотрит в глаза как мамочка, у которой дитятку гусь напугал!

- Не твоя печаль! - обрубил Раэ и заставил тем самым Мурчин отдернуться, словно ей плеснули в лицо стакан холодной воды.

- Я что думаю, - продолжил Раэ заговаривать зубы насупившейся ведьме, - металлические детали, оружие… кто-то захоронил их недавно и хотел воспользоваться в ближайшем времени. Сколько может пролежать в земле железо и не рассыпаться в ржавчину? Я думаю, что это кто-то из твоего ковена сделал такой схрон, но не успел им воспользоваться. Его опередили. Кто это был, где он мог их спрятать и зачем – уж думай сама. Я подробностей ваших войн не знаю и знать не хочу.

Ведьма молчала. Она явно что-то сопоставляла у себя в уме, что-то додумывала и по глазам стало понятно, что у нее появилась какая-то догадка. Раэ перевел дух. Но, похоже, ведьму волновало другое:

- Умный ты и живучий ...что ж, я в тебе не ошиблась... схватился с шатунами и не жалуется!

- Это же даже не кайдзю, - усмехнулся Раэ. Мурчин фыркнула:

- Задавака! Сейчас спустишься, приберешься в доме. Кстати, ты умеешь стеклить окна?

- Ну, умею.

- Это хорошо, а то мне придется вставлять новые стекла... Ох, только решила завязать с этими прогулками в город, а теперь тащись туда за стеклом... Значит, сначала сделаешь мне ванну, а потом приберешь то, что они там наломали.

- Прямо сейчас?

- Да, прямо сейчас, - сказала Мурчин.

- А с этими внизу что будешь делать?

- Не твоя печаль.

И ведьма снова села на метлу и спустилась вниз. Задрала, бесстыдница, юбку выше колен, чтобы подогнуть ноги так, чтобы сидеть без рук, и захлопала в ладоши. Услышав хлопки, мертвецы замычали и потянулись вслед за ведьмой. Та взлетела чуть повыше над лугом и, не торопясь, полетела, завлекая за собой страшную вереницу. Раэ насчитал восемнадцать мертвых воинов, пересекавших луг.

Затем шатуны ускорились, пытаясь догнать живность на метле, ускорилась и Мурчин - мелькнула среди деревьев, мертвецы с треском вломились в чащу, вереница исчезла из виду, но еще долго был слышен треск, словно кто-то перемалывал дерево: шатуны мчались за Мурчин. Раэ уже знал от Тево-ведьмобойцы, что некромантией ведьмы не владеют. Только колдуны, да еще занимающие первые места в ковене, могут быть некромантами. Поэтому Мурчин не могла уронить шатунов или как-то ими повелевать. Однако показывать свое бессилие перед учеником она не хотела. Раэ догадался, что ведьма попросту выманит их из Кнеи, раскроет выход, и шатуны окажутся за ее пределами. Будет ли она тратить силы на то, чтобы их сжечь или просто бросит – пусть прутся по лесу, пока не напорются на людей? Скорее всего, Мурчин поленится и предоставит для упырятников еще одну возможность поработать...

Раэ с тяжелым сердцем спустился вниз в затхлые комнаты, где все еще немного пахло розами, но вся мебель была сокрушена так, что годилась только в топку. Через комнату было невозможно хоть куда-то перебраться. Придется разбирать завал, словно при землетрясении. Да уж, Мурчин зря думает, что Раэ может попасть в ванную комнату. Проход туда невозможен, пока он не разберет этот кавардак. Придется ведьмочке повременить с ежедневным купанием. А что это за черная ткань валяется поверх мебельного лома?

Раэ потянул ее на себя. А, это гобелен, сбитый со стены, просто он упал оборотной стороной, которая оказалась черной… Да, гобелены надо бы спасти первым делом хотя бы потому, что они произведениями искусства, пусть их ткала и ведьма, отточившая за столетия свое мастерство, но все равно это красота. Хоть что-то в ней было хорошее…

Раэ дернул гобелен, высвобождая его из-под обломков. О! Так он двусторонний, на внешней стороне прекрасный пейзаж и на внутренней что-то соткано, а что?

Он встряхнул гобелен, развернул его и тотчас с отвращением отбросил, не смог сдержать крика отвращения. На оборотной стороне было искусно выткана казнь через четвертование. Тфу!

Глава 20

Раэ проснулся от резкого стука в полной темноте. Вслушался в шумящий за окном дождь и опять раздался этот бьющий по мозгам стук. Ну конечно, где-то в доме оторвался ставень, и ночной ветер им теперь играется. Ну что, лазить среди ночи по мерзкому ведьминскому дому у Раэ никакого желания не было. Придется дождаться рассвета и идти искать, где что отскочило.

Он сел на лавке, поджал ноги, чувствуя себя выспавшимся. И опять ему показалось, будто в щель незакрываемой двери мелькнула какая-то тень, как будто кто-то за дверью только того и ждал, чтобы Раэ пробудился. И снова кольнуло под грудиной. Нет-нет, неверное все это ему показалось. Темнота. Место нечистое. Да и пробуждать Раэ среди ночи кому-то постороннему не обязательно. Он и сам очнется от сна. Такое с ним бывало, иногда Раэ так просыпался в четвертую предрассветную стражу, особенно после дня, когда он не все успел обдумать. Виррата говорил, что это ангел его толкает в бок, чтобы Раэ помолился в тишине. Что ж, ангел делает правильно. Только это пленнику и остается. Денек у него нынче был еще тот.

Когда Мурчин вывела мертвецов из Кнеи и возвратилась в дом, ее встретил злой, яростный треск ломаемой мебели. Раэ в гостиной Ткачихи помогал себе где топориком, а где поднимал большие неудобные куски и с неистовой силой бросал о пол, чтобы разбить для удобства переноса. Щепа, труха и пыль с треском разлетались в стороны. Казалось, что это не с десятка два мертвецов, а маленький титанобойца разнес покои и никак не мог остановиться. Раэ вскинул на Мурчин взгляд исполненный такой ненависти, что она от неожиданности остолбенела. Конечно, ей и раньше приходилось ловить, а то и встречать напрямик неприязненные взгляды своего пленника, но чтобы так…

С объяснением не замедлилось: Раэ вытащил из-под мебели сорванный с пола гобелен и швырнул его к ногам Мурчин как обвинение. Он был весь перекручен и скомкан, так, что нельзя было разглядеть мерзость, какая была на нем изображена, да Раэ ее и не хотел еще раз смотреть, и уж не сомневался, что Мурчин знает, что на изображении. Содрал со стены все еще висевший на одном гвозде другой гобелен, с внешней стороны которого был великолепный пейзаж, а с другой искусно вытканное истязание людей, которое Раэ так же не собирался рассматривать в подробностях.

От мертвецов его не подташнивало, а вот от этого рукоделия становилось дурно и еще как. Он вспоминал, как ткали тот вечный нескончаемый гобелен в его родовом поместье. Прислужницы и воспитанницы Ар Олмар спорили друг с другом и наперебой пытались доказать его матери, что именно их оттенок ниток или рисунок цветка подойдет для гобелена, обсуждали каждый лепесток или былинку на обширном полотнище, который ткали на протяжении нескольких лет и ткали на века. Потрясали друг перед другом мотками шелка, с точки зрения Раэ совсем одинаковыми по цвету, но оказывается, что у них разительно по мнению вышивальщиц отличался оттенок, девушки приносили с луга цветы или листья, чтобы показать форму… Неужели эта мразь-Ткачиха так же подбирала нитки, выстраивала рисунки пыток чтобы всласть поглумиться над человеческим страданием? Проклятая ведьма! Ненавистная ведьма! Смоляная рубашка и бочка должна быть для каждой из них!

- Вот оно что! – пробормотала Мурчин, глотая пыль под огнемечущим взором пленника. Раэ было в тот миг все равно – пусть хоть испепелит в ответ…

- Вот оно что! – еще раз воскликнула Мурчин, - я-то думала, почему я не могу найти ровно половину ее черных гобеленов, а оказывается, они двусторонние…

- Зачем тебе эти гобелены? – рявкнул Раэ так, аж ведьма подскочила, - что, нравятся?

- А ну не ори на меня! – взвизгнула Мурчин, - я их пожгла прямо на стенах как только смогла! Знаешь, как тут мерзко было, в этой гостиной при жизни этой дряни? Один гобеленчик висит с сосновым бором, второй с трупаками, третий с дубравой, четвертый с прокаженными… Знаешь, как это мразотно смотрелось? Это дрянь просто рехнулась…

- Да ну? Неужели с ведьмами такое случается? Они же все - новая раса! Будущая замена человечеству!

- Заткнись! – взвизгнула Мурчин. Раэ сплюнул, порылся в обломках и выбросил еще один скомканный гобелен в сторону ведьмы. То была та самая карта, которая после нападения мертвецов превратилась в разодранную тряпку. Охотник укололся на одну из воткнутых в нее булавок и принялся брезгливо высасывать из ладони проступившую кровь. В тот миг Раэ был слишком зол, но при воспоминании ночью удивился, что Мурчин не стала мстить, сама сгребла гобелены в охапку, не побрезговала подобрать и, даже оправдываясь, пробормотала:

- Я думала… что уничтожила все ее больные вышивки. Нет, ну я помнила, что у нее были и другие… и я их поискала, не нашла… но я не знала, что она просто переворачивает гобелены той стороной, какой захочет… Я... я не смотрела на оборотную сторону тех, что жгла...

- Это вообще твой ковен или чей? – буркнул Раэ, - мертвецы из ниоткуда, дрянь эта у меня под носом… какие еще штучки ты не знала?

- Да уж рада была бы, если бы это был не мой ковен, - холодно сказала Мурчин и вышла с охапкой мерзости наружу. Она унесла гобелены к ручью, и там их подпалила мановением руки. Долго стояла, следила за тем, как они горят.

Раэ сгребал хлам и свозил его на тачке в помойную яму на пустыре, пока не заполнил ее доверху. Тем занимался с полдня и гнал от себя воспоминания о том, что видел. Рехнуться можно. Его не заботило то, что ведьма сидит насупившись на берегу ручья и, возможно, вынашивает очередную гадость за то, что Раэ был с ней резок да еще и не поспевает приготовить ей ванну.

После того, что он расчистил гостиную, решил прикинуться, будто забыл о том, что должен таскать воду. Может, ведьма сама забыла о ванне и не стоит ей напоминать.

Раэ расчистил порушенную кухню и как мог ее прибрал. Заварил чай с чабрецом и сообразил, что его теперь будет всю жизнь воротить от ни в чем неповинного чабреца только потому, что он будет напоминать об этом дне. Отодвинул чашку. Просто засел у разбитого окна, из которого перед этим повыбирал осколки, и стал смотреть на дикие кусты бирючины, в которых сновали альвы. Вспугнул подобравшуюся было к ним шишигу.

Мурчин появилась в опустошенной кухне в домашнем платье, чепце и комнатных туфлях. Шатуны не попали на ее этаж, да и не смогли бы, наверное, проникнуть в ее скрытые покои. Так что после сожжения гобеленов она могла отдохнуть в уцелевших комнатах после развеселой ночи.

Вошла она на кухню как гостья или провинившаяся, чем еще больше насторожила Раэ. Уж лучше бы приперлась обычной мегерой, какой она бывала после их пикировок. Ну что она на этот раз из себя строит?

Он только-только присел за столом с еще не высохшими от мытья руками, со все еще засученными рукавами, спустив на колени рабочий передник. Ох, сейчас дернет на какую-нибудь работу...

Глаза бы его не смотрели на тюремщицу. Судя по выражению лица, на ту опять напал стих нотаций, и ведьма решила просветить Раэ по поводу чего-то важного, что должно изменить его мировоззрение. В корне. Хорошо, если речь пойдет лишь о мертвецах и о том, откуда они взялись.

-Вот, возьми, - нарочито кротко проговорила она и поставила на стол фляжку, выдернула пробку. По кухне, пахшей сыростью и мылом, разлился аромат лекарственных трав. Раэ сообразил, что Мурчин теперь играет в великодушие. И что ее жест должен быть расценен соответствующе. Как и все те, кто редко что-то для кого-то делал, Мурчин отрывала от себя любой дар с усилием и потому ожидала, что его оценят втройне. И только попробуй не придай ему большого значения!

Раэ после того, как он пахал весь день, хотелось избежать ведьминского взрыва.

- Что это? Мне совсем сейчас ничего не может полезть в горло, - осторожно сказал он.

- Я понимаю, - ласково сказала Мурчин, - это лекарство, чтобы тебе стало легче… ты сейчас все-таки в потрясении.

- Боюсь я твоих лекарств.

- Тут нет ничего магического…

Мурчин сама налила травы в чашу и покровительственно передала Раэ. Принял. Полегчало. Настолько, что сам мог после этого встать и начать прислуживать забывчивой Мурчин, которая не выдержала линию заботы и снова превратилась в барыню. Минуту спустя они оба тянули чай, приготовленный и разлитый Раэ, как за завтраком – это уже становилось обычаем в этой тюрьме. Мурчин, видя, что пленник утихомирился, принялась за нотации:

- Я понимаю, ты сейчас думаешь, что все ведьмы сумасшедшие, как эта… - Мурчин до сих пор не смогла произнести ее имя, да Раэ бы тоже не желал его слышать.

- Давай не будем об этом, - сказал Раэ, - проехали-забыли, и без того…

- Нет-нет, я считаю своим долгом тебе кое-что объяснить о ведьмах…

- Нет-нет, не надо, и так я вижу… давай забудем и все.

- Нет, ты должен знать, к чему приводит ложный путь, если ведьма ведет себя неправильно!

«Да все вы ведете себя неправильно», - устало подумалось Раэ.

- Просто… эта ведьма… если ее так можно называть… Ей просто приелась жизнь, и она перестала чувствовать ее остроту…

«Ну, надо думать, - мысленно ответил Раэ, - всем ведьмам, которые живут не одну сотню лет, жизнь приедается».

- Эта тварь говорила, что уродство воздействует на нее сильнее красоты. Потому, что красота правильная, к ней быстро привыкаешь, и она перестает впечатлять. А вот уродство за счет неправильности потрясает гораздо сильнее… вот поэтому она пошла по такому пути и рехнулась… ей нужны были сильные чувства…

- Да мне все равно как рехнулась ведьма, которую я не знаю, - отмахнулся Раэ, - лучше бы узнать, откуда полезли эти мертвецы и не вылезут ли еще когда.

- Я тебя вообще-то жизни учу, дурак! – переменилась Мурчин, обиделась, бросила чашку и ушла: не оценили ее заботливость и умение наставлять! Надо же, так разобиделась, что даже стрельнуть в Раэ молнией забыла!

«До тебя жизни учили», - мысленно огрызнулся Раэ ей вслед. Ему вспомнилось, как Виррата в одиннадцать лет водил его с другими мальчишками на народные гуляния в Аву, и Раэ высмотрел в торговом ряду пекановые орехи. Их Раэ ни разу в жизни не пробовал. С минуту стоял у лотка и прикидывал, тратить на них свою последнюю мелочь или нет. Один-два он себе позволит на зубок. Любопытно же. Но деньги последние...

Сомнения разрешил воспитатель.

- Тебя перестала устраивать лещина?

- Нет.

- А зачем хочешь попробовать эти редкие орехи?

- Я их никогда не пробовал.

- Не гонись за новыми впечатлениями, дурачок, если тебя устраивают старые. А то быстро устанешь от жизни. Возьми фунт лещины вместо пригоршни этих дорогих пиндюрок, и угости всех в спальне, когда вернемся.

Раэ так и сделал. Не пожалел, потому, что лещиной он так же лакомился редко, а мальчишки в казарме, у которых не было даже таких небольших карманных денег, как у Раэ, и того реже. Ну его, этот пекан, если можно довольствоваться лещиной.

«Не гонись за новыми впечатлениями»… Это Виррата повторил для него еще не раз. Старшего воспитателя со спины незнакомые принимали за мальчишку, он не раз удивлял повзрослевших учеников способностью удивляться простым, казалось бы, давно открытым вещам, а кое-кто из начальства ворчал, что Виррата в чем-то навсегда остался мальчишкой, пройдя и войны, и походы на колоссов, и воспитав приличное количество тех же мальчишек. И вот теперь до Раэ, на кухне у ведьмы, окончательно доходил смысл его слов: какие новые впечатления могут быть у пятисотлетних, если даже сорокоты порой болтают, что им все поднадоело? За пятьсот лет можно все орехи перепробовать. И не только орехи…

Тогда Раэ просто допил чай и пошел спать, а сейчас, когда проспался да посидел в темноте… его словно по затылку стукнуло той деревяшкой, что грохотала под дождь на весь дом…а сколько лет Мурчин, которая любит красивые платья и танцы до упаду? Простые развлекушки для девчонок? И которая брезгует «впечатляющими» черными гобеленами, но щадит красивые? И которая обижается как девчонка, если ей не дают что-то дорассказать? Сколько?..

Внезапно зашлепали тапки без задников на винтовой лестнице со второго этажа, бухнула дверь. Мурчин заявилась к нему на порог спальни со светящимся шаром перед собой, заспанная, закутанная в плед поверх ночной рубашки , с развалившейся прической из-под болтавшегося на макушке чепчика.

- Фере, не спишь? Странно, тебя обычно скалкой по башке не добудешься… Пошли приколотим этот ставень назад. Как он меня задолбал!

- Ну ладно, - сказал Раэ, спустил ноги с лавки и подвязал тесемки внизу подштанников, - ты мне огонь дай, скажи где она там колотится, я пойду и…

- Я тебя провожу. Там темно для человеческих глаз. Тебе понадобится свет.

- Так просто дай огонь и иди спать.

- Нет, не спорь со мной, я тебя все-таки провожу.

- Я что - маленький?

- Не перечь мне! А то заблудишься!

Пропетляв по коридорам, по которым Раэ и в самом деле не добрался бы даже по указке, они дошли до отдельных покоев, устроенных на другой стороне дома. Тут Раэ еще ни разу не был. Вход преграждала массивная дверь, которая настолько разбухла, что не поддавалась даже тогда, когда Раэ отодрал от нее доски, которыми ее дополнительно и тщательно заколотили. Дверь пришлось высаживать вместе с коробкой.

Открылись затхлые заплесневелые покои, которые хранили следы давнишнего пожара, заметные в свете колдовского шара Мурчин. Та остановилась на пороге, а Раэ послала вперед. У него создалось ощущение, что ведьма сама опасается туда заходить, хотя особого страха он не чувствовал. Охотник больше думал о том, что ему тоже час к ряду как по мозгам била эта проклятая ставня, и он хотел поскорее ее отыскать, заколотить и лечь спать.

Раэ прошел по плитам пола, покрытым слоем пыли, запнулся о какой-то бесформенный предмет, позвенел битым стеклом и черепками, недовольно буркнул и добрался до ставни, которая висела на одной ржавой кованой петле. Еще несколько порывов ветра, и она бы свалилась в сад. Может, хорошо бы, если свалилась. Не надо было бы ее назад приколачивать. А то, что в этой части дома гулял бы сквозняк – так и ладно с ним.

Когда он покончил возиться со ставней, то увидел, что Мурчин создала сразу несколько шаров света и разогнала их по заброшенной комнате. Раэ уже знал, что она неплохо видит в темноте, но если ей хочется что-то рассмотреть потщательней, все же пользуется светом. Ведьма осветила обожженные стены и потолок, которые забрал разноцветный грибок, покрытую мхом перекошенную кровать, обросшую пылью, паутиной и грибами переломанную мебель. Комнату не просто бросили. Ее заколотили сразу после потасовки, заколотили наскоро. Мурчин как-то настороженно прошлась по замусоренному полу и распинала ночными туфлями без задников стекло, щепу и пыль. Вгляделась в растрескавшиеся плиты пола и покачала головой.

«Пентаграмму какую-нибудь ищет», - подумалось Раэ. Пол как раз был удобен для черчения пентаграмм – каменный, хотя в других частях дома деревянный, плиты гладкие и некогда однотонные. Но нет. Ведьма жестом сгрудила все шары у себя на головой и осветила место на полу. Раэ не сразу понял, что там за пятно, но как понял, так вздрогнул. Ведьма это заметила.

- Он это заслужил, - сказала она твердым голосом.

На плитах была заметна четкая тень, как если бы ее отбрасывал человек. Однако световые шары висели так, что тень не могла принадлежать Мурчин, да и силуэт был не ее, а человека, лежавшего навзничь… как будто от кого-то просто мокрое место осталось. Ну а потом подсохло.

- Проверь остальные окна, - сказала она Раэ, прервав его оцепенение, - а потом снова заколоти сюда дверь.

- Это потерпит до утра? – спросил Раэ.

- Тебе что-то мешает это сделать сейчас? – недовольно спросила Мурчин.

- Да я спать хочу.

- Многовато спишь.

- Так я же человек.

- Поспишь завтра подольше.

- Ты же меня все равно поднимешь засветло.

- Хватит трепаться! – резко рявкнула ведьма, - заколоти давай эти комнаты!

- Да почему ночью-то?

В ответ ему ударило малой молнией по затылку так, что волосы стали дыбом и заискрились на голове.

- Заколоти! – взвизгнула ведьма, - чтоб вернулась – все было заколочено!

И быстро вышла из комнат. Вслед за ней поплыли все шары. Ну чудесно! Ему тут лазить по темноте на ощупь? Нет, ведьма спохватилась, вернулась и быстрым жестом один шар все-таки оставила, еще сильней заторопилась и сронила с ноги туфлю, проскочила босая немного вперед, затем вернулась, некоторое время неловко возила ногой по полу, чтобы попасть в обувку, а затем снова поспешно удалилась…