Ярослав Комиссаров
Тишина громче крика. Книга 2. Дорога на север

Глава 1 Рана

Алексей вёл катер по середине реки. Вода была чёрной, как смола, и отражала небо, затянутое тучами. Мотор «Калины» не просто гудел — он вгрызался в тишину, как ржавый нож в натянутую кожу. Вибрация передавалась через штурвал прямо в кости, отдаваясь в зубах. Ему казалось, что этот звук слышно за километры, что он — маяк.

Он не слышал ничего вокруг. Ни тихого плача Лизы, ни всхлипов Кати — только собственные мысли, которые ходили по кругу, как собака, которую привязали и забыли. На корме Оля возилась с Игорем. Леша не оборачивался — боялся увидеть то, после чего уже нельзя будет делать вид, что всё образуется. Но запах он чувствовал отчётливо. Сладковатый, медный дух старой крови и тошнотворная вонь гниющей плоти от бинтов на руке друга. Игорь горел. Жар от его тела иссушал воздух в тесной рубке, делая его густым и липким.

За кормой остался город, превратившись в серое пятно. Впереди темнела вода, уходящая в Рыбинское водохранилище. Леша не хотел соваться туда ночью. Места он не знал, а Игорь с простреленной рукой — не штурман.

— Оля! — позвал он, не оборачиваясь. — Подойди.

Она подошла, встала рядом. Леша мельком глянул на её руки — пальцы в крови, запёкшейся под ногтями.

— Как он?

— Держится пока, — голос сел, будто она час кричала, хотя она молчала всю дорогу. — Температура высоченная, дали жаропонижающее, но это как мёртвому припарки. Ему нужен врач. Настоящий.

— Знаю.

Он смотрел на воду. Берега сжимались, начинался проход между островами.

— Нужно вставать на ночь, — сказал Леша. — Дальше не пойдём.

Оля молча кивнула.

Подошла Катя. Лицо серое, глаза сухие и какие-то дикие.

— Леша, скажи прямо. Что делать? Я не хочу его терять.

Она прижалась к нему, и Леша почувствовал, как она дрожит. Мелко, часто, будто озноб бьёт.

— Будем искать место, — ответил он. Ладонь нащупала лопатки — острые, как у подростка, хотя Катя всегда была плотной. — Если Игорь переживёт эту ночь, всё будет хорошо.

Врал он или нет, Леша и сам не знал.

Катер сбавил ход. Проплывали посёлки — чёрные, без единого огонька, словно вымершие муравейники. Леша уже хотел причаливать, когда с носа катера позвала Лиза.

— Пап! Папа, смотри!

Она стояла у бортика, прижимая к глазам бинокль. Пальцы дрожали. Леша подошёл, положил руку на плечо дочери. Худенькое, напряжённое.

— Что там, стрекоза?

— Там свет! — Лиза ткнула пальцем в темноту. — Вон там, далеко, я видела!

Леша взял бинокль. Сначала ничего, только чернота и ветки. Потом поймал: слабый, желтоватый огонёк, дрожащий среди деревьев. Живой, трепетный огонь.

— Лампа, — сказал он тихо.

— Значит, там люди, — сказала Оля.

— Что будем делать? — Оля сжала его руку так, что побелели костяшки.

— Надо проверить. Нам всё равно останавливаться.

Катя шагнула вперёд, встала между ним и бортом.

— Не надо, — голос сорвался на шёпот. — Давай просто проплывём. Найдём другое место. Я не хочу снова наткнуться на такого, как этот участковый.

— А если там помогут? — Леша посмотрел на Катю. — Если это шанс? Я хотя бы проверю.

Голос дрогнул. Катя молчала.

Леша заглушил мотор. Тишина ударила по ушам, заставляя сердце пропустить удар. Катер по инерции скользнул к берегу, шурша днищем по гальке. Звук показался грохотом обвала.

— Сидите тихо, — одними губами произнёс он. — Ни звука.

---

Алексей спустился в воду. Весенняя вода обожгла холодом, отрезав дыхание, полезла под штаны, сжала икры ледяными пальцами. Холод на секунду отрезвил, сбил навязчивый звон в ушах. Он прижал к груди арбалет и нож. Нож от воды потяжелел, оттягивал ремень.

Свет горел метрах в двадцати от берега, освещал крыльцо и часть стены. Дом стоял одиноко, с трёх сторон облепленный лесом. Со стороны реки висели сети — рыбацкие, с поплавками из пенопласта. Забор из жердей и веток — от зверя, не от людей.

Леша выбрался на берег, присел в кустах и замер.

Тишина. Такая, что уши закладывает. Только вода за спиной плещет и где-то далеко треснула ветка. Или показалось?

Ни ночных птиц, ни ветра. Только далёкий плеск воды и собственное сердцебиение в ушах.

Леша ждал. Минута, две, пять. Свет горел ровно, не мигая. Никто не выходил, никто не двигался за окнами. В доме будто никого не было.

Он уже собрался встать, когда ветер потянул со стороны дома и принёс запах. Рыба. Типа. И ещё что-то сладковато-приторное, отчего желудок неприятно сжался. Леша не мог понять, что это, но пальцы сами сжались на рукоятке ножа, спина покрылась холодным потом.

Он выждал ещё. Ничего.

Ладно.

Леша поднялся и, стараясь не наступать на сухие ветки, двинулся к крыльцу. Под ногами хлюпало, мокрая одежда липла к телу, с волос на лицо стекала вода. Он вытер глаза рукавом и поставил ногу на первую ступеньку. Дерево скрипнуло.

— Можешь убрать нож.

Голос из-за двери. Хриплый, низкий, спокойный.

Леша замер. Кровь отхлынула от лица. Сердце ухнуло вниз и забилось часто-часто, отдавая пульсом в кончиках пальцев, сжимающих нож. Он попробовал сглотнуть — в горле пересохло, язык прилип к небу.

— Я тут один, — продолжал голос. — Если с миром — заходи, поговорим. Если нет — уходи. У меня ружьё, и оно смотрит на дверь.

Леша стоял, не в силах пошевелиться.

— Я... — Голос сорвался. Леша откашлялся. — Я с миром.

Он убрал нож в чехол, толкнул дверь.

В лицо ударило тепло. Пахло печкой, ухой и табаком — терпко, по-домашнему, до рези в глазах. Леша шагнул через порог и замер, не закрывая дверь.

Комната была одна. Печь в углу, стол посередине, занавешенное окно, на стене — старые ходики с облупившейся краской. Под ними, на гвозде, висело ружьё. Второе.

Дед сидел за столом. В руках у него была двустволка, направленная чуть вниз, но Леша видел: дернись он — ствол поднимется раньше, чем он сделает шаг. Дед смотрел спокойно. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Слишком ясные для этого мира. Изо рта, спрятанного за густыми усами, торчала трубка, над ней лениво вился дымок.

— Осмотрелся? — Дед усмехнулся одними глазами. — Садись давай, пока ноги не устали.

Леша выдохнул, прошёл к столу и сел на табурет. Тот жалобно скрипнул.

— Тихон Владимирович, — старик выпустил дым и переложил трубку в руку. Ружьё поставил к ноге, стволом в пол.

— Алексей.

— Я видел вас с берега, Леша. — Тихон прищурился. — Ты с бабами и двумя девчонками. Где они?

Леша молчал, глядя старику в глаза. Тот выдержал взгляд.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь вам навредить? — В голосе усмешка. — Если б хотел — ты бы до крыльца не дошёл. Я вас за полчаса услышал. Мотор в этой тишине — как гром средь бела дня.

Леша кивнул.

— Они на катере. У меня друг раненый. Ему помощь нужна.

— Рана? — переспросил Тихон. — Какая? Укус? Царапина? Или пуля?

Алексей замялся на секунду.

— Пуля, — ответил он.

Тихон кивнул, поднимаясь. Движение было плавным, змеиным. Ни скрипа костей, ни кряхтения. Он встал, и Леша вдруг понял, что не знает, сколько ему на самом деле лет.

— Пулю я вытащу, — сказал старик. — А вот если зараза... — он не договорил. — Пошли за твоим другом.

---

Игоря занесли в дом вчетвером. Леша, Тихон и женщины — тащили на руках. Игорь был горячий, потный и тяжёлый, как мешок с мокрым песком. Голова моталась, с губ срывался тихий стон.

Тихон кивнул на стол у противоположной стены.

— Кладите сюда. Осторожно.

Когда Игоря уложили, Тихон склонился над ним, отодрал присохшую к ране рубашку. Леша увидел: отверстие небольшое, аккуратное, но вокруг — чернота, расползающаяся под кожей.

— Давно? — спросил Тихон, не оборачиваясь.

— С утра.

— Давно, — повторил старик. И добавил, уже громче: — Оля, мне помощь нужна. В углу бутылка. Самогон, семьдесят градусов. Налей в миску и тащи сюда. И чайник поставь. Катя, займись девочками. Не давай им смотреть.

Он перевёл взгляд на Алексея.

— Леша. Будешь держать Игоря.

— А вы точно справитесь? — голос прозвучал жалко.

— Не попробуем — не узнаем, — пожал плечами Тихон. — И давай на «ты».

Оля метнулась выполнять. Тихон открыл старую кожаную сумку из угла — Леша увидел ржавый нож для разделки рыбы, толстую иглу, грубые нитки. И кусачки.

— Ветеринаром был, — сказал Тихон. — Лошадей лечил, коров. Бывало, и на сердце оперировал. Лошади правда. Но тут анатомия похожая.

Он плеснул в кружку самогона, сделал глоток и протянул Леше.

— Я не пью.

— Это не тебе. Ему.

Леша взял кружку, приподнял голову Игоря. Глаза друга закатились, веки дрожали. Игорь был тяжёлым, вялым.

— Давай, Игорь. Давай, родной. Выпей.

Он поднёс кружку к губам. Игорь не открывал рот, и Леша разжал ему челюсть пальцами — жёстко, до хруста. Влил самогон. Холодная, обжигающая жидкость хлынула в горло. Игорь дернулся, закашлялся, но не открыл глаза.

— Хватит, — сказал Тихон. — Дальше я сам. Держите его крепко. Очнётся — будет кричать.

Катя вцепилась в ноги Игоря, Оля — в здоровое плечо. Алексей встал у изголовья, прижимая раненую руку друга к столу.

Тихон не стал тратить время. Плеснул самогоном прямо на рваную рану.

Игорь взвыл. Это был не человеческий крик, а звериный вопль боли. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись так, что казалось, кости треснут.

— Держи! — рявкнул Тихон, не меняясь в лице.

Он работал быстро, жёстко. Разрез был грубым. Тихон шарил пальцами в мясе, выискивая пулю. Звук чавканья и хруста смешивался с тяжёлым дыханием и всхлипами женщин. Пахло кровью, самогоном и рыбой. Медный, тошнотворный запах свежей крови смешался с въевшимся в дерево духом тины. У Леши свело желудок.

Алексей смотрел на лицо старика. Тихон не морщился. Работал как мясник на бойне — эффективно и без эмоций. В глазах только сосредоточенность хищника.

Лиза сидела на кровати в углу, но Леша видел краем глаза: она смотрит. Не отрываясь смотрит, как старик копается в руке Игоря, как алая кровь заливает стол, как Тихон вытаскивает что-то щипцами и кидает в миску с металлическим звоном.

— Вот она, — пробормотал он, выковыривая что-то грязное, окровавленное. — Кусок грязи и ржавчины. Хорошо, что не в сустав.

Игорь уже не кричал, только тихо скулил, и его била мелкая дрожь. Леша чувствовал, как тело друга ходуном ходит под ладонями. Тело помнило боль даже без головы.

— Готово, — сказал Тихон.

Леша открыл глаза. Старик зашивал рану грубыми стежками, затягивая нить так, что кожа стягивалась в уродливый бугор. Быстро, крупными стежками.

— Антибиотики дал, какие были. Обезболивающее. — Этого мало. Нужны нормальные лекарства, иначе заражение.

Катя шагнула вперёд. Лицо белое, глаза провалились.

— Он... он выживет?

— От потери крови — должен, — Тихон набивал трубку, глядя куда-то в сторону. — А от заражения — как повезёт. Теперь от вас зависит. Эту ночь продержится.

Катя всхлипнула, прижала ладони к лицу.

— Спасибо, — сказал Леша. — Спасибо вам.

Тихон подошёл к печи, чиркнул спичкой, раскурил трубку.

— Я рад, что хоть кому-то помог, — сказал он сквозь дым. — В этом мире это редкость. Обычно мы только забираем.

---

Была уже глубокая ночь. Оля, Катя и девочки спали на широкой кровати в углу, сбившись в кучу. Игорь лежал на столе, дышал ровно, жар отпустил. Леша сидел напротив старика и смотрел, как тот курит.

— Откуда свет? — спросил Леша, кивнув на лампу.

— Аккумулятор. На берегу панели стоят, солнечные. Днём заряжают, ночью пользуюсь.

Леша кивнул.

— А почему ты здесь? — спросил он. — Один.

Тихон долго молчал, глядя на дым.

— Когда всё началось, я в городе был. Жена и сын с семьёй — в отпуске, в санатории на юге. Сначала связь была, они в аэропорт ехали. А потом... — Он замолчал, сглотнул. Кадык дернулся под седой щетиной. — Потом всё.

Он докурил, выбил трубку о край стола.

— Я не знаю, что с ними. Не смог помочь. — Он поднял глаза на Лешу. — Так пусть хоть вам помогу. А здесь я потому, что это наша дача. Если они живы, придут сюда.

Он отвернулся к окну. За стеклом была чернота, и только свет лампы дрожал на стекле жёлтым пятном.

Леша молчал. Если Игорь умрёт и обратится, этот старик, который так ждёт свою семью, убьёт их всех.

— Ладно, — сказал Тихон, поднимаясь. — Ты ложись у печки, там тепло. Я в кресле. Утром подумаем, где вам лекарства искать.

Леша кивнул. Лёг на пол, подстелив куртку. Спать не хотелось, но тело ломило. Он слушал дыхание Игоря — хриплое, прерывистое. Слушал, как за стеной шумит лес. И слушал, как в кресле, в метре от него, ровно и тяжело дышит старик.

Больше всего Алексея пугало не это.

Тихон не спросил, куда они плывут. Не спросил, есть ли у них оружие. Не спросил, почему они так напуганы.

И этот свет на крыльце... Леша вдруг понял, что это не маяк надежды. Это приманка.

Алексей закрыл глаза. Где-то далеко, на той стороне реки, треснула ветка.

Или показалось.

Глава 2. Больница

Утро встретило их серым небом и тишиной, которая успела стать привычной. Леша сидел у печки, прислонившись спиной к теплой стене, и смотрел на Игоря. Друг лежал на столе, дышал тяжело, с хрипом. Лицо серое, губы обветренные, потные волосы прилипли ко лбу.

Оля спала на кровати, обняв Лизу и Машу. Девочки прижимались к ней с двух сторон, как котята. Лизе четыре, Маше семь — они ещё не понимали до конца, что происходит, но уже научились не шуметь и не задавать лишних вопросов.

Катя сидела рядом с Игорем, положив голову на его здоровую руку. Она не спала — просто сидела с открытыми глазами и смотрела в одну точку.

Тихон возился у печки, раздувал угли. От него пахло табаком и той особенной чистотой, которая бывает у людей, привыкших жить одними, но следить за собой.

— Надо поговорить, — сказал он негромко, кивнув Леше на дверь.

Они вышли на крыльцо. Утро было прохладным, от реки тянуло сыростью. Лампа на крыльце давно погасла — Тихон выключил её на рассвете.

— Я смотрел рану, — сказал Тихон, доставая трубку. — Плохо дело. Не чернеет, слава богу, не заражение. Но гной пошёл. Температура за сорок. Если за сутки не дать ему нормальных антибиотиков — умрёт.

Леша молчал. Он уже знал, что последует дальше.

— Есть место, — Тихон раскурил трубку, выпустил дым. — В Рыбинске. Левый берег. Больница судорабочих. Старинный комплекс, ещё купцы строили.

— Больница? В городе?

— На окраине. На Бурлацкой улице, прямо на берегу. Там и главный корпус, и хирургия, и даже часовня. До девяностых работала, потом закрылась. — Он затянулся. — Но аптечные склады могли остаться. В таких местах всегда был запас на случай эпидемий.

Леша насторожился:

— Откуда ты знаешь?

Тихон помолчал. Смотрел куда-то в сторону реки, будто видел там что-то, невидимое Леше.

— Дочка моя, Света, там медсестрой работала. В последние годы, перед самым концом. Я её туда устроил через знакомых. — Он сглотнул. Кадык дернулся под седой щетиной. — Когда всё началось, она сказала: «Папа, мы заперлись в подвале, тут врачи, лекарства, мы продержимся». А потом связь оборвалась.

— И ты хочешь её найти.

— Хочу узнать. Жива ли. Или... — он не договорил.

Леша посмотрел на реку. Вода была серая, спокойная.

— Когда идём?

— Сейчас. — Тихон выбил трубку. — Но пойдём вдвоём. Женщин и детей брать нельзя. Игорь — обуза. Если не вернёмся за сутки — пусть уходят. Оля справится.

Леша кивнул.

---

Сборы были быстрыми. Оля молча собрала рюкзак: вода, сухари, нож, фонарик. Когда Леша застёгивал лямки, она подошла и положила руку ему на грудь.

— Вернись, — сказала тихо.

— Вернусь.

Катя даже не подошла — сидела у Игоря и смотрела на него так, будто могла удержать взглядом.

Маша и Лиза проснулись. Лиза, младшая, подбежала к отцу:

— Папа, ты куда?

— Я скоро, стрекоза. Ты тут за мамой смотри.

— Хорошо. — Она чмокнула его в щёку и убежала к Маше.

Тихон уже ждал на крыльце.

— Пошли.

---

Катер шёл по Волге час с небольшим. Тихон стоял у штурвала, Леша смотрел на берега. Город появился неожиданно — сначала отдельные дома на высоком берегу, потом больше, плотнее. Рыбинск встретил их тишиной и пустыми окнами.

Тихон свернул к левому берегу, сбавил ход. Показался мыс, заросший старыми липами, а за ними — деревянные здания. Главный корпус с надписью «Больница» под треугольным фронтоном, рядом — часовенка с крестами на резном декоре, дальше — два бревенчатых строения. В глубине участка — корпус красного кирпича.

— Хирургический, — сказал Тихон. — Аптека должна быть в главном.

Они причалили. Тишина здесь была плотной, давящей. Только ветер шумел в липах да где-то далеко хлопала выбитая створка.

Тихон повёл их тропой через заросли. Окна первого этажа заколочены, но кое-где доски выломаны — тёмные провалы зияли, как пустые глазницы. Стёкла на втором этаже выбиты, ветер шевелил тюль за рамами.

В нос ударил запах сырой древесины, плесени и ещё чего-то сладковато-тошнотворного.

— Здесь, — Тихон показал на главный корпус.

---

Внутри пахло старой больницей — хлорка, лекарства, и тот самый приторный запах. Коридоры пусты. На полу — разбросанные истории болезней, шприцы, перевёрнутая каталка. В углу валялась сломанная капельница.

Они прошли по коридору. Справа и слева — двери палат, некоторые открыты, некоторые заперты. Из одной тянуло такой вонью, что Леша зажал нос рукавом. Тихон даже не поморщился.

— Аптека на втором, — одними губами сказал он. — Лестница в конце.

Они дошли до лестницы, начали подниматься. Ступени были бетонные, но каждая норовила скрипнуть. На втором этаже было светлее — окна не заколочены, солнце пробивалось сквозь грязные стёкла.

Коридор второго этажа пуст. Только какое-то тряпьё посередине да разбросанные бумаги. Леша поднял одну — рецепты, счёт за лекарства, датированный 2019 годом.

— Сюда, — Тихон показал на дверь с табличкой «Аптека».

Дверь заперта. Тихон достал нож, попробовал поддеть замок — бесполезно.

— Ключ у заведующей, — сказал он. — Кабинет на первом. Жди здесь.

Леша хотел возразить, но старик уже исчез в темноте лестницы.

---

Леша ждал. Минута, две, пять. Тишина давила на уши. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап.

Потом он услышал это.

Шаги. Снизу. Мерные, тяжёлые. Не Тихон — тот ступал легко.

Леша выключил фонарь, прижался к стене. Шаги приближались. Шарк-шаг. Шарк-шаг.

Из проёма лестницы показалась фигура.

Человек в белом халате. Мужчина, лысый, с застывшим выражением ужаса на лице — рот открыт в беззвучном крике, застывшем навсегда.

Он шёл, не глядя по сторонам. Губы его двигались — беззвучно, судорожно, повторяя одно и то же движение. Складывались в слова, которые он уже никогда не сможет произнести.

Откройте. Доктор. Лекарство. — читалось по этим мёртвым губам.

Но в коридоре было тихо. Абсолютно тихо. Только шарканье подошв по кафелю.

Леша затаил дыхание. Фигура прошла мимо, даже не повернув головы. Запах от неё шёл приторно-сладкий, трупный. Она двигалась — шарк-шаг, шарк-шаг.

Когда фигура скрылась за поворотом, Леша выдохнул. Сердце колотилось в горле.

Тихон появился через пять минут. В руках — связка ключей.

— Видел? — спросил он.

— Видел.

— Заведующий аптекой. — Тихон кивнул в сторону, куда ушла фигура. — Застрял. Если не трогать — не опасен. — Он протянул ключи. — Пошли.

---

Аптека открылась со второго раза. Внутри темно, пахло пылью. Тихон быстро прошёл к шкафам, начал собирать антибиотики, обезболивающее.

— Хватит на неделю, — сказал он. — Если повезёт.

И тогда снизу донёсся звук. Скрежет. Будто металлом по стеклу.

Тихон замер.

— Это из подвала, — сказал он тихо.

— Там кто-то есть?

Тихон молчал. Лицо стало жёстче, старше. Он положил лекарства в рюкзак и направился к выходу.

— Ты куда? — Леша схватил его за руку.

— Там может быть моя дочь.

— Что?

Тихон обернулся. В глазах — такая тоска, что Леша отшатнулся.

— Света. Могла спрятаться в подвале. Там раньше был склад, убежище. Я должен проверить.

— Я с тобой.

— Нет. — Тихон покачал головой. — Это моё. Жди здесь. Если через час не вернусь — уходи. Лекарства у тебя.

Он ушёл.

---

Леша ждал. Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Внизу было тихо.

Он не выдержал. Вышел в коридор, спустился на первый этаж, нашёл дверь в подвал. Она была приоткрыта.

Леша достал нож, шагнул вниз.

Подвал встретил сыростью и холодом. Стены каменные, старинной кладки, потолок низкий — приходилось пригибаться. Коридор уходил в темноту, по бокам — зарешеченные двери складских помещений. Из-за некоторых доносилось движение. Нечеловеческое.

Луч фонаря выхватывал из темноты решётки, ржавые стеллажи, ящики с надписями «Медикаменты». Воздух был спёртым, сырым — каждый вдох отдавался в груди холодом. Леша понял, что вспотел, хотя здесь было не жарко — просто липкий ужас выползал из каждой щели.

В конце коридора горел свет.

Леша приблизился. Это была последняя комната, с открытой дверью. Внутри горела керосиновая лампа, стояла на полу среди разбросанных коробок.

И в свете лампы он увидел их.

Тихон стоял на коленях. Перед ним, в углу комнаты, сидела она.

Девушка. Молодая, худая, в грязном белом халате, из-под которого виднелась бирка с именем «Света». Волосы спутаны, лицо бледное до синевы. Но глаза... глаза были чёрными. Без белков, без зрачков — просто чернота.

Руки — неестественно длинные, тонкие, как паучьи лапы, лежали на коленях. Она не дышала.

Но она слушала.

— Света, — голос Тихона был тихим, почти спокойным. — Прости. Я искал тебя.

Девушка не отвечала. Сидела неподвижно и смотрела на отца чёрными глазами.

Тихон протянул руку, чтобы коснуться её лица.

И тогда губы её растянулись.

Медленно, неестественно широко, обнажая пасть, полную мелких острых зубов. Это не было улыбкой — просто механическое движение мёртвых мышц, гримаса, застывшая на лице.

И одновременно с этим — звук.

Не смех. Не голос. Что-то другое — сухой, скрежещущий шорох, будто кто-то водил костью по стеклу. Звук шёл не из горла — мёртвая грудь не вздымалась. Он шёл откуда-то изнутри, из сведённых судорогой мышц, из трущихся друг о друга костных пластин, которые мутация привела в движение.

Леша понял: она не смеётся. Она имитирует. Повторяет то, что слышала при жизни, но мёртвое тело может выдавить из себя только этот скрежет.

— Света... — Тихон не отдёрнул руку.

Длинные пальцы схватили его запястье. Поднесли кисть к лицу. И снова этот звук — скрежет, сухой, как шелест костей.

— Иди, — не оборачиваясь, сказал Тихон. — Иди, Леша. Уходи.

— Я не оставлю...

— Это моя дочь. Я обещал её найти. — Тихон посмотрел через плечо. Глаза мокрые. — Я нашёл. Иди. Спаси друга.

Девушка потянула Тихона к себе. Он не сопротивлялся.

Леша сделал шаг назад. Потом ещё один.

Тихон посмотрел на него. Губы шевельнулись — беззвучно, одними движениями.

Спасибо.

Пальцы сомкнулись на его горле.

Без звука.

Леша побежал.

---

Он вылетел из подвала, промчался по коридору, скатился по крыльцу наружу. Солнце било в глаза, трава шелестела под ногами. Он бежал, не разбирая дороги, и только когда упал на колени у воды, понял, что не может отдышаться. Лёгкие рвали воздух, но насытиться не могли. Руки дрожали мелкой противной дрожью, какой не бывает от холода.

Рюкзак с лекарствами был с ним.

Из больницы не доносилось ни звука.

Леша сидел в траве и смотрел на старые корпуса. Часовня с крестами, главный корпус, хирургический из красного кирпича. Красивые. Мёртвые.

В окне подвала мелькнул свет — и погас.

Он поднялся и пошёл к катеру.

---

Вернулся затемно. Оля ждала на крыльце, вглядываясь в темноту. Когда Леша вышел из леса, она бросилась к нему, вцепилась так, будто хотела удержать навсегда.

— Ты один? — спросила тихо.

— Один.

— А Тихон?

Леша посмотрел на лампу на крыльце. Она не горела.

— Он остался там, где хотел быть.

Оля ничего не спросила. Только взяла его за руку и повела в дом.

Игорь лежал на столе. Катя подняла голову — глаза красные, но сухие.

— Лекарства? — спросила она.

Леша молча достал из рюкзака упаковки. Положил на стол.

— Хватит на неделю.

Катя кивнула и отвернулась к Игорю.

Ночью Леша вышел на крыльцо. Смотрел на реку, на тот берег, где в темноте ничего не было видно.

Потом достал спички, посмотрел на лампу висящую над дверью.

Глава 3 Трещина

Ночь не принесла облегчения. Она нависла над домом Тихона тяжёлым, свинцовым крылом. Лампа на крыльце не зажглась — фитиль остыл, стекло затянуло инеем. Внутри пахло остывающей печью, сыростью и тем сладковато-тошнотворным запахом, который теперь преследовал Лешу повсюду: запах чужой смерти.

Игорь лежал на лавке, укрытый до подбородка. Лицо его было серым, восковым, но дыхание оставалось ровным, хриплым. Пуля Федора, вышедшая навылет, оставила после себя рваное мясо, которое уже наливалось лихорадочным жаром. Это была старая добрая гангрена — грязь, попавшая в рану вместе с куском свинца. В обычном мире её лечили бы антибиотиками. В этом мире она была медленным, но верным палачом.

Катя сидела на табурете рядом, не отрываясь от лица мужа. Она не плакала. Глаза у неё были сухими, красными, как пустые глазницы черепа. Она смотрела не на Игоря, а на рюкзак Леши, брошенный в углу. В этом взгляде читался немой укор: «Ты принес лекарства, где большенство и истекшим сроком годности».

Оля у окна не спала. Она пересчитывала тушенку, перекладывая банки из одной коробки в другую. Девочки, Маша и Лиза, спали на полу, свернувшись калачиком. Они инстинктивно понимали: взрослые сломаны. Взрослые боятся.

Леша стоял у тёмного окна, вглядываясь в реку. Вода сливалась с небом.

Сначала он подумал, что это ветер. Но ветер не гудит низко, в животе.

Звук нарастал. Ритмичный, тяжёлый рокот. Два мотора.

Леша замер, прижавшись лбом к холодному стеклу. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Звук шёл со стороны Рыбинска. Против течения. Медленно.

— Оля, — прошептал он, не оборачиваясь. — Дети. Разбуди их. Тихо. Ни звука.

Он вырубил свет. Погрузил комнату в кромешную тьму.

Через минуту они появились.

Сначала — тени, оторвавшиеся от чёрной воды. Потом — очертания корпусов. Два катера. Кабины были заколочены листами железа, на носу, на турелях, возвышались крупнокалиберные пулемёты. Но самое страшное были прожекторы.

Они вспыхнули одновременно.

Два слепых, белых глаза вырвали из темноты кусок берега. Лучи были мощными, грубыми. Они ползли по воде, цепляли камыши, выхватывали из мрака старые, покосившиеся дома, пустые окна.

Лучи двигались методично, словно гребни гигантских граблей, прочёсывая каждый сантиметр побережья.

Леша затаил дыхание, чувствуя, как пот струится по спине. Он видел, как столб света упал на то место, где пряталась их «Калина». Свет задержался там на секунду, выхватив из тьмы блеск воды на веслах. Сердце Леши екнуло, ударилось в рёбра.

Катер дернулся и пополз дальше.

Люди на борту молчали. Ни команд, ни криков. Только рокот дизелей и лязг металла о металл. Они не искали рыбу. Они вычищали территорию.

— Кто это? — шёпот Оли прозвучал как выстрел. Она втолкнула девочек под стол, прижав их к себе.

— Те, кто был в Рыбинске, — ответил Леша, не отрываясь от окна. Губами он едва шевелил. — Они услышали нас у больницы. Теперь они прочёсывают берег. Методично.

Катера проплыли мимо. Свет скользнул по крыльцу дома, на мгновение ослепив Лешу. Он успел отпрянуть в тень. Луч прошёлся по стене, по окнам, и погас, уйдя дальше в лес.

Моторы долго удалялись, тая в ночной тишине, но ощущение пронзительной, ледяной тревоги осталось. Оно стояло в комнате, густое и вязкое, как туман.

— Река закрыта, — сказал Леша, когда тишина окончательно вернулась. Он обернулся. В полумраке его лицо казалось маской из камня. — Они вернутся. Или оставят засаду. Этот дом — маяк. Даже если мы не будем светить, они найдут следы на песке. Нам нужно уходить. Сейчас.

Катя вздрогнула, словно от удара хлыстом.

— Ему нельзя двигаться, — она посмотрела на Игоря. В голосе звенела истерика. — Ему нужен покой. Ты хочешь тащить его в лес? В холод? Ты убьёшь его!

— Если мы останемся, нас убьют другие, — отрезал Леша. Голос его был жёстким, без колебаний. — Те, на катерах, не возьмут пленных. Они будут стрелять во всё, что шевелится. Река — это путь в ад. Нам нужна суша. Машина. УАЗ. Что-то, что пройдёт лесом.

— Машину? — Катя засмеялась. Смех вышел нервным, ломким. — Где? В соседней деревне, где только мертвецы? Ты сошёл с ума, Леша.

— Тихон мёртв! — крикнул Леша, и девочки под столом тихо взвизгнули.

Слова повисли в воздухе. Катя побледнела, она отступила на шаг, словно он ударил её.

— Да, — тихо сказал Леша. — Мёртв. Потому что пошёл за лекарствами для твоего мужа. И теперь я буду командовать, чтобы его смерть не оказалась напрасной. Мы идём искать транспорт.

Оля встала между ними, положив руки на плечи обоих.

— Хватит. — Она смотрела на мужа, и в её глазах было усталое, твёрдое понимание. — Леша прав. Здесь мы не продержимся и двух дней. Катя... Игорю нужна машина. В кузове можно сделать постель. Ехать будет мягче, чем нести его на носилках по лесу.

Катя посмотрела на Игоря. Тот застонал, дернулся, и рана на плече пропитала бинт новой тёмной кровью.

— Хорошо, — прошептала она. — Только если мы найдём машину.

***

Посёлок встретил их сыростью и запахом прелой листвы.

Леша велел Оле оставаться с Игорем на катере, под прикрытием берега. С собой взял Катю — она отказалась сидеть сложа руки, прихватив лом.

Они шли по лесной тропе, стараясь не наступать на сухие ветки. Вокруг стояла звенящая тишина. Ни птиц, ни ветра. Только их собственное дыхание и стук сердца.

— Зачем ты так с ней? — вдруг спросила Катя, когда они углубились в чащу. — Ты приказываешь Оле, как солдату. Она твоя жена.

— Кто-то должен принимать решения, — не оборачиваясь ответил Леша. — Пока вы оплакиваете прошлое, кто-то должен думать о будущем.

— Мы не оплакиваем, — голос Кати дрогнул. — Мы боимся. Ты видишь? Ты превращаешься в машину. Ты больше не видишь в нас людей. Ты видишь груз, который надо дотащить до Вытегры.

Леша резко остановился. Обернулся. Лицо его было искажено гневом и усталостью.

— Если я начну «видеть» и «чувствовать» так, как вы, я сломаюсь! — прошипел он ей в лицо. — Я боюсь, Катя. Я боюсь каждый божий день. Но я подавляю это, потому что если я дам слабину — мы все умрём. Так что да, я машина. И тебе лучше стать такой же, если хочешь выжить.

Катя отвела глаза. Она испугалась не мертвецов. Она испугалась его.

Они вышли на опушку. Внизу, у уреза воды, виднелось несколько покосившихся изб. Двор самого большого дома был огорожен высоким забором, а под навесом виднелся массивный, угловатый силуэт.

— Есть, — выдохнул Леша. — УАЗ. «Буханка».

Сердце пропустило удар. Старая, ржавая, но настоящая. Рамная, высокая. В ней можно было уложить Игоря на матрас. Она пройдёт там, где застряла бы любая легковушка.

— Далеко? — спросила Катя, вытирая пот со лба.

— Метров триста. Поле. Открытое место. Опасно.

Леша достал арбалет, проверил тетиву. Катя сжала в руках лом, побелев костяшками.

— Придётся рискнуть, — сказал Леша. — Идём медленно. Обходим открытое место по кромке леса.

Они начали спускаться, когда у машины произошло движение.

Фигура в тёмном бушлате отделилась от кузова УАЗа. Человек. Не мертвец — мертвец не умел бы так ловко подкручивать гайки на колесе.

— Человек, — прошептала Катя. — Выживший?

— Или хищник, — поправил Леша. — Смотри в оба.

Человек закончил с колесом, выпрямился и что-то крикнул в сторону дома. Голос был хриплым, командирским. Из дома вышли ещё двое. Вооружённые.

— Их трое, — прошептала Катя. — Мы не возьмём машину открыто.

— Может, договоримся? — надежда звенела в голосе Кати. — У них машина, у нас... у нас есть лекарства.

— В этом мире лекарства дороже золота, — мрачно сказал Леша. — Они просто убьют нас и заберут всё. Отходим.

Они начали пятиться назад, но Катя наступила на сухую ветку. Хруст разнёсся над опушкой, как выстрел.

Фигуры у машины замерли. Повернули головы в их сторону.

— Стой! — рявкнул один из мужчин, поднимая автомат. — Выйдите!

Леша не раздумывал. Он толкнул Катю в сторону.

— Беги в лес! К лодке!

— А ты?!

— Иди! — Он вскинул арбалет и выстрелил, не целясь, просто чтобы заставить их пригнуться.

Болт вонзился в борт УАЗа с глухим стуком.

— Огонь! — крикнул мужчина с автоматом.

Автоматная очередь срезала ветки над головой Леши, пули посвистели, ударив в землю у его ног, подняв фонтанчики грязи.

Леша рванул в чащу, на ощупь продираясь сквозь колючие кусты. Сзади слышались крики, беготня.

— Они идут за нами! — кричала Катя, забежав за дерево.

Они бежали, пока лёгкие не горели огнём, пока лес не стал гуще. Прятались в овраге, слушая, тяжелое дыхание друг друга.

— Мы потеряли машину, — плакала Катя, прижимая руки к лицу. — Теперь что? Мы понесём Игоря? Десятки километров по лесу? Он умрёт!

Леша сидел на холодной земле, сжимая рукоять арбалета. Он смотрел в темноту. Игорь умрёт, если они пойдут пешком. Игорь умрёт, если они вернутся на реку. Игорь умрёт, если они останутся здесь.

Он поднял голову. В его глазах не было страха. Там была пустота.

— Нет, — тихо сказал он. — Мы не пойдём пешком.

— Как?

— Нам нужна та машина, — Леша поднялся, поправляя куртку. — Их трое. Но они подумают, что мы испугались и убежали. Они расслабятся. Разведут костёр.

— Ты с ума сошёл! Их трое! У них оружие!

— У нас есть ночь, — перебил Леша. — И у нас есть причина, за которую можно убить. Они расслабятся. Мы подождём.

— Ты убьёшь их? — Катя смотрела на него так, будто видела чужого человека.

— Я спасу Игоря, — ответил Леша. — А если придётся переступить через трупы трёх мародёров... я переступлю.

Он не стал ждать её согласия. Он пополз к опушке обратно. В сторону огней, которые уже начали разгораться у дома. В сторону смерти, которую он сам принёс в этот лес.

Катя осталась сидеть в овраге, прижав руки к груди, и впервые за всё это время ей стало страшно не мертвецов. Ей стал страшен Леша.

***

Леша двигался не как человек, а как зверь. Прижимаясь к сырой земле, чувствуя каждую кочку и корень под коленями. Воздух стал холоднее, пахнул дымом — мародёры развели костёр.

Он подобрался к опушке и замер.

Свет от костра выхватывал из темноты три фигуры. Они сидели на ящиках у самого УАЗа. Рядом стояли открытые консервы, пластиковые бутылки с водой. Они смеялись. Один из них, бородатый, что-то рассказывал, размахивая руками, и двое других хохотали.

Они были живыми. Теплыми. Смертными.

Леша смотрел на них и не видел людей. Он видел препятствия. Он видел машину, которая нужна Игорю. Он видел пистолеты у них на поясах, которые могли выстрелить в его детей.

Бородатый отошёл в сторону кустов, чтобы справить нужду. Это был шанс.

Леша выждал момент, когда шум реки перекрыл хруст веток, и двинулся.

Когда бородатый застёгивал ширинку, Леша был уже за его спиной. Левой рукой он прикрыл рот мародёра, чтобы не дать крикнуть, правой вонзил нож между рёбрами, туда, где Тихон показывал ему, как остановить человека быстро.

Бородатый дернулся, пытаясь вырваться, но Леша тянул лезвие на себя, перерезая диафрагму. Звук был влажным, тихим, булькающим. Тело обмякло. Леша опустил его в траву.

Один.

Двое у костра ничего не заметили. Продолжали хохотать.

Леша подобрал автомат убитого. Проверил затвор. Патрон в стволе.

Он вышел из тени. Не прятался. Не крался. Просто вышел, держа оружие наизготовку. Десять метров. Семь. Пять.

Один из мародёров, лысый, увидел его первым. Глаза расширились, рот открылся, чтобы крикнуть «Стой!». Но Леша был быстрее.

Выстрел с расстояния в пять метров звоном ударил по ушам. Пуля попала лысому в грудь. Он отлетел назад, опрокинув ящик, рассыпая угли.

Третий, молодой парень с испуганными глазами, дернулся было к пистолету. Леша не дал ему шанса. Второй выстрел. Молодой упал лицом в грязь, выронив пустую банку.

Тишина вернулась мгновенно. Только треск горящего дерева и далёкий шум воды.

Леша стоял, опустив руки. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле. Руки дрожали. Он смотрел на тела. На лысого, который ещё дёргался, хрипя, пузырясь воздухом. Смотрел молящим взглядом.

— Пом...оги... — прохрипел он.

Леша посмотрел на него. На секунду он увидел в этом человеке не врага, а себя. Того, кто был неделю назад. Папу, который чинил машину и шутил над дочерью.

Но потом он вспомнил лежащего в лихорадке Игоря. И страх в глазах Кати.

Он выстрелил в голову лысого. Хлопок. Агония прекратилась.

Леша перевёл дух. Ему стало дурно. Желудок свернуло, но он сдержал рвоту. Он вытер руки о штаны — они были в чужой крови, липкой и горячей.

Он подошёл к УАЗу. «Буханка». Синяя, ржавая, но прекрасная. Он открыл водительскую дверь. Запах бензина и старой кожи. Ключи были в зажигании — мародёры собирались ехать утром.

Он завёл мотор. Старый мотор зарокотал, просыпаясь.

Леша развернулся и поехал к оврагу, где ждала Катя.

***

Когда фары УАЗа прорезали темноту оврага, Катя вскочила, прижав руки к рту.

Она увидела машину. А потом увидела Лешу.

Он вышел из кабины, и свет фар осветил его куртку. Она была чёрной от крови. Руки — по локоть в засохших бурых разводах. Лицо — бледное, каменное.

— Где они? — прошептала Катя, не делая шага навстречу.

— Мертвы, — ответил Леша. Голос его был пустым. — Пойдём за Игорем. Нужно быстро.

Катя смотрела ему в след. Она хотела спросить: «Ты убил их? Ты просто так убил трёх человек?». Но слова застряли в горле. Она видела, как он перешёл черту. И теперь боялась, что если заговорит, он может убить и её.

***

Вернулись к «Калине» быстро. Оля уже ждала на берегу, сжимая в руках нож, когда фары УАЗа выхватили её из тьмы.

Когда Леша вышел из кабины, Оля ахнула.

— Леша... ты ранен?

— Нет, — коротко ответил он. — Это не моя кровь. Помогите с Игорем.

Пересадка прошла в тяжёлой, гнетущей тишине. Никто не спрашивал, откуда взялась машина. Никто не спрашивал, как она досталась им. Все видели кровь на Леше. Все понимали цену «Буханки».

Они уложили Игоря в кузове, на матрасы, которые нашли в доме Тихона. Он застонал, когда его поднимали, но не проснулся. Леша накрыл его тремя одеялами.

Оля с детьми забралась в салон на второй ряд. Катя села рядом с Игорем в грузовом отсеке, прижимая к себе его холодную руку.

Леша сел за руль. Дверь хлопнула. Звук был глухим, как крышка гроба.

Он включил первую передачу. УАЗ дернулся и пополз по лесной дороге, объезжая деревья и ямы.

Тряска была жёсткой. Игорь стонал при каждом наезде на корень. Катя смотрела на Лешу через стекло, разделявшее кабину и кузов, и в её глазах был не упрёк, а страх. Она боялась не дороги. Она боялась сидеть в одной машине с человеком, который только что убил троих ради одного.

Оля, сидя рядом с мужем, чувствовала то же самое. Она подалась к двери, прижимая к себе девочек. Она чувствовала запах крови, который исходил от Лёши, смешиваясь с запахом бензина. Этот запах теперь был с ними всегда.

Они уезжали от берега, от реки, от тел трёх мужчин, убитых ради одной жизни.

Леша смотрел на дорогу, освещённую жёлтым светом фар. Он чувствовал, как внутри него, под слоем льда, что-то шевелится и кричит. Но он глушал это голосом рассудка.

«Я спас их. Я сделал всё, что мог. Я не монстр. Я просто... сделал это».

УАЗ вырулил на просёлок, ведущий вглубь леса, в обход Рыбинска. Туда, где не было людей, не было законов, и где можно было спрятаться от собственных совестей.

Дорога впереди была чёрной. И конца её не было видно.

Глава 4 Тень

«Ленд Крузер» генерала встал на парковке больницы с тихим шипением тормозов. Федор не глушал двигатель. Сидел за рулём, вцепившись пальцами в кожаный руль, и смотрел.

Больница. Красный кирпич, разбитые окна, мёртвый фасад. Входная дверь распахнута, как пасть. Ни звука. Ни движения. Но Федор знал: там они. Десятки. Может, сотня. Мёртвые не кричат, не рычат — они просто ждут. А где мёртвых много — появляются они. Мутанты. Те, кого лучше не встречать.

Боль в бедре пульсировала, отдаваясь в паху. Рана от пули Леши — глубокая, грязная. Кровь запеклась, но вокруг кожи расползалась краснота. Инфекция. Если не зашить, не обработать — сепсис. А сепсис в этом мире равен смерти. Медленной. И превращению.

Зачем я сюда приехал? — подумал Федор. Чтобы лечь рядом с ними?

Он потрогал «Макаров» на пассажирском сиденье. Нож в кармане куртки. Мало. Против толпы — бесполезно. Но выбора не было. Либо рискнуть, либо умереть в одиночестве на обочине.

И тут он увидел её.

На третьем этаже, в окне кабинета, мелькнула фигура. Женщина. Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Лицо бледное, глаза широко раскрыты. Она подняла руку — помахала. Потом указала вниз, на землю под окном.

Федор напрягся. "Ловушка?" Но в её глазах читался не страх перед ним — страх за него. Она боялась, что он уедет.

Она отвернулась от окна. Через секунду вниз упала записка. Белый листок, кувыркаясь, упал на асфальт у подножия стены.

Федор выждал. Прислушался. Тишина. Только ветер шелестел обрывками газет у тротуара.

Он открыл дверь, выскочил из машины, подхватил записку и вернулся за руль. Сердце колотилось в висках. На листке, выведенным дрожащим почерком, было написано:

«Помогите. Я заперта в кабинете 304. Если выживу — зашью вашу ногу. У меня есть всё. Не кричите. Они слышат».

Подпись: «Анна».

Федор сложил записку, спрятал в карман. Посмотрел на окно. Женщина кивнула. Её губы шевельнулись: «Пожалуйста».

Он кивнул в ответ.

Обходил здание сзади. Пожарная лестница — ржавая, но крепкая. Поднялся на второй этаж. На площадке — мертвец в белом халате. Шёл, не глядя по сторонам, повторяя последнее движение перед смертью. Федор подкрался сзади. Нож вонзился в затылок — коротко, точно. Тело обмякло, рухнуло беззвучно. Ни стона, ни хрипа. Только глухой стук о пол.

Они не чувствуют боли. Останавливает только повреждение мозга, — вспомнил он чьи-то слова.

На третьем этаже — коридор. Двери кабинетов закрыты. Только одна — приоткрыта. 304.

Он постучал три раза. Тихо.

Дверь открылась. Женщина лет сорока, худая, с ввалившимися глазами, но спокойная. В руках — медицинский набор.

— Заходите, — прошептала она. — Быстро.

Кабинет был аккуратным. Стол, стул, шкаф с лекарствами. На подоконнике — бутылка воды и две черствые буханки хлеба. Анна закрыла дверь на засов.

— Садитесь, — сказала она. — Я Анна. Врач-терапевт. Вы ранены.

— Федор, — ответил он, опускаясь на стул. Боль в ноге стала невыносимой. — Пуля. Нужно зашить.

— Вижу, — Анна открыла набор. — Сначала обработаю. Будет больно.

Она промыла рану перекисью. Федор стиснул зубы, но не издал ни звука. Потом наложила швы. Быстро, точно, без лишних движений. Федор смотрел на неё. В её глазах не было страха. Только усталость и решимость.

— Как вы выжили? — спросил он, когда она закончила.

— Когда началось, я была в буфете, — ответила Анна, перевязывая рану. — Сделала запас еды. Нас было трое. Ещё врач и медсестра. Мужчина пошёл искать выход в первую неделю. Не вернулся. Женщина... она сорвалась. Попыталась открыть дверь. Я не успела её остановить. Она вышла — и тоже не вернулась. С тех пор я одна.

— Еды мало, — заметил Федор, кивнув на хлеб.

— Человек без еды может прожить три месяца, — усмехнулась Анна. — А вода в кране ещё есть. Правда, течёт уже тонкой струйкой.

Федор кивнул. Она была сильной. Такие нужны.

— Выберемся отсюда? — спросила она.

— Да, — ответил Федор. — Тем же путём. Тихо. Я убью тех, кто на пути. Вы — за мной. Не отставать.

---

Обратный путь был короче. Федор убил ещё двух мертвецов — ножом, в затылок. Тихо. Быстро. Анна шла за ним, не издавая ни звука. На втором этаже чуть не наткнулись на группу из пяти мертвецов, но Федор отвёл её в боковой коридор. Вышли через пожарную лестницу.

У машины Федор остановился.

— Садитесь, — сказал он.

Анна кивнула и села на пассажирское место. Федор сел за руль. Завёл двигатель.

— Куда едем? — спросила она, глядя в окно.

— У тебя есть семья? — спросил Федор, выезжая с парковки.

— Нет, — ответила Анна тихо. — Была... но давно. Теперь я одна.

Федор кивнул. Это упрощало всё.

— На север, — сказал он. — Там спасение.

Он не стал объяснять. Не стал говорить про Лешу. Просто — на север. Этого было достаточно.

Они заехали на дачу генерала. Федор оставил Анну в машине. Вошёл в дом. Забрал оставшиеся консервы, воду, патроны. Потом вернулся к машине.

Впереди, сквозь серую пелену, виднелся мост через Волгу. Высокий, длинный. Выход из города.

Но чем ближе они подъезжали, тем отчетливее становилась картина.

Выезд из города был забит. Пробка. Сотни машин, стоящих вплотную друг к другу. На обочине — военный кордон. Бронетранспортёр, несколько грузовиков. Все пустые. Внутри — мертвецы. Сидят за рулём, в кабинах, на сиденьях. Некоторые — без голов. Некоторые — с пустыми глазницами, уставившимися в небо. На асфальте — останки. Кости. Пятна засохшей крови.

Они пытались уехать, — подумал Федор. Но было уже поздно.

Въезд в город был свободен. Встречка — пустая. Федор перестроился. Поехал по встречной полосе. Мимо застывших машин, мимо мёртвых солдат у кордона.

И тут он увидел его.

В зеркале заднего вида — фигура. Высокая, худая. Двигается неестественно, рывками. Лицо — серое, почти прозрачное. Рот распахнут, обнажая чёрные дёсны. Глаза — пустые, но смотрящие.

Мутант.

Он бежал за машиной. Не кричал. Не рычал. Только бежал. И в его движениях читалась не слепая ярость мертвеца — а цель. Он знал, куда идёт. Он охотился.

Федор нажал на газ. «Крузер» рванул вперёд. Мост приближался.

Но в зеркале фигура не исчезала. Она бежала. Быстро. Упорно.

Он не отстанет, — понял Федор.

Он посмотрел на Анну. Она сидела, сжав руки на коленях, и смотрела вперёд. В её глазах — не страх. А решимость.

— Держись, — сказал Федор.

Машина въехала на мост. Впереди — новый путь. И новая охота.

А в зеркале заднего вида — тень, которая не отстаёт.

Глава 5 Мёртвое кольцо

Мост через Ухру вырос из тумана, как кость, выступающая из плоти земли. Железобетон, покрытый ржавчиной, перила, изъеденные временем, словно крысами. На том берегу — чёрная стена леса. На этом — толпа.

Мертвецы. Десятки. Стояли неподвижно, как мёртвые статуи, глядя в пустоту. Лица — восковые, глаза — молочные, пустые. Ветер шелестел их рваной одеждой, выдыхая запах гнили и прелой земли.

Леша сбавил скорость. Сердце колотилось в горле, отдаваясь пульсом в висках. Пот стекал по спине, холодный и липкий, пропитывая футболку. Он вжался в сиденье, чувствуя, как ткань куртки прилипает к коже.

— Что это? — прошептала Оля. Её голос дрогнул, сорвался на писк.

— Не знаю, — ответил Леша, сам не узнавая своего голоса. Он был хриплым, будто он пил угольную пыль.

Они приблизились. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать.

И тогда они двинулись.

Движение началось не с периферии, а с центра, словно невидимая сила дернула за нити марионеток. Первые ряды медленно повернули головы. Пустые глаза уставились на машину. Один за другим — как волна, поднятая брошенным в воду камнем. Шарканье ног по асфальту слилось в единый, низкий гул. Ни криков. Ни рыков. Только движение. Механическое. Целенаправленное.

— Они видят нас, — выдохнула Катя, сжимая голову Игоря.

Мертвецы начали сходиться к дороге. Не бегом. Не рывками. Медленно. Упорно. Как прилив, накрывающий берег. Их руки поднялись. Рты раскрыты в беззвучном крике.

— Поехали, Леша... Поехали! — заныла Оля, вцепившись в ручку двери.

— Куда? — Он оглянулся. Сзади — те же фигуры. Они тоже двинулись. Сомкнули кольцо. Их теперь было больше.

— Вперёд! Врезайся! — крикнула Катя с заднего сиденья. Девочки заплакали тонким, сверлящим звуком.

Леша вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как дрожит пол.

«Буханка» рванула вперёд. Удар был тяжёлым, как врезание в стену из песка. Мертвецы не отступали. Они шли навстречу, поднимая руки к машине. Один схватился за зеркало. Леша рванул руль — зеркало отлетело с глухим, сухим хрустом, как ветка. Другой ударился в капот, отскочил, оставив на металле тёмный мокрый след, и тут же поднялся, пошёл снова.

Шарканье. Скрежет ногтей по металлу. Пустые глаза, уставившиеся в стекла в сантиметре от лица Лёши. Он видел серую кожу, увядшие щёки, чёрные дёсны.

Леша не сбавлял. Машина прорывалась сквозь толпу, как нож сквозь застывшее масло. Мертвецы расступались — неохотно, медленно, нажимая друг на друга. Один упал под колёса. Леша почувствовал, как машина подпрыгнула, раздался сухой хруст, и затем тяжёлая вибрация прошла по подвеске. Он не оглянулся.

Мост кончился. Лес принял их в свою мёртвую глухоту. Леша гнал по дороге, не сбавляя скорости, пока мост не исчез за поворотом.

— Ушли, — выдохнула Оля, вытирая слёзы. — Кажется, ушли.

— Они не бежали, — тихо сказала Катя. Она смотрела в заднее стекло, где теперь была только темнота и асфальт. — Но они шли. Все шли. Как единый организм.

— Не умеют бегать, — ответил Леша, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Но если их много — это смерть.

В кузове Игорь лежал без движения. Лицо — восковое, лоснящееся, дыхание — поверхностное, прерывистое. Катя сидела рядом, держа его за руку. Она не плакала. Она просто смотрела на мужа, и в её глазах читалась пустота.

Леша смотрел на дорогу, но в голове крутилась одна мысль: «Они видели нас. На мосту. Они не слепы. Они реагируют. Это осознанное зло».

Это было страшнее, чем крики. Это было новое.

Домик отдыха стоял на отшибе, у самого берега, вплотную к сосновому бору. Внутри пахло пылью, паутиной, но сквозь эти запахи проступал более сладковатый, тошнотворный дух — запах прелого хлеба и старой, застоявшейся воды. На полу — следы крови. Свежие.

Они втащили Игоря внутрь. Он был мёртвенно-бледен, в глазах читалась агония. Катя сделала ему укол последнего обезболивающего. Тот затих, лишь изредка вздрагивая во сне.

Пока Леша и Катя вытирали кровь с бампера и фар, пытаясь хоть как-то вернуть машине видимость, Оля принесла воду из колонки. На кухонном столе, прижатый пустой бутылкой от «Жигулёвского», лежал листок.

Текст был написан мелким, дрожащим почерком, почти тая на бумаге.

«Мы пришли сюда после того, как мост перегородили. Мы думали, здесь безопасно. Но они приходят по ночам. Не те, что на мосту. Это другие. Они высокие. Их кости длиннее человеческих. У них нет глаз, но они видят тепло. Они слышат, как течёт кровь в жилах. Они приходят, когда стихает ветер. Не ждите рассвета».

Подпись: «Алексей».

Оля замерла, выпустив кружку. Та разбилась о пол, но никто не вздрогнул.

— Леша...

Он зашёл с улицы, неся ведро мутной, пахнущей тиной воды. Посмотрел на записку. Прочитал. Его лицо стало каменным, мышцы играли под скулами.

— Баррикадируй окна, — коротко приказал он. — Катя, к Игорю. Оля — детей.

— Они придут? — дрожащим голосом спросила Маша, прижимаясь к Лизе.

— Мы будем готовы, — ответил Леша, проверяя затвор автомата. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. — Если придут.

Он подошёл к окну. За стеклом — чёрная стена леса. Ни звука. Ни движения. Но он чувствовал: кто-то смотрит.

Ночь наступила мгновенно. Ветер, который весь день гнал тучи, вдруг стих, словно кто-то выдохнул последнее дыхание. Лес замер. Река перестала плескаться о берег.

Повисла вакуумная пустота, давящая на барабанные перепонки, будто нырнул на глубину.

Леша сидел у окна, прижавшись щекой к холодному стволу автомата. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно в комнате.

Скррр...

Звук раздался прямо у стекла. Будто коготь скользнул по дереву. Медленно. Сверху вниз.

Леша задержал дыхание. За стеклом, в сером свете луны, мелькнула тень. Слишком тонкая. Слишком высокая. Неправильных пропорций.

Скррр... — теперь звук был у двери.

Ветки на крыльце хрустнули. Не тяжёлым шагом человека. Чем-то гибким. Суставчатым. Сухим.

Дверная ручка медленно повернулась. Замок щёлкнул.

Леша встал за столом, нацелившись на вход.

Дверь распахнулась.

В проёме стояло... существо.

Оно было выше дверного косяка, приходилось пригибаться. Его руки были длинными, почти до земли, пальцы суставчатыми, как у паука, лишёнными суставов-преград. Лица не было. Вместо него — гладкая, бледная, блестящая масса, как мокрый воск. Где должны были быть глаза — только впадины, залитые чёрной, маслянистой влагой. Вместо рта — горизонтальная щель, из которой сочился сладковатый запах гниющего мяса и болотной тины.

Оно не вошло. Оно потянулось, высматривая, словно принюхивалось. Щель на «лице» раскрылась, обнажив ряд мелких, острых зубов.

Лиза в испуге прижала ладошку ко рту. Её пальцы судорожно сжали куклу.

Существо услышало этот слабый звук. И рванулось внутрь. Не с рычанием, а с влажным, чмокающим звуком.

Леша нажал на спусковой крючок.

Автоматная очередь в маленькой комнате была оглушительной, эхом отдающейся в голове. Пули хлестали по груди существа, рвали бледную кожу, выбивая струи чёрной жижи, но оно не падало. Оно не чувствовало боли, не понимало смерти. Оно отлетело к стене только от кинетической силы, тут же вскочило на четвереньки и поползло вперёд, быстро, как ящерица, извиваясь позвоночником.

— В машину! Бегите! — Леша опустил пустой автомат, схватил арбалет.

Он выстрелил болтом прямо в «лицо» твари. Тот замер, дернулся и упал без движения.

Катя и Оля тащили Игоря. Леша прикрывал отход, перезарядив автомат . Они вывалились на улицу.

Вокруг, из темноты леса, доносились звуки. Шуршание. Треск. Их было много. Они окружали дом, скользили между деревьями.

— В кузов! Быстро!

Они затолкали Игоря на матрасы. Леша прыгнул в водительское сиденье. Ключ провернулся. Мотор чихнул, кашлянул и заревел.

Существо выскочило на крыльцо. Спрятавшись в кабине, Леша не видел его, но чувствовал, как оно прыгнуло. Удар по борту кузова был тяжёлым, как от мешка с песком, но с влажным хлюпаньем. Катя закричала.

— Держитесь! — Леша вывернул руль.

УАЗ занесло, одно колесо поднялось в воздух. Тварь, потеряв опору, соскользнула в кювет со свистом, похожим на трение костей. Леша не стал смотреть в зеркало. Он газовал до отказа, ведя машину наобум, прочь от берега, прочь от проклятого дома.

Минут десять они ехали молча. Только гул мотора и тяжёлое, хриплое дыхание.

— Это было что? — наконец прошептала Оля, закрывая лица детей курткой.

— То, о чём писали в записке, — мрачно ответил Леша, сжимая руль до боли. — Мутанты. Те, кто научился видеть без глаз.

Он посмотрел на спидометр. Половина бензина сгорела на трассе и на разгон. Стрелка ползла к красной зоне.

— Нам нужно вперёд. Далеко вперёд.

Утро встретило их тёплым, обманчивым рассветом. Весна уже вступала в права, грела остывшую землю, но не согревала лёд внутри людей.

Они заехали в Пошехонье.

Леша напрягся, сжимая руль. Он ждал засады. Ждал бегущих людей, бандитов, баррикад, стрельбы.

Но город встретил их мёртвым, пугающим безмолвием.

Улицы были пусты. Машины стояли у обочин, двери открыты, как будто водители вышли на минутку и растворились в воздухе. Но никого не было. Ни мёртвых, ни живых. Витрины магазинов были целыми, стёкла — невредимы. Словно город вымер мгновенно и аккуратно, и трупы успели разойтись.

— Странно, — пробормотал Леша, замедляя ход. — Даже вороны не летают. Глухота.

— Может, они ушли? — предложила Оля, вглядывая в пустые окна.

— Или съели всё живое, — холодно ответил Леша. Он посмотрел на датчик топлива. Стрелка плотно легла на красную зону. — Нам нужен бензин. Иначе мы не доедем до Вытегры.

Он притормозил у автозаправки на выезде из города. Пистолет наготове.

— Оставайтесь здесь. Двигатель не глушить. Если что — не жди меня. Дави на газ и уезжай.

Леша вышел. Вокруг была звенящая тишина, от которой звенело в ушах. Он подошёл к колонке. Шланг был оторван, бензин вылился и высох давно, оставив чёрное пятно на асфальте. Он обошёл станцию. Сзади, у гаража, стояла старая «ГАЗель». Леша заглянул в кузов.

Канистры. Две полных двадцатилитровых канистры с синим октаном. Настоящее золото.

Одиночество Пошехонья показалось ему сейчас не спасением, а ловушкой. Где прячутся все эти мёртвые? Почему чисто?

Он схватил канистры. По спине пробежал холодок, потные ладони скользили по пластику. Ему казалось, что за каждым кустом, за каждым окном пустого магазина, за приоткрытой дверью гаража стоят глаза. Глаза тех, кто не бежал. Кто спрятался и ждёт. Ждёт звука.

Леша побежал к УАЗу, чувствуя, как вакуумная пустота сжимается вокруг него, как удавка, готовая лопнуть.

— Поехали! — крикнул он, забрасывая канистры в багажник и захлопывая дверь.

УАЗ рванул с места, оставляя Пошехонье позади. Город остался позади — тихий, пустой и, казалось, наблюдающий им вслед пустыми окнами домов.

Дорога вывела их к развилке. Доска указателя была перечеркнута красным баллончиком, но надписи угадывались.

Направо — на Череповец.

Прямо и налево — объездная, на Грязовец.

Леша сбросил скорость.

Указатель на Череповец был страшен сам по себе. Город-завод. Прорваться там с умирающим Игорем — верная смерть.

— Куда? — спросила Катя. Она сидела рядом с Игорем, выглядывая из глубины кузова. Ей было плохо, но она держалась.

Леша посмотрел на карту. В объезд. Через леса. Через посёлки. Дольше. Но тише.

— Налево. На Грязовец. Затем — Вологда объездом и на север.

— Дольше, — заметила Оля.

— Безопаснее, — отрезал Леша. — В Череповце мы не найдём даже места, чтобы умереть. А здесь... тут хотя бы есть деревья, среди которых можно спрятаться. И глухота.

Он свернул налево. УАЗ нырнул под кроны сосен, оставляя позади развилку и пустые улицы.

Глава 6 Сила.

«Ленд Крузер» Федора свернул на обочину, когда солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Впереди, посреди серой ленты трассы, высилась коробка одноэтажного здания. Вывеска «Лесная трапезная» висела косо, держась на одном винте. Рядом, под навесом из шифера, притаился «КАМАЗ». Шины глубоко вдавили грунт — машина встала здесь недавно.

В салоне пахло потом, оружейным маслом и сладковатым, гнилостным запахом, исходящим от ноги Федора. Рана пульсировала, отдавая нестерпимым жаром в пах. Каждая кочка на дороге отзывалась в бедро ледяной иглой, пронзающей до кости. Анна говорила, что без антибиотиков начнётся сепсис. Федор знал это. Но он также знал: «Слабость — это труп».

— Там кто-то есть, — Анна кивнула на двери кафе. Они были приоткрыты.

Федор снял пистолет с предохранителя. Щелчок прозвучал громко в тишине. Он положил оружие на колено, стволом к лобовому стеклу. Рука дрожала — не от страха, от слабости.

Они вышли. Воздух был холодным, пахло сырой хвоей и чем-то сладковатым — разлагающейся плотью где-то вдалеке. Федор шёл первым, перенапрягая мышцу бедра, чтобы не хромать, но каждый шаг был пыткой. Анна шла за ним, судорожно сжимая медицинскую сумку.

Внутри кафе было сумеречно и пыльно. Столы были накрыты грязными скатертями. Запах — старый жир, копоть и застоявшийся кофе.

— Стой, — голос мужчины прозвучал резко, с угрозой. Из-за стойки, через прилавок, смотрело дуло двустволки. За ним — мужчина лет сорока, с лицом, обросшим щетиной, в которой застряла пыль. Глаза красные от бессонницы.

Федор не поднял рук. Он просто стоял, тяжело дыша. Сил не было даже на жест вежливости.

— Еда есть, — сказал Федор голосом, в котором звучало металла. — Патроны. Обменяем на ночлег и лекарства.

Мужчина колебался. Его рука на прикладе дрогнула. Дерево заскрипело.

— Свои запасы есть, — буркнул он, но в голосе не было уверенности.

— Но нет антибиотиков, — вмешалась Анна. Она сделала шаг вперёд, показывая пустые руки. — Я врач. Я вижу, что ваш сын болен. Кашель... влажный. Без лекарств он задохнётся. А вашему мужу — рана на руке гноится. Я могу помочь.

Женщина, стоящая в тени, судорожно прижала к себе подростка. Тот кашлянул, отвернувшись, и звук был тяжёлым, булькающим.

Мужчина опустил ружьё. Не полностью — ствол всё ещё смотрел в грудь Федора. Но барьер был пробит.

— Сергей, — выдохнул он.

— Федор, — кивнул тот. — Она — Анна.

Ужин был скудным, но горячим. Тушёнка с горчинкой консервов, твёрдый, как кирпич, хлеб, чай, сваренный на печке-буржуйке.

Федор ел медленно, размачивая хлеб в чае. Он чувствовал, как еда идёт в желудок, согревая изнутри, но рука с вилкой была готова метнуться к пистолету каждую секунду. Нога ныла, пульсировала в такт сердцу.

Сергей говорил. Рассказывал, как выбирались из города. Как толпа мертвецов забила мост, как они ждали четверо суток в машине, пока трупы не разбрелись. Рассказывал, как бросили свой «Форд» и шли пешком, пока не нашли этот «КАМАЗ» с полным баком.

— Слышали, на севере есть убежище, — сказал Сергей, глядя в кружку. — На границе с Карелией. Брат там... был военным. Они что-то там строят или строили. Бункер. Комендантский час.

Федор кивнул. «Бункер. Военные». В голове засела мысль: там могут быть люди. Организация. Информация. Сила.

Анна осмотрела ногу Федора. Запах перекиси водорода смешался с запахом тухлого мяса раны. Она касалась пальцами воспалённой кожи — прикосновение было холодным, потом обжигающим. Федор стиснул зубы, закатил глаза, но не издал звука.

— Почему север? — спросила Анна, накладывая слой мази. Боль стала меньше, сменившись ноющей тяжестью.

Федор жевал хлеб. Глотал с трудом, чувствуя ком в горле.

— Был напарник, — начал он, глядя на огонь в печи. — Десять лет вместе. Жена, дети... Хороший человек. Поймали мы бандита. Тот троих людей убил. Судья — отпустил. Недостаточность улик, бред. Напарник пришёл ко мне ночью. Глаза... волчьи. «Федь, давай мы его сами. Он заслужил». Я отказался. «Закон есть закон», — говорю.

Он помолчал. В горле пересохло, как будто он набил его песком.

— Он посмотрел на меня так, будто я предал его. Ушёл. Через неделю бандит его семью и зарезал. Жена, дети... из-за меня. Из-за моей честности.

Анна затянула бинт. Туго, до боли.

— И теперь вы едете на север, чтобы найти справедливость? — тихо спросила она.

— Нет, — Федор поднял на неё глаза. В них не было огня, только тёмная вода. — Один человек забрал то, что принадлежит мне. Я еду забрать. Закон мёртв, Анна. Теперь есть только Сила. Кто силен — тот и прав.

Анна не отстранилась. Она посмотрела на него прямо. В её взгляде читалось: «Что именно он забрал?». Но она не спросила.

Сергей вышел на крыльцо. Дверь скрипнула, пропуская клуб холодного воздуха. Запах табака и сырости.

Федор лежал на полу, подложив под голову куртку. Рана ныла, пульсировала, не давая уснуть. Анна спала рядом, свернувшись калачиком, прислонившись к его бедру. В углу храпел Дима. Марина сидела у печки, глядя на угли.

Федор не спал. Он слушал тишину. Ветер стих. Деревья замерли. И ещё один звук... сливающийся с тишиной. Шорох. Не сухая ветка. Что-то мягкое скользит по гравию.

Он встал. Подошёл к окну. Стекло было грязным, в разводах.

На крыльце, в сером лунном свете, стоял Сергей. Дым от папиросы вился вверх. И за ним, в тени берёз, стояла другая тень. Тонкая, вытянутая вверх.

Федор замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках. Рука легла на рукоять пистолета. Пальцы не слушались, были ватными.

Тень метнулась.

Движение было быстрым, смазанным. Сергей даже не успел повернуть голову. Существо обвило его длинной, неестественно гибкой конечностью вокруг шеи. Резкий рывок назад. Хруст — не просто хруст ветки, а звук ломающегося сухаря. Тело Сергея рухнуло на доски крыльца, как мешок с костями.

Существо не издало ни звука. Только шуршание остатков одежды.

Федор отступил от окна. Горло сжало железным обручем. Внутри всё сжалось в страхе. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Тошнота подкатила к горлу. Он хотел стрелять. Он должен был стрелять. Но тело отказалось. «Если выстрелю — услышит. Если услышит — придёт. Если придёт — мы умрём».

Тень поднялась. Высокая. Руки почти касались земли. Лица не было. Гладкая, бледная масса, похожая на мокрый воск. Вместо глаз — глубокие впадины. Вместо рта — горизонтальная щель, из которой сочился запах болотной тины.

Оно смотрело в окно. На Федора. Глаз нет, но Федор чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь стекло, через кожу, касается мозга. «Он чует тепло».

Дверь кафе вылетела с петель. Дерево треснуло с сухим треском.

Существо ворвалось внутрь. Марина открыла рот, чтобы крикнуть, но воздуха не хватило. Мутант схватил её за горло одним движением, впился зубами в шею. Кровь брызнула на печь, зашипела на углях. Дима вскочил, опрокидывая табурет, схватил нож.

Мутант отшвырнул тело матери, как куклу. Схватил парня за руку. Хруст кости — сухой, чёткий звук, похожий на трение костей, от которого у Федора судорожно дернулся палец на спуске. Но он не нажал.

— Федор! Помоги им! — Анна дернула его за рукав. Её лицо было белым, как мел. Губы дрожали. — Стреляй!

Федор посмотрел на неё. Глаза были широко раскрыты, зрачки — чёрные точки. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Тошнота подкатила к горлу. Он не злодей. Он просто напуганный до смерти человек.

— Я не могу, — прошептал он. И в этом шепоте было больше ужаса, чем в криках умирающих. — Он услышит нас. Он нас убьёт.

— Они слабые, — сказал он громче, перекрикивая свою трусость. — Мы сильные. Мы должны уйти.

Он схватил Анну за локоть, рывком потянул к двери. Она споткнулась, упала, но он подтащил её, почти волоча. Вытолкнул на улицу. Сам прыгнул следом.

За спиной — тишина. Никаких криков. Только влажные чавкающие звуки и хруст.

Федор бросил Анну в пассажирское сиденье «Крузера». Сам сел за руль. Ключ провернулся. Двигатель ревнул, заглушая ночные звуки. Машина рванула с места, шины буксовали в грунте, затем схватились.

Анна смотрела назад, в заднее стекло. На тёмное окно кафе. На тени, движущиеся за стеклом.

— Ты... ты их бросил, — прошептала она. Голос был чужим, пустым.

Федор не ответил. Он смотрел на дорогу, выхватываемую фарами из темноты. Рука на руле дрожала мелкой, бесконечной дрожью. В горле стоял ком. Он не плакал. Он просто ехал.

— Они были обузой, — сказал он, глотая воздух, как будто пытался проглотить то, что случилось. — Жертвой. Сила не тащит мёртвый груз.

— Но они были людьми! — она ударила его по плечу, но удар был слабым.

— Были, — отрезал Федор, и голос его сорвался на крик. — А теперь — мясо. Как и мы будем, если остановимся. Я не умру, Анна. Я не позволю.

Он нажал на газ. Спидометр пополз вверх. В салоне пахло дешёвым табаком и страхом. Федор чувствовал, как этот запах въедается в его кожу.

Они остановились только на рассвете, в сосновом бору. Туман стлался между деревьями, белым и холодным молоком.

Федор вышел из машины. Присел на корточки у колеса, вытащил пачку сигарет. Руки дрожали так сильно, что он не мог поднести огонь с первой попытки.

Анна не выходила. Она сидела на пассажирском сиденье, обняв себя руками, глядя в лобовое стекло.

Федор закурил. Дым был едким, обжигающим горло.

— Куда мы едем? — спросила Анна. Голос звучал из машины, приглушённый стеклом.

Федор выдохнул дым. Посмотрел на север, туда, где лес сгущался в темную массу.

— На север. К бункеру. Если брат Сергея не врал — там есть ресурсы. Люди.

— А если он врал?

Федор бросил сигарету в мох.

— Тогда мы заберём их сами. У нас есть сила. У нас — оружие.

Он поднялся, подошёл к двери. Открыл её.

Анна посмотрела на него. В её глазах больше не было страха. Было холодное, чистое понимание. Она видела его ночь. Видела, как его руки дрожали. Как он молчал. Как внутри него что-то сломалось. Она видела, что он не злодей. Он — жертва этого мира, которая решила стать хищником, чтобы не стать мясом.

— Ты спас меня, — сказала она тихо.

— Я спас себя, — поправил Федор, глядя в пол. Сел за руль.

— Значит, я — часть тебя, — ответила она, и в её голосе не было упрёка, только фатализм. — Твоё имущество. Твоя сила.

Она отвернулась к окну. Федор посмотрел на её профиль. Она была права. Она принадлежала ему теперь, потому что он позволил ей жить. А значит, она будет там, где он. Даже в аду.

— Поехали, — сказал он.

Он включил передачу. «Ленд Крузер» врезался в утренний туман, оставляя позади трупы у «Лесной трапезной» и ту часть души, в которой ещё оставалось тепло.

Теперь в нём был только холод. И страх. И цель. Найти Лешу. И забрать своё.

Глава 7 Тишина перед бурей

«Ленд Крузер» выехал на кольцевую дорогу под утро. Солнце уже грело, пробиваясь сквозь молодые клейкие листья берёз, но весна здесь не пахла жизнью. Запах был сложным, удушливым: сладость первых цветов перемешалась с гарью, тлением и сладковатым духом разлагающейся плоти.

Вологда осталась справа, огромным мёртвым организмом. С высоты насыпи город казался скелетом доисторического зверя, чьи кости-крыши были погребены под вековыми соснами. Но над ним висел дым. Не дымка, а чёрные, жирные столбы, поднимающиеся из разных точек: центра, промзоны, вокзала. Пожары горели уже не первый день. Может, не первую неделю.

— Они все там, — тихо сказала Анна, прижавшись лбом к холодному стеклу. — За этими стенами. В квартирах. В подъездах. Ждут.

Федор не ответил. Он сжимал руль так, что побелели костяшки. Нога ныла, пульсировала в такт сердцу, но он старался не подавать вида. Он чувствовал не просто тишину. Он чувствовал запах. Даже через герметичные двери салона просачивался тяжёлый, маслянистый смрад города. Запах тысяч тел, которые остались там и ждали.

Они проехали мост. Внизу, под бетоном, чернела вода, покрытая маслянистыми разводами. На берегу, стояли машины. Десятки. Они стояли аккуратными рядами, бампер к бамперу, словно их хозяева вышли попить кофе и растворились в воздухе. Двери были открыты. Никого. На асфальте — тёмные, засохшие лужи.

— Что случилось? — спросил Федор, сам не зная, зачем спрашивает.

— Эвакуация, — голос Анны звучал как механическая запись. — Люди бежали. Но было поздно. Мосты перекрыли. Армия... или кто это был теперь... не пустила. Оставили их умирать в ловушке. А потом... начался огонь. Кто-то поджёг. Не знаю.

Федор кивнул. Он знал это. Видел такое в Ярославле. Видел, как приказ убивает своих ради спасения других. Но слышать это от неё — было другим. Она знала. Не догадывалась. Она понимала картину целиком.

Машина набрала скорость. Город остался позади, растворился в серой пелене, но дым ещё висел в воздухе, смешиваясь с весенним светом, создавая призрачный ореол. Впереди — только лес и асфальт, уходящий в никуда.

Анна отвернулась от окна. Её пальцы нервно теребили край кожаной куртки, выкручивая её в плотный жгут. Федор заметил это боковым зрением. Заметил, как подёргивается желвак на её скуле.

— Ты знаешь что-то, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Анна помолчала. Потом повернулась к нему. В её глазах не было привычного страха перед Федором. Там была глубокая, выжженная усталость.

— Я работала в клинике, — начала она. — Обычная городская больница. Но у нас был... спонсор. Международная корпорация «Генезис Био». Они финансировали мои исследования. Вирусологии. Генетика.

Федор не перебивал. Он слушал, чувствуя, как холодок пробирается под кожу. «Генезис Био». Название звучало зловеще в тишине салона.

— У меня была подруга. Лена. Ведущий вирусолог в их лаборатории в Москве. Мы часто говорили. Она шутила тогда. Говорила: «Анна, мы создадим панацею. Лекарство от всего. От рака, от старости. Проект "Панакея" — это будет прорыв». Я смеялась. Думала, это амбиции учёных, которым нужно оправдывать гранты.

Она замолчала. Глотнула. Пальцы сжались так, что побелели ногти.

— Потом она перестала шутить. В последний раз... её голос был чужим. Она говорила: «Анна, они наделали что-то. Вирус... он не должен был так мутировать. Они играют с огнём». Я не поверила. Сказала: «Лена, ты переутомилась. Всё под контролем, регламенты, протоколы». А она... она плакала в трубку. Тихо, чтобы никто не слышал. «Меня заставляют молчать. Если я скажу — я исчезну».

Федор почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. «Она знала. Она знала о конце света».

— Я не поверила ей, — продолжила Анна, и в её голосе прорезалась струйка яда, направленная не на Федора, а на саму себя. — Думала, это паранойя. Стресс. Через неделю её не стало. Официально — несчастный случай. Машина врезалась в столб. Пожар. Труп опознать было невозможно. Но я знала. Это была не случайность. Это была расправа. Её убрали. Потому что она знала слишком много. А я... я молчала. Потому что боялась. Потому что они платили мне хорошо. Потому что мне была выгодна слепота. Я думала: «Это не со мной. Это с ней». А теперь... теперь я вижу их лица. Мёртвых. И знаю: я часть этого. Я не нажимала на кнопку. Я не выпускала вирус. Но я молчала, пока они строили клетку для всего человечества. И я держала молоток.

Федор ехал молча. Звук шин был единственным шумом. В голове крутилась одна мысль, настойчивая, как мигрень: «Она такая же, как я. Сломленная. Виноватая. Мы — одного поля ягоды».

— Почему рассказываешь мне? — спросил он наконец, не сводя глаз с дороги.

Анна повернулась. В её взгляде не было мольбы о прощении. Только холодная, обнажённая правда.

— Потому что ты не станешь меня жалеть, — сказала она. — Ты не скажешь: «Ничего страшного, ты не виновата». Ты просто поймёшь. Ты тоже молчал, когда надо было действовать. Ты тоже выбрал себя.

Федор не ответил. Рука на руле перестала дрожать. Впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким в этом «Крузере». Между ними возникла невидимая, пугающая связь — связь общих грехов.

Солнце поднялось выше, выжигая остатки тумана. Дорога вышла к развилке. Асфальт расходился: одна дорога уходила влево, в густой лес, другая — прямо. Посреди развилки, словно покинутый сторож, стояла заправка. Ржавые колонки, выбитые окна ларька, вывеска, болтающаяся на одной цепи.

Но на парковке стояла машина. Чистая. Умытая. Старый добрый «УАЗ-452» — «Буханка». На боку, неаккуратно белой краской, был нарисован красный крест.

— Люди, — сказал Федор. Рефлекторно потянулся к пистолету.

— Подожди, — Анна коснулась его руки. Пальцы были холодными. — Посмотри.

Из-за угла здания вышел человек. Он не прятался, не крался. Он шагал широко, уверенно. Высокий, в чёрной рясе. Борода — густая, рыжая с сединой, развевалась на ветру. В руках он держал не автомат. Толстую книгу в кожаном переплёте.

Он подошёл к краю асфальта и остановился. Метров десять отделяло его от «Крузера». Он не поднял глаз, не смотрел на оружие. Просто стоял, глядя под ноги, будто рассматривал каждый камешек.

— Мир вам, путники, — голос прозвучал низко и бархатно, перекрывая шум мотора. — Я Варсонофий. Настоятель обители в Ферапонтово.

Федор не ответил. Он смотрел на монаха. Оценивал. «Священник? Или хищник в рясе?» Запах от него доносился странный — смесь ладана, старой бумаги и... чего-то ещё. Сладковатого, похожего на запах болотной тины у мутантов, но прикрытого благовониями.

— Мы рады новым людям — продолжил Варсонофий, поднимая голову. Глаза у него были светлыми, пронзительными, слишком живыми для этого мира. — Путь был сложный, расскажите что там, где вы проезжали. Вы бежали. От кого?

Анна судорожно втянула воздух. Бросила взгляд на Федора. В её глазах — немой вопрос. «Доверять?»

Федор медленно убрал палец с предохранителя, но руку с пистолета не убрал.

— Ты раненый, — сказал Варсонофий, кивнув на перевязанную ногу Федора. — У нас есть лекарства. Еда. Стены, которые они не могут взять. Мы не просим золота. Мы просим веру. И труд.

Он улыбнулся. Улыбка растягивала бороду, обнажая жёлтые зубы. Она была доброй, отеческой. Но глаза оставались холодными, мёртвыми. Глаза хищника, который научился улыбаться, чтобы добыча не убежала.

— Вы не первые, кто приходит к нам, — добавил он, делая шаг вперёд. — И не последние. Но вы... вы особенные. Я вижу тьму в вас. И тяжесть.

Федор почувствовал, как холодок пробежал по спине. «Он знает. Он чувствует запах крови».

— Что будем делать? — спросила Анна. Её голос дрогнул.

Федор смотрел на развилку. Влево, в лес — к Варсонофию. Прямо — в неизвестность. Бензин был на исходе. Нога горела. Боль была невыносимой.

— Подумаем, — сказал Федор. Голос был ровным, но в нём звенела сталь.

Варсонофий кивнул. Он не настаивал. Он просто развернулся и пошёл к своему «УАЗу», перелистывая страницы книги.

— Думайте, — донеслось с ветру. — Но не долго. Скоро наступит ночь. А в ночи... они чувствуют страх. И они идут за ним.

Дверь «Буханки» хлопнула. Федор смотрел ему вслед. Монах сел в машину, не оглядываясь.

Федор посмотрел на Анну.

— У нас есть выбор, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — У нас есть только путь. И цена за него.

Анна сжала кулаки. В ногтях остались следы от кожи. Она была права. К любому выбору, который они сделают, прилагалась цена. Вопрос был лишь в том, смогут ли они её заплатить.

Глава 8 Ферапонтово. Сад душ

Дорога от Вологды до Ферапонтова была пыткой. Лес тянулся бесконечным серым коридором, изредка прерываясь заброшенными деревнями. Игорь бредил. Его температура скакала, лоб горел под ладонью Кати. Каждый толчок на кочке отзывался в кузове сдавленным стоном, от которого у Оли подкатывала тошнота. Воздух в салоне был спёртым, тяжёлым — смесью запахов: детского пота, страха и сладковатого, приторного гниения, которое исходило от раны Игоря.

Леша смотрел на дорогу, сжимая руль так, что побелели костяшки. «Ещё немного. Держись».

За поворотом показалась заправка. Ржавые колонки, выбитые окна ларька, сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в бетоне. Но на столбе, рядом с развилкой, висела вывеска. Новая. Белая краска на свежей фанере:

«ПРИНИМАЕМ БЕЖЕНЦЕВ

МОНАСТЫРЬ ФЕРАПОНТОВО

ЕДА. ЛЕКАРСТВА. КРОВ»

— Смотри, — тихо сказала Оля, кивнув на вывеску. Голос её звучал глухо, будто она говорила сквозь вату.

Леша притормозил. Сердце заколотилось в висках. «Лекарства». Это слово ударило в голову, как молотом.

— Там могут быть люди, — возразила Катя. Голос дрожал. — Как те... в лесу.

— Или как те... в домике, — добавила Оля. Её пальцы впились в подлокотник.

Леша молчал. Он смотрел на вывеску. Белые буквы на фоне серого неба. Надежда. Или ловушка.

— У нас нет выбора, — сказал он наконец. — Игорь не протянет ещё день. Антибиотики закончились. Те, что остались — просрочены. А последние... разбились, когда мы бежали от тех тварей.

Никто не спорил. Все помнили ту ночь. Хруст сосновых веток под ногами. Влажные, чавкающие звуки за спиной. Бегство в темноту.

— Едем, — сказала Оля.

Монастырь возник из-за леса внезапно, как мираж. Белые стены, уходящие в небо, сияли в лучах закатного солнца. На воротах — мощная деревянная решётка, усиленная приваренными листами железа. По стенам ходили люди в чёрных рясах с автоматами за спиной. Но лица их были спокойными. Не злыми.

— Стойте! — голос со стены прозвучал бархатно, но твёрдо. — Кто вы?

— Беженцы, — ответил Леша, выходя из машины. Поднял руки. — У нас раненый. Нужны лекарства.

Ворота скрипнули, открываясь с лязгом цепей. Изнутри вышел высокий мужчина с густой рыжей бородой, в которой серебрилась проседь. Глаза — светлые, пронзительные. В руках — не оружие. Посох с железным набалдашником.

— Я Варсонофий, — сказал он. — Настоятель обители. Добро пожаловать.

Он не спрашивал имён. Не требовал оружия. Просто кивнул на «Буханку».

— Везите его внутрь. Брат Серафим осмотрит.

Внутри монастыря пахло ладаном, который пытался, но не мог полностью перебить запах старой хвои и... чего-то ещё. Подсознательно сладковатого, едва уловимого. Двор был утоптан, но чист. Люди двигались размеренно: кто-то носил дрова, кто-то чинил крышу, кто-то полол грядки. И среди них — дети. Мальчик лет шести гнал мяч по дорожке. Девочка помладше сидела на скамейке, плела венок из одуванчиков.

Из-за угла донёсся смех. Звонкий, детский. Леша замер. Он не слышал детского смеха уже... не помнил когда.

— Это... нормально? — прошептала Оля, глядя на играющих детей.

— Нормально, — ответил Варсонофий. В его голосе прозвучала гордость. — Здесь они в безопасности. Здесь они могут быть детьми.

Он провёл их в небольшой дом у стены — гостиницу. Внутри — две комнаты, печка, чистые лавки. На столе — кувшин с водой, буханка хлеба, горсть яблок.

— Отдыхайте, — сказал Варсонофий. — Брат Серафим придёт через час.

Он ушёл. Леша остался стоять у окна. За стеной — лес. Тишина. Но внутри монастыря — жизнь. Детский смех. Шум шагов. Запах хлеба.

«Здесь безопасно», — подумал он, касаясь рукой холодного стекла. Но в горле стоял твёрдый ком. «Слишком безопасно».

Через час в дверь постучали. Вошёл мужчина в белом халате. Лицо — спокойное, руки — чистые, с длинными пальцами хирурга.

— Я брат Серафим, — сказал он. — Врач обители.

Он осмотрел Игоря. Пощупал пульс, припал к плечу, осторожно прощупал вокруг раны. Лицо его не изменилось, но Леша заметил, как дрогнула бровь.

— Антибиотики нужны, — сказал Серафим. — Срочно. Инфекция распространяется.

— У нас были, — тихо сказала Катя. Голос сорвался. — Взяли в больнице... но при побеге сумка упала. Часть разбилась. Оставшиеся... просрочены.

Серафим кивнул. Не осудил. Просто достал из кармана шприц и ампулу.

— У нас есть, — сказал он. — Божий дар. Мы берегли его.

Он вколол укол. Игорь вздохнул, расслабился. Лицо немного порозовело.

— Он будет жить, — сказал Серафим. — Но нужен покой. И еда. Много еды.

Он убрал шприц, сел на край койки. Посмотрел на Лешу.

— Здесь у нас простые правила, — сказал он тихо. — Труд. Молитва. Порядок. Каждый работает по силам. Каждый молится по вере. Каждый соблюдает порядок. Слабые — отдыхают. Сильные — защищают. Таков закон обители.

— А если мы не хотим? — спросила Катя.

Серафим улыбнулся. Улыбка была доброй, но в глазах читалась сталь.

— Тогда уезжайте. Дорога открыта. Но ваш друг... — он кивнул на Игоря, — ...умрёт через два дня. Без антибиотиков. Я вижу это по его лицу.

Он встал, поправил халат.

— Отдыхайте. Утром — еда в трапезной. Вода — из колонки во дворе. Оружие... — он посмотрел на Лешу, — ...оставьте при себе. Здесь безопасно. Но на всякий случай.

Он вышел. В комнате повисла тишина. Только дыхание Игоря — ровное, спокойное.

Леша подошёл к окну. За стеной — лес. Тишина. Но внутри монастыря — жизнь. Детский смех. Шум шагов. Запах хлеба.

«Здесь безопасно», — повторил он про себя. Но в горле стоял ком. «Слишком безопасно. За это нужно платить».

Вечером Леша вышел прогуляться. Ноги затекли, голова гудела от напряжения. Двор был пуст. Люди ушли по кельям. Только вдалеке, у церкви, горел костёр. Возле него сидели двое монахов.

Леша шёл медленно, вдыхая прохладный воздух. Запах хвои смешивался с дымом костра. Где-то за стеной ухнула сова.

— Красиво, не правда ли? — голос раздался сзади.

Леша обернулся. Варсонофий стоял в тени старой яблони. Лицо его было спокойным, но в глазах читалось что-то... древнее.

— Да, — ответил Леша. — Красиво.

— Это место я люблю больше всего, — сказал Варсонофий, подходя ближе. — Сюда я пришёл, когда мир рухнул. Здесь я понял: Бог не покинул нас. Он просто... ждёт.

Он посмотрел на Лешу. Взгляд его был тяжёлым, пронзающим.

— Ты устал, Алексей, — сказал он тихо. — Ты несёшь тяжесть. Я вижу это в твоих глазах. В твоих руках.

Леша не ответил. Он чувствовал, как под курткой вспотел спина.

— Ты убивал, — продолжил Варсонофий. Не зверей. Людей. Я вижу это. Но я не осуждаю. В этом мире... иногда нужно убивать, чтобы жить.

— Я не хотел, — прошептал Леша.

— Никто не хочет, — Варсонофий положил руку ему на плечо. Ладонь была сухой, горячей. — Но ты сделал это. Ради них. Ради своей семьи. Это... благородно.

Леша отвернулся. В глазах защипало.

— Здесь ты можешь отдохнуть, — сказал Варсонофий. — Здесь ты можешь сбросить тяжесть. Останься. Стань стражем. Защищай тех, кто не может защитить себя.

— Я подумаю, — ответил Леша.

Варсонофий улыбнулся. Улыбка была доброй. Но глаза оставались холодными.

— Думай, сын мой, — сказал он. — Но не долго. Ночь близко. А в ночи... они приходят.

Он повернулся и ушёл. Леша остался один. Смотрел на костёр. На тени, пляшущие в огне.

«Они приходят», — повторил он про себя. И впервые за долгое время почувствовал... не страх. А предчувствие.

Рассвет в монастыре наступал тихо. Леша проснулся, когда солнце только коснулось верхушек сосен. Он вышел из кельи и остановился у порога.

Двор уже жил. Люди собирались в группы: одни — с ружьями и рюкзаками (рейд за припасами), другие — с лопатами и семенами (поля на посев). Дети, держась за руки, шли к церкви — там, как объяснил Варсонофий, проходили уроки. Весна. Время сеять.

Запах хвои смешивался с дымом костров и свежим хлебом из пекарни. Где-то пели птицы. Где-то смеялись дети. «Нормальная жизнь», — подумал Леша. Но в горле стоял ком. «Слишком нормальная».

Он заметил, как монах в углу двора разговаривал с женщиной. Голос его был тихим, но Леша услышал обрывок:

— ...слабые не выживают. Таков закон. Настоятель знает лучше.

Женщина кивнула, опустив глаза. Потом быстро ушла.

Леша пошёл к колодцу. Наполнил кружку водой. Пил медленно, глядя по сторонам. Люди двигались размеренно, но в их глазах читалось что-то... скрытое. Страх? Покорность? Он не мог понять.

— Алексей.

Леша обернулся. К нему подходил брат Серафим — врач в белом халате. Лицо его было спокойным, но под глазами залегли глубокие тени.

— Как раненый? — спросил Серафим.

— Лучше. Спасибо вам.

Серафим кивнул. Помолчал. Потом тихо сказал:

— Я лечил семью настоятеля в первые дни катастрофы. Жену. Двух детей. Горячка была сильная... Я дал им лекарства. Но уже месяц их никто не видел. Настоятель говорит: «Поправились. Отдыхают в келье». Но... — он замолчал, глядя в сторону высокой башни монастыря, — ...странно. Обычно люди выходят на воздух. Особенно выздоровевшие.

Леша почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Вы не спрашивали?

Серафим покачал головой. Улыбнулся горько.

— Я учусь не спрашивать. Здесь так безопаснее.

Он кивнул и ушёл. Леша остался стоять у колодца. Вода в кружке стала тёплой. «Семья в келье. Месяц. Не выходят». В голове крутилась одна мысль: «Почему?»

Днём Леша взял Лизу прогуляться к озеру. Солнце грело, ветерок шелестел листьями. Лиза бежала впереди, смеясь, и вдруг остановилась.

— Папа! Смотри!

Она указала на поляну. Там, среди зелёной травы, цвели одуванчики. Жёлтые, яркие, с каплями росы на лепестках.

Леша подошёл. Присел на корточки. Лиза сорвала один цветок и протянула ему.

— Он красивый, — сказала она.

Леша взял цветок. Пальцы дочери были тёплыми, мягкими. Он сжал их в своей ладони.

— Да, стрекоза. Красивый.

— Почему ты грустишь? — спросила Лиза, глядя на него большими глазами.

— Не грущу.

— Врун, — она улыбнулась. Не осуждающе. Просто... знающе. — Я вижу. Ты смотришь в воду, но не видишь её. Ты смотришь... туда. — Она указала пальцем себе на сердце.

Леша молчал. Горло сжало. Он хотел сказать: «Я боюсь. Боюсь, что не смогу вас защитить. Боюсь, что стану тем, кого ты не узнаешь». Но слова застряли в горле.

— Ты защищаешь нас, — сказала Лиза тихо. — Маму. Меня. Дядю Игоря. Ты сильный. Я не боюсь, потому что ты рядом.

Она положила голову ему на плечо. Маленькая, хрупкая. Но в её словах была сила. Та самая, которую он искал последние месяцы.

— Ты помнишь, как дед катал нас на катере? — спросила она, глядя на озеро. — Ты смеялся. Я смеялась. Мама кричала: «Осторожно!» А дед... дед говорил: «Держись крепче, Лиза!»

Леша закрыл глаза. В голове всплыл образ: солнце на воде, смех дочери, руки отца на руле катера. Тепло. Безопасность. Дом.

— Помню, стрекоза, — прошептал он.

— Мы вернёмся туда, — сказала Лиза. — Когда всё закончится. Дед будет ждать. Он всегда ждёт.

Леша открыл глаза. Посмотрел на дочь. В её глазах не было сомнения. Только вера. В него. В них. В будущее.

— Да, — сказал он. Голос дрогнул. — Мы вернёмся.

Он обнял её. Крепко. Чувствовал её маленькое сердце, бьющееся под ребрами. Живое. Тёплое. Настоящее.

— Спасибо, стрекоза, — прошептал он в её волосы.

— За что?

— За то, что ты есть.

Лиза улыбнулась. Закрыла глаза. Солнце играло в её волосах, превращая их в золото.

Леша смотрел на озеро. Вода была прозрачной, как стекло. И впервые за долгое время он увидел своё отражение — не монстра, не убийцу. А отца. Человека, который любит. Который защищает. Который помнит.

«Я не потерял себя», — подумал он. «Я просто... спрятал его глубоко. Но он там. Он жив».

В келье Игорь сидел на койке, опираясь на подушки. Лицо его было бледным, но глаза — ясными. Катя сидела рядом, держа его за руку. Пальцы её были холодными.

— Расскажи, — сказал Игорь. Голос был слабым, но твёрдым.

Катя рассказала. Мост. Домик на берегу. Мутантов. Побег в ночи. «Буханку». Мародёров, которых Леша убил за машину. Тихона, который умер, чтобы они получили антибиотики. Монастырь. Варсонофия.

Игорь молчал. Слушал. Лицо его не изменилось, но в глазах читалось что-то... тяжёлое.

— Он спас нас всех, — сказал он наконец. Тихо. Без осуждения. — Тихон... он умер, чтобы мы получили лекарства. Леша убил тех людей, чтобы спасти меня. Чтобы спасти тебя. Чтобы спасти нашу дочку. Он спас не только свою семью. Он спас нас. Ты это понимаешь?

— Он убил людей! — Катя сжала кулаки. Голос сорвался на крик. — Три человека! Просто так!

— Не просто так, — Игорь попытался сесть, но тут же застонал от боли. — Он выбрал. Выбрал нас. В этом мире каждый выбор имеет цену. Леша заплатил за нашу жизнь. И я... я благодарен ему.

— Я хочу остаться здесь, — сказала Катя. Голос дрогнул. Она опустила голову, пряча слёзы. — Это безопасно. Стены. Еда. Люди... Мы можем остаться. Начать заново. Без этого... без этого пути в Вытегру.

— Мы едем в Вытегру, — перебил Игорь. Голос его стал твёрже. — Там мой отец. Он жив. Я знаю это.

— Ты не знаешь! — Катя вскочила. Глаза её горели. — Ты веришь! А я... я не хочу терять тебя ещё раз. Останемся. Пожалуйста. Для меня. Для нас.

Игорь посмотрел на неё. В его глазах не было злости. Только усталость. Глубокая, выжженная усталость.

— Я слышал разговоры, — сказал он тихо. — Доктор Серафим... он говорил, что семью настоятеля давно никто не видел. Месяц. Настоятель говорит: «Поправились. Не хотят выходить». Но... странно, правда? И ещё... я не видел ни одного старика. Ни одной больной старухи. Как будто их... убрали.

Катя замерла. В её глазах мелькнуло сомнение. Но тут же она отвернулась.

— Ты параноишь, — бросила она. — Здесь безопасно. Здесь мы в живых.

Она вышла из кельи. Хлопнула дверью.

Игорь вздохнул. Потёр лицо руками. В горле пересохло.

«Прости, Катя», — подумал он. «Но я не могу остановиться. Не сейчас».

Вечером Оля нашла Лешу у озера. Он сидел на скамейке, глядя на воду. В руках — тот самый одуванчик, который дала Лиза.

— Она спит, — сказала Оля, садясь рядом. — Устала. Но счастлива.

Леша кивнул. Не ответил.

— Ты говорил с ней, — сказала Оля. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Что она сказала?

Леша повернулся к ней. В его глазах не было слёз. Но что-то в них изменилось. Стало мягче. Теплее.

— Она сказала... что я сильный. Что она не боится, потому что я рядом.

Оля улыбнулась. Тихо. Грустно.

— Она права, — сказала она. — Ты сильный. Ты всегда был сильным. Но сейчас... сейчас ты сильнее, чем когда-либо.

Леша отвернулся. В горле стоял ком.

— Я боюсь, Оля, — прошептал он. — Боюсь, что становлюсь тем, кого ненавижу. Боюсь, что однажды... однажды я не смогу остановиться.

Оля положила руку на его. Пальцы её были тёплыми. Живыми.

— Ты не станешь, — сказала она тихо. — Потому что я буду рядом. Потому что Лиза будет рядом. Потому что... потому что я вижу тебя. Не того, кем ты стал. А того, кем ты был. Ты не убийца, Леша. Ты защитник. И я... я принимаю тебя. Целиком. Со всеми твоими шрамами. Со всей твоей болью.

Леша посмотрел на неё. В её глазах не было осуждения. Только любовь. Глубокая. Спокойная. Настоящая.

— Я не заслуживаю тебя, — сказал он.

— Заслуживаешь, — Оля улыбнулась. — Потому что ты возвращаешься. Каждый раз. Даже когда хочется остаться в темноте — ты возвращаешься к нам.

Она наклонилась, поцеловала его в щёку. Легко. Нежно. Губы её были мягкими, как лепесток.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра... завтра будет новый день.

Леша кивнул. Но когда она ушла, он сидел ещё долго. Смотрел на озеро. На звёзды, отражающиеся в воде. И впервые за долгое время чувствовал... не одиночество. А связь. Тёплую. Живую. Настоящую.

«Я вернусь», — подумал он. «Я вернусь к вам. На всегда».

Но в голове крутилась другая мысль: «Семья настоятеля. Месяц. Не выходят. Почему?»

Рассвет рейда был серым. Тяжёлым. Как будто небо знало: сегодня кто-то не вернётся.

Леша стоял у ворот, проверяя автомат. «Экономь. Каждый выстрел — жизнь».

Рядом — четверо. Михаил (старший монах, шрам на щеке), двое его людей и Петр — один из группы Леши, парень с тихим голосом и быстрыми руками. Все — с автоматами. Все — молчат.

— База дорожников, — тихо сказал Михаил, указывая на карту. — В пяти километрах. Там должен быть дизель. И запчасти для генератора.

Леша кивнул. Слова были лишними.

Они выехали на «УАЗе». За воротами — тишина. Мёртвая. Лес встречал запахом прелой листвы и чего-то сладковатого — гнили.

База появилась из-за поворота. Низкие бетонные корпуса. Ржавые ворота. И... фигуры.

Десятки. Мертвецы стояли у ворот, неподвижные, как статуи. Лица — восковые, глаза — молочные. Ветер шелестел их рваной одеждой.

— План, — сказал Михаил. Голос — ровный, без эмоций. — Ты, Петр и я — чистим путь. Двое — лутают. Выстрелы — одиночные. В голову. Экономим патроны.

Леша кивнул. Сердце колотилось в горле. «Профи. Не ребячество».

Они вышли из машины. Леша поднял автомат. Прицелился.

Первый выстрел — хлоп. Мертвец падает. Второй — хлоп. Третий. Четвёртый. Тела падают на асфальт. Ни криков. Ни рыков. Только глухие удары и шарканье тех, кто ещё стоит.

— Вперёд, — скомандовал Михаил.

Они двинулись к воротам. Леша стрелял на ходу. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Каждый выстрел — в висок. В лоб. В затылок. Мертвецы падали. Не вставали.

Из-за угла корпуса выскочил он.

Мутант.

Высокий. Худой. Руки — длинные, почти до земли. Лица не было — только гладкая, бледная масса с щелью вместо рта. Он двигался быстро. Слишком быстро.

Леша замер. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Тошнота подкатила к горлу. Руки задрожали. Пот стекал по спине. Сердце колотилось так громко, что заглушало всё. «Ты умрёшь. Ты умрёшь. Ты умрёшь».

Мутант бросился на Петра.

— Отвлеки! — крикнул Петр.

Алексей нажал на спусковой крючок, пули выбили искры из асфальта. Мутант увернулся. Петр бросился вперёд, закричал, размахивая руками. Мутант повернулся к нему.

Это дало Леше секунду.

Он прицелился. Вспомнил слова Тихона: «Глаз. Висок. Там кость тоньше». Выстрел.

Пуля попала точно в глазницу. Мутант замер. Задрожал. Упал на колени. Потом — лицом в асфальт.

Тишина.

Петр лежал рядом. Горло — разорвано. Кровь сочилась на асфальт. Глаза — широко раскрыты. Мёртвые.

Михаил подбежал. Достал нож. Вонзил в висок Петра. Глухой хруст.

— Чтобы не встал, — сказал он тихо. Голос дрогнул.

Леша стоял. Не мог пошевелиться. В горле стоял ком. «Он умер за меня. За нас».

В монастыре было тихо. Спокойно. Дети играли во дворе. Женщины пололи грядки. Никто не знал, что за стенами только что умер человек.

Леша помогал нести тело Петра в лазарет. Сердце колотилось. В голове — шум. «Это не конец. Это только начало».

В лазарете их встретил брат Серафим. Он осмотрел тело, покачал головой.

— Покойся с миром, — прошептал он.

Леша вышел. Сел на скамейку у колодца. Руки дрожали. Он закрыл глаза. «Я чуть не умер. Он умер за меня».

Ночью он не спал. Сидел у окна, глядя на луну. И увидел его.

Варсонофий.

Настоятель шёл трусцой, пригибаясь к земле. Направлялся к подсобке в углу двора. Дверь — железная, с тяжёлым замком. Но замок был открыт.

Леша встал. Пошёл следом. Сердце колотилось. «Что он там делает?»

Он спустился по лестнице. Вниз. В темноту.

Запах ударил в нос: сырость, плесень, сладковатая гниль. И ещё что-то... знакомое. Запах мертвецов. Но не обычных. Мутировавших.

В углу, за решёткой, сидели трое.

Женщина. Девочка лет пяти. Мальчик лет восьми.

Лица — восковые, но кожа — серая, с наростами. Глаза — молочные, но в них читалось... голод. Руки протянуты сквозь прутья. На полу — объедки. Кости. Свежие.

Варсонофий стоял перед решёткой. В руках — кусок мяса. Сырого.

— Ешьте, — прошептал он. Голос дрожал. — Я люблю вас. Я всегда любил. Простите... простите, что не заботился раньше. Теперь у меня есть второй шанс. Я не отпущу вас.

Он бросил мясо через прутья. Женщина схватила его. Впилась зубами. Дети — тоже. Звуки жевания. Влажные. Чавкающие. Звук, похожий на трение костей друг о друга.

Леша замер. Тошнота подкатила к горлу. «Он кормит их. Свою семью. Мясом. Они мутируют».

— Ты сумасшедший, — прошептал он.

Варсонофий обернулся. Лицо — бледное. Глаза — мокрые.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Это любовь. Я люблю их. Больше, чем Бога. Больше, чем себя.

— Ты убиваешь их, — ответил Леша. — Они уже не люди. Они... монстры.

— Нет! — Варсонофий схватил его за руку. Пальцы — холодные, как лёд. — Они мои. Мои навсегда. Я не отдам их. Никому.

Леша вырвал руку. Отступил.

— Завтра мы уезжаем, — сказал он. — И если ты попробуешь остановить нас... я убью тебя.

Он поднялся наверх. Сердце колотилось. В голове — шум. «Нужно уезжать. Сейчас».

Утром все собрались у кельи. Леша рассказал им всё. Про подвал. Про семью. Про мясо.

Катя побледнела. Но потом покачала головой.

— Он не злой, — сказала она, голос дрожал. — Он любит их. Это... это его боль. Мы можем остаться. Помочь ему. Здесь безопасно. Стены. Еда. Люди...

— Ты с ума сошла? — перебила Оля. Её глаза горели. — Он кормит их мясом погибших людей. Своих детей. Они мутируют. Это не любовь. Это безумие.

— А что он сделал плохого? — Катя подняла голос. — Он дал нам кров. Еду. Лекарства для Игоря. Он спас нас!

— Он спас нас, чтобы мы остались, — тихо сказал Леша. — Чтобы работали. Чтобы платили. Ты не видишь?

— Я вижу человека, который любит свою семью! — Катя сжала кулаки. — Ты убиваешь людей, Леша. Ты убил тех мародёров. Ты убил Петра — косвенно. А он... он просто пытается спасти своих.

Леша молчал. В горле стоял ком. «Она не понимает. Она не хочет понимать».

— Мы уезжаем, — сказал он. — Сейчас.

В этот момент из-за угла вышел Варсонофий. Лицо — спокойное. Но в глазах читалось: «Вы не уйдёте».

— Куда? — спросил он тихо. — Вы ещё не рассчитались.

Леша повернулся к нему.

— За что?

— За еду. За кров. За лекарства. За безопасность. — Варсонофий улыбнулся. Холодно. — Всё это имеет цену. Вы должны заплатить.

Толпа, собравшаяся вокруг, замерла. Люди переглянулись.

— Ты лжёшь, — сказал Леша. — Ты говорил: «Мы не просим золота. Мы просим веру и труд».

— И вы трудились, — кивнул Варсонофий. — Но этого недостаточно. Теперь вы должны заплатить. Или... остаться. Навсегда.

Леша посмотрел на толпу. На лица. В их глазах — страх. Покорность.

— Почему ты не расскажешь им правду? — спросил он громко. Так, чтобы все слышали. — Расскажи им про подвал. Про свою семью. Про то, как ты кормишь их мясом погибших.

Тишина.

Варсонофий побледнел. Лицо исказилось.

— Ты... — прошипел он. — Ты не смей...

— Я видел, — продолжал Леша. — Жену. Детей. Они мутируют. Ты кормишь их мясом. Это не любовь. Это безумие.

Толпа загудела. Кто-то закричал. Кто-то заплакал.

Варсонофий схватил нож. Бросился на Лешу.

— Ложь! — крикнул он. — Всё ложь!

Но в этот момент вперёд вышел брат Серафим. Врач.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Это правда. Я давно не видел его жену и детей. Он говорит, что они в келье... но это ложь. Их там нет, я проверял...

Варсонофий замер. Потом, в приступе ярости, размахнулся ножом.

Серафим не успел отойти.

Нож вонзился в живот с глухим хрустом. Кровь хлынула на белый халат, оставляя тёмные пятна.

— Нет! — закричал Леша.

Серафим упал на колени. Посмотрел на Варсонофия. В глазах — не боль. Понимание.

— Прости... — прошептал он.

И умер.

Толпа замерла. Потом раскололась.

— Убийца! — закричал один из монахов, указывая на Варсонофия.

— Он лжёт! — крикнул другой. — Это заговор!

Завязался хаос. Люди бросились друг на друга. Кто-то выхватил оружие. Кто-то — ножи.

Леша схватил Олю за руку.

— Бежим! — крикнул он.

Они побежали к «Буханке». Катя — за ними, но сопротивлялась.

— Мы не должны уезжать! — кричала она. — Он не злой! Он просто...

— Заткнись! — рявкнул Леша.

Он запрыгнул за руль. Завёл двигатель.

— Поехали! — крикнул он.

УАЗ рванул вперёд. За спиной — крики, выстрелы, пожар.

На выезде из деревни Леша увидел его.

«Прадо» стоял на обочине. Рядом — двое. Мужчина в чёрной куртке. Женщина в белом халате.

Федор.

Он улыбнулся. Медленно. Зловеще. Поднял руку. В ней — пистолет. Тот самый. Который забрал у Леши у аптеки в Ярославле.

Махнул.

Леша смотрел на него. Сердце пропустило удар. В горле пересохло. Руки на руле задрожали. «Он жив. Он нашёл нас».

Федор не стрелял. Просто смотрел. Глаза — холодные. Мёртвые.

Леша жал на газ. УАЗ рванул вперёд.

Оля, Катя — все видели его. Все молчали.

Леша смотрел в зеркало заднего вида. Федор стоял на обочине. Улыбался. Махал пистолетом.

И впервые за долгое время Леша почувствовал... не страх. А вопрос.

«Что с ним случилось? Кем он стал?»