Марьяна Караулова
Убийство в снежном Петербурге

Град Петра

Декабрьский Петербург XIX века – это город, который словно создан для полутонов: между светом свечей и густой синевой неба, между реальностью и отражением в воде.

Снег ложится на крыши и карнизы мягкими слоями, подчёркивая изящество линий, задуманных архитекторами. Величественные фасады дворцов сияют в холодном воздухе – колонны кажутся выше, фронтоны – торжественнее, лепнина – тоньше и утончённее. Камень, тронутый инеем, приобретает благородный оттенок, а золочёные детали, едва заметные днём, начинают мерцать в свете фонарей. Город выглядит так, будто каждый его дом – это тщательно выстроенная декорация к грандиозному спектаклю.

Архитектура здесь не просто строения – это язык богатства и вкуса. Широкие проспекты, строгая симметрия, изящные арки, мосты с ажурными решётками – всё подчинено гармонии. В вечерних сумерках эти линии становятся мягче, растворяются в тумане, и кажется, что здания дышат, медленно вбирая в себя холодный воздух Невы.

Река в декабре тёмная и таинственная. Лёд покрывает её как зеркальная плёнка, отражая огни города и превращая их в дрожащие золотые огоньки. Иногда над водой поднимается лёгкий туман, и тогда дворцы на набережных выглядят почти нереальными – будто возникшими из сна. В такие моменты Петербург напоминает город на границе миров: каменный и одновременно призрачный.

Романтика зимнего вечера ощущается в каждом звуке. Шорох шагов по снегу, приглушённый смех из карет, далёкий звон колоколов. В окнах – мягкое сияние люстр, в гостиных – отражения в зеркалах, умножающие свет и создающие ощущение бесконечности. Там звучит музыка, читаются стихи, обсуждаются идеи, вспыхивают взгляды. Зимний холод за стенами делает тепло внутри особенно ценным, почти интимным.

И всё же в декабрьском Петербурге есть лёгкая мистика. Кажется, что фонари светят чуть ярче, чем обычно, что тени между домами живут собственной жизнью, что в тумане можно увидеть силуэт давно ушедшего времени. Город хранит воспоминания в своих камнях, и в зимнюю ночь они становятся особенно ощутимыми – как шёпот истории, скользящий по Невскому проспекту.

Петербург в декабре – это торжество света над холодом, роскошь над стужей, архитектурная гармония, обёрнутая в серебряный снег. Это город, который не спит зимой, а только становится глубже, загадочнее и красивее – словно драгоценность, оправленная в мороз и туман.

Чёрная камелия

Декабрьский вечер опустился на Петербург рано, как это бывает лишь на севере. Небо стало густо-синим, почти бархатным, и первые огни загорелись в окнах особняка на Английской набережной, отражаясь в тёмной воде Невы. Снег мягко ложился на кареты, на плечи лакеев, на золочёные перила крыльца.Бал у покойного графа Глебова считался одним из самых блестящих в этом сезоне. В его залах собирались поэты, военные, архитекторы, покровители искусств – те, кто умел превращать Петербург в столицу не только власти, но и вкуса.

Варвара Андреевна Соколова прибыла не как гостья, а как наблюдательница. Её пригласили негласно – после недавнего скандала в одном из аристократических домов хозяева предпочитали иметь в зале человека с холодным умом.

Она вошла в главный зал, и на мгновение остановилась.

Люстры сияли сотнями свечей. Зеркала множили свет до бесконечности. Белые колонны, украшенные золочёной лепниной, казались выше, чем днём. Оркестр играл вальс – мягкий, тягучий, словно сам воздух двигался в такт музыке.

Дамы в шёлке и бархате, с жемчугом в волосах, скользили по паркету. Мужчины в тёмных фраках склонялись в поклонах. В зале пахло духами, свечным воском и лёгкой прохладой зимнего сада, откуда тянуло ароматом белых камелий.Варвара Андреевна заметила её почти сразу – хозяйку вечера, вдову Елизавету Павловну Глебову. Стройная, с бледным лицом и строгими чертами, она держалась с достоинством. В её причёске была чёрная камелия – редкость для зимы, ещё более редкая в столь мрачном оттенке.– Сударыня Соколова, – тихо произнёс рядом молодой поручик, – вы и здесь ищете преступления?

– Я ищу лишь несоответствия, – ответила она спокойно.

Музыка сменилась мазуркой. Гости перешли в соседний зал, где должны были читать стихи. Петербург в те годы обожал подобные сцены – слова ценились не меньше, чем чины.Молодой поэт Арсений Вяземский вышел вперёд. Его голос был ровным, но в строках звучала дерзость:

«В сиянии мрамора – трещина скрыта,

Под блеском огней – ледяная вода…»

Варвара уловила лёгкое движение в толпе. Несколько человек обменялись взглядами. Хозяйка бала сжала веер чуть крепче.Когда чтение завершилось, раздались аплодисменты. Оркестр вновь заиграл, гости рассыпались по залам. Варвара прошла в зимний сад – просторное помещение под стеклянным куполом. Сквозь стекло был виден тёмный небосвод, а снежинки тихо касались прозрачной поверхности.

Там стоял статский советник Дмитрий Львович Ордынцев – известный меценат и покровитель искусств. Он держал бокал шампанского и говорил с архитектором, оживлённо жестикулируя.

– Петербург должен быть величествен, – произносил он. – Камень – это память. Мы строим не для себя.

– А иногда и против себя, – тихо заметил архитектор.Варвара отметила эту фразу.В следующее мгновение произошло нечто странное.

Свет люстры в зимнем саду дрогнул – будто сквозняк коснулся пламени свечей. Музыка в зале внезапно оборвалась – скрипка сорвалась на резкой ноте.

И раздался звук – не крик, а тяжёлый удар.

Ордынцев лежал на мраморном полу.

Бокал разбился, шампанское растеклось по плитам, смешиваясь с каплями тёмной жидкости. Гости отпрянули, дамы вскрикнули. Кто-то попытался открыть окна, но стеклянный купол был заперт.

– Доктора! – закричал хозяин дома.

Варвара уже была рядом.

Она опустилась на колени, осторожно коснулась запястья покойного. Пульса не было. Лицо Ордынцева застыло в странном выражении – не боли, а удивления. На его груди лежала… чёрная камелия.Такая же, как в причёске хозяйки.

– Кто к нему подходил? – спросила Варвара спокойно, но твёрдо.

В толпе воцарилось молчание.

– Он стоял здесь с господином архитектором, – ответил поручик. – Потом к нему подошла… – он запнулся.

– Кто?

– Дама в серебряном платье. Я не видел её лица.Варвара осмотрела мрамор. Ни следов борьбы, ни крови – лишь осколки стекла. Но у самого края колонны она заметила тонкую царапину, будто от металлического предмета.Она подняла один из осколков бокала. На внутренней стороне, у самого края, виднелась едва заметная тёмная полоска – словно кто-то провёл кистью.

Яд.Но не в шампанском.На стекле.Тот, кто пил, должен был коснуться губами именно этого места.

Она медленно поднялась.

– Никто не покинет особняк до утра, – произнесла она негромко, но так, что её услышали все. – Это было убийство.Шёпот прокатился по залу, словно холодный ветер.Хозяйка стояла неподвижно, её лицо оставалось бледным, но спокойным. Только в волосах теперь не было чёрной камелии.Варвара посмотрела на цветок на груди покойного.Совпадение? Знак? Или вызов?

За стеклянным куполом снег продолжал падать – мягко, беззвучно. Петербург за стенами особняка казался спокойным и равнодушным.

Но Варвара Андреевна знала: сегодня в блеске свечей кто-то начал игру.И эта игра будет смертельно изящной.

.

Закрытый купол

Гости разговаривали вполголоса, держались небольшими группами и избегали прямых взглядов. Отражения в зеркалах удваивали их напряжённые лица, создавая ощущение, будто в комнате присутствует больше свидетелей, чем на самом деле. Тишина стала плотной и настороженной, и каждый звук в ней звучал слишком отчётливо.

Тело Дмитрия Львовича Ордынцева уже унесли в малую гостиную. Доктор, пожилой человек с аккуратной седой бородкой, выпрямился и, снимая перчатки, произнёс с осторожной важностью:

– Смерть наступила почти мгновенно. Удар… чрезвычайно резкий. Сердце не выдержало.

– Сердце, доктор, – мягко заметила Варвара Андреевна, – редко останавливается без причины.

Он взглянул на неё с лёгким раздражением, но возражать не стал.

В зимнем саду оставались все гости. Никто не садился. Люди стояли небольшими группами, перешёптывались, старались не смотреть друг другу в глаза. Лица казались бледнее в свете свечей, отражённых зеркалами.

– Сударыня Соколова, – обратился к ней хозяин дома, статский советник Глебов , сын Елизаветы Павловны, – вы, полагаю, намерены… вмешаться?

– Я намерена понять, что произошло, – ответила она спокойно. – И желательно прежде, чем кто-либо покинет этот дом.

Слова её вызвали заметное движение в толпе.

– Позвольте, – вмешался поручик Белозёров, молодой, слишком уверенный в своём безупречном мире, – мы все здесь люди приличные. Удерживать нас – несколько чрезмерно.

Варвара повернулась к нему с лёгкой улыбкой.

– Именно приличные люди чаще всего считают, что им нечего бояться. Убийца же, как правило, рассчитывает на это.

– Вы утверждаете, что среди нас… – начал он.

– Я утверждаю лишь то, что дверь наружу заперта, окна не открывались, а купол, – она подняла взгляд вверх, – находится в зимнем положении.

Архитектор Рогожин, высокий мужчина с нервными пальцами и усталым лицом, откашлялся.

– Купол не открывается до апреля. Механизм демонтирован. Даже если бы кто-то пожелал выбраться, ему понадобилась бы лестница, инструменты и изрядное время.

– Которого у него не было, – закончила Варвара.

Она медленно обошла помещение. Мраморный пол был чист, за исключением осколков бокала и тёмного пятна пролитого шампанского. Лакеи уже принесли новые свечи, и свет стал ровнее, холоднее.

– Господин Рогожин, – обратилась она к архитектору, – вы стояли рядом с Ордынцевым?

– Да. Мы обсуждали проект на Каменноостровском. Он был… воодушевлён.

– Чем именно?

– Возможностью превзойти всё, что построено ранее. Он говорил, что Петербургу нужна новая эпоха.

– Любопытно, – произнесла Варвара, – что новая эпоха началась с его смерти.

Несколько человек невольно усмехнулись – нервно, почти виновато.

Она подошла к серебряному подносу, который лакей держал так, словно тот мог взорваться.

– Сколько бокалов было на нём?

– Шесть, сударыня.

– И все разнесены гостям?

– Почти… один остался.

Варвара взяла оставшийся бокал, осматривая его при свете свечи. Край стекла был едва заметно матовым, словно его коснулись влажной тканью.

– Вы протирали их?

– Перед подачей, да.

– Все одинаково?

Лакей замялся.

– Разумеется…

– Разумеется, – повторила она, и в её голосе прозвучала лёгкая ирония.

Она аккуратно поставила бокал обратно и подошла к колонне, у которой стоял Ордынцев. На мраморе виднелась тонкая царапина – свежая, светлая.

– Что здесь находилось? – спросила она.

– Столик с цветами, – ответила хозяйка, Елизавета Павловна, шагнув вперёд. – Белые камелии.

– А сейчас?

– Его отодвинули в суматохе.

Варвара посмотрела на неё внимательно. В волосах хозяйки больше не было чёрной камелии.

– Позвольте спросить, – мягко произнесла она, – где ваш цветок?

На мгновение в зале стало тихо, как перед выстрелом.

– Я… не знаю, – ответила Елизавета Павловна. – Вероятно, он выпал.

– Как удачно, – заметил поручик вполголоса.

– Или не случайно, – спокойно добавила Варвара.

Она прошла к мраморной скамье и заметила на светлой поверхности тонкую чёрную нить. Подняв её, она почувствовала шёлковую гладкость.

– Камелия крепилась лентой?

– Да, – ответила хозяйка, и голос её был ровен. – Чёрной.

– Разумеется.

Варвара подошла к окнам галереи. Снаружи – лишь снег и туман. Никаких следов на подоконниках, никаких попыток вскрытия.

Она обернулась к гостям.

– Господа и дамы, я прошу вас сохранять спокойствие. Мы имеем дело не с внезапным недугом и не с роковой случайностью. Убийство было подготовлено заранее. Исполнитель знал, что Ордынцев окажется здесь, что он возьмёт бокал, что подойдёт к колонне.

– Вы говорите так уверенно, будто видели преступление, – заметил Рогожин.

– Я вижу его последствия. А они всегда красноречивы.

– Но зачем? – тихо спросила одна из дам. – Ордынцев был… щедр.

– Щедрость, – произнесла Варвара, – нередко оставляет тех, кто чувствует себя обделённым.

Она выдержала паузу и добавила:

– До утра никто не покинет этот дом. Я намерена поговорить с каждым из вас отдельно.

– Это произвол! – возмутился Белозёров.

– Нет, поручик. Это благоразумие. Убийца рассчитывал на растерянность и суету. Я же предпочитаю порядок.

Она вновь подняла взгляд к стеклянному куполу, под которым медленно кружился снег.

Закрытое пространство.

Ограниченный круг лиц.

Преднамеренное действие.

И, что важнее всего, – демонстративный символ.

Чёрная камелия лежала на столике у стены, куда её положили после суматохи. Цветок казался почти живым – тёмный, бархатный, слишком изящный для случайности.

Варвара подошла и осторожно коснулась лепестков.

– Это не просто украшение, – произнесла она тихо. – Это подпись.

– Чья? – спросил кто-то.

Она медленно обвела взглядом присутствующих.

– Того, кто уверен, что имеет право судить.

За стеклом продолжал падать снег, и Петербург, как всегда, оставался безмолвным свидетелем. Но в этом безмолвии уже чувствовалось движение – словно сам город знал: сегодняшняя ночь станет лишь первой в череде тех, где свет люстр будет освещать не только танцы, но и тень преступления.

.

Серебряная накидка

В зале повисла гробовая тишина.

Словно сама музыка, ещё недавно звеневшая под сводами бального зала, внезапно умерла вместе с покойным гостем. Люстры горели всё тем же тёплым светом, отражаясь в зеркалах и лакированном паркете, но праздничное сияние теперь казалось холодным и тревожным.

Варвара Соколова стояла посреди комнаты, стараясь уловить каждую мелочь: выражения лиц, движение рук, тихие перешёптывания. Даже последнему дилетанту в следственном деле известно – преступника лучше всего ловить по горячим следам, пока страх ещё не успел смениться спокойной ложью.

В этот момент через главный вход в зал вошёл городничий, за ним послали прислугу в тот же час после случившегося.

Двери распахнулись, и в комнату вместе с холодным воздухом ворвался низенький, лысоватый человек в помятом мундире. Его появление выглядело столь неожиданным и неуместным, что несколько дам невольно вздрогнули.

– Дамы и господа… прошу прощения… одежда у меня вовсе не пригодна для праздника, – неловко попытался пошутить офицер полиции Кабельцнейкер, поправляя мундир.

– Праздник у нас закончился, господин офицер, – холодно ответила вдова Глебова. – У нас начался траур.

По залу прокатился тяжёлый шёпот.

Варвара слегка наклонила голову и спокойно произнесла:

– Господин офицер, я послала лакея осмотреть свежие следы на снегу у парадного крыльца. Следов нет. А значит, смею предположить, что убийца… – она сделала небольшую паузу, – с вероятностью девяносто девять процентов находится среди нас.

– Почему девяносто девять, а не сто? – удивлённо спросила мадам Глебова.

– Потому что на сто процентов я уверена лишь в одном, – спокойно ответила Варвара. – В том, что господин Ордынцев мёртв.

– Сто процентов дают только в морге, – сурово заметил доктор Мальцев.

Он произнёс это с такой холодной уверенностью, будто всю жизнь ожидал именно такого часа.

– Единственное, что можно констатировать абсолютно точно, – добавил он, – это сам факт смерти.

Городничий тем временем выглядел растерянным и помятым, словно его только что подняли с постели и заставили явиться сюда без малейшего объяснения. Невысокий лысый человек средних лет, он беспомощно бегал глазами по залу и тихо причитал:

– Ох ты ж… ох ты ж… Господи помилуй…

Он хватался за голову и беспокойно озирался, будто надеялся, что происходящее внезапно окажется дурным сном.

Надо признать, человек он был чрезвычайно ленивый и не слишком сообразительный. Что именно в нём преобладало – глупость или леность – сказать было трудно. Из всех дел, раскрытых им за годы службы, достоверно известно было лишь одно: пропажа собственных очков, которые, как это обычно и случается, нашлись у него на голове.

– Успокойтесь! – резко сказала Варвара. – Нам нужно начать опрашивать гостей.

Городничий поспешно закивал и не стал возражать. Он интуитивно чувствовал, что эта головоломка ему не по силам, и потому старался не мешать.

Кабельцнейкер важно откашлялся и объявил:

– Приступайте! Я наблюдаю… и конспектирую-с.

Варвара чуть заметно улыбнулась.

– Итак, мадам Глебова, прошу вас предоставить список всех присутствующих гостей и слуг.

Хозяйка дома кивнула лакею, и тот подал Варваре два аккуратных листа бумаги.

– Доктор, – продолжила она, – можете ли вы прямо сейчас определить происхождение яда?

Доктор лишь неопределённо пожал плечами.

– Для этого потребуется время.

Варвара тем временем достала из своего редикюля – небольшого бархатного кошелька, расшитого алыми розами – тонкую кисточку и маленький мешочек с сероватым порошком.

Она осторожно обмакнула кисть и провела ею по одному из осколков бокала.

По залу прокатился тихий, но весьма выразительный шёпот. Несколько дам невольно подались вперёд, стараясь лучше рассмотреть происходящее, а мужчины обменялись взглядами, в которых читались одновременно удивление и любопытство.

Наконец один из гостей, высокий господин с тщательно уложенными седыми усами, позволил себе нарушить молчание. Это был действительный статский советник Николай Аркадьевич Барятин, человек известный в столичных кругах своей любовью к светским остротам.

Он слегка поклонился и с вежливой улыбкой произнёс:

– Простите моё любопытство, сударыня, но позвольте осведомиться… вы всегда носите подобные принадлежности с собой на балы?

Вопрос прозвучал мягко, почти шутливо, и в зале раздалось несколько приглушённых смешков.

Варвара подняла глаза.

– Разумеется, нет, – спокойно ответила она. – На балы я обычно беру с собой веер.

Она на мгновение задержала взгляд на Барятине и добавила:

– Однако, как показывает сегодняшний вечер, иногда куда полезнее иметь при себе инструменты для расследования.

Некоторые гости тихо улыбнулись, и напряжение на секунду ослабло.

Но тут негромко заговорил другой человек – профессор химических наук и лечебного дела Императорского университета Пётр Андреевич Веденский, до сих пор наблюдавший за происходящим с любопытством учёного.

Он чуть наклонил голову и сказал:

– Должен заметить, что господин Барятин невольно затронул весьма занятную тему. Подобные порошки действительно чаще встречаются в лабораториях, чем на балах.

Профессор на секунду задумчиво посмотрел на осколки бокала.

– Хотя, признаться, если речь идёт о ядах, – продолжил он чуть тише, – иногда достаточно ничтожной крупицы вещества, чтобы вызвать весьма… убедительный результат.

В зале стало заметно тише.

Кто-то из дам нервно поправил перчатку, а один из господ тихо кашлянул.

Варвара медленно подняла взгляд на профессора.

– Вы говорите об этом с большой уверенностью, – заметила она.

Веденский чуть усмехнулся.

– Исключительно в научном смысле, сударыня. Химия учит нас простой истине: разница между лекарством и ядом зачастую заключается лишь в дозе.

Варвара слегка кивнула, словно приняла этот ответ к сведению, после чего вновь склонилась над осколками бокала.

И хотя разговор только что был почти светским, в зале снова воцарилась напряжённая тишина – та самая, которая появляется в комнате, где каждый начинает невольно задумываться, не может ли следствие однажды коснуться и его самого..

В зале раздались приглушённые вздохи.

– Дамы и господа, – спокойно сказала Варвара, – прошу вас подходить по одному, согласно списку гостей. Я буду вызывать каждого по очереди для снятия отпечатков.

Она взглянула на бумагу.

– Мадам Глебова, как хозяйка дома вы приглашаетесь первой.

Рядом с матерью замер её сын – Александр Глебов, единственный наследник покойного графа. Лицо его оставалось неподвижным, но в глазах читалось напряжение.

В зале нарастало беспокойство. Дамы перешёптывались по углам, мужчины старались сохранять достоинство. Городничий наблюдал за происходящим с чрезвычайно серьёзным видом, хотя это выражение плохо сочеталось с его растерянностью.

– Но какой смысл снимать отпечатки, если почти все присутствующие в перчатках? – нервно воскликнула мадам Глебова.

– Прошу вас не задавать лишних вопросов, – мягко ответила Варвара. – Так необходимо для следствия.

Она уже собиралась продолжить работу, когда внезапно с верхнего этажа раздался пронзительный женский крик.

Все вздрогнули.

Варвара мгновенно поднялась с кресла.

– Господа, прошу всех оставаться на своих местах.

Она быстро оглядела зал, пытаясь понять, кого здесь нет. Затем аккуратно сложила улики – цветок камелии и осколки бокала – в пакет и решительно направилась к лестнице.

Кабельцнейкер поспешил за ней.

Они поднялись на второй этаж. Коридор был длинный и тёмный, освещённый редкими свечами в бронзовых канделябрах.

Комната, откуда донёсся крик, находилась в самом конце левого крыла. Дверь была слегка приоткрыта, и изнутри струился тусклый свет.

Городничий догнал Варвару, тяжело дыша.

– Мадемуазель… позвольте мне войти первым. Это может быть опасно.

Он выглядел нелепо и суетливо, но в голосе его прозвучала настоящая решимость.

Как ни странно, трусом он не был.

Варвара секунду посмотрела на него, затем спокойно кивнула.

– Прошу.

Дверь медленно распахнулась, и городничий, собравшись с неожиданной для себя решимостью, первым переступил порог. Варвара последовала за ним.

Однако то, что предстало их взору, оказалось совсем не тем, чего ожидало напряжённое воображение каждого из них.

Никакого тела в комнате не было.

На полу, возле небольшого письменного столика, лежала лишь накидка – лёгкая и в то же время роскошная, сшитая из тончайшего шёлка и щедро расшитая мелким бисером, серебряными нитями и мерцающими пайетками. В дрожащем свете свечей вышивка тихо переливалась, словно поверхность зимнего снега под луной.

У дальней стены стояла молодая горничная. Лицо её было бледно, руки дрожали, и она всё ещё тяжело переводила дыхание, будто крик вырвался из неё не по воле, а сам собой, в минуту внезапного испуга.

– Это… я… – прошептала она, с трудом овладев голосом. – Я закричала.

Варвара, не торопясь, приблизилась к середине комнаты и остановилась. Её взгляд, внимательный и спокойный, скользнул по полу, по мебели, по окнам, по лицу испуганной служанки. В такие минуты в ней проявлялась та редкая способность, которая отличает наблюдателя от простого свидетеля: умение не просто смотреть, а видеть.

– Что вас так напугало? – спросила она ровным, мягким голосом.

– Я шла менять свечи, сударыня… – ответила горничная, запинаясь. – Когда вошла… я увидела это… на полу… И подумала… что здесь… что здесь…

Она так и не закончила фразы.

Городничий, который к этому времени уже осмотрелся вокруг, с заметным облегчением выдохнул и провёл рукой по лысеющей голове.

– Господи помилуй… – пробормотал он. – А я уж было решил, что нас ждёт ещё одно несчастье.

Кабельцнейкер тем временем нахмурился и приблизился к лежащей на полу вещи.

– Позвольте осведомиться, – произнёс он, стараясь придать голосу официальный оттенок, – кому принадлежит эта накидка?

Варвара не ответила. Она медленно присела возле ткани, не касаясь её сразу, и лишь после короткой паузы осторожно коснулась края.

Материя оказалась дорогой и тяжёлой от густой вышивки. Серебряные нити образовывали сложный орнамент, напоминающий переплетение ветвей или морозный узор на стекле.

– Любопытная вещь, – тихо заметила она.

– Что именно вас в ней занимает? – спросил Кабельцнейкер.

Варвара поднялась и медленно оглядела комнату.

Окно было закрыто, тяжёлые шторы плотно сдвинуты. Свечи почти догорели, и мягкий свет их отбрасывал длинные тени на стены. На письменном столе лежала раскрытая книга, рядом – очки в тонкой оправе, словно кто-то недавно читал и внезапно прервал занятие.

Но на полу, кроме этой накидки, не было ничего.

Ни шали, ни перчаток, ни ридикюля – ни малейшего следа присутствия дамы, которой могла бы принадлежать столь нарядная вещь.

– Эта накидка оказалась здесь не случайно, – произнесла Варвара после короткого молчания.

Городничий удивлённо поднял брови.

– Позвольте спросить, почему вы так полагаете?

– Потому что случайность редко бывает столь аккуратной, – ответила она спокойно.

Затем она повернулась к горничной.

– Скажите, вы видели сегодня даму в подобной накидке?

Служанка нерешительно кивнула.

– Да, сударыня… кажется… внизу, в бальном зале… одна из гостей была в серебряной накидке…

– И вы не помните, кто именно?

Девушка виновато опустила глаза.

– Простите… я не запомнила лица.

Варвара вновь посмотрела на лежащую на полу ткань. Серебряные нити в её складках мягко поблёскивали, словно холодные искры.

– В таком случае, – медленно сказала она, – перед нами возникает весьма занимательный вопрос.

Она перевела взгляд на городничего.

– Если хозяйка этой накидки находится сейчас среди гостей внизу, в бальном зале, – продолжила Варвара, – то каким образом её вещь оказалась здесь, в пустой комнате второго этажа?

Ответа не последовало.

В коридоре уже слышались приглушённые голоса – несколько гостей, не выдержав ожидания, поднялись по лестнице и теперь тревожно переговаривались у входа.

Варвара осторожно подняла накидку.

Ткань оказалась неожиданно холодной и тяжёлой в руках.

Она перевернула её и внимательно осмотрела внутреннюю сторону воротника.

Там, почти незаметно среди серебряной вышивки, была сделана крошечная метка.

Чёрный цветок.

Камелия.

Варвара на мгновение замерла, словно внезапно увидела то, что ещё минуту назад оставалось скрытым от всех.

Затем она медленно подняла глаза.

– Полагаю, – произнесла она тихо, но так, что её услышали все присутствующие, – что эта находка имеет гораздо большее значение, чем может показаться на первый взгляд.

И, бережно сложив накидку, добавила:

– Похоже, господа, что загадок в этом доме стало ещё больше.

Первый допрос

Утро после ужасающей ночи началось тихо и мрачно. Петербург, укутанный в снежный туман, казался неподвижным и словно задерживал дыхание. Снег мягко падал на крыши особняков, сливаясь с бледным светом рассвета, а узкие улицы, усеянные следами копыт и саней, отражали безмолвную тревогу города.

В доме Глебовых царила гнетущая тишина: слуги тихо перемещались между залами, не нарушая покоя, а гости, вставая с постели, с трудом пытались собрать мысли после шока. Варвара Соколова, держа в руках аккуратный блокнот и мешочек с накидкой и черной камелией, снова начала систематический допрос всех присутствующих по спискам. Она понимала: каждое слово, каждое движение может стать ключом к разгадке, но одновременно – маскировать настоящих убийц проще всего среди множества подозрительных жестов.

Варвара достала два списка ,развернула их и, словно делая ритуал, начала вслух перечислять всех присутствующих, чтобы каждый ощутил серьёзность происходящего:

Гости:

1. Мадам Глебова, хозяйка дома, вдова графа Глебова 2. Александр Глебов, сын мадам Глебовой 3. Архитектор Рогожин, известный своими проектами особняков в Петербурге 4. Доктор Мальцев, практикующий врач 5. Профессор Пётр Веденский, химик и эксперт по лечебному делу 6. Поэт Вяземский, литератор и критик 7. Николай Барятин, действительный статский советник 8. Леди Карпова, светская дама, покровительница театральных постановок 9. Графиня Милюкова, аристократка и коллекционер антиквариата 10. Герцогиня Беклемишева, известная своими благотворительными балами 11. Граф Толстой, аристократ и финансист 12. Художник Петров, живописец, участник недавней выставки Академии 13. Мадмуазель Лазарева, художница и светская львица

Варвара не спешила, позволяя каждому гостю услышать своё имя, оценивая реакцию, едва заметные движения, тон голоса, напряжение, которое невозможно было полностью скрыть. Затем она перелистнула список слуг:

Слуги:

* Старший лакей Илья, давний слуга семьи Глебовых * Молодой лакей Семён, помощник Ильи * Горничная Анна, ответственная за парадные залы * Кухарка Марья, хранительница кухонных секретов и традиций дома

Первой в зале была вызвана мадам Елизавета Павловна Глебова, хозяйка дома. Она стояла с прямой спиной, лицо её было холодным, как будто попытка скрыть страх.

– Мадам Глебова, – начала Варвара, – где вы находились в момент, когда произошло убийство господина Ордынцева?

– В бальном зале, рядом с сыном, – уверенно ответила вдова. – Я видела, как гости в панике начали перемещаться, но сама не отходила от места.

– Как вы объясните, что ваша заколка с цветком оказалась около покойного Ордынцева?

Елизавета Павловна, держа спину прямо, ответила с лёгким холодком в голосе:

– Не знаю, сударыня. Возможно, кто-то оставил её там специально.

Варвара записала ответ, отметив лёгкую дрожь пальцев – мелочь, которую большинство людей упустило бы. Сын мадам Глебовой, Александр Глебов, молчал. Его глаза бегали по гостям, он выглядел встревоженным, но пытался скрыть нервозность.

– Александр, – произнесла Варвара, – вы что-либо заметили подозрительное перед тем, как господин Ордынцев упал?

– Я… не могу сказать точно, – промямлил он, – но мне показалось, что кто-то быстро проходил мимо лестницы с бокалом.

Его руки нервно перебирали бумаги, разбросанные на столике. Варвара подошла к нему и спокойно сказала:

– Александр, эти бумаги могут быть важны для следствия. Позвольте взглянуть.

Юноша замялся, опуская глаза, будто осознавая, что каждое движение фиксируется. Варвара аккуратно собрала листы – схемы и перечень гостей, на первый взгляд ничего особенного, но нервозность сына говорила сама за себя.

Следующим был архитектор Рогожин. Его руки едва заметно дрожали, когда он поправлял манжеты.

– Господин Рогожин, – мягко спросила Варвара, – где вы находились?

– Возле лестницы, – ответил он ровно, – но я не подходил близко к господину Ордынцеву. Я лишь заметил накидку… серебряную, мелькнувшую на втором этаже.

Эта улика совпадала с находкой накидки, но Варвара понимала, что это скорее намёк на ложное подозрение, ведь он мог видеть её случайно.

Доктор Мальцев стоял неподвижно, глаза внимательные, руки за спиной:

– Я находился у стола с бокалами, проверял, чтобы никто не оступился, – сказал он. – Никаких странных действий не заметил, разве что гости были встревожены…

Варвара сделала пометку: доктор выглядит спокойным, но излишняя точность и формулировки могут быть маской.

Профессор Веденский, присевший за стол, заметно напрягся, когда его вызвали:

– Я наблюдал за движением гостей, – начал он, – особенно за расположением бокалов. В момент падения Ордынцева кто-то скользнул мимо меня, слишком быстро для приличного балла.

Поэт Вяземский выглядел задумчивым:

– Я стоял у окна, слушал музыку, и когда раздался крик, я заметил лишь движение среди гостей… Но кто конкретно, не могу сказать, – произнёс он, слегка наклонив голову.

– Ваши записи и стихи, господин Вяземский, – уточнила Варвара, – могли ли они быть использованы для создания… намёков на убийство?

—А именно фраза в стихах , которую вы произнесли на балу :

«В сиянии мрамора – трещина скрыта,

Под блеском огней – ледяная вода…»

– Это просто стихи…,—воскликнул Вяземский.

Поэт слегка покраснел, что выглядело нервозно.

Николай Барятин сохранял холодное достоинство:

– Я стоял у камина, обсуждал последние новости с графиней Милюковой, – сказал он, – и ничего подозрительного не заметил.

Но Варвара отметила лёгкое движение его пальцев по перчаткам – знак тревоги.

Далее были леди Карпова, графиня Милюкова, герцогиня Беклемишева, граф Толстой, художник Петров и Мадмуазель Лазарева. Каждый давал показания: кто-то говорил уверенно, кто-то – с дрожью в голосе. Варвара ловила каждый невербальный сигнал, каждую мелочь: движение глаза, дрожь руки, напряжение плеча. Эти детали, казалось бы незначительные, становились настоящими уликами.

– Теперь, – произнесла Варвара, – мы приступаем к слугам. Их свидетельства могут быть столь же ценны, как и показания гостей.

Старший лакей Илья спокойно сказал:

– Я был у парадного входа, наблюдал за движением гостей и за бокалами.

Молодой лакей Семён добавил:

– Я помогал перенести напитки и видел, что кто-то оставил бокал в неуместном месте.

Горничная Анна вспомнила, что видела странное движение на лестнице, а кухарка Марья упомянула, что заметила в столовой нечто, что позже оказалось обычным предметом, но могло выглядеть подозрительно для тех, кто наблюдал издали.

Варвара внимательно записывала все детали, отметила ложные зацепки и возможные отвлекающие факторы: разбросанные бумаги Александра Глебова, случайный взгляд Рогожина, химические разговоры Веденского, странные движения Лазаревой.

Когда допрос закончился, Варвара осталась одна на минуту, разглядывая накидку с черной камелией. Символ тайного общества теперь казался ей не просто красивым узором – он был предупреждением, загадкой, скрытой в роскоши и манерности этого дома.

– Кто бы ни оставил её, – тихо сказала она себе, – знает, что его поступок будет замечен. И я замечу.

Городничий растерянно развёл руки:

– Но как понять, кто настоящий убийца?

– Время покажет, – спокойно ответила Варвара. – Пока что нужно быть внимательными ко всем.

Зал опустел, но тишина теперь казалась полной, почти густой. На улице снег продолжал падать, и каждый звук – шаг по лестнице, скрип двери, тихий шёпот в коридоре – эхом отдавался в этом старом доме. Варвара знала, что расследование только начинается, и что тайны, спрятанные среди гостей и слуг, могут раскрыться не скоро, но обязательно будут найдены.Тяжёлые шторы медленно колыхались от сквозняка, и в свете ламп отражения в зеркалах стали едва заметно искажёнными, как будто комната сама пыталась сохранить тайну. Гости, уставшие от напряжения, начали расходиться по своим покоям, обсуждая события тихими, едва слышными шёпотами, и словно опасаясь, что любой звук может нарушить непреложный закон молчания.

Профессор Веденский, привычно задумчивый и методичный, остался в зале, покачивая головой и рассматривая накидку с камелией, которую Варвара временно оставила на столике, прежде чем упаковать окончательно. Его глаза блестели в свете свечей, а тонкие пальцы аккуратно гладили края шелковой ткани, словно пытаясь уловить в узорах скрытый смысл.

– Позвольте, господа, – начал профессор, и его голос звучал мягко, почти философски, – если мы позволим себе отвлечься от ужаса произошедшего, то должны отметить: черная камелия – не просто редкое растение, а символ, который всегда использовался избранными кругами для обозначения тайных знаний и власти.

Гости, ещё остававшиеся в зале, остановились и повернулись к нему, заинтересованные, хотя понимали, что речь идёт скорее о культурном курьёзе, чем о следственной информации.

– Черная камелия, – продолжал Веденский, – появилась в Европе в начале XIX века. Редчайший гибрид, привезённый из южных земель Азии, где в монастырях считали её цветком, способным отражать внутреннюю сущность человека. В мистических трактатах Камелия ассоциировалась с двойной природой – красота и опасность, притягательность и смертельная сила.

Он слегка наклонился, и голос его понизился, став почти шёпотом:

– В некоторых тайных обществах, о которых немногие знают, чёрная камелия использовалась как знак принадлежности. Тот, кто носил или оставлял её, демонстрировал связь с кругом посвящённых, а также готовность вершить судьбу, оставаясь в тени.

Некоторые гости заметно вздрогнули, особенно те, кто уже слышал от Варвары о возможности тайного общества. Леди Карпова прижала руку к груди, а графиня Милюкова даже слегка отклонилась назад, словно пыталась дистанцироваться от невидимой угрозы.

– Профессор, – осторожно спросил Николай Барятин, – вы говорите о символике. Но существует ли научное объяснение тому, почему именно этот цветок – чёрный?

– Разумеется, – улыбнулся Веденский. – Пигмент, отвечающий за насыщенный оттенок лепестков, образуется только при особых условиях почвы, освещения и воды. Это редкое сочетание делает растение практически уникальным. Своей редкостью и неизменно тёмным окрасом черная камелия завоевала особое значение среди коллекционеров и ценителей тайного знания.

– А что насчёт ядовитых свойств? – спросил тихо поэт Вяземский, склоняясь к профессору.

– Чёрная камелия, – начал Веденский, – сама по себе смертельной не является. Но её присутствие в литературных источниках, трактатах алхимиков и эзотериков всегда ассоциировалось с опасностью, с «покрытой тайной смертью», если хотите. Именно поэтому подобная метка или украшение на одежде может восприниматься как предупреждение или символ принадлежности к обществу, которое играет с судьбами людей.

В зале воцарилась необычная тишина. Даже старший лакей Илья замер, словно боясь нарушить невидимую магию слов профессора. Варвара, стоя в стороне, наблюдала за каждым лицом – её аналитический ум отмечал не только реакцию гостей, но и лёгкие дрожи, едва заметные взгляды в пол, напряжение, которое заставляло дыхание ускоряться.

– Но не следует забывать, – продолжил Веденский, уже обращаясь к мадам Соколовой, – что черная камелия – лишь символ. Настоящая сила всегда за людьми, которые её используют. Цветок может быть простым украшением, но если им владеют хитроумные люди с тайными целями… – он сделал короткую паузу, – последствия могут быть весьма… неожиданными.

В этот момент Варвара заметила, что взгляд Мадмуазель Лазаревой слегка изменился. Художница, до этого почти невидимая среди гостей, теперь внимательно следила за каждым словом профессора, будто пытаясь уловить скрытый смысл. Она сжала руки, слегка опустив плечи, и Варвара поняла: в этом доме все следят друг за другом, даже когда разговор кажется внешне безопасным.

Постепенно гости начали расходиться по покоям, осознавая, что ночь уже наступила. Величественные залы опустели, за окнами Петербурга сияли огни фонарей, отражаясь в ледяных крошках снега, что покрывал улицы. Сквозняк шептал среди люстр и карнизов, и каждый звук казался необычайно отчётливым.

Варвара, оставаясь последней, прогуливалась по залу, держа в руках мешочек с накидкой. Она остановилась у большого окна и посмотрела на ночной город. Луна пробивалась сквозь облака, обнажая тёмные силуэты крыш, шпилей и каналов. Ветер доносил запах мокрого камня, дыма от труб и морской соли, и всё это сочеталось с тревожной тишиной дома, где на каждом шагу могла скрываться тайна.

Она обратилась к профессору Веденскому, который теперь сидел на стуле у столика, поглаживая подбородок:

– Профессор, а вы когда-нибудь видели, чтобы символ черной камелии использовался в преступных целях?

Веденский задумался, морщась от мыслей, но ответил спокойно:

– В истории Европы было несколько случаев, когда редкие символы, вроде камелии, использовались для того, чтобы скрыть истинные мотивы. Люди с амбициями, готовые действовать скрытно, нередко использовали растения, цветы и даже украшения как знаки принадлежности. Но повторю: это лишь символ. Сила всегда за людьми.

Ночь постепенно углублялась. Ветви деревьев за окнами скрипели, словно стараясь подсказать свои секреты, а в зале за каждым поворотом тени играли странными, почти живыми образами. Горничная Анна прошла тихо мимо Варвары, неся свечу, а старший лакей Илья усердно проверял закрытые двери. Молодой лакей Семён тихо переставлял стулья, а кухарка Марья медленно несла поднос с горячим чаем для тех, кто ещё оставался в доме.

Варвара Андреевна вернулась к столу и ещё раз взглянула на накидку. Камелия, серебряные нити, тончайший бисер – всё это было прекрасно, но символизировало нечто большее, чем просто красоту. Она понимала, что тайны, спрятанные в этом доме, ещё только начнут открываться, а ночь – время, когда интриги становятся особенно острыми.

С тяжёлым, но сосредоточенным вздохом Варвара направилась к своей комнате. За окном Петербург погружался в сон, а в доме, несмотря на кажущуюся тишину, каждый звук, каждый шаг казался наполненным тайной. Она знала: утро принесёт новые загадки, новые вопросы, а тайные мотивы и символы черной камелии ещё долго будут волновать всех, кто был свидетелем той ночи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.