Мэри Элизабет Брэддон
Тайна леди Одли

Mary Elizabeth Braddon

LADY AUDLEY’S SECRET

© Тогоева И.А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Книга первая

Глава 1
Люси

Поместье располагалось в лощине, густо поросшей чудесным старым лесом, перемежавшимся роскошными пастбищами; к дому вела аллея, обсаженная липами, за которыми виднелись луга, где из-за изгородей на прохожих с любопытством и недоумением посматривали коровы.

В конце липовой аллеи высилась арка старых ворот и башня с часами – часы были никуда не годные и вечно всех сбивали с толку своей единственной стрелкой, которая просто перепрыгивала с цифры на цифру; к тому же часы всегда спешили. Миновав ворота, вы попадали в парк поместья Одли.

Перед вами открывалась ровная лужайка с великолепными рододендронами. Справа от нее были огород, зарыбленный пруд и фруктовый сад, окруженные высохшим рвом и остатками разрушенной стены, толщина которой в некоторых местах превосходила ее высоту. Стена эта повсюду поросла пожелтевшей заячьей капустой и темно-зеленым мхом; вдоль нее высились плакучие ивы.

Налево от лужайки вела широкая, посыпанная гравием дорожка, по которой (в ту пору, когда здесь располагался женский монастырь) прогуливались, богомольно сложив руки, тихие монахини. За дорожкой высились могучие дубы, а со стороны лужайки – изящные зеленые шпалеры.

Обращенный фасадом к арке ворот, дом охватывал три стороны почти прямоугольной лужайки. Он был уже очень стар и форму имел неправильную из-за беспорядочно разбросанных пристроек и флигелей, поражая удивительным разнообразием окон, больших и маленьких, с великолепными каменными наличниками и витражами и в косых переплетах, с плохо закрепленными стеклами, дребезжавшими при малейшем дуновении ветерка. Некоторые из окон были совсем новенькие, словно их прорубили только вчера. Над готическими фронтонами во множестве высились каминные трубы. Казалось, они вот-вот упадут, сломленные слишком долгой жизнью и службой, и только своенравный плющ, добиравшийся до самой крыши, служил им опорой – похоже, из жалости. Парадная дверь неожиданным образом втиснулась в угол между главной частью дома и флигелем, словно пряталась там от опасных посетителей, стараясь лишний раз не попадаться никому на глаза. Однако, несмотря на странное местоположение, дверь была благородная – старого дуба, обитая здоровенными гвоздями с квадратными шляпками и такая толстая, что глушила самый громкий стук остроконечного дверного молотка, и посетителям в итоге приходилось дергать за веревку скрытого в зарослях плюща звонкоголосого колокола, ибо возникали опасения, что обычный стук не способен преодолеть эту дубовую твердыню.

Славный старый дом! Под его обаяние незамедлительно попадали все посетители, сразу чувствовавшие желание распрощаться с суетой жизни и остаться здесь навсегда, любуясь прохладными прудами и считая пузырьки воздуха, когда плотва и карпы поднимаются к поверхности воды; хотелось вечно наслаждаться покоем, что поселился здесь и распростер свою утишающую длань на каждое дерево и каждый цветок, на мирные пруды и тихие аллеи, на затененные старомодные комнаты, на широкие подоконники за цветными стеклами, на заливные луга и даже на старый колодец с ледяной черной водой, что прятался за садом в густых зарослях шиповника. Скрипучий ворот колодца давно уже никто не крутил; веревка обвисла и совершенно прогнила, а бадья давно сорвалась в воду.

Благородство царило как во внешнем, так и во внутреннем облике дома, однако вы неизбежно заблудились бы, если б опрометчиво решились бродить по нему в одиночестве: здесь ни одна из комнат не была похожа на другую, а пройдя сквозь череду гостиных, вы попадали на узкую лестницу, ведущую к двери, через которую легко оказывались в самой дальней, казалось бы, части дома. Дом этот, разумеется, не мог быть спланирован простым смертным; то была, так сказать, штучная работа самого лучшего зодчего – Времени, которое то добавляло в нем новую комнату, то через год, напротив, разрушало какое-либо из его многочисленных помещений; то громоздило камин эпохи Плантагенетов, то устраивало нечто в стиле Тюдоров; то разваливало стену саксонской эпохи, то строило нечто вроде норманнской арки, то швыряло на фасад ряд узких высоких окон в стиле королевы Анны, то соединяло столовую, выстроенную в эпоху Георга I, с буфетной времен Норманнского завоевания, – и в итоге исхитрилось еще в XI веке сотворить такой особняк, равного которому невозможно было отыскать во всем графстве Эссекс. Разумеется, в подобном доме не могло не быть разного рода потайных комнат, юная дочь теперешнего владельца дома, сэра Майкла Одли, как-то случайно обнаружила одну такую. Однажды в огромной детской у нее под ногами провалилась доска, и оказалось, что доска эта не закреплена; ее ничего не стоило поднять, и под ней открылась лесенка, ведущая в тайник, расположенный между полом детской и потолком комнаты, находящейся этажом ниже. В тайнике можно было только сидеть на корточках или лежать, однако там вполне хватило места для старинного, украшенного причудливой резьбой дубового комода, где хранились облачения католических священников, спрятанные в те жестокие времена, когда жизни человека грозила смертельная опасность уже потому, что он приютил пастыря римской католической церкви или же позволил служить католическую мессу у себя в доме.

Широкий ров, окружавший сад и дом, давно высох и зарос травой; садовые деревья раскинули над ним свои узловатые могучие ветви, обильно нагруженные плодами. Как уже упоминалось, поблизости находился и полный рыбы пруд – кусочек зеркальной водной глади, тянувшейся вдоль сада и граничившей с липовой аллеей. Аллея эта была столь затенена и так хорошо укрыта от нескромных взоров, что представляла собой идеальное место для тайных свиданий или секретных бесед с глазу на глаз. Здесь равно безопасно было бы и планировать заговор, и слушать пылкие клятвы возлюбленного, хотя находилась аллея всего в двадцати шагах от дома.

В дальнем конце этой темной аллеи все заросло кустарником, среди которого, скрытый перепутанными ветвями и дикими растениями, и находился тот полусгнивший старый колодец, о котором я уже говорила. Несомненно, старый ворот его немало потрудился в ту пору, когда трудолюбивые монахини своими прекрасными ручками доставали оттуда холодную воду, но теперь колодцем совершенно перестали пользоваться, и вряд ли кто-нибудь в поместье Одли помнил, существует ли еще тот колодец или совсем высох. Но сколь бы ни была уединенна и тиха липовая аллея, сомневаюсь, чтобы кто-то пользовался ею сегодня в романтических целях. Часто в прохладные вечера сэр Майкл Одли под руку со своей хорошенькой молодой женой прогуливался по аллее и курил свою сигару, а рядом бежала его собака. Однако уже минут через десять баронету и его супруге наскучивали и густые липы, и спокойствие пруда, по которому плавали широкие листья водяных лилий, и развалившийся колодец в конце аллеи, и они устремлялись назад, в изысканную белую гостиную, где миледи принималась за сонаты Бетховена и Мендельсона, а ее супруг спустя какое-то время засыпал в своем удобном кресле.

Сэру Майклу Одли было пятьдесят шесть лет. Он женился вторым браком всего через три месяца после того, как ему исполнилось пятьдесят пять. Это был крупный полный мужчина, обладавший звучным басом, красивыми карими глазами и белоснежной бородой, невольно его старившей, ибо по характеру он был резв и подвижен, как юноша, и славился в графстве Эссекс в качестве неутомимого наездника. Целых семнадцать лет он прожил вдовцом, воспитывая единственную дочь Алисию, которой в этом году исполнилось восемнадцать и которая, разумеется, не испытывала ни малейшего восторга по поводу появления в их доме мачехи. До сих пор всем в усадьбе заправляла сама мисс Алисия; с самого детства в карманах ее шелковых фартучков позвякивали ключи, которые она теряла в зарослях парка, роняла в пруд и тому подобное – с ключами у Алисии вообще сложились весьма непростые отношения, хотя она была уверена, что способна самостоятельно обеспечить в доме полный порядок.

Теперь эпоха правления мисс Алисии миновала. Когда она спрашивала о чем-либо у экономки, та обычно отсылала ее к миледи или же обещала непременно посоветоваться с ней и позже сообщить мисс Алисии решение хозяйки. Так что теперь дочь баронета, бывшая, кстати, превосходной наездницей и неплохой художницей, старалась большую часть времени проводить вне дома, гуляя по зеленым лужайкам и изображая на холсте деревенских детей, пахарей, лошадей и коров – и вообще все, что попадалось живого у нее на пути. На лице Алисии всегда была написана угрюмая решимость ни в коем случае не допускать до себя молодую жену баронета; и сколь бы благожелательной ни старалась быть последняя, она вскоре обнаружила, что преодолеть предубежденность и неприязнь мисс Одли совершенно невозможно, как невозможно и убедить эту испорченную девчонку в том, что новый брак сэра Майкла вовсе не причинил ей ни малейшего ущерба.

Дело в том, что леди Одли, став женой сэра Майкла, сделала столь блистательную партию, что неизбежно навлекла на себя зависть и даже ненависть всех представительниц своего пола. В здешних местах она появилась в качестве гувернантки дочерей мистера Доусона, здешнего врача, жившего неподалеку от Одли-Корт. О ней не было известно ровным счетом ничего. Она приехала из Лондона по объявлению, которое мистер Доусон поместил в газете «Таймс». Прежде нынешняя леди Одли преподавала в школе в Бромптоне, и рекомендации у нее были превосходные, так что почтенному доктору ничего иного и не потребовалось. И вот мисс Люси Грэхем поселилась в его доме. Достоинства ее были столь замечательны и многочисленны, что казалось странным, как это она вообще откликнулась на простое объявление в газете и согласилась на более чем скромное вознаграждение за свои труды. И тем не менее мисс Грэхем выглядела вполне довольной своим положением; она обучала девочек доктора играть на фортепияно сонаты Бетховена и писать натюрморты в духе Крезуика, а по воскресеньям трижды посещала маленькую скромную церквушку, для чего ей приходилось идти через всю деревню, весьма скучную и расположенную в стороне от шумных дорог. Все это она проделывала с удивительным спокойствием и готовностью, как если бы в этом мире не существовало для нее иной, более достойной заботы.

Свидетели единодушно подтверждали это и считали, что частью доброжелательной и тонкой натуры мисс Грэхем являлось стремление быть легкой и приятной в общении со всеми и выглядеть счастливой и довольной при любых обстоятельствах.

Казалось, куда бы она ни шла, она повсюду приносила с собой радость и свет. В хижины бедняков ее лицо заглядывало подобно солнечному зайчику. Она могла провести целых четверть часа в беседе с какой-нибудь старухой и, по всей видимости, получала такое же удовольствие, видя восхищение старой карги, как если бы слышала изысканные комплименты со стороны какого-нибудь маркиза; после же ее ухода (она не делала никаких подарков, поскольку ее ничтожное жалованье не давало ей никаких возможностей проявлять щедрость) старухи буквально таяли от восторга и всячески славили ее привлекательность, красоту и доброту. Хотя и половины подобных восторгов не доставалось, например, жене викария, которая многих из них кормила и одевала. А все потому, что мисс Люси Грэхем обладала тем поистине магическим обаянием, благодаря которому женщина способна приворожить любого одним своим словом, опьянить одной своей улыбкой. Ее любили буквально все. Мальчик, с пылом настоящего рыцаря распахивавший перед ней тяжелую железную калитку, тут же мчался домой к матери, чтобы сообщить, сколь прекрасна мисс Люси и сколь сладок был ее голосок, когда она благодарила его за эту маленькую услугу. Служка в церкви, провожавший ее к скамье, занимаемой семьей доктора; викарий, видевший во время своей простенькой проповеди ее кроткие синие глаза; носильщик с местной железнодорожной станции, иногда доставлявший ей письмо или посылку и всегда абсолютно безвозмездно; сам доктор и его гости; ее ученицы, слуги в доме – да все люди как самого высокого, так и низкого происхождения единодушно заверяли, что Люси Грэхем – самая замечательная девушка на свете.

Возможно, слух о ней достиг и тихой усадьбы Одли, а может быть, то было следствием лицезрения ее хорошенького личика во время воскресной службы, но как бы там ни было, а достоверно известно, что сэр Майкл внезапно почувствовал острое желание познакомиться с гувернанткой мистера Доусона поближе.

Ему достаточно было лишь намекнуть, и почтенный доктор тут же устроил небольшую вечеринку, на которую были приглашены викарий с женой и баронет с дочерью.

Тот тихий вечер и поставил навсегда роковую печать на судьбе сэра Майкла. Он не смог более сопротивляться ласковому обаянию кротких синих глаз, изяществу стройной шеи и гордо посаженной головки, волнующей прелести роскошных кудрей и волшебству грудного нежного голоса – той совершенной гармонии, что лежит в основе всякого женского очарования, а в этой женщине казалась особенно сильной. Да, то была сама Судьба! До этого сэр Майкл никогда не любил. Его брак с матерью Алисии был всего лишь скучной формальной сделкой, призванной удержать поместье во владениях семьи Одли, – не больше. А его чувство к первой супруге тлело жалким, чадящим огоньком, слишком заурядное, чтобы погаснуть самому, и слишком слабое, чтобы сколько-нибудь обжечь. Но сейчас!.. О, то была сама Любовь! Она порождала лихорадку, тоску, мучительное беспокойство и вечное ожидание; сэр Майкл жестоко страдал, опасаясь, что его возраст явится непреодолимой преградой на пути к счастью. Теперь он ненавидел свою седую бороду и страстно мечтал вновь стать молодым и обладать теми же блестящими, черными как вороново крыло волосами и той стройной талией, что и двадцать лет назад. Его бессонные ночи и наполненные грустью дни словно озарялись ярким светом, когда ему выпадал случай невзначай увидеть в окне прелестное лицо мисс Грэхем. Все эти признаки даже слишком ясно указывали, что в свои трезвейшие пятьдесят пять лет сэра Майкла угораздило заболеть той ужасной лихорадкой, что зовется Любовью.

Не думаю, чтобы хоть раз за весь период ухаживаний баронет посмел строить расчеты на безусловной привлекательности собственного финансового и социального положения. Если даже он когда-либо и вспоминал об этих обстоятельствах, то, пожав плечами, тотчас гнал от себя коварные мысли. Ему было бы слишком больно поверить хотя бы на мгновение, что столь прелестная и невинная девица способна польститься на великолепную усадьбу или благородное древнее имя. Нет, его надежды покоились совсем на ином: он считал, что, поскольку вся жизнь мисс Грэхем прошла в бесконечных трудах и финансовой зависимости от нанимателей и поскольку она еще так молода (никто доподлинно не знал, сколько ей лет, но по виду вряд ли можно было дать больше двадцати), она, возможно, еще никогда не испытывала ни к кому сердечной привязанности, а значит, он будет первым достойным претендентом на ее руку и сможет, благодаря нежному вниманию и благородству, безграничной любви и почти отцовской заботливости, попытаться завоевать ее юное сердце и первую робкую любовь. Несомненно, он отдавал себе отчет в том, что невольно предается романтическим и малореальным мечтаниям, однако действительность оказалась к нему весьма благосклонной. Люси Грэхем, как выяснилось, явно не без удовольствия принимала знаки внимания со стороны баронета, однако в ее поведении не было и намека на пустое кокетство, избравшее целью завоевание сердца богатого мужчины. Она так привыкла к всеобщему восхищению, что поведение сэра Майкла не произвело на нее сколько-нибудь значительного впечатления. А сам он уже так давно жил вдовцом, что окружающие расстались с мыслью о каком-либо повторном браке с его стороны. И все-таки в конце концов миссис Доусон не выдержала и затеяла со своей гувернанткой разговор на эту тему. Обе они в этот момент находились в классной комнате; Люси вносила завершающие поправки в акварельные работы своих учениц.

– А знаете, моя дорогая, – сказала миссис Доусон, – мне кажется, вам следует считать себя исключительной счастливицей.

Люси подняла голову и вопросительно посмотрела на хозяйку, отбросив назад пышные вьющиеся волосы удивительной красоты – мягкие, пушистые, воздушные, они образовывали вокруг ее лица некую золотистую ауру, особенно в солнечном свете.

– Что вы хотите этим сказать, дорогая миссис Доусон? – удивилась она и обмакнула кисточку в бледный аквамарин, тщательно пробуя ее на палитре, прежде чем добавить чуть-чуть аквамарина в изображенные на рисунке закатные облака и оттенить линию горизонта.

– Ах, моя дорогая, всего лишь то, что вы легко можете стать леди Одли, хозяйкой старинного поместья.

Люси уронила кисть и отчаянно покраснела до самых корней своих светлых волос, а потом так же резко побледнела.

– Боже, да не волнуйтесь вы так! – ободрила ее супруга доктора. – Вы же знаете, никто не заставит вас идти замуж за сэра Майкла, если вы сами этого не захотите. Конечно, партия великолепная: он один из самых богатых и благородных людей графства. А вы, заняв соответствующее положение в обществе, могли бы сделать людям много добра, однако, как я уже говорила, вам, разумеется, следует руководствоваться лишь собственными чувствами. Я единственно хочу обратить ваше внимание на то, что, если положительное решение для вас неприемлемо, вряд ли стоило бы поощрять внимание к вам сэра Майкла в дальнейшем.

– Поощрять? – пробормотала Люси, как если бы эти слова потрясли ее. – Умоляю вас, миссис Доусон, не говорите так со мною! Мне и в голову не приходило поощрять его. – Она закрыла лицо руками и сидела так несколько минут, думая о чем-то своем. Ее стройную шею всегда украшала узкая черная ленточка, спускавшаяся под платье и чаще всего скрытая высоким воротником, на которой, вероятно, висел либо медальон, либо крестик, а может быть, какой-нибудь амулет, ибо она, забывшись, несколько раз принималась нервно теребить ленточку.

– Я полагаю, миссис Доусон, – проговорила она наконец, – некоторые люди просто родятся несчастными, так что для меня было бы слишком большим счастьем стать леди Одли.

В голосе ее звучала такая горечь, что собеседница поглядела на нее изумленно.

– Это вы-то несчастны, прелесть моя? – воскликнула она. – Да вам грех и говорить такое – ведь вы приносите свет и радость всем, кто вас лишь видит! Просто не представляю, что мы будем делать, если сэр Майкл все-таки украдет вас!

После этого разговора они еще не раз затрагивали в своих беседах тему сэра Майкла, однако Люси более никогда не проявляла так открыто своих чувств, даже когда внимание к ней баронета становилось весьма настойчивым. В семье доктора все безоговорочно считали, что если сэр Майкл все-таки сделает ей предложение, то она это предложение примет. Конечно же, простодушные Доусоны полагали, что для гувернантки, не имеющей за душой ни гроша, было бы просто безумием отказаться от подобной партии.

И вот туманным июньским вечером сэр Майкл, сидя напротив Люси у окна в маленькой студии, воспользовался случаем, ибо семейство доктора в силу каких-то обстоятельств в доме отсутствовало, и заговорил о том, что более всего заставляло трепетать его сердце. Кратко, но весьма пылко он изложил мисс Грэхем суть дела, предложив ей руку и сердце. Держался он трогательно и говорил так, будто молил о снисхождении к себе, старику, со стороны прекрасной молодой девушки. Он точно хотел сказать, что лучше уж пусть она его отвергнет, даже если это и разобьет ему сердце, чем примет его предложение без ответной любви.

– Я полагаю, мисс Грэхем, – мрачно закончил он, – что едва ли существует нечто более греховное, чем брак с нелюбимым мужчиной. Вы же, любовь моя, столь мне дороги, что, какой бы горькой ни была для меня мысль о возможном разочаровании, я не позволил бы вам совершить подобный грех – даже ради моего собственного счастья. Да я никогда и не принял бы ТАКОГО счастья! – заявил он очень серьезно. – Ничего, кроме горя, не принес бы нам брак, заключенный по любым иным мотивам, кроме истинной любви.

Люси не смотрела на него, но вглядывалась в туманный сумрак за окном, где смутно виднелись деревья маленького сада. Баронет пытался понять, что выражает ее лицо, однако ему был виден лишь ее профиль, и он не мог заглянуть ей в глаза. А если б мог, то увидел бы, что они с тоской устремлены в неведомые дали, за пределы окружающего их сумеречного мира.

– Вы слушаете меня, мисс Грэхем? – спросил он.

– Да, – ответила она серьезно, но отнюдь не холодно, ничуть не оскорбленная его пылкими речами.

– И что же вы ответите?

Некоторое время она молча продолжала смотреть на погружавшийся во тьму сад за окном, потом вдруг, в каком-то страстном порыве, повернулась к нему – лицо ее при этом было озарено какой-то удивительной и новой прелестью, светом, который баронет ощутил даже при сгущающейся тьме, – и опустилась перед ним на колени.

– Нет, Люси! Нет, нет! – возбужденно вскричал он. – Не надо, прошу вас!

– Нет, надо! – воскликнула она зазвеневшим от напряжения голосом. Потом продолжала – не слишком громко, но отчеканивая каждое слово: – Боже, как вы добры и благородны! Люблю ли я вас? Сколько женщин, в сотни раз более красивых и благонравных, чем я, готовы были бы от всего сердца полюбить вас! Однако от меня вы просите слишком много. Именно от меня! Вспомните, какова была прежде моя жизнь. С раннего детства я не видела ничего, кроме нищеты. Отец мой был настоящим джентльменом – умный, хорошо воспитанный, красивый, но, увы, бедный. Матушка моя… нет, лучше не вспоминать!.. Нищета, нужда, суды, притеснения, унижения, лишения… Вы… Вы просто не можете себе этого представить, ибо принадлежите к тем, для кого жизнь всегда была легка и беззаботна, и вам невдомек, какие тяготы выпадают на долю таких, как я. Поэтому не требуйте от меня слишком многого. Я, разумеется, не могу не быть заинтересованным лицом и не могу не видеть преимуществ подобного союза. Но я не могу, не могу!..

Ее волнение и страстность явно скрывали нечто более глубокое, таинственное, наполнившее баронета невнятной тревогой. Мисс Грэхем по-прежнему оставалась на полу у его ног, точно забыла подняться; тонкая ткань белого платья не скрывала девичьей прелести ее фигуры, светлые волосы волной ниспадали на плечи, большие голубые глаза светились в сумерках, а руки судорожно сжимали черную ленточку, обвившуюся вокруг шеи, как если бы та душила ее.

– Не требуйте от меня слишком много! – все повторяла она. – Я с детства привыкла быть эгоистичной.

– Ах, Люси, скажите честно: я вам не нравлюсь?

– Вы не нравитесь? О нет!

– Но, может быть, есть кто-то другой? Может быть, вы любите другого?

Она в ответ громко рассмеялась:

– Нет никого в мире, кого я любила бы!

Сэр Майкл был рад ее ответу, однако и сам этот ответ, и ее странный смех смущали его. Он некоторое время молчал, потом с некоторым усилием заговорил снова:

– Хорошо, Люси, я не стану требовать от вас слишком много. Вероятно, я просто старый восторженный дурак, но ведь если я действительно вам не неприятен и если вы никого другого не любите, то я не вижу причин, способных воспрепятствовать нашему с вами счастливому браку. Смею ли я надеяться, что мы договорились, Люси?

– О да!

Баронет поднял ее с пола, обнял и поцеловал в лоб; потом, тихо пожелав ей спокойной ночи, вышел из комнаты, оставив ее одну.

Он, этот старый глупец, ушел так быстро потому, что сердце его переполняли сложные чувства – отнюдь не радость или восторг победы, но скорее что-то вроде разочарования или смутной тоски, давившей на сердце смертной тяжестью. Да, надежда, что жила в нем, теперь умерла – после холодных и честных слов Люси. Теперь с любовным трепетом и робкими восторгами было покончено: как и всякий пожилой мужчина, он должен будет удовлетвориться тем, что с ним вступают в брак по расчету.

Люси медленно поднялась в свою комнатушку под самой крышей, поставила тускло горевшую свечу на комод и уселась на краешек застланной белоснежными простынями постели; лицо ее казалось почти таким же белым и неживым, как свисавшая с окна занавеска.

– Больше никто не сможет мною командовать, больше не будет ни нужды, ни унижений, – сказала она вслух. – Прежняя жизнь забыта, я сокрыла все следы к своему прошлому – все, кроме этого…

Она все теребила черную ленточку на шее, потом потянула за нее. Предмет, который она носила на шее, оказался вовсе не медальоном с чьим-то миниатюрным портретом и не крестиком – это было кольцо, завернутое в продолговатый кусочек бумаги, на которой что-то было частично напечатано, частично написано от руки и которая вся измялась от того, что ее складывали великое множество раз.

Глава 2
На борту «Аргуса»

Он швырнул недокуренную сигару в воду и, опершись локтями о перила, задумчиво уставился на бегущие за бортом волны.

– Как же они однообразны! – громко сказал он. – Голубые, зеленые, опаловые; опаловые, зеленые, голубые… Это, конечно, по-своему красиво, но когда три месяца видишь перед собой одно и то же, право же, надоедает!..

Он не договорил: мысли его явно были где-то далеко отсюда.

– Бедная девочка! – снова пробормотал он, открывая портсигар и лениво исследуя его содержимое. – Как она обрадуется и удивится! Да уж, после трех с половиной лет разлуки есть чему удивляться!

Это был молодой человек лет двадцати пяти со смуглым лицом, ставшим совершенно бронзовым от загара, и красивыми карими глазами, в темных ресницах которых как бы затаилась несколько женственная улыбка. Густая борода и бакенбарды закрывали всю нижнюю половину его лица. Он был высок, хорошо сложен и одет в свободного покроя серый костюм и фетровую шляпу, небрежно сдвинутую на затылок. Имя его было Джордж Толбойз; вместе с другими пассажирами он занял свободную каюту на корме торгового судна «Аргус», везущего груз шерсти из Сиднея в Ливерпуль.

Пассажиры «Аргуса» были немногочисленны: пожилой торговец шерстью, возвращавшийся на родину с женой и дочерьми и наживший в колониях неплохое состояние; тридцатипятилетняя гувернантка, едущая в Англию, чтобы выйти замуж за человека, с которым обручилась пятнадцать лет назад; сентиментальная дочка богатого австралийского виноторговца, которую отправили в Англию получать приличное образование, и, наконец, сам Джордж Толбойз.

Душой собравшейся на корабле компании был именно он. Никто не знал, чем он занимается и откуда родом, но все любили его. За обедом он всегда садился на дальнем краю и помогал капитану, всегда присоединявшемуся к дружеской компании своих пассажиров, откупоривать бутылки. Он готов был выпить с каждым, с удовольствием веселил присутствующих разными историями и сам же первый так заразительно смеялся, что надо было быть уж совершеннейшим мужланом, чтобы тоже не рассмеяться, хотя бы из чувства симпатии. Он был заводилой во время игры в «спекуляцию» и в «двадцать одно» и вообще во всех развлечениях, которые сплачивали их маленький кружок и увлекали порой так сильно, что они за игрой даже не слышали воя бури, бушевавшей снаружи. Однако Толбойз всегда честно признавался, что не обладает никакими талантами по части виста и что на шахматной доске не способен отличить, как он выражался, «офицера» от «туры».

Впрочем, для джентльмена мистер Толбойз был, что называется, не слишком-то образован. Бледная гувернантка попыталась как-то раз поговорить с ним о литературных новинках, но Джордж лишь поглаживал бороду да, тупо уставясь на нее, повторял: «О да!» или «Ну разумеется!».

Та сентиментальная юная леди, что ехала в Англию с целью завершения образования, пробовала завести с ним разговор о Шелли и Байроне, но он просто рассмеялся ей в лицо, словно великая поэзия была шуткой. Торговец шерстью хотел было побеседовать с Джорджем о политике, но оказалось, что тот в ней совсем не разбирается. В итоге его оставили в покое, позволив сколько угодно курить свои сигары, болтать с матросами, стоять у перил и любоваться волнами.

Но, когда до Англии осталось недели две пути, все заметили в Джордже Толбойзе очевидные перемены. Он сделался беспокойным и нервным – порой чересчур веселым, смеющимся без видимой причины, порой, наоборот, чересчур мрачным и задумчивым. Сколь ни был он любим матросами, но в конце концов и они устали отвечать на его бесконечные расспросы о точном или хотя бы приблизительном времени прибытия. Сколько еще дней осталось? Десять? Одиннадцать? Двенадцать? А может, тринадцать? Благоприятен ли ветер? Сколько узлов способно делать судно? Потом вдруг мистер Толбойз приходил в невероятное возбуждение и начинал метаться по палубе, выкрикивая оскорбления в адрес тихоходного корабля и его команды: дескать, все здесь мошенники, а рекламные агенты обманывают людей, расхваливая быстроходность этой развалины, которая и людей-то возить непригодна, вот и пусть возит свою дурацкую шерсть, которой все равно – что доплыть до места назначения, что сгнить в море.

В тот августовский вечер солнце уже опускалось в волны морские, когда Джордж Толбойз раскурил очередную сигару; ему только что сообщили, что до Англии осталось всего десять дней пути. «Я готов на чем угодно плыть, на любой скорлупке – лишь бы поскорее! – кричал он. – Клянусь Юпитером, я вплавь скорее доберусь до английского берега, чем на вашей посудине!»

Его спутники – все, за исключением бледнолицей гувернантки, – смеялись над подобной нетерпеливостью, а гувернантка лишь вздыхала, видя, как мучительно тянутся для молодого человека эти последние часы, как он отставляет в сторону стакан с вином, так и не сделав ни глотка, как беспокойно откидывается на спинку дивана, как носится взад-вперед по трапу, мечется по палубе и жадно вглядывается в морскую даль.

Когда краешек багрового диска скрылся в волнах, гувернантка поднялась по трапу на палубу, чтобы подышать воздухом; остальные же пассажиры остались внизу пить вино и вести приятную беседу. Она подошла к Джорджу и остановилась с ним рядом, глядя на меркнущие краски заката.

Сия особа казалась чрезвычайно тихой и замкнутой; она редко участвовала в послеобеденных развлечениях, никогда не смеялась и вообще говорила крайне мало; однако с Джорджем Толбойзом они сделались настоящими друзьями.

– Не раздражает ли вас, мисс Морли, моя сигара? – спросил он, вынимая сигару изо рта.

– Нисколько. Прошу вас, продолжайте курить. Я вышла только полюбоваться закатом. Что за чудесный вечер, не правда ли?

– Да, пожалуй, – нервным тоном ответил он. – Однако все-таки как еще долго нам плыть! Целых десять дней и ночей – мучение!

– Увы, – произнесла мисс Морли и вздохнула. – А вы бы хотели попасть туда поскорее?

– Я? – вскричал Джордж. – Ну разумеется! А вы разве нет?

– Не думаю.

– Но разве дома нет человека, которого вы любите? Разве вас там не ждут с нетерпением?

– Надеюсь, что ждут, – медленно проговорила она, вдруг став очень серьезной. Некоторое время они стояли молча; он курил свою сигару с таким яростным нетерпением, как если б этим мог ускорить ход судна, а она смотрела на меркнущее закатное небо грустными голубыми глазами, которые, казалось, поблекли из-за бесконечного чтения слишком толстых книжек, долгих часов, проведенных с иглой в руках, и множества одиноких ночей, наполненных ее тайными слезами.

– Смотрите! – воскликнул вдруг Джордж, указывая на восток. – Смотрите: месяц только что народился!

Она взглянула на бледный серпик, и ее собственное лицо показалось Джорджу таким же бледным и страшно измученным.

– Сегодня первая ночь новолуния. Нужно непременно загадать желание, – сказал он. – Ну вот, я уже загадал!

– Что же?

– Как можно скорее оказаться дома!

– А я желаю, чтобы, оказавшись там, мы не испытали разочарований, – печально молвила мисс Морли.

– Разочарований? – Он изумленно и непонимающе уставился на нее.

Она нервно махнула своей тонкой бледной рукой и заговорила быстро и взволнованно:

– Я хочу сказать, что, чем ближе к концу наше путешествие, тем меньше в моем сердце надежды, тем сильнее охватывают меня болезненный страх и мучительные опасения в предвидении того, что ждет впереди. Человек, с которым я должна встретиться, возможно, уже переменился ко мне или, быть может, хоть и хранит пока старое чувство, но, увидев мое усталое, постаревшее лицо, лишь грустно вздохнет и постарается тут же забыть обо мне. Ах, мистер Толбойз, меня ведь считали хорошенькой, когда пятнадцать лет назад я уезжала в Сидней! А что, если суровая действительность превратила этого человека в корыстного эгоиста, который ласково встретит меня, думая лишь о тех сбережениях, что мне удалось скопить за эти пятнадцать лет? А впрочем, он, возможно, давно уже мертв, или же могло случиться и так, что буквально за неделю до нашего прибытия он схватил лихорадку и умрет за час до того, как наше судно бросит якорь в Мерси. Мне, мистер Толбойз, вечно лезут в голову подобные вещи, и я по двадцать раз на дню умираю от тревоги! Да нет, не двадцать – тысячу раз! Я без конца думаю об этом!

Джордж Толбойз так и застыл, сжимая в пальцах сигару, а когда мисс Морли смолкла, он вздрогнул, и сигара упала в воду.

– Я до сих пор удивляюсь, – продолжала она, разговаривая как бы сама с собой, – сколь радужными надеждами тешила я себя, покидая Англию. Грядущее разочарование мне тогда и в голову не приходило, напротив, мне представлялась радостная встреча, ласковые слова, веселые возгласы… Однако весь последний месяц нашего плавания меня не оставляет тревога; с каждым днем и каждым часом мои исполненные надежд фантазии бледнеют, тают… и я страшусь конца путешествия не меньше, чем если б ехала на похороны.

Настроение молодого человека внезапно переменилось; он повернулся лицом к своей спутнице, глаза его были полны беспокойства. В сумеречном свете легко было заметить, что он очень побледнел.

– Ну что я за дурак! – воскликнул он вдруг и стукнул кулаком по перилам. – Зачем я слушаю ваши ужасные рассказы? Зачем вы рассказываете это мне? Зачем мучаете меня своими бесконечными страхами, если я еду домой, к женщине, которую люблю, сердце которой исполнено ясного и верного чувства, столь же неизменного, сколь неизменны восходы солнца по утрам? Зачем вы пытаетесь вбить мне в голову свои мрачные фантазии, когда я так спешу к своей дорогой супруге?

– Ах, – сказала мисс Морли, – ваша жена – это совсем другое дело! И у вас нет никаких оснований распространять на себя мои страхи. Ведь сама я возвращаюсь, чтобы воссоединиться с женихом, за которого собиралась замуж пятнадцать лет назад! Однако в ту пору он был слишком беден, чтобы позволить себе жениться, да и мне кстати предложили место гувернантки в богатой австралийской семье, вот я и убедила его позволить мне принять это предложение и временно с ним расстаться, чтобы он, не связанный брачными узами, был бы волен прокладывать свой собственный путь в жизни, а я пока поднакопила бы денег, которые очень бы нам пригодились в пору нашей совместной жизни. Я вовсе не собиралась провести столько лет на чужбине, однако обстоятельства его жизни в Англии складывались не слишком удачно. Такова моя история, мистер Толбойз, и вы, надеюсь, вполне в состоянии понять мои чувства. Однако мое настроение никоим образом не должно смущать вас. Ведь мой случай – исключение.

– Но и мой тоже! – нетерпеливо перебил ее Джордж. – Уверяю вас, мой тоже, хотя, клянусь, до сих пор я ни разу не испытывал страха перед возвращением домой. Впрочем, вы правы: ваши страхи не имеют ко мне ни малейшего отношения. Ведь вы отсутствовали целых пятнадцать лет! За такой срок могло измениться все что угодно. Тогда как сам я покинул Англию всего лишь три с половиной года назад. Вряд ли что-то могло случиться за столь короткое время, не правда ли?

Мисс Морли поглядела на небо со скорбной улыбкой, однако не сказала ни слова. Сейчас, после этой вспышки страстности и нетерпения, она увидела его характер по-новому и испытывала по отношению к нему отчасти восхищение, а отчасти – жалость.

– Моя хорошенькая женушка! Такая невинная, любящая, нежная! Видите ли, мисс Морли, – заговорил он вдруг с привычным оптимизмом, – я ведь покинул свою славную женушку, когда она спала, держа в своих объятиях нашего малыша, и оставил ей лишь краткое письмецо, сообщавшее о моем отъезде.

– Как? – воскликнула гувернантка.

– Именно так. Я был корнетом кавалерийского полка, когда впервые встретился с ней. Мы квартировали в жалком приморском городишке, где моя возлюбленная проживала со стариком-отцом, отставным офицером флота, уволенным на пенсию с половинным окладом. Знаете, обычный старый пустомеля, бедный, как Иов, но не теряющий надежды поймать удачу. Все его неуклюжие трюки говорили об одном: он мечтает заполучить приличного мужа для своей хорошенькой дочки. Я сразу замечал те жалкие ловушки, которые он расставлял для старших чинов. Об этом свидетельствовали и убого-изысканные обеды, и портвейн из дешевых лавочек, и пышные фальшивые речи о величии его рода, и напускная гордость, и жалкие слезы в потухших старых глазах, когда он говорил о своей единственной дочери. Он был старым пьянчугой и лицемером, готовым продать бедную девочку любому, кто предложит цену подороже. К счастью, именно я оказался самым богатым из «покупателей» – знаете, мисс Морли, мой отец был довольно богат; к тому же между мной и Хелен вспыхнула любовь с первого взгляда, так что мы, не тратя времени даром, поженились. Однако едва мой отец узнал об этом браке с бесприданницей, дочерью жалкого пьянчужки, бывшего флотского офицера, как тотчас же написал мне полное зловещих угроз письмо, в котором сообщал, что отныне прерывает со мной всяческие отношения, а выплата мне содержания будет прекращена со дня нашей свадьбы. Я не мог прожить на одно жалованье в таком полку, как мой, да еще содержать свою прелестную молодую жену, так что я свой чин продал, полагая, что, прежде чем кончатся вырученные за него деньги, я подыщу для себя что-нибудь другое. Мы с женой уехали в Италию и жили там припеваючи, пока не кончились полученные две тысячи фунтов. Потом, с какими-то двумя сотнями в кармане, мы вернулись в Англию и, поскольку у моей жены была навязчивая идея жить вместе со своим несносным папашей, поселились в том же мерзком мокром городишке. Прознав, что у меня еще осталась пара сотен, старик стал проявлять ко мне поистине поразительную любовь, настаивая, чтобы мы жили и столовались у него в доме. Я согласился и сделал это исключительно для того, чтобы ублажить мою любимую, которая в ту пору заполучила особое право на то, чтобы осуществлялись любые желания и фантазии ее невинного сердечка. Ну и мы действительно оставались у него в доме, давали ему деньги, и в конце концов он обчистил нас до нитки, но когда я заговорил об этом со своей дорогой женой, она лишь пожала плечиком и сказала, что нехорошо быть недобрым по отношению к «бедному папочке». В итоге «бедный папочка» исчез вместе с нашими деньгами, а мне пришлось срочно подыскивать место в Лондоне – клерка в торговой конторе, счетовода, бухгалтера, да любое. Но, как я подозреваю, служба в полку все же наложила на меня некоторый отпечаток: за что бы я ни брался, мне никого не удавалось убедить, что я в состоянии справиться с работой, и вот, совершенно вымотанный, с поникшей головой, я возвратился к своей любимой и обнаружил, что она нянчит сына, наследника нищего отца! Бедная девочка находилась в таком дурном расположении духа, что, когда я рассказал о своих неудачах в Лондоне, она буквально взорвалась бурей рыданий и жалоб, заявляя, что мне не следовало на ней жениться, если я не в состоянии предложить ей что-либо иное, кроме нищеты и жалкого существования, что я поступил с нею жестоко и дурно. О небо! Ее слезы и обвинения, мисс Морли, довели меня почти до безумия, и я, рассердившись на нее, на себя, на ее отца, на весь свет, выскочил из дома, объявив, что никогда более не ступлю на его порог. Я был точно помешанный, бродя в тот день по улицам и испытывая самое серьезное намерение утопиться в море, чтобы моя бедная девочка смогла обрести свободу и подыскать себе лучшего мужа. «Если бы я утонул, ее отец должен был бы принять на себя заботу о ней, – размышлял я. – Этот старый лицемер, пожалуй, не сможет отказать ей, однако, пока я жив, она не смеет обратиться к нему за помощью». И я направился к старому деревянному пирсу, намереваясь дождаться темноты, тихонько перемахнуть через перила и скрыться в пучине морской навеки. Я сидел там и курил трубку, рассеянно глядя на чаек, когда туда забрели двое мужчин, один из которых принялся рассказывать об австралийских золотых приисках и о том, какое это выгодное дело. Я выяснил, что он через день-два отплывает в Австралию и пытается убедить своего приятеля к нему присоединиться.

Почти в течение часа слушал я этих людей, следуя за ними с трубкой в зубах, когда они прогуливались по пирсу. Потом я вступил с ними в беседу и узнал, что через три дня из Ливерпуля в Австралию уходит судно, на котором один из них и собирался покинуть Англию. Этот человек с удовольствием сообщил мне все необходимые сведения и, более того, заявил, что такой здоровяк, как я, безусловно, сумеет неплохо заработать на золотых приисках. И тогда у меня родился новый план – причем столь неожиданно, что меня бросало то в жар, то в холод. Да, это значительно лучше, чем утопиться! Предположим, размышлял я, я уеду втайне от моей дорогой жены, оставив ее, однако, в полной безопасности под крышей отцовского дома; потом, за морем, сделаюсь богачом и через какой-то год вернусь и брошу к ее ногам целое состояние – в те дни я был столь глуп и полон энтузиазма, что всерьез рассчитывал за несколько месяцев сколотить состояние. Я поблагодарил своего нового знакомца за столь полезные сведения и направился домой. Уже наступила ночь, погода была прескверная, промозглая, но я был чересчур вдохновлен своими идеями, чтобы ощущать холод, даже когда дождь со снегом бил мне прямо в лицо. Старик, как всегда, сидел в крохотной столовой, попивая бренди с водой, а жена моя мирно спала наверху, прижимая к себе ребенка. Я присел к столу и написал несколько слов, сообщая, что никогда еще не любил ее так, как теперь, когда ей, видимо, кажется, что я ее покинул, и прибавил, что направляюсь в дальние края искать счастья и, если удача мне улыбнется, вернусь к ней с полными карманами денег, но если же мне не повезет, я никогда более ее не увижу. Остаток денег я разделил ровно пополам – там было чуть более сорока фунтов. Потом опустился на колени и помолился за жену и сына, касаясь лбом их белого покрывала. Обычно я не слишком богомолен, но, видит Бог, та молитва была произнесена от чистого сердца! Я быстро поцеловал их обоих и потихоньку выскользнул из комнаты. Дверь в столовую была открыта, старик задремал над своей газетой. Услышав в прихожей мои шаги, он удивленно посмотрел на меня и спросил, куда это я собрался. «Пойду покурю на улице», – ответил я, и он мне поверил, поскольку такие краткие прогулки вошли уже в мою привычку. А через три ночи я был в открытом море, на судне, направлявшемся в Мельбурн; я купил самый дешевый билет, имея при себе лопату, мотыгу да семь шиллингов в кармане.

– И удача улыбнулась вам? – спросила мисс Морли.

– Улыбнулась, но лишь после того, как я совсем отчаялся и потерял веру в успех; после того, как, успев подружиться с бедностью, я с удивлением стал оглядываться на свою прошлую жизнь и только удивлялся: неужели тот беспечный и экстравагантный любитель шампанского и человек, что привык спать прямо на земле и питаться заплесневелыми корками, – это я? Я цеплялся за воспоминания о ней, моей любимой, и за веру в ее любовь и преданность, как за последнюю соломинку; она была краеугольным камнем того фундамента, на котором покоилась вся моя жизнь, той единственной звездой, что пронизывала своим светом густую тьму будущего. Я был вхож во все самые дурные компании, я был зачинщиком отвратительных пьяных драк и скандалов, однако моя святая любовь позволила мне сохранить душу в неприкосновенности. Худой и изможденный призрак того бравого кавалериста, каким я был когда-то, – вот что увидел я однажды в осколке разбитого зеркала и сам испугался. И все-таки продолжал трудиться, несмотря ни на что, преодолевая разочарования и отчаяние, ревматизм и лихорадку, голод и даже смерть. Я не сдавался и в конце концов победил!

Он был так прекрасен в своей мужественной силе и решимости, горд сознанием своей победы и своим богатейшим опытом, доставшимся ему тяжким трудом, что бледнолицая гувернантка могла лишь взирать на него в искреннем изумлении и восхищении.

– О, вы вели себя как настоящий мужчина! – воскликнула она.

– Правда? – рассмеялся он. – Но как я мог иначе? Ведь я работал для нее, моей любимой! Разве не она своей прекрасной ручкой вела меня к счастью сквозь все невзгоды? Это ее видел я под истрепанным пологом своей палатки, это она сидела там рядом со мной, держа в объятиях нашего малыша, и я видел ее не менее отчетливо, чем в дни нашего с ней единственного счастливого года совместной жизни. И вот однажды, промозглым туманным утром, каких-то три месяца назад, промокнув до самых костей и вымазавшись по уши, умирая от голода и страдая от лихорадки и ревматизма, я увидел под своей лопатой вожделенный блеск. Огромный самородок! Так я наткнулся на крупную золотую жилу. Двумя неделями позже я был самым богатым человеком в нашей небольшой колонии. На почтовом поезде я отправился в Сидней, продал там свой участок, который оценили примерно в двадцать тысяч фунтов, а через полмесяца уже плыл в Англию на этом самом судне, и теперь, через какие-то десять дней – всего через десять! – я увижу свою дорогую жену!

– Но разве за все это время вы ни разу не написали ей?

– Нет, ни разу – написал лишь за неделю до отъезда. Не мог я писать ей, переживая столь мрачные времена, когда у меня едва хватало сил, чтобы бороться с отчаянием и смертью. Я ожидал более счастливых дней, и когда они настали, тотчас известил ее, что вскоре прибуду в Лондон, возможно, почти сразу после получения ею моего письма, и на всякий случай сообщил ей адрес одного кафе в Лондоне, куда она могла бы написать мне и известить, где ее искать, если куда-нибудь – впрочем, это маловероятно – уехала из родительского дома.

Он умолк, поглощенный воспоминаниями, только задумчиво попыхивал своей сигарой. Собеседница не беспокоила его. Последний луч летнего заката погас, лишь слабо светил тонкий серп месяца.

Наконец Джордж Толбойз отшвырнул сигару и, повернувшись к гувернантке, громко воскликнул:

– Знаете, мисс Морли, если, высадившись на английский берег, я узнаю, что с моей женой что-нибудь случилось, я просто умру!

– Ах, дорогой мистер Толбойз, зачем же думать о подобных вещах? Господь бесконечно добр к нам. Он не допустит, чтобы мы страдали сверх всякой меры. Возможно, мне все на свете представляется слишком мрачным, но это только потому, что я безумно долго вела монотонную и одинокую жизнь, имея предостаточно времени для размышлений над своими бедами.

– Зато моя жизнь была слишком активна, слишком насыщена тяжкой работой, слишком резко в ней надежда сменялась отчаянием, чтобы у меня было время подумать о том, что с самым дорогим мне существом что-то может случиться. Боже, как я был слеп и глуп! Три с половиной года – и ни одной строчки, ни слова от нее или от тех, кто ее знает! Господи, да за это время могло произойти все что угодно!

Чрезвычайно взволнованный, он принялся быстро мерить шагами пустынную палубу; гувернантка следовала за ним, тщетно пытаясь его успокоить.

– Ах, мисс Морли, клянусь вам, – сказал он наконец, – ведь пока вы не заговорили со мной сегодня, у меня в душе не было и тени страха перед будущим, но теперь сердце мое объято тем болезненным, опустошающим ужасом, о котором вы упоминали сами. Прошу вас, оставьте меня сейчас одного. Я попробую справиться с этими чувствами.

Гувернантка молча отошла от него подальше и уселась, неотрывно глядя в морскую даль.

Глава 3
Драгоценные реликвии

Августовское солнце, что в предыдущей главе нашего повествования тонуло в пучине вод, бросало красноватые отблески на широкий циферблат старинных часов над воротами, за которыми начиналась липовая аллея усадьбы Одли.

Закат пылал всеми оттенками алого и пурпурного. Казалось, что оконные рамы и ставни вот-вот вспыхнут; огоньками трепетали листья лип, а тихий пруд превратился в сверкающий лист красной меди; даже в густых зарослях шиповника, где скрывался старый колодец, ярко вспыхивало порой красноватое сияние, и казалось, будто влажный мох, старый железный ворот и подгнивший сруб обрызганы кровью.

Мычание коров на тихом пастбище, всплеск рыбы в пруду, последняя трель усталой птицы, скрип тележных колес на дальней дороге, нарушавшие вечернюю тишину, лишь подчеркивали нерушимость воцарившегося здесь покоя. Вечерняя тишина почти подавляла. Здесь было чересчур тихо, чересчур спокойно – казалось, что где-то неподалеку бродит смерть, а в старинном парке, среди пустующих флигелей можно обнаружить чей-то хладный труп.

Едва часы над аркой ворот пробили восемь, задняя дверь дома приоткрылась, и в сад вышла девушка!

Но даже появление живого юного существа не способно было нарушить эту тишину, ибо девушка, неторопливо проскользнув по густой траве, исчезла в сумерках липовой аллеи.

Вряд ли ее можно было назвать хорошенькой, однако внешность ее принадлежала к тому типу, который обычно считается «интересным». «Интересность» придавало девушке ее бледное лицо и светло-серые глаза, неброские черты и решительно сжатые губы; в ней ощущалась сильная воля, способность властвовать собой и другими, что достаточно редко встречается в женщинах, не достигших и двадцати лет.

Пожалуй, приглядевшись, ее можно было бы счесть привлекательной, если бы не один существенный недостаток: ее тонкое овальное лицо было полностью лишено румянца. Восковая бледность щек была абсолютной; почти бесцветные брови и ресницы тоже не оживляли ее, и ни одного золотистого или рыжеватого волоса невозможно было разглядеть в ее тусклых, мышиного цвета волосах. Даже платье ее страдало тем же недостатком: бледно-лиловый муслин казался на ней каким-то уныло-серым, и даже бархотка на шее была тех же «нейтральных» тонов.

Девушка была стройна, хрупка и грациозна; даже в этом скучном платье она обладала изяществом дамы благородного происхождения. Впрочем, то была простая деревенская девушка по имени Фиби Маркс, которая прежде служила сестрой милосердия в доме доктора Доусона, а после своего замужества леди Одли предложила ей место горничной у себя.

Для Фиби это, разумеется, был просто подарок судьбы: платили ей теперь втрое больше, работа была несложной и приятной, так что все подружки завидовали ей не меньше, чем ее хозяйке завидовали дамы из высшего общества.

Мужчина, присевший отдохнуть на полусгнивший сруб старого колодца, вздрогнул, когда Фиби вдруг появилась перед ним, вынырнув из зарослей шиповника и пышных трав.

Как уже говорилось, эта часть сада была совершенно заброшенной. Видеть старый колодец можно было лишь из окна мансарды западного флигеля.

– Ой, Фиби, – сказал мужчина, убирая складной нож, которым счищал кору с ветки терновника, – ты так тихо подкралась – прямо как привидение! А я с поля зашел сюда да и решил отдохнуть у колодца, прежде чем идти в дом и спрашивать, не вернулась ли ты.

– Из моего окна отлично виден колодец, Люк, – ответила Фиби, указывая на приоткрытое окошко с тесным переплетом в мансарде флигеля. – Я тебя сверху заметила, вот и спустилась, чтобы поболтать с тобой. Здесь это куда приятней, чем в доме: там вечно кто-нибудь подслушивает.

Мужчина являл собой классический тип здорового, широкоплечего и несколько глуповатого деревенского увальня лет двадцати трех на вид. Густые темно-рыжие волосы его падали на лоб, а под кустистыми бровями светились зеленовато-серые глаза; нос был крупный и весьма неплохой формы, однако рот был точно топором вырублен. Рыжий, румяный, с крутым затылком, он чем-то напоминал хорошо откормленного бычка – вроде тех, что паслись на лугу близ усадьбы.

Девушка тоже уселась возле него на сруб и обвила его шею рукой, при новых обязанностях ставшей почти такой же белой, как у знатных дам.

– Ты рад меня видеть, Люк? – спросила она.

– Ну ясное дело рад, малышка, – ответил он несколько неуклюже и снова принялся счищать ножом кору со своей палки.

Будучи родственниками, они с детства играли вместе, а потом стали женихом и невестой.

– Похоже, ты не очень-то рад, – возразила девушка. – Хоть бы посмотрел на меня да сказал, пошло ли мне на пользу путешествие!

– Оно что-то не добавило румянца твоим щекам, малышка, – сказал Люк, поглядывая на нее из-под густых бровей. – Ты все такая же бледненькая, как и прежде.

– Однако считается, Люк, что путешествия облагораживают. Знаешь, мы с миледи побывали на континенте и в разных интересных местах, а ведь меня в детстве немножко учили говорить по-французски – помнишь, дочки сквайра Хортона? – вот мне и пригодилось это в Европе. Очень приятно, когда можешь разговаривать с иностранцами на их языке.

– Надо же, «облагораживают»! – расхохотался Люк Маркс. – Да кому это надо – чтоб ты облагородилась, а? Уж, во всяком случае, не мне. Вот поженимся, так у тебя и времени на благородство не останется, глупышка. Вот ведь – она и по-французски говорит! Черт побери, я думаю, что, когда мы исхитримся поднакопить деньжонок и купим ферму, ты небось с коровами по-французски говорить станешь, верно?

Он не заметил, как девушка, закусив нижнюю губку, сердито отвернулась от него, и продолжал вырезать грубую рукоять у своего нового посоха, ни разу даже не взглянув на свою невесту.

Некоторое время они молчали, потом Фиби сказала, по-прежнему глядя в сторону:

– Ах, как, верно, приятно, было мисс Грэхем путешествовать вот так – с собственной горничной и лакеем, в собственной карете, запряженной четверкой лошадей, да еще имея такого мужа, который полагает, что нет на свете такого места, что было бы достаточно хорошо для его драгоценной супруги!

– Ну разумеется, чудесно иметь такую кучу денег! – откликнулся Люк. – Но я надеюсь, дорогая, что теперь тебе ясно, что нам необходимо понемногу откладывать, покуда не поженимся.

– Господи, неужели всего три месяца назад она служила у мистера Доусона? – продолжала Фиби, как если б и вовсе не слыхала того, что сказал ее жених. – Чем уж она тогда таким особенным от меня отличалась? Получала немного, а работала, может, даже больше, чем я. Видел бы ты, Люк, ее старые платья! Все изношенные, латаные-перелатаные, где-то подкрашенные, где-то перелицованные, вытянувшиеся… И все-таки она почему-то всегда выглядела превосходно! Мне-то она сейчас платит вдвое больше, чем сама получала у мистера Доусона. Да, тогда она за три месяца всего несколько соверенов да горсточку серебра имела – а теперь погляди-ка на нее!

– Да брось ты думать о ней, Фиби, – сказал Люк. – Заботься лучше о себе самой. Со временем и мы с тобой паб откроем, ты как считаешь, а? Вот тогда и у нас денежки заведутся.

Фиби сидела, по-прежнему отвернувшись от жениха, руки ее безжизненно лежали на коленях, а светло-серые глаза смотрели куда-то вдаль, на последнюю полоску розового света на горизонте за деревьями.

– Тебе бы, Люк, надо посмотреть наш дом изнутри, – сказала она. – Снаружи он еще так себе, а вот видел бы ты комнату моей хозяйки – повсюду картины да позолота, да огромные зеркала во всю стену. Ну и расписные потолки не одну сотню фунтов стоили – так мне дворецкий сказал. И все специально для нее!

– М-да, счастливица… – пробормотал Люк с ленивым безразличием.

– Видел бы ты ее за границей! Вечно вокруг нее вилась целая толпа джентльменов, а сэр Майкл вовсе не ревновал, а только гордился и радовался, что все так ее обожают. Слышал бы ты, как она смеялась да отвечала на их комплименты! А держалась, будто ее розами осыпали. Где бы она ни появилась, все вокруг просто с ума сходили. А как она поет, как играет на фортепиано! Как рисует и танцует! А какая она хорошенькая, когда улыбается, и локоны ее так и светятся! Где бы мы ни жили, она неизменно оказывалась в центре всех разговоров и сплетен.

– А что, сегодня вечером она дома?

– Нет, они с сэром Майклом уехали на званый обед в Бичес, миль семь-восемь отсюда, так что раньше одиннадцати не воротятся.

– Ну коли так, Фиби, ты бы свела меня поглядеть, что в этом доме такого особенного.

– Ладно. Миссис Бартон, наша домоправительница, тебя знает и возражать не станет, если я тебе кой-какие комнаты покажу.

Когда они выбрались из зарослей и побрели к дому, уже почти стемнело. Дверь, через которую они вошли, вела прямо на половину слуг, и Фиби на минуточку заглянула к домоправительнице миссис Бартон, чтобы спросить разрешение, а получив его, зажгла свечу и повела Люка на господскую половину.

Полутемные в сумерках длинные коридоры, отделанные панелями из черного дуба, производили довольно мрачное впечатление – свеча в руках у Фиби казалась бледным светлым пятнышком в пугающих своими размерами апартаментах, так что Люк то и дело подозрительно озирался и косился через плечо, сам пугаясь скрипа своих подбитых гвоздями башмаков.

– Чертовски унылое место, Фиби, – сказал он, когда они наконец оказались в большой гостиной, где пока что не зажигали света. – Я слыхал, тут в старину, случалось, и убивали, и все такое прочее…

– Ну, убийств-то, если на то пошло, и в наше время предостаточно, Люк, – ответила ему Фиби, двинувшись вверх по лестнице; Люк старался не отставать от нее.

Она провела его через большую гостиную, богато отделанную атласом и золоченой бронзой и обставленную мебелью в стиле Буль, инкрустированными шифоньерками, старинными подсвечниками, статуэтками и различными безделушками, посверкивавшими в свете свечи. Потом Фиби показала жениху столовую, там повсюду на стенах висели дорогие копии известных картин. После столовой она решила продемонстрировать ему внутренние покои и вошла туда, держа свечу повыше.

Люк озирался с открытым ртом.

– Да, и впрямь красота! – проговорил он наконец. – Должно быть, кучу денег стоит.

– Взгляни-ка на те картины, – сказала ему Фиби, указывая на стены восьмиугольной комнаты, сплошь увешанные картинами кисти Клода, Пуссена, Ваувермана и Кёйпа. – Я слышала, что одни они стоят целое состояние. А вот дверь в спальню моей хозяйки – нашей прежней мисс Грэхем. – И она, приподняв тяжелую портьеру из плотной зеленой ткани, ввела ошалевшего Люка в великолепный будуар, а оттуда – в гардеробную, где открытые дверцы платяного шкафа и разбросанные на софе платья свидетельствовали, что все здесь осталось в том же виде, как и перед отъездом обитательницы этих покоев.

– Ой, Люк, миледи скоро вернется, а я еще ничего не убрала здесь! Ты уж посиди пока, я мигом, – сказала Фиби.

Ее жених, потрясенный всем этим великолепием, после некоторого размышления выбрал себе, как ему казалось, наиболее устойчивый стул и осторожно уселся на самый его краешек.

– Мне бы очень хотелось, Люк, показать тебе и ее драгоценности, – промолвила девушка, – да не могу: она ключи всегда с собой носит. Вон на столе ее шкатулка.

– Как? Неужели эта? – воскликнул Люк, изумленно глядя на массивную шкатулку орехового дерева, инкрустированную бронзой. – Ничего себе, да ведь это целый сундучок! В нее небось все мои рубахи поместились бы!

– Да уж, и она полным-полна всяких бриллиантов, рубинов, жемчугов и изумрудов, – ответила Фиби, не прекращая своего занятия: она развешивала шелковые платья миледи в шкафу. Расправив складки на последнем из них и встряхнув его, она вдруг услышала, как у него в кармане что-то звякнуло.

– Ага! – воскликнула Фиби. – А знаешь, Люк, моя хозяйка в кои-то веки забыла ключи в кармане платья. Так что, если хочешь, я покажу тебе и драгоценности.

– Давай, покажи, я не прочь! – И Люк, встав со стула, взял у нее свечу, а Фиби принялась отпирать шкатулку. Он не мог сдержать сдавленного вопля, увидев посверкивавшие на атласных подушечках украшения. Ему страшно хотелось пощупать их, прикинуть, сколько стоят. Он, похоже, с огромным трудом сдерживался, чтобы не взять хотя бы одно из них и не опустить в карман.

– Что и говорить, Фиби, любая из этих штучек обеспечила бы нас на всю жизнь, – вымолвил он наконец, вертя в своих огромных красных ручищах браслет и не в силах расстаться с ним.

– Ну-ка положи его на место, Люк! Положи его на место немедленно! – скомандовала девушка, испуганно глядя на него. – Как это у тебя только язык поворачивается?

Вздохнув с облегчением, Люк положил браслет на место и продолжил изучать содержимое шкатулки.

– А это что такое? – спросил он вдруг, указывая на бронзовую кнопку на стенке шкатулки, и, не дожидаясь ответа, нажал ее.

Стенки раздвинулись, и выскочил потайной ящичек, оклеенный изнутри пурпурным бархатом.

– Эй, глянь-ка! – крикнул Люк, довольный своим открытием.

Фиби Маркс бросила очередное платье и подошла к туалетному столику.

– Знаешь, я прежде никогда этого не видала, – сказала она. – Интересно, что там такое прячет наша миледи?

Однако внутри не оказалось ничего особенного: ни золота, ни самоцветов, только крохотный вязаный детский башмачок, завернутый в кусок бумаги, и маленький шелковистый белокурый локон, по-видимому, срезанный с головки младенца. Светлые глаза Фиби вспыхнули при виде этих предметов.

– Так вот что она здесь прячет! – пробормотала горничная.

– Порядочную-таки дрянь, надо сказать, – откликнулся ее жених.

Тонкие губы девушки искривила странная улыбка.

– Ты сможешь засвидетельствовать, что именно хранила в своей шкатулке для драгоценностей леди Одли, – сказала она, опуская пакетик в карман платья.

– Господь с тобой, Фиби, уж не собираешься ли ты сдуру украсть эту ерунду? – воскликнул Люк.

– Если уж красть, так, разумеется, не бриллиантовый браслет, что так тебе приглянулся, – ответила она. – А вот теперь, Люк, у тебя наверняка будет собственный паб!

Глава 4
Объявление на первой странице газеты «Таймс»

Роберт Одли считался адвокатом. В качестве барристера его имя было занесено в Список адвокатов; в качестве барристера он располагал апартаментами на улице Фиговых деревьев в Темпле; в качестве барристера он уже съел положенное количество обедов, пройдя через испытание, которым любой судейский начинает погоню за славой и удачей. Если все перечисленное выше способно превратить человека в барристера, то Роберт Одли, вне всякого сомнения, барристером был. Но ни разу не вел ни одного дела и никогда даже не пытался получить его – во всяком случае, за последние пять лет, в течение которых его имя красовалось на табличке одного из домов в Темпле. Это был молодой человек лет двадцати семи, привлекательной наружности, ленивый и беззаботный, единственный сын младшего брата сэра Майкла Одли. Благодаря покойному отцу Роберт получал четыреста фунтов в год – и приятели посоветовали ему увеличить этот доход путем вступления в Коллегию адвокатов. Как следует поразмыслив, он решил, что куда большие сложности повлекла бы за собой попытка сопротивляться настойчивым пожеланиям приятелей, чем неимоверное количество обедов и заседаний в Темпле, так что им был избран второй способ существования, и, нимало не смущаясь, он стал называть себя барристером.

Временами, когда стояла особенно теплая погода и Роберт уставал от чрезмерных трудов, состоявших в покуривании немецкой пенковой трубки и почитывании французских романов, он отправлялся на прогулку в сады Темпла и там, полеживая на травке в тени и чуть умерив жаркий румянец на щеках, в расстегнутом воротничке и весьма свободно повязанном голубом шейном платке, он принимался уверять серьезных обитателей садовых скамеек в том, что совершенно загнал себя постоянной сверхурочной работой.

Лукавые завсегдатаи посмеивались, конечно, над этими милыми выдумками, однако сходились во мнении, что Роберт Одли – славный малый, добродушный и остроумный, умеющий пошутить и достаточно беззаботный, чтобы и самому ни к чему не стремиться, и другим не мешать. Впрочем, личностью он был все же незаурядной. Да, он казался не слишком активным и вряд ли способен был продвинуться по службе, однако не мог причинить вреда и червяку. Его квартирка была превращена в приют для бродячих собак, которых он имел привычку подбирать на улице и приводить к себе, а те, будто сразу распознав его характер, охотно шли за ним, выказывая при этом полнейшее расположение и обожание.

Охотничий сезон Роберт всегда проводил в усадьбе Одли – но отнюдь не потому, что он, подобно Нимроду, так уж преуспел в этом занятии; обычно он тихонечко ехал рысцой на коренастенькой рабочей лошадке весьма умеренного темперамента и держался на почтительном расстоянии от прочих всадников, разгоряченных охотой, ибо его лошадке, не хуже чем ему самому, было известно, что нет ничего более неприятного, чем желание быть поблизости от смерти.

Дядя очень любил его, что же касается кузины Алисии, девицы шумливой, хорошенькой и легкомысленной, то и она им отнюдь не пренебрегала. Другим мужчинам, вероятно, могла бы представиться в высшей степени заманчивой попытка воспитать в юной леди, являвшейся единственной наследницей великолепной усадьбы, участливость к себе, но Роберту Одли это и в голову не приходило. Алисия – очень славная девушка, признавал он, веселая, разумная, каких не сыскать и среди тысячи других. Однако большого восторга он перед ней не испытывал; чрезвычайная леность ума мешала ему даже помыслить о том, что девическую привязанность кузины к нему можно было бы обратить в нечто большее. Сомневаюсь, что он вообще имел сколько-нибудь правильное представление о размерах состояния своего дяди, и совершенно уверена, что он никогда даже не пытался строить какие-либо расчеты относительно хотя бы части этого состояния. Так что он не испытал ни удивления, ни раздражения, когда прекрасным весенним утром, примерно за три месяца до описываемых событий, почтальон принес ему извещение о свадьбе сэра Майкла и вместе с ним письмецо от кузины, написанное в порыве сильнейшего гнева, где Алисия сердито рассказывала, что отец ее повенчался с «какой-то восковой куклой», особой не старше собственной падчерицы, «вечно растрепанной и смеющейся без причины» – прошу прощения, но я вынуждена заметить, что враждебное отношение Алисии к леди Одли заставило ее выбрать именно эти выражения для описания прелестных волос и чарующего смеха бывшей Люси Грэхем.

Роберт прочитал гневное послание Алисии, все в помарках и кляксах, однако отреагировал на него более чем спокойно, всего лишь вынув янтарный мундштук своей пенковой трубки изо рта, над которым вились черные усики, и чуть сдвинув темные брови к переносице (между прочим, сие служило у него признаком максимального удивления), а потом твердой рукой швырнул письмо кузины и извещение о свадьбе в мусорную корзину и, отложив трубку, приготовился серьезно обдумать случившееся.

– Я всегда подозревал, что наш старичок еще вполне может жениться снова, – пробормотал он наконец после по крайней мере получасовых ленивых размышлений. – И, разумеется, Алисия с мачехой любят друг друга, как кошка с собакой. Надеюсь, они не станут устраивать скандалы во время охотничьего сезона или говорить друг другу гадости за обедом? Это ведь так дурно для пищеварения.

Часов в двенадцать того дня, что последовал за ночными событиями, описанными в предыдущей главе, Роберт Одли вышел из Темпла и направился в сторону Блэкфрайарс: ему нужно было в Сити. Дело в том, что однажды, в роковой для себя час, он сделал одолжение своему близкому приятелю, позволив тому поставить старинное имя Одли на одном векселе, но поскольку вексель тот трассантом так и не был оплачен, Роберту самому пришлось нести материальные издержки. Вот по этой причине он и направился сперва в Ладгейт-Хилл – на ходу его голубой шейный платок вольно колыхался в струях теплого августовского ветерка, – а оттуда в успокоительную прохладу банка, располагавшегося в тенистом дворе неподалеку от собора Святого Павла, где и договорился о продаже кое-каких ценных бумаг стоимостью не менее двухсот фунтов.

Он только что покончил с делами и торчал на углу в ожидании экипажа, который мог бы отвезти его в Темпл, когда некий молодой человек, примерно его возраста, спешивший не разбирая дороги, чуть не сбил его с ног.

– Друг мой, нельзя ли все же смотреть, куда вы идете! – слегка возмутился Роберт. – Можно ведь постараться быть более любезным и предупредительным и не топтать людей на ходу.

Незнакомец внезапно остановился как вкопанный и пристально посмотрел на Роберта.

– Боже мой, неужели это ты, Боб? – воскликнул он, задыхаясь от волнения. – Лишь вчера поздним вечером ступил я на британскую землю, и кто бы мог подумать, что утром встречу здесь именно тебя?

– По всей вероятности, дорогой бородач, я где-то с вами встречался? – спокойно проговорил мистер Одли, изучая оживленную физиономию незнакомца. – Однако же пусть меня повесят, если я помню, где и когда!

– Как? – вскричал незнакомец с осуждением. – Уж не хочешь ли ты сказать, что забыл Джорджа Толбойза?

– Нет, Толбойза я, разумеется, не забыл! – промолвил Роберт с живостью, вовсе ему несвойственной, и, подхватив приятеля под руку, повел его в тенистый дворик банка, где, обретя вновь свой равнодушно-спокойный вид, велел ему выкладывать все подряд.

Джордж Толбойз и впрямь выложил ему все, то есть ту самую историю, которую десять дней назад рассказывал бледнолицей гувернантке на борту «Аргуса». А потом, разгоряченный, взволнованный собственным рассказом, сообщил, что в карманах у него куча австралийских ценных бумаг и что он хотел бы поместить деньги в тот банк, что многие годы выступал его кредитором.

– Поверишь ли, я только что оттуда, – сообщил ему Роберт. – Давай вернемся туда вместе и в пять минут все уладим.

Им и в самом деле хватило четверти часа, а потом Роберт Одли высказался за немедленное посещение «Короны и скипетра» или «Замка Ричмонд», где можно было бы малость перекусить и поболтать о старых добрых временах, когда они были студентами Итона. Однако Джордж заявил, что, прежде чем он отправится куда бы то ни было, прежде чем побреется, поест и уж тем более выпьет после бессонной ночи, проведенной в экспрессе Ливерпуль – Лондон, он должен заглянуть в одно кафе на Бридж-стрит в Вестминстере, где надеется получить письмо от жены.

– Хорошо, сходим туда вместе, – согласился Роберт, прибавив: – Хотя мысль о том, что ты женат, Джордж, представляется мне довольно нелепой шуткой.

И пока они катили в кебе вдоль Ладгейт-Хилл по Флит-стрит и Стрэнду, Джордж Толбойз изливал на ухо приятелю свои безумные идеи и планы.

– Я куплю дом на самом берегу Темзы, Боб, – заливался он, – и яхту, так что ты сможешь полеживать на палубе и покуривать свою трубочку, а моя хорошенькая маленькая женушка будет играть нам на гитаре и петь песни. Ибо она у меня из тех… забыл, как их там звали, – ну, знаешь, из тех, кто навлек массу неприятностей на беднягу Одиссея… – закончил Джордж, чьи познания в классике были не слишком велики.

Официанты в кафе посмотрели на небритого посетителя подозрительно, ибо покрой его одежд явно свидетельствовал о том, что прибыл он из какой-то колонии; кроме того, он казался излишне шумливым и возбужденным, однако потом кто-то узнал его и вспомнил, что во время своей службы в армии он был здесь частым гостем, так что в итоге официанты с готовностью кинулись исполнять его заказ.

Заказ, впрочем, был невелик: всего лишь бутылка содовой и вопрос о том, не приходило ли на его имя письма.

Не успели молодые люди усесться в укромном уголке у холодного камина, как официант принес им содовую и сообщил, что на имя Джорджа Толбойза никаких писем нет.

Услышав равнодушное сообщение официанта, стиравшего пыль со столика красного дерева, где лежали газеты, Джордж побледнел как смерть.

– Может быть, вы плохо расслышали мою фамилию? – спросил он. – Т-О-Л-Б-О-Й-З. Ступайте же и проверьте еще раз: там должно быть письмо!

Пожав плечами, официант отправился проверять, однако минуты через три вернулся и сообщил, что не имеется никаких писем на имя, сколько-нибудь сходное с этим. Там были письма для мистера Брауна, для мистера Сандерсона и для мистера Пинчбека – всего-навсего три письма.

Джордж залпом выпил стакан содовой и молча закрыл руками лицо. Что-то в его поведении подсказало Роберту Одли, что разочарование его в действительности значительно глубже, чем можно было предположить. Однако он сидел спокойно, не пытаясь расспрашивать приятеля.

Потом Джордж, словно очнувшись, посмотрел вдруг прямо перед собой и машинально вытащил из кипы лежавших на столике рядом газет и журналов вчерашний затрепанный номер «Таймс».

Трудно сказать, сколько времени он просидел, тупо уставившись на первую страницу, где были напечатаны объявления о смерти. Наконец, будто что-то осознав своим смятенным рассудком, он пододвинул газету к Роберту Одли – лицо его, покрытое бронзовым загаром, сделалось пепельным от разлившейся по нему смертельной бледности – и как-то неуклюже ткнул пальцем в строку, содержавшую следующие сведения:

«24 августа в Вентноре, на острове Уайт, двадцати двух лет от роду скончалась Хелен Толбойз».

Глава 5
Надгробный камень в Вентноре

Да, так и было написано: Хелен Толбойз.

Говоря гувернантке на борту судна «Аргус», что рухнет замертво, если услышит дурные вести относительно жены, Джордж Толбойз надеялся, разумеется, на лучшее, однако теперь, когда дурные предчувствия превратились в ужасную действительность, он сидел, прямой как истукан, весь белый, беспомощно глядя в лицо потрясенного Роберта.

Внезапность удара совершенно сбила его с толку. Находясь в смятенном состоянии души и рассудка, он, похоже, никак не мог понять, отчего одна-единственная строка в газете так сильно подействовала на него.

Затем постепенно туман рассеялся, и на смену ему пришло пронзительно трезвое осознание случившегося.

Все виделось ему теперь удивительно отчетливо: жаркое августовское солнце, бьющее в окно, пыльные подоконники, старые цветастые занавески, прикрепленная к стене пачка засиженных мухами счетов, зияющий зев холодного камина, лысый старик, дремлющий над «Морнинг пост», неряшливо одетый официант, складывающий запятнанную скатерть, и красивое лицо Роберта Одли, полное сострадания и тревоги. Потом Джорджу показалось, что все предметы и люди вдруг странно увеличились в размерах, расплылись, превратившись в темные пятна, закрутились… Потом послышался грохот, будто в ушах у него заработали по крайней мере полдюжины паровых двигателей, и все поглотила чернота и тишина: он потерял сознание и тяжело рухнул на пол.

Очнувшись, Джордж увидел, что уже вечер, и он лежит в прохладной комнате, освещаемой лишь сумеречным светом, падавшим из окна. Тишина нарушалась лишь отдаленным грохотом колес по мостовой.

Он огляделся – почти равнодушно. Его старый знакомец Роберт Одли сидел подле него и курил свою трубку, а сам Джордж лежал на низкой раскладной железной кровати у открытого окна, на подоконнике которого стояла подставка для цветов и две-три клетки с птицами.

– Ты ничего не имеешь против моей трубки, Джордж? – спокойно спросил Роберт.

– Нет, конечно.

Джордж Толбойз еще полежал так, разглядывая цветы и птиц; одна из канареек звонким гимном славила заходящее солнце.

– Не раздражают ли тебя птицы? Если хочешь, можно вынести клетки.

– Не стоит, мне нравится слушать их пение.

Роберт Одли выбил пепел из трубки, осторожно положил драгоценный пенковый чубук на каминную полку и вышел в соседнюю комнату, вскоре воротившись с чашкой крепкого чаю.

– Выпей-ка, Джордж, – сказал он, ставя чашку на маленький столик в изголовье, – это немного прояснит твои мысли.

Джордж ничего не ответил, медленно огляделся и внимательно посмотрел на серьезную физиономию приятеля.

– Боб, – спросил он, – где мы?

– У меня на квартире, мой дорогой, в Темпле. Ты ведь пока не успел где-либо остановиться, так что временно поживешь здесь.

Джордж несколько раз провел рукой по лбу, а потом медленно и неуверенно спросил:

– А скажи, Боб, что там было – в той газете сегодня утром?..

– Сейчас это неважно, старина, ты выпей-ка лучше чаю.

– Ах да! – вскричал вдруг Джордж, нервно приподнимаясь на постели и глядя вокруг безумными глазами. – Да, я все вспомнил! О Хелен, моя Хелен! Жена моя, мое сокровище, единственная моя любовь! Она умерла, умерла!

– Джордж, – мягко сказал Роберт Одли, кладя свою руку поверх руки приятеля, – ты подумай как следует. А что, если это вовсе не твоя жена? Может быть, это какая-нибудь другая Хелен Толбойз.

– Ах нет! – воскликнул молодой человек. – Возраст тот же, да и фамилия у меня достаточно редкая…

– Но, может быть, это набрано по ошибке, вместо Талбот, например?..

– Нет, нет, нет! Моя жена умерла!

Он стряхнул с плеча руку Роберта, вскочил с постели и устремился прямо к дверям.

– Куда это ты так спешишь? – воскликнул его друг.

– В Вентнор, на ее могилу!

– Не стоит ехать туда на ночь глядя. А завтра мы вместе отправимся первым же утренним поездом.

И Роберт повел друга назад, к постели, мягко уговаривая его лечь и успокоиться; он даже заставил его выпить снотворное, оставленное тем эскулапом, которого пришлось позвать, когда Джордж упал в кафе на Бридж-стрит в обморок.

Вскоре Джордж Толбойз погрузился в тяжелое забытье, и снилось ему, будто он, отправившись в Вентнор, нашел там свою жену живой и здоровой – однако она была вся в морщинах, старая и седая, а сын его стал взрослым молодым человеком.

На следующий день, рано поутру, они с Робертом сидели в купе первого класса друг напротив друга, и экспресс мчался по живописной равнине в сторону Портсмута.

Жарким полуднем они добрались из Райда в Вентнор. Выходя из экипажа, оба молодых человека заметили, что прохожие косятся на слишком бледное лицо и неопрятную бороду Джорджа.

– Ну что ж, Джордж, – спросил Роберт Одли, – как нам отыскать тех, с кем ты мог бы поговорить?

Тот вместо ответа лишь поглядел на него смятенно и жалобно. Этот драгунский офицер вдруг оказался беспомощным, как младенец, и Роберту Одли, одному из самых нерешительных и пассивных людей на свете, стало ясно, что придется действовать самому. Он даже в какой-то степени зауважал себя.

– Джордж, я думаю, нам стоит поспрашивать о миссис Толбойз в здешних гостиницах, – сказал он.

– Фамилия ее отца была Молдон, – пробормотал Джордж. – Он никогда бы не допустил, чтобы бедняжка приехала сюда умирать в одиночестве.

Не тратя более слов понапрасну, Роберт решительно направился в ближайшую гостиницу и справился, не останавливался ли там мистер Молдон.

Ему ответили утвердительно: мистер Молдон действительно останавливался здесь, а позже у него скончалась дочь; официант мог бы узнать насчет его теперешнего адреса.

Был разгар лета, в гостинице полно постояльцев, так что лакеи и официанты без конца пробегали по холлу туда-сюда.

Джордж Толбойз прислонился к дверному косяку с таким выражением лица, какое уже один раз испугало Роберта в кафе в Вестминстере.

Итак, самое худшее подтвердилось: жена Джорджа, дочь капитана Молдона, умерла.

Минут через пять посланный за адресом официант воротился и сообщил, что капитан Молдон живет в Лендсдауне, дом номер четыре.

Они без труда нашли этот весьма потрепанный ветрами дом, своими полукруглыми окнами глядевший на море, и спросили у хозяйки, дома ли капитан Молдон.

– Нет, – отвечала та, – он вместе с маленьким внуком отправился гулять по берегу, – и предложила джентльменам войти и немного подождать.

Джордж с унылым видом последовал за Робертом, и они оказались в маленькой гостиной – запыленной, дурно обставленной и неряшливой; на полу повсюду валялись детские игрушки, а муслиновые шторы были прокурены буквально насквозь.

– Смотри-ка! – воскликнул Джордж, указывая на маленький портрет, стоявший на каминной полке.

На портрете был изображен он сам – в те дни, когда служил в армии: в полной форме и весьма похоже. Сзади виднелся его любимый жеребец.

Похоже, Роберт Одли оказался куда лучшим утешителем, чем более общительные и разговорчивые мужчины: он не сказал ни слова сраженному горем Джорджу, но просто тихо уселся к нему спиной и стал смотреть в открытое настежь окно.

А тот в течение некоторого времени беспокойно бродил по комнате, разглядывая и трогая различные знакомые предметы.

Вот ее рабочая шкатулка с незаконченным вышиванием; вот ее альбом со стихами Байрона и Мура, которые некогда он сам вписал сюда своим нетвердым размашистым почерком; вот книги, которые он когда-то ей подарил, а вот букетик увядших цветов в той вазе, что некогда была куплена ими в Италии.

– Обычно ее портрет стоял рядом с моим, – пробормотал Джордж. – Интересно, куда он исчез?

Потом он молчал почти полчаса и наконец, запинаясь, произнес:

– Я бы хотел повидаться с хозяйкой, расспросить ее… – Он не договорил и закрыл лицо руками.

Роберт сходил за хозяйкой дома. Та оказалась особой добродушной и словоохотливой, привычной к болезням и смертям, поскольку многие из ее постояльцев приезжали на побережье – умирать. Она подробно рассказала о последних днях миссис Толбойз, которая приехала в Вентнор всего лишь за неделю до своей кончины; болезнь ее была в последней стадии, и она медленно угасала, совершенно измученная смертельным недугом.

– А что, этот джентльмен – какой-нибудь ее родственник? – спросила она у Роберта Одли, когда Джордж разразился громкими рыданиями.

– Да, он был мужем покойной.

– Как? – вскричала женщина. – Неужели это он так безжалостно бросил ее вместе с крошкой-сыном, оставив на попечении у бедного старого отца? Капитан Молдон частенько рассказывал мне об этом и каждый раз плакал, вспоминая, как это произошло. Так значит, это он?

– Я вовсе не бросал ее! – воскликнул Джордж, задыхаясь, и пересказал историю своих трехлетних скитаний.

– А она вспоминала обо мне? – снова стал спрашивать он. – Проклинала ли она меня… в свой последний час?

– Нет, отошла кроткая, как ягненок. Она и первые-то дни говорила очень мало, а уж потом и вовсе никого не узнавала – даже сыночка своего, бедняжку, или отца, который так исстрадался, несчастный! А однажды она вроде как обезумела и все о своей матери говорила и о том, какой это позор – умереть в чужом доме. Просто сердце разрывалось от жалости!

– А ведь мать ее умерла, когда она была совсем крошкой, – сказал Джордж. – Подумать только: о матери вспомнила, а обо мне – ни разу!

Хозяйка провела его в маленькую спальню, где скончалась несчастная. Он опустился перед кроватью на колени и нежно поцеловал подушку. Добрая женщина даже прослезилась.

Пока он стоял на коленях, зарывшись лицом в подушку и, возможно, молился, хозяйка вынула что-то из ящика комода и чуть позже подала ему: это оказалась прядь длинных волос, завернутая в серебряную бумажку.

– Я срезала ее, когда наша дорогая бедняжка лежала в гробу! – сказала она.

Джордж прижал локон к губам.

– Да, – пробормотал он, – и эти очаровательные локоны я так часто покрывал поцелуями, когда ее головка покоилась у меня на плече! Однако, – удивился он, – мне кажется, что у Хелен были вьющиеся волосы, тогда как эта прядь совсем ровная и прямая.

– Это все болезнь виновата, – сказала хозяйка. – А ежели вы, мистер Толбойз, желаете посмотреть, где наша милочка покоится, так мой младший сынок может показать вам, как на кладбище пройти.

И Джордж Толбойз вместе с верным другом направился в тот тихий уголок, где под невысоким холмиком, покрытым еще совсем свежим дерном, покоилась та, чья приветливая улыбка столь часто грезилась ему в далекой Австралии.

Роберт оставил приятеля у могилы жены и, воротившись примерно через четверть часа, обнаружил, что тот по-прежнему сидит неподвижно как изваяние.

Однако вскоре Джордж все же прервал свои горестные мысли и сказал, что если поблизости найдется каменотес, то он желал бы сделать заказ.

Мастерскую они нашли без труда, и Джордж, присев посреди скудно освещенного двора, нацарапал на клочке бумаги такую краткую эпитафию:

«Моей возлюбленной супруге Хелен, покинувшей сей мир 24 августа 1857 года двадцати двух лет от роду, от Джорджа Толбойза, который будет вечно оплакивать ее и сохранит в душе священную память о ней».

Глава 6
Прочь, прочь из этого мира!

Вернувшись в Лендсдаун, они обнаружили, что старика все еще нет дома, так что пришлось отправиться на берег и поискать его. Вскоре друзья нашли его: он сидел на валуне и лакомился орешками, а маленький мальчик играл неподалеку от деда, копая песок деревянной лопаткой. При виде ленты черного крепа на потрепанной шляпе старика и дешевенькой черной курточки на мальчике у Джорджа защемило сердце. Все, все вокруг напоминало ему об ужасном горе – смерти его жены!

– Мистер Молдон! – окликнул он тестя.

Старик растерянно посмотрел на него, уронил газету, вскочил и почему-то отвесил церемонный поклон. В его выцветших от времени светлых волосах поблескивала обильная седина; длинный нос загибался крючком; голубые глаза слезились, а рот выглядел совсем безвольным. Свое потрепанное платье, однако, он носил с истинно джентльменским изяществом; на груди у него висел монокль, а в руке, явно отвыкшей от перчаток, он сжимал тросточку.

– Боже милостивый! – воскликнул Джордж. – Да неужели же вы меня не узнаете?

Мистер Молдон, признав зятя, вздрогнул и густо покраснел, как-то затравленно глядя на него.

– Дорогой мой мальчик, – молвил он, – я сперва и не признал вас – борода так меняет внешность! Не правда ли? – обратился он к Роберту.

– О господи, – возмутился Джордж, – неужели вы только это и можете сказать мне? Я ступил на землю Англии всего лишь неделю назад и сразу же узнал, что моя жена умерла, а вы, ее отец, принимаетесь болтать о моей бороде!

– Да, верно, она умерла, мой дорогой! – забормотал старик, вытирая покрасневшие глаза. – Это такая утрата, такая ужасная утрата, мой дорогой! Если бы вы успели приехать всего лишь неделей раньше…

– Если бы я успел! – воскликнул Джордж, задыхаясь от отчаяния. – Если б я успел, то уж конечно не дал бы ей умереть! Я сражался бы за нее и с самой смертью! О боже, лучше бы этот проклятый «Аргус» пошел ко дну вместе со всеми своими пассажирами – тогда мне не пришлось бы пережить этот день!

И он принялся ходить взад-вперед по берегу, а тесть беспомощно смотрел на него, вытирая носовым платком слезящиеся глаза.

«А ведь очень похоже, что этот старик не слишком хорошо обращался со своей дочерью, – подумал Роберт, наблюдая за отставным моряком, – а потому или в силу какой-то иной причины – побаивается Джорджа».

Пока несчастный Джордж в страшном горе продолжал метаться по берегу, к старику подбежал мальчик и вцепился в полы его пальто.

– Пошли домой, дедушка, пошли скорее! – стал просить он. – Мне тут надоело.

Заслышав его голос, Джордж Толбойз обернулся и внимательно посмотрел на ребенка.

У мальчика были такие же карие глаза и темные волосы, как у отца.

– Ах, дорогой сынок, сокровище ты мое! – воскликнул Джордж, заключая мальчика в объятия. – Я твой отец! Я специально переплыл океан, чтобы найти тебя. Будешь ли ты любить меня?

Но мальчик оттолкнул его.

– Я тебя не знаю, – заявил он. – Я и так уже люблю дедушку, а еще – миссис Монкс из Саутхемптона.

– Джорджи очень своенравный ребенок, сэр, – осторожно сказал старик. – Он, пожалуй, слишком избалован и испорчен.

Они медленно пошли по берегу, и Джордж Толбойз принялся вновь рассказывать печальную историю своей одинокой жизни в Австралии. Заодно он сообщил и о тех двадцати тысячах фунтов, что были положены на его счет в банке накануне. У него не хватило мужества как следует расспросить тестя о событиях трех прошедших лет, и тот рассказал ему совсем немногое: всего лишь через несколько месяцев после его внезапного ухода из дома они переехали в Саутхемптон, где Хелен удалось найти нескольких учеников, которых она обучала играть на фортепиано, так что жили они вполне сносно, пока ее здоровье резко не ухудшилось; болезнь развивалась быстро и вскоре послужила причиной ее смерти. Как и большинство подобных печальных историй, и эта оказалась совсем короткой.

– Похоже, мистер Молдон, мальчик очень привязан к вам? – сказал после некоторой паузы Джордж.

– Да, это так, – ответил старик, потрепав ребенка по кудрявой головке. – Что и говорить, Джорджи очень привязан к своему дедушке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.