А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". В манке аномалий. Детектив-фэнтези. Книга 36

I

Когда Марк подтянул хлястик ремня, похожего на портупею, в сотый раз взглянул на подсвеченную от батарейки шкалу индикатора, то понял, что наконец достиг километровой отметки. Он пробирался сюда несколько часов и теперь начал ощущать то, к чему готовился: страх, сомнения и поздние сожаления, что, может, взвалил на себя слишком уж непосильную ношу. В считанных минутах ходьбы отсюда, от горы Зарины, светлинские горняки пробили ствол шахты уже до пятикилометровой отметки, а у степного горизонта в столице золотодобывающего Кочкарского района города Пласта прошли, пожалуй, вдвое больше. В сравнении с ними он, бумажная душа, заведующий архивом соседнего города Бродного Марк Ершов был, считай, все еще на поверхности. И это позволяло ему надеяться, что в его спуске к бездне не было ничего безрассудного и даже экстремального, если, конечно, он не повредит ногу, не потеряет фонарь, не угодит в кольца удава или путь ему не преградит гнездо гигантского паука, о чем давно слагают байки и чем давно пугают тех, кто зарится на преисподнюю горы Зарины.

Впрочем, что значит сочиняют байки? Разве он сам, один из хранителей кочкарских архивных фондов, не читал свидетельства очевидцев и прямых участников схваток с горными духами, перебирая на пыльных полках старые пожелтевшие документы? Разве не прочел он прямое свидетельство о посещении горы Зарины великим золотодобытчиком Иваном Протасовым и о его встрече с великим заринским Зафиром, что, как джинн в своей лампе, спит в необъятной пещере, испуская свет и посылая вокруг себя по всем сторонам неотлучных якубов – спутников в виде золотых шаров или, лучше уточнить, шаровых молний? И разве не свидетельствовал он, Иван, когда его заковали в стальные цепи, что трогал он стены своего «зиндана», покрытые копотью, и, как горняк, химик или металлург, сразу узнал в ней порошок одной из самых красивых черных красок на свете? Не за ней ли теперь он, Марк, спустился сюда, чтобы добыть этой краски для своей любимой Каролы, вдруг проявившей, на его взгляд, яркую черту аутизма – беспрестанно заниматься своим внешним видом, часами прихорашиваться у зеркала, сурьмить брови и ресницы, перепробовав десятки видов туши и, наконец, пожелав только иссиня-черной, отливающей золотом, сурьмы с Зарины. Зачем ей еще и это?! Он дарил ей краску цвета сюаньцин, правда, с прилагательным «черный», чтобы избежать сходства в звучании с Сю-анье – личным именем цинского императора. В «Записках разукрашенной Джонки», кажется, вспомнив об этом, восточный драматург пожелал, чтобы этот цвет на его героине выглядел средним между черным и темно-пурпурным, и, вроде бы, поставленной пьесой сам остался доволен. Но он, Марк, знал, что в жизни цвет был все же иным: на свету он был серебрист, и Корола недаром забраковала его, не желая иметь лицо обманутой Джонки…

Погоди! – остановил себя Марк, – как ни сильна любовь, найди в себе сил признаться, что, прикрываясь романтической целью, ты, бродя по пещерам, хочешь попасть в завиток «Черной улитки» – чудесного длинного хода, по которому из подземелий выбирался на поверхность мой прадед Маркел. Какое, наверное, счастье должно петь в душе, когда из ловушки, пробираясь наощупь, ты вдруг оказываешься под синим небом, где светит солнце, или сияет единственно для тебя ночная луна. Но, быть может, прадед не бредил, когда утверждал, что наверх его вывел один из крохотных «лун», якубов, который он в подробностях описал…

Неуступчивый страх перерос в наваждение и, наконец, в горе, куда он долго, но довольно легко спускался почти без препятствий, в каждом ее выступе и каждой трещине он почувствовал следящее за ним существо с тысячью глаз.

Если ему не мерещилось, это и были якубы, но пока потухшие золотые шары, парящий всевидящий разум, вспыхивающий лишь в свете лучей горного Духа Сафира. И как только проявятся их оболочки, запомнил Марк, с появлением в них тусклого света, значит, Дух Сафир уже близко. Здесь только ему одному принадлежало все, что скрывалось покровом горы: и контуры стен, и глории света, и его органы чувств – зрение, слух, обоняние, существующие в виде желтых шаров – инструмента исполнения его воли…

Как только он об этом подумал, рядом и в самом деле возникло тонкое и легкое очертание шара, похожего на мыльный пузырь, но более плотного, не совсем прозрачного; это был явно тот самый якуб. Он приблизился и, показалось, ревниво обнюхал прибор фиксации газов на поясе Марка, затем его самого, будто собака, желающая знать о цели его появления здесь. Однако Марк заподозрил, что мерцающий страж уже выудил тайну и о предмете его любви – Кароле, и о поселившейся в его, Марка, сердце, уязвленное ее равнодушием, боли.

Да, он, Марк, уже всерьез полюбил. И он, быть может, отошел бы в сторонку, если бы на предмет его вожделения не положил тяжелый взор коварный соперник… Нет, нет, не соперник, а чистой воды злодей, Веньямин Лоскутов. Он привез ей из Америки «лоуцзы дай» – карандаш «черной улитки» для подводки бровей. Но с тех пор китайский владыка изготовил его для невольниц, даря этот предмет, как чувствовал Марк, тем, кто был обязан подчиниться власти мужчины и беспрекословно исполнять его прихоти. Кроме того, это служило знаком раздора, так же как в свое время «черная улитка» рассорила соперниц гарема. И в этом также, подумал о Кароле Марк, могла заключаться какая-то коварная цель, потому что Карола в лечебнице жила под прессом претензий других пациенток, похитительниц ее косметических красок. И если ей, несчастной Короле, злодей показался сказочным принцем, то ему, Марку, важно разоблачить его сущность, для начала оградив жертву от злодея, представ перед нею с коробкой чудесного макияжа «от Зарины». Карандаш… имеющий оттенок индиго… Но из той сажи, которую он, Марк, соскребет с внутренних стенок гигантской подземной лампы с могучим джинном Зафиром. В древности здесь в Оренбуржье, – а тогда это был Восток, – делали краски более ценные, чем из индиго. Иначе бы по повелению императрицы Елизаветы здесь, на горе Зарины не пытались добыть этой сажи, чтобы ублажить ее царскую прихоть: быть самой красивой в России. Быть может, и в самом деле ради нее пытал здесь свое счастье легендарный Протасов. Ведь и до этой поры, как знал Марк, он поставлял двору красящий порошок раковин морского моллюска. Их окаменелости он нашел у Ильменского озера в долине Уграя, до нижних отрогов которого отсюда, от горы Зарины, как знал Марк, было не так уж и далеко. Полученная из этой находки краска «чрево моллюска» претендовала на аналог «головы птицы скопы», сходной с цветом «черной улитки», для получения иссиня-черных бровей. Он, Марк, тоже побывал в тех горах и привез оттуда Кароле этой самой косметики. Она, как всегда, была ему благодарна, но и только. Теперь он хотел надеяться, что, когда подарит ей «зарину», она, наконец, со скупою улыбкой удостоит его взглядом любви. Ведь единственно ради этого он, как Данила-мастер «каменного цветка», корпящий в неволе у хозяйки Медной горы, принужден был достичь горнила горы Зарины, где когда-то, возможно, полыхало пламя вулкана…

Искатели счастья минувших веков и ныне с пожелтевших архивных страниц утверждают, что добывали невестам чудесные краски разных цветов: от иссиня-черных и темно-серых до желтых и красных. А вслед за ними пошли вглубь горы мастера по керамике и глазури, создавая изразцовые печи, храмовые алтари и высокие терема!..

II

Будучи с детства в походах с отцом, он, Марк, стал ненасытным исследователем горных пещер и старых шахтерских просечек. И это именно он открыл в одной из них, неподалеку отсюда, под новым городом Светлым, в чудесных пластах цветных каолинов пещеру с отрядом пограничной заставы из дюжины терракотовых барджидских воинов, видно, служивших Китаю, с изображением на их железных нагрудниках поверх иероглифов золотой масляной лампы, причем нанесенных так, будто на них кто-то грубой рукой, не заботясь о симметрии, как попало ставил свою золотую печать. Позже рядом с его, Марка, слов, тут же вспомнившего рассказ прадеда «о сорока конных китайцах», нашли и терракотовых конников, сопровождавших карету, в которой находилась богатая влюбленная пара; и воины были одеты, будто чиновники, в очень дорогие одежды, хотя и включающие в себя, в основном, три главных черных цвета – на коротких куртах оттенка юаньцин и на штанах оттенка в тон, но другого, оказавшегося историкам неизвестным. На предводителе был халат того же цвета, что и у воинов, но лишь со стеганой курткой из сжатого шелка, и золотом обшитая вишневая шапка. Красильщики, как вспомнил Марк, вглядываясь в темноту, сменяющую оттенки словно бы в такт его мыслям, использовали здесь и синий цвет, и оттенки «рыбьего глаза», а также темный «главный столичный», на фоне которого лучше всего оттенялось именно золото…

Как его занесло в штольню и рассечку в ней с дюжиной стражников, он точно не помнил, хотя позже все уверились, что знание о них также передал ему его знаменитый прадед Ершов, открыватель золотых рудников в древнем Уграе. Держа в уме и золотой шар, о котором рассказывал прадед, а теперь обнаружив рядом тонкий абрис якуба, Марк уже с нетерпением ждал, когда впереди вспыхнет зарево.

И, в самом деле, он вдруг увидел, что тьма впереди наконец обратилась маревом, будто в ней тихо зажегся газ, делая теплом все расплывчатым; затем тьма почти вся рассеялась. Сделав еще с десяток шагов, он осторожно замер у края пропасти округлой пещеры с гладкими стенами и ощутил себя словно бы внутри величественной лампы, в которой имелся фитиль. Внутри стены и впрямь закоптились, и ему теперь оставалось лишь сделать шаг в сторону и поскрести ее стенки, чтобы наполнить сажей фляжку из тонкой платины, изготовленную отцом собственными руками, и постараться целым уйти восвояси с надеждой попасть в кольцо горной «черной улитки».

Платина досталась отцу в трудное для страны время ее распада, когда после целого года работы с малой зарплатой ему наконец в компенсацию выдали премию – тонкий лист белой платины из заготовленной партии груза для химкомбината лабораторных изделий. Отец!.. По роковой и очень странной случайности, а может, и под молотом страшной силы – горного духа, он с шофером нового «Рафика» был сброшен с обочины в траншею геологов, для которых, являясь снабженцем, в ту минуту доставлял срочно понадобившийся им инструментарий. «Найти бы этого черного духа, да и отправить самого в преисподнюю!..»

В ту же секунду что-то подхватило его, будто сдавив за подмышками, приподняло и бросило вперед, – ему почудилось, что в то место, где в лампе должно было стоять фитилю, – и, отпустив, отлетело. Он почувствовал под собой пустоту, но быстро понял, что крепко стоит на ногах.

Тысячи мыслей пронеслись в его голове, даже о созванной ради него спасательной экспедиции. И первой мыслью была печаль о его бедной Кароле.

Но, конечно, среди этих мыслей не было, да и не могло быть той, что сейчас, в ту же минуту, о нем могли вспомнить в солидном ведомстве по розыску драгметаллов «Три кашалота» в самой Москве…

У генерала Георгия Бреева в его кабинете шло совещание, на котором приглашенный гость из НИИ «Секреткотлопрома» как раз развивал тему об открытии светлинских месторождений, где трудились специалисты Кочкаря, из города Пласта, и ненароком, если не с явной целью, вспомнил об аварии автомашины «Раф», о его, Марка, отце…

Не мог он знать и о том, что в том же ведомстве в отделе с названием «Симафор» старший лейтенант Светлана Мазурина, произнеся фразу «Сим-сим, откройся!», получила на экране монитора изображение текста летописания о первом влиятельном золотодобытчике России Иване Протасове. Секунду назад, окончив набор текста с запросом в главную информационную систему «Сапфир», она нажала на клавишу в надежде, что цифровой мозг выдаст ей на гора данные о посещении Протасовым горы Зарины под городом Светлым, являвшимся центром проблемы, ради освещения которой в «Кашалоты» из института «Секреткотлопром» золотой промышленности России прибыл ученый Эфросий Хейш.

Однако «Сапфир», словно сглючив, выложил текст, являвшийся продолжением повествования, которое было на время забыто Мазуриной, выполнявшей другие задания. Правда, в своем запросе она указала на возможность наличия в горах под Светлым ценных каолиновых месторождений и белой глины для производства фарфора, содержащих примеси золота. Иные фразы, как быстро сообразила она, явились ключевыми, чтобы вернуть к прежней теме, где речь шла о точно таких же месторождениях, только в городе Сибирская крепость. Как и о том, что дворовый слуга генерал-воеводы Уткина Егорка, шествуя домой под хмельком, подравшись с другим парубком Михайлой – слугой купца Данилы Семеновича, оказался в сугробе, потом провалился под землю и очутился в каком-то цехе с печами, где увидел пару десятков глиняных воинов, брошенных навалом, один на другого, как сваленный в кучу брак глиняной лепки и обжига. Под именем купца Саломатина пряталась личность Ивана Протасова, бывшего родом из краев, известных залежами ценных глин. Но что было всего более актуальным, это уже прежде заведенное и закрытое дело о преступниках на светлинских рудниках, которое коснулось событий как в Белеве, так и в Сибирской крепости, причем и истории начала интриг, приведших к современным преступлениям тоже. Чего только стоили события, открывшие правду на то, что купец Саломатин, он же Иван Протасов, и заключенный генерал-воеводой в городской острог лейтенант Рюриков, назвавшийся незаконнорожденным сыном Петра I, а значит сводным братом императрицы Елизаветы Петровны, – родные братья и, больше того, двойня!.. Чтобы спасти царского отпрыска во время попытки вербовки в число заговорщиков сына местного клирика церкви Памвона поручика Икончева, купец в решающую минуту, когда, казалось бы, все ударили по рукам, разыграл партию, от которой поручик пришел в бешенство. Явно насмехаясь над ним, выудив из души тайну его пристрастия к играм, о его карточном долге и решимости ради денег пойти на измену присяге, а также зная, что семья священника мечтала женить его на дочери воеводы Хирите, вдруг представил Икончеву театральную сцену, где из фарфоровой куклы в образе китайской невольницы Джонки, вся разукрашенная дальше некуда и почти обнаженная, вышла Хирита. Икончев бросился вон, вырвался из рук слуг купца и побежал к дому генерал-воеводы. Именно на этом закончилась главная часть повествования, не считая стычки бросившегося вдогонку слуги Михайлы с пьяным Егоркой, да того, как последний, не поверив своим глазам, обнаружил обращенных в глину, а до того хоть и убитых, но словно поющих солдат…

Мазурина, мысленно погрозив «Сапфиру, вначале хотела было заставить его исправить ошибку, но, хотя она и работала в «Кашалотах» недавно, она успела усвоить, что система не может дать сбоя, и если ею что-то «навязано» оператору, ему стоило бы взглянуть на вещи повнимательнее.

III

«…Пурга подняла пыльную тучу, -читала Мазурина, – попутно подхватила беглеца, и благодаря этому спустя несколько минут Юрий Памвоныч, уже на последних силах, достиг двора воеводы.

Он сильно колотил кулаками в ворота, и ему отворили. Оттолкнув стражника, он почти прохрипел что есть мочи:

– Генерала сюда!.. Измена!.. Разбой!..

– Его высокопревосходительство выехали, недавно отбыли, – преградили ему путь лица из стражи; но поручик попытался отмахнуться от них в надежде, что вот-вот на пороге появится какой-нибудь офицер.

– Зря вы так силы тратите, Юрий Памвоныч! Оденьтесь-ка лучше, нате вам! – сказал узнавший его и скидывающий с себя тулуп охранник. Раздетый, он тут же кинулся в помещение греться. Поручик обратился к другому. Другим был казак, и рядом стояла его лошадь, которую еще не успели отвести в стойло. Приняв во внимание, что поручик, по всему видать, только что спасся от разбойников, казак немедленно оседлал лошадь и выехал к дому священника передать все, что было поручено, и, главное, не говорить правды.

Наконец, как поручик и ожидал, из флигеля подбежали до ворот другие служаки, одетые и несшие с собой зажженные факелы.

– Что-о? Молчать! – властно опять закричал молодой офицер, когда ему путь заслонил другой расторопный и плечистый казачина, Митяй. – Давай, хоть Марью Романовну зови! А ну, ступай, живо! – приказывал Юрий, понимая, что дальше двора к дому пробиться будет никак невозможно.

Вышли, наконец, и два офицера и, введя в дом, стали расспрашивать. Один тут же поспешил тоже выехать, чтобы доложить обо всем генералу.

Послышалось, как быстро спускавшаяся сверху женщина на своем пути опрокинула что-то звонкое. С накинутой на плечи шубой показалась встревоженная шумом хозяйка. Тут же признав молодого поручика, уставшего и потрепанного, как после драки, она накинулась на него со своими вопросами.

– Боже!.. Не случилось ли какого несчастья?!.. Говорите скорей, что еще за беда?!.. – Марья Романовна схватила его за рукав. Он последовал за нею наверх, отирая на ходу еще более взмокшее в тепле обветренное лицо. Наверху он тут же усадил хозяйку на кушетку и сам возле занял позу рассказчика.

– Нет, не несчастье! И пока еще не беда, но выставлять ли то напоказ или нет, вам решать! Ибо тут, Марья Романовна, Илиада похлеще гомеровской!..

– Уф!.. Слава господу!.. Ну, говорите, как есть!.. Однако же, погодите, сейчас кликну Хириту!.. Хирита, Хирита!.. Слышишь ли?.. Сейчас же ступай сюда! – вдруг, точно почуяв неладное с падчерицей, закричала она, вскочила и решительно направилась было к ней в спальню. Но поручик остановил ее. Приблизившись к ее лицу, он стал нашептывать ей то, что показалось ей столь ужасающим, что она, подняв руку в сторону спальни падчерицы, вдруг обмякла и на какое-то время погрузилась в обморок. Юрий передал ее на руки поспешившей прислуге и спустился вниз. В дом вбежали, громко стуча сапогами, оповещенные о происшествии несколько служилых из офицерского флигеля, впопыхах не потрудившиеся даже застегнуть зимние полушубки; правда, тотчас сбросили их с плеч прямо на пол, едва переступив порог. Увидев поручика, они поспешили к нему, в ком проявилось столько решимости, будто он был готов брать Казань. Наперебой они забросали его вопросами.

– Ничего не могу сообщить секретного, кроме того, что раскрыт заговор! – сказал он им. Сверху раздался стон, все подняли головы. Хозяйка пришла в себя и, выбираясь из заботливых рук служанок, отдала им приказание:

– Все узнаете в свое время!.. Оставьте поручика!.. Сейчас же следуйте к генералу и защитите от посторонних мой дом!.. А вы, – зашипела она на слуг, – сейчас же отстаньте да подайте мне шубу!.. Ну, сказывайте, сказывайте, голубчик, Юрий Памвоныч, о каких секретах толкуете?!.. – вновь принялась она за поручика, когда тот принял от слуг шубу и валенки и принялся с помощью дворни поспешно надевать в них несостоявшуюся тещу.

– Ах, Марья Романовна, Марья Романовна! – с укором в голосе отвечал он ей. – Дочь ваша, как видно, отбилась от рук!

– Оставьте!.. Уж в этом потом разберусь!.. – Слуги вновь невольно отступили. – Не большая беда ее проказы и прихоти, – как опытная жена воеводы, заявила она поручику, – а беда, что в городе заговор!

– Но ведь в этом заговоре, Марья Романовна, – зашептал он ей ближе к уху, – как бы и сама Хирита не стала прямою участницей!.. Мало того, что вышла из кокона как наложница китайского императора, так ведь и чуть не смеялась! Лучше бы…

– Боже мой!.. Что же делать?!..

– Ладно, скажу больше, деваться тут некуда, – добавил он тише, – речь идет о дворцовом перевороте!

Сообщив это, Юрий приготовился принять хозяйку дома на руки во второй раз, но она, напротив того, еще более решительно глянула в сторону двери, показав, что в минуту опасности готова даже на безумный поступок. Ради сохранения своего положения она готова была, быть может, отдать на заклание даже и падчерицу. И даже опасность распространения слухов по всему Присибирью, было похоже, Марью Романовну остановить не могла. Покусав чуть ли не до крови фалангу пальца, она кинулась опять наверх, уже в покои Хириты, прокричав Юрию на ходу:

– Скачите, голубчик, к Александру Михеичу! Без меня!.. А я решу, что делать с дочерью!..

«Тут же еду к Даниле!.. Вот ему покажу!.. Чуяло мое сердце: не все с ним чисто! И падчерица хороша… Превзошла все худшие ожидания… Сумасшедшая… Дома уже не ночует… А я-то, а я-то – как лишенная глаз… А слуги?!.. Все, все заговорщики!..»

В комнате Хириты Марья Романовна открыла ящики шкафа для дорогого белья. «Так и есть, так и есть!» – прошипела она, видя их пустыми. Все, показалось ей, перевернулось вверх дном. Ей хотелось действовать, и ей, как она и задумала, хватило характера выйти из дома. «А вот и я! Где экипаж?..» – Затем она кликнула казачка:

– Эй, Митька! Поди сюда! Бери кого попроворнее, кому языки дороги, да в сани их, живо. И трогаем! – Пытавшемуся ее удержать тут же возникшему перед ней адъютанту решительно возразила: – Дело семейное и попрошу в него не встревать! Сейчас же отправляйтесь к Александру Михеичу!.. Давайте бумагу, напишу ему записку!..

Отправив адъютанта, она бросилась в сани. Рядом в них разместилось еще двое слуг.

– Ну, так трогать? – спросил возничий.

– Ну, не дурак ли? Езжай, говорят!..

«Ой, глупая, ой, глупая! – шептала она, думая о Хирите. – И ты тоже, господин женишок, ну, не глупый ли?.. Так ничего и не понял. Что чужие государственные тайны! То-то и беда, что проступок дочери генерала может быть пятном на его карьере. А что, если и впрямь государственный заговор?!.. Ой, не это ли цель вероломного купца, что прижился средь нас, как змея у миски с парным молоком, заставил нас вложить деньги в коммерцию – построить гвардию из фарфора, а как вернулся из Китая и увидел, что работа подходит к концу, пожелал избавиться от партнеров и сам представить эту гвардию императрице! «Что ж, посмотрим, чья возьмет!.. По слухам, претендент на трон после Елизаветы Петр III бредит фарфоровыми солдатиками, вот и представим эту гвардию из глины Сибирской крепости в подарок наследнику!.. А там, глядишь, дадут мужу пост губернатора!.. И стану я губернаторшей!..»

Она увидела, что вопреки ее приказаниям за ее санями выехало несколько всадников, затем один обогнал сани и первым помчался к хоромам купца.

IV

На дороге ранее, тому минут как пятнадцать, упорный Михайла с не уступающим ему в силе Егоркой бились одинаково упорно и долго. Но последний был больше пьян и скорее размяк, а под конец так ухнул ничком в сугроб, что не сразу очухался; а очухавшись, все же нашел себе приключений, повидав мертвых, из глины, гвардейцев, кое-как выбравшись обратно наверх, и, вспомнив о долге, начал всюду шарить Михайлу…

Михайла же, желавший остановить поручика и привести обратно к хозяину Даниле Семеновичу, добежал до самого дома воеводы и, услыхав поднявшийся во дворе шум, а затем и то, как поручик оседлал скакуна, понял, что безнадежно подвел хозяина. Однако он затаился. Тем временем на лошадей вскочили несколько офицеров и казаков; туда-сюда бегали солдаты; проверяли посты караульные. Михайла вытащил из-за голенища большой кривой нож, но затем спрятал его и вынул из-за пазухи пистолет.

Когда им уже был взведен курок, то выехавший из ворот изменник-поручик поскакал, к изумлению Михайлы, не в его сторону, то есть сторону хозяина Данилы Семеновича, а, на счастье, в другую. И расслышал, как тот звал за собой своих спутников: «Кто со мной, тот – в острог! К генералу!..»

Михайла заховал пистолет обратно и, понимая, что времени принять свои меры такому человеку, как Данила Семенович, хватит на все, припустился назад. Он крестился и благодарил бога за избавление от смертоубийства и за спасение своей грешной души, поскольку, застрелив поручика, был бы и сам тут же схвачен или немедленно убит. Пробежав до угла и свернув на проторенное, он опять встретил Егорку. Тот, набычившись, как зверюга, шел ему наперерез и нес в руках ненастоящую фузею, отнятую у фигуры фарфорового гвардейца. Михайла тут же признал в фузее ее происхождение, поскольку не единожды спускался с хозяином в потайной цех мастера Иоакима. Но знать о цехе можно было не всем. Каким образом в него забрался Егорка, Михайла гадать долго не стал. Расправив плечи, чтобы обхватить Егорку покрепче и доставить к хозяину вместо поручика, Михайла увидел его улыбку, похожую на оскал, а также направленное на него глиняное оружие, и сам засмеялся, но затем различил за своей спиной топот коней, звон колокольчиков от саней конной пары и крики. Тут уж, отмахнувшись кулаком от Егорки, он бросился мимо него, но тот, почуяв скорую помощь и имея чудесный трофей для генерал-воеводы, задел им плечо Михайлы, сделал отчаянный прыжок и едва не схватил его за ноги. Михайла же, увернувшись и потирая плечо, побежал без оглядки; но, поняв, что от всадников не убежать, вдруг юркнул в дыру узкого темного проулка. Егорка, вскочив с четверенек, хоть и шатаясь, поволок свое тело вслед за утекшим. От хором купца их отделял здесь всего-то соседский двор. Михайла быстро оказался на другой улочке и на ходу уже считал клети забора купца. Но с той стороны, угадав его хитрость, навстречу мчалась конная пара, а за нею бежал орущий народ с чем попало в руках. Тогда загнанный меж двух огней Михайла, как угорелый, юркнул в другую щель между двух изб, где под высоким навесом стоял зарод с соломой и сеном, но оттуда его немедленно вытравил выскочивший, как пуля, огромный зверь, с лаем жестоко куснув в руку. Но вот собака взвизгнула, кувыркнулась на своей толстой цепи, упала и засучила лапами, разбрызгивая по снегу черную дымящуюся кровь. Михайла обтер свой нож и, дыша все тяжелее, вновь засунул его куда-то за пояс. Затем он упорно полез в дыру копны, где уже понемногу выбирали солому, желая дальше пробить себе ход, упереться в забор купца и там уже перелезть его, чтобы спастись. Но как раз здесь сильная рука отрезвевшего Егорки достала его, схватила за ворот, да дернула так, что вынула парубка из дыры и опрокинула навзничь. Михайла изловчился, ткнул в Егорку ножом, высвободился и, боясь нападения сзади, уже сам, как затравленный зверь, выпрыгнул обратно на улицу и вынул пистолет, готовясь стрелять.

Перед ним встала тень, он вынул пистолет и нацелил его в середину, но увидал перед собой отпрянувшее тело и перекошенное от ужаса лицо женщины. Она затрясла руками и пронзительно закричала. Огонь факелов осветил всю эту сцену. Михайла замешкался, не желая стрелять в Марью Романовну. Навстречу раздался выстрел, ударив в плечо, но только лишь пошатнул. Кто-то в страхе уже падал на землю. Вдруг женщина, как обезумевшая, накинулась на него. Михайла стал отступать. «Зачем мне еще этот грех?!» – удивленно спросил он себя, пятясь и поднимая руку с пистолетом, в которую женщина полоумно цеплялась, будто в руку вора, увидев в ней свои драгоценности. Но ведь это был пистолет. Откуда ни возьмись, позади Михайлы вновь возник преследующий его враг; это был тот же Егорка.

– Ага! Ага!.. Вот я тебя!.. – не кричал, а хрипел он, невзирая на направленное на него дуло. – А вот я, вдруг!..

От изумления и отчаяния, от стыда за свое оружие, что не смог без него обойтись, Михайла хотел только пригрозить недавнему собутыльнику. Вырываясь от женщины, он все же выстрелил. Пуля попала в голую, без шапки, голову Егорки, и он замер на снегу, распластавшись крестом. «Будешь знать, как лезть в чужие секреты! Теперь уже никому не расскажешь!» – подумал Михайла и опустил руки.

В следующую секунду цепкие пальцы с длинными ногтями царапнули его по лицу, глубоко и больно, до крови. А затем чья-то грубая сила быстро связала ему руки и ноги и, встряхнув, как мешок, бросила в сани.

Послышался крик подбежавшего в портках хозяина мыловаренной лавки и убитой собаки Вараввы. «Где этот злодей?! А ну, его ко мне!..» – прокричал он, увидав пленного, и, подлетев к нему, уцепился за его волосы, да еще вдруг подпрыгнул и с силой ударил каблуком сапога в живот. Несчастный уже только мотал головой и мычал от побоев и внезапно настигшей его смертной участи.

– На дыбу разбойника! – кто-то возопил из толпы, призывая к судилищу, а другой тоже метил ударить несчастного, но ему воли не дали.

Несколько офицеров и солдат уже обчесывали купеческий двор, терем, флигель, конюшню и баню…

– Может, сейчас же и прибить его, Марья Романовна? – спросил казак, стоявший подле нее.

– Погоди! – отрывисто ответила она, приходя в себя и силясь обрести способность трезво соображать. – Вы и вот ты, – указала она на двух, офицера и казака, – стерегите его, – ткнула пальцем в Михайлу, – а я сама пойду посмотрю, нет ли еще в доме кого!

Ей надо было видеть прежде всего Хириту. Но и купцу она с местью взглянула бы сейчас прямо в зенки. Впервые она могла бы увидеть в нем не взор превосходства над всякими обстоятельствами, к которым он относился всегда свысока, а его вину и раскаяние. Ей хотелось увидеть в нем хотя бы простого человека, в котором не существовало вечной загадки, его странных сил и возможностей, от которых ее, жену воеводы, часто бросало в дрожь.

– Нет в доме ни души! – услыхала она, едва только подступилась к крыльцу.

– И во всем дворе никого нету! – послышалось рядом. – Как есть, сбег купец, Марья Романовна.

– А стол накрыт, и с хорошим вином!

– Тогда надо поглядеть в погребах! – посоветовал кто-то.

– Вам бы только одно!.. Ну, да ладно! – властно повелела она. – Обследуйте погреба, ведь там могут быть подземелья, путь к бегству… А я назад, к генералу!..

Знала бы Марья Романовна, что ненароком открыла путь к подземному цеху Иоакима, где этих лазутчиков встретит отбракованный хлам фарфоровой армии гвардейцев двора, о которой знали только несколько человек, помимо принужденных к их лепке, росписи и обжигу особой партии заключенных.

Воевода, которому доложат об этой находке не нашедшие в подземельях ни следа от готовых к отправке императрице солдат, постарается быстро замести все следы их производства и прикажет засыпать оставшихся в куче землей. После того, как окажется, что пропал и след Иоакима, его дом будет сожжен, и под ним погребена тайна лепки и обжига глин. На счастье отца Памвона, Иоаким еще раньше доставил в подворье его обители все недостающие для завершения строительства молельного терема керамические и фарфоровые детали. В том числе для небольшого иконостаса, в котором эти фарфоровые изделия, звонкие, как стекло, когда открывались диаконские двери, издавали пение ангелов…»

V

Приглашенный за стол начавшегося совещания в кабинете генерала Бреева важный гость, доктор наук, положив свой портфель на колени, открыл его, зарылся в бумаги, всем своим видом демонстрируя, что до тех пор, пока ему не дадут слова, он ни в коей мере не помешает совещанию.

– Тема нашего сегодняшнего совещания, товарищи офицеры, – начал генерал Бреев, – для нас одновременно и нова, и уже пройдена. Это, надеюсь, ускорит отдачу аналитических изысканий в предстоящие часы работы… Майор Сбарский, вам слово!

– Есть! – Возвысившись над столом высокой и статной, но несколько широковатой фигурой, он начал доклад: – Как вы отметили, товарищ генерал, мы уже участвовали в расследовании дела о преступлениях в Светлинском районе золоторудных шахт, и по ним уже приняты свои процессуальные решения. Однако речь идет о новом преступлении в тех же кочкарских краях Южного Урала, только в городе Бродное, стоящем между известным на Кочкаре селом Кособродное и аулом Кумляк. Здесь, по версии местной полиции, с собой покончил директор краеведческого музея некий Глеб Скоткин, отец проходящего по уже закрытому делу о хищениях на золоторудном комбинате Федора Скоткина, вышедшего сухим из воды, хотя он и являлся помощником осужденного эксперта по фактам банкротств Резона Клоунадова по кличке «Резо». По заключению последнего был закрыт целый ряд как в деле обанкротившихся предприятий и шахт, так и самих предприятий, банкротство которых оказалось заранее запланировано по разным причинам преступниками, владеющими данными закрытой информации о состоянии запасов разных месторождений. Ныне там под наблюдение полиции попал некий Веньямин Лоскутов, прежде также работавший на Клоунадова, в последнее время проживавший в Штатах, а после ареста Клоунадова вернувшийся на родину и устроившийся на старое место на комбинат. Им заинтересовались после того, как выяснилось, что прежде он бывал у потребителей светлинских каолиновых глин в Испании и Германии, куда по бросовой цене осужденные преступники собирались по контрактам поставлять кочкарские богатства в течение двадцати лет. Больше того, Лоскутов, наверное, с подачи коллеги Скоткина, скупающего все подряд в обанкротившихся фирмах для перепродажи, сегодня заинтересовался глиняными пластами в Белеве, принадлежавшими до недавнего времени фирме семейства Коралловых. Глава фирмы с женой погибли в автокатастрофе по еще до конца не выясненным обстоятельствам, их машина вдруг резко свернула с обочины и угодила в старый геологический шурф, откуда бралась проба на каолин…

Сбарский прокашлялся:

– До расследования дел о тройном убийстве на Светлинском указанные земли Коралловых в Белеве хотел скупить Скоткин, но как только поднялся шум, от этого куска отступился, видимо, за мзду уступив его вернувшемуся Лоскутову. Я говорю «уступив» неслучайно. Хотя месторождение глин еще и в руках дочери погибших, Каролы, с полным именем Каролина. Скоткин взял ее, имеющую недуг с подозрением на аутизм, под опеку. Во всяком случае, получив какие-то права на ее содержание под выгодную покупку квартиры ее семьи, он поместил ее в реабилитационный пансионат, где и оплачивает ее достойное содержание. Есть данные, что в следственном комитете этот факт был учтен, отчего он за свое косвенное участие в преступлениях отделался лишь большим штрафом. Лоскутов пошел дальше: он посещает пансионат, приносит Каролине цветы и подарки, и все идет к тому, что на ней женится…

Теперь вернусь к смерти отца Федора Скоткина Глеба Скоткина.

Сбарский взглянул на генерала и уткнул палец в бумагу, лежащую перед ним на столе.

– Дело обещает быть весьма любопытным. А началось все с того, что неизвестными был опустошен от экспонатов целый музейный зал, заполненный терракотовыми фигурами восточных стражей, найденными заведующим местным архивом Марком Ершовым в одной из старых шахт у горы Зарины. Зал был специально пристроен к старому зданию после этой находки. В здании музея еще в царские времена находилась школа для обучения детей русского села и татаро-башкирского аула, потом здесь располагалась большая контора по урегулированию национальных вопросов, и наконец, после решения о ее сносе после распада Союза местные краеведы добились, чтобы здание отдали под музей. Экспонаты отсутствовали неделю. А когда вопросом задалась местная пресса и к расследованию были готовы подключиться силы правоохранительных органов, сюда вдруг были доставлены экспонаты фарфоровых кукол в рост человека царской гвардии петровских времен, и директор заявил полиции, что совершил обмен экспозиций с другим музеем, и показал документы. Шум прекратился. Но после того, как директора нашли с шестизарядным револьвером в руках и с простреленной головой, а документы об обмене экспозициями оказались поддельными, появились версии, что коллекция стражников кем-то была похищена, а преступники представили дело так, будто директора обманули, подсунув вместо уникальной коллекции дешевую экспозицию гвардейцев Петра, в которой на самом деле имелось много изъянов, будто это была отбракованная партия из той, что ныне хранится в одном из павильонов вблизи царского «Монплезира» на Балтике. И вот, не в силах пережить своего позора, старый Скоткин покончил с собой.

Сбарский потянулся. Взял с середины стола графин с водой, налил себе в стакан и залпом выпил.

– Покончил весьма громко. Он застрелился из ставшей модной подделки экспоната московского музея, шестизарядного револьвера Пржевальского. Причем, его револьвер изготовлен для «русской рулетки», в него были вставлены пять патронов. Пуля, оказавшаяся в голове убитого, была первой после холостого выстрела, и, однако, раз уж холостой выстрел был сделан, значит пуля угодила в висок не в результате неосторожного нажатия на спусковой крючок, так как щелчок спускового механизма довольно громкий.

– То есть убитый, если бы не собирался умирать, не стал бы нажимать на него второй раз! – обратился, решив пояснить тонкость гостю, шуршащему бумагами, полковник Халтурин.

– Да, да… Не обращайте на меня внимания. Я сейчас подготовлюсь! – отвечал тот.

– Однако на курок он нажал! – звучал голос майора. – На нем отпечатки пальцев убитого. Никаких следов, которые могли бы указать на присутствие рядом с ним посторонних лиц в тот момент, не обнаружено…

Сбарский набрал воздуха, шумно выдохнул, окинув взором весь состав офицеров, расположившихся за длинным столом, не издавая ни звука. Каждый из них выложил перед собой гаджет, блокнот или распечатки полученной информации на листах; кто-то слушал, кто-то, внимая в пол-уха, читал. Тема дня, на самом деле, до какой-то степени явилась продолжением пройденной, что случалось нечасто, поскольку задача дня в «Кашалотах», как правило, решалась безукоризненно, без «хвостов» на завтрашний день.

– Я завершаю… В ближайшие часы мы должны, как минимум, выяснить то, до какой степени смерть Глеба Скоткина связана с преступлениями, которые случились недавно на Светлинских месторождениях в Оренбуржье, означенными в несколько человеческих жертв из состава совета директоров. Все они имели пакеты акций по переработке золотоносных участков и залежей ценных глин с редкими запасами каолинов для производства фарфора.

– Дела эти были раскрыты, – добавил Бреев, тоже доводя детали до гостя. – План по розыску следов похищенных драгметаллов и денежных средств, в том числе и в связи с раскрытием махинаций в поставках керамики и фарфора, нашим ведомством выполнен. Львиная доля оперативной работы по обнаружению и обезвреживанию преступников выпала на следственный комитет, и от него нам прислана благодарность.

Бреев встал и пошел вдоль рядов офицеров.

– Однако на этот раз, – говорил он уже им, мягко ступая в лакированных туфлях по ковровой дорожке, – к нам оттуда пришла просьба расследовать дело об убийстве Глеба Скоткина, а параллельно от нашего «шефа» – головной организации по добыче драгметаллов в стране и контролю за их использованием, научно-исследовательского института «Секреткотлопром», – прислать ему отчет о проведенном анализе данных, когда таковые накопятся по ходу следственных дел.

– Да, да, да! Вероятно… Об этом я ничего не знал! – несколько раз кивнул гость, то ли слишком рассеянный, то ли слишком много ставивший на свое выступление, как оказалось, не связывая его с насущными нуждами своего института. Это обстоятельство натренированный ум Бреева, видавший в своем кабинете людей разных харизм, невольно насторожило.

Представитель шефского ведомства, шестидесятипятилетний доктор наук Эфросий Хейш лично попросил этой встречи, попросил уделить ему время, послушать его, безо всякой официальной бумаги от своего начальства. И теперь готовился к выступлению, как показалось всем, слишком уж основательно, выкладывая из кожаного портфеля, стоящего у него на коленях, на стол листок за листком, что-то перекладывая и заменяя, сложив уже целую кипу.

Наконец, когда он поднял было голову, Бреев решил, что пришло время официально поприветствовать его, а в его лице, – что не портило дела, – и все шефское НИИ.

VI

– Не торопитесь, у вас есть еще несколько минут… – Бреев демонстративно посмотрел на часы. – А пока доложите вы, Михаил Александрович! – попросил он и отрекомендовал гостю своего заместителя по оперативно-аналитическим и следственно-розыскным делам начальника службы «Сократ» полковника Халтурина. – Мы предваряем ваше дело, – добавил он доктору, – дополнительным изучением проблем на Кочкаре, и вы в этом сейчас, Эфросий Бенедиктович, убедитесь. – Подняв и опустив руку ладонью вниз, генерал разрешил полковнику сказать свое слово сидя.

– Так точно!.. – Халтурин поерзал и, взяв свой листок, все же поднялся и сообщил: – Мы рады присутствию среди нас Эфросия Бенедиктовича Хейша, потому что знаем, сколь высокие оценки он не раз лично давал нашей работе, выступая в родственных институтах и министерствах. От нас, товарищи офицеры, по его личной просьбе потребуется выслушать доклад о причинах аномальных явлений, зафиксированных лично им на отдельных участках Светлинского района, и дать им оценку.

– Да, да, именно с такой нуждой я к вам и приехал! – подняв изрядно поседевшую голову, подтвердил доктор Хейш, сохранивший моложавость лица и четкую дикцию с чуть хрипловатыми приятными нотками.

Халтурин продолжил:

– Однако для этого было необходимо ознакомиться с общим состоянием дел. И когда у регионального следственного комитета мы запросили дополнительных данных, к нам от него пришла встречная просьба помочь в раскрытии дела по убийству директора музея из Бродного Глеба Скоткина…

– О! О!.. Сколько хлопот из-за меня!.. Если б я только знал!.. – стал было оправдываться Хейш, и было видно, что поднявшийся шум, первопричиной которого оказался он, его несколько испугал.

– Итак, получив из региона эти данные, мы узнали, что, к недоумению многих советов директоров, в Светлинском районе контрольными ведомствами на их участках за последние месяцы слишком уж часто обнаруживались серьезные нарушения как по использованию ресурсов, так и по технике безопасности. Вот и родители Каролины угодили в геологический шурф.

– Да, да, да… И я считаю, что отнюдь неспроста! – бросил Хейш.

– Это вполне возможно… Часть шахт закрывается, хотя раз за разом все работы по замечаниям предыдущих комиссий производились, и – часто. В том числе, по засыпке шурфов, траншей, старых старательских «дудок», всяких расщелин и заиливания пульпой штолен и штреков.

– Да, да, да, именно, часто! И именно касательно всяких опасных ям! – кивал гость.

– Мы не работники шахт. И различные аномалии при решении разных задач нам позволяют только выходить на следы драгметаллов, вскрывать забытые или намеренно закамуфлированные злодеями залежи, возвращать государству похищенное добро и тем самым выполнять свой ежесуточный план. Однако, разумеется, мы сочувствуем работникам горнодобывающих предприятий и аффинажных фабрик по изготовлению слитков, которым все эти аномалии словно кость в горле! Я уже не говорю о всяких там «ямах», земных провалах, природных ловушках и прочем. Мы этому очень сочувствуем, ведь все мы – одна большая семья…

– Мы правильно изложили проблему, Эфросий Бенедиктович? – спросил Бреев и приподнял руку, теперь повернутую ладонью вверх, предлагая гостю, если он готов, начинать, а всем присутствующим послушать.

– Что ж, я готов!.. – Листочки в руках доктора зашуршали с новой силой, будто специально нарезанные им из какой-то особо скрипящей и скрежещущей фольги, и уже начинали действовать на нервы. – Что же происходит, товарищи? – мягко задался он вопросом с располагающей хрипотцой, как у актера Ливанова, сыгравшего Шерлока Холмса. Заглянув в текст и сложив в голове алгоритм доклада, он приступил к изложению личной проблемы. – Сразу замечу, что следы мною синтезированных аномалий, – начал он, – то есть загадочных явлений системы светлинских предприятий, уходят к стартовой площадке геологоразведки с совпавшим периодом завершения реконструкции на основных базах добычи, равно как и в столице Кочкарских месторождений городе Пласте.

Все внимательно слушали.

– К началу рыночных отношений в начале девяностых годов, когда, казалось бы, все силы можно было перебросить в район Светлого, где геологоразведочная шахта выявила ряд участков с запасами, равными коренным полиметаллическим кладам, с глубиной вдруг стали аномально ухудшаться геологические условия. Сразу замечу, – поправился Хейш, – что употребляю слово «аномально», уже исходя из анализа этих событий и явлений с позиции сегодняшних дней.

– Да, да, мы это учитываем. Слушаем вас.

– Но ведь ничего и никаких аномалий, казалось бы, не предвещало! Что было делать?! Месторождение отнесли к удароопасным. Численность состава в забойных группах уменьшилась вдвое. Это первое. – Хейш взял другой листок. – За период реконструкции предполагалось создание системы отработки тонких жил, однако этого не произошло. В чем причина? Скажете в аномалиях? Уточню – в виновнике аномалий! В Сафире!.. – Хейш вдруг чуть понизил голос, произнеся имя известного по легендам духа горы Зарины.

– Да, мы что-то слышали о нем!

– Тогда слушайте дальше!.. Возникает потребность в обеспечении фабрики крупной рудой. Сходят на нет поставки окисленных руд месторождения Гая, пока, наконец, не прекращаются вовсе! Геологическую службу Промразведки это принуждает напрячься. Нужны, нужны свои запасы в районах периферий, причем лишь для открытой добычи, потребовавшей беспорядочной копки многих шурфов и траншей.

– При этом пришлось ведь оценить и отходы обогатительного производства, не так ли? – раздался голос Бреева, успевшего два раза прогуляться к окнам с видом на Кремль и даже по несколько минут там постоять.

Было видно, что вопрос застал Хейша врасплох. Отвечая, он чуть замямлил:

– Да, да, разумеется… Но для них нашел подходящую старую шахту, увы, уже убитый и, надо полагать, замешанный в хищении этих запасов, Вилентий Лохунов. Как вы сами и подчеркнули, его застрелили из шестизарядного револьвера системы Пржевальского!..

Хейш не отвечал на прямой вопрос; и когда прежде упоминали об убийстве Лохунова, он сделал вид, что не расслышал, и никак не отреагировал.

– Да, мы уже в курсе. Дело о нем закрыто! – сказал, усмехнувшись, Халтурин. «Системы Пржевальского? Это что-то новенькое!..» Револьвер, из которого был застрелен бывший директор шахтного предприятия Лохунов, оказался похищенным из музея великого путешественника в Среднюю Азию; бывал он и в районе степей и горных отрогов нынешнего Кочкаря, тогда еще бывшего для России частью Востока…

– Дело закрыто?!.. Ну, да, конечно, закрыто!.. Однако начальство вдруг посчитало, – поспешил идти дальше Хейш, – что Промразведка должна ответить своему назначению лишь в пределах горных отводов Кочкарского и Ново-Троицкого месторождений. То есть не пуская нас к неоткрытым тогда еще Светлинским! Аномалия! С выводом, дескать, что новых типов оруденения здесь быть не может! Ну, и как сейчас назвать этот случай, как не нарочный! Тем более что еще раньше, и тому уж с полвека, гениальный геолог Эдуард Меценатов предрек в Светлинской россыпи наличие рудного золота в корах выветривания, а вскоре и доказал! Это второе… Или третье… Неважно!.. И что? Вскоре случилось едва ли поправимое! – В интонации доктора послышался стон, и он, видимо, был рад возможности пожаловаться на судьбу. – Уральское территориальное геологическое управление Мингео прекращает потуги геолога Меценатова. Ужас! Уводит от золота и перепрофилирует на поиск железных руд! Что, попросту посчитать, что там и как, – Хейш поднял палец, – совсем разуверились в перспективах выявления золота? Казалось бы, иных причин попросту не существует! Однако я чувствовал и теперь убежден, что с тех пор кто-то непознанный, чья-то невидимая и весьма мощная силища опутала своими щупальцами, космами, таинственными лучами, – как их ни назови, – весь Кочкарь, весь город Пласт, а также находящиеся от него в нескольких десятках километров город Светлый и район наших поисков – гору Зарина и нынешний Бродный!

– Таинственная сила? Ну, ну! – произнес Бреев, видя, как важно доктору, будто бы убедившегося в ее существовании, убедить в ней и других.

– Именно! Именно!.. Я говорю так потому, что начинал в геологической службе и знаю, каков оказался объем ревизионно-апробовательских манипуляций. Причем, как на всех известных, так и неизвестных рудопроявлениях почти что на голом энтузиазме! Это третье… Или четвертое… Впрочем, неважно…

VII

В руках Хейша оказался очередной листок. – Да, да, это четвертое. Хорошо еще помогал нам, разведчикам, директор «Кочкарьзолота» Бокодарнов, потомок известных старателей Богодарновых, понимающий современных азартных искателей счастья. Всей душой желая увидеть большое золото, он сам подсказал мне то, о чем знал от предков – где случаются весьма странные вещи! Он выделял для нас транспорт, землеройную технику, дефицитный по тем временам автомобиль «Раф», бывший нарасхват у разных отделов и особенно у отдела технического снабжения. В нем-то и работал, увы, бездарно погибший внук известного первооткрывателя миасских руд близ Уграя Ершова Милентий Ершов, названный в честь открытия с помощью прадеда геологом Кураевым знаменитого миасского Мелентьевского месторождения!.. Их «Раф», в самом деле, угодил прямо в траншею с геологами, доставив для них разработанную в «Секреткотлопроме» бурильную установку, сделанную по аналогии с той, что отправилась в космос сначала с луноходом на спутник Земли, а затем и на Марс! Главное в этой машине – наичувствительнейший к золоту и платине бур и еще элемент, посылающий и принимающий сигнал даже через земные пустоты… И тут то ли от сильной тряски, то ли от неважной настройки, но этот аппарат в тех траншеях, как похоронили погибших, указывал только на присутствие рядом какой-то невероятно гигантской пещеры, причем, якобы, имеющей в своей полости свет и хаотичную пляску плазмоидных сущностей…

– Шаровых молний?

– Считаю, что так!.. И особо обращаю на это внимание, что гипотеза о наличии под хребтом Зарины Духа Сафира, какую бы физическую сущность он ни имел, научна, пусть пока еще косвенно, но подтверждена!

– Вы сказали, что авария была аномальной. Это злая проделка Сафира?

– Проделка! Это его месть! Это было предупреждение, сигнал Духа: «Да, я существую! Но не тревожьте мой сон!..»

– Сон?

– Сон или просто покой, в чем бы он ни выражался! Впрочем, неважно! Ведь все это физика! Химия! Сфера изучения сих летающих порохов, что порой в самом деле взрываются! Причем ведь с чипами разума!.. Почище летающих дронов!.. Помню, прилетали и в Пласт и продырявили стекла окон разных квартир!.. Я потом выяснил: все квартиры были геологов и одного маркшейдера, увы, тоже погибшего, упавшего на терракотовых воинов, ну, тех, кто сопровождает карету влюбленных, они все в музее города Бродного. Ну, вы, верно, в курсе связанных с ними событий?.. – В вопросе Хейша Бреев уловил напряженную нотку нездорового любопытства. Он явно хотел что-то выведать.

– Да, мы в курсе этого, и настолько подробно, что посвятим вас в это несколько позже, а пока, прошу вас, продолжайте и, если можно, со всеми подробностями, не упуская и мельчайших деталей! – вдруг заявил Бреев, и Халтурин с удивлением посмотрел на него.

– Благодарю!.. Но если вам важны и детали, то сообщаю, что таковой плазмоид залетал и ко мне, прямо в форточку!..

– В самом деле? – спросил Бреев.

– Это что!.. Мне еще повезло, а другим они продырявили окна!.. Вы спросите, отчего Дух Зафир невзлюбил меня? О! Я же упомянул вам о проведении ревизионно-апробовательских манипуляций, не дающих гарантию на точные выводы. Риск всегда есть риск. И у геолога. И в его работе не обойтись без ошибок! Даже стратегических! И даже курьезов!.. Впрочем, что значит «курьезов»? – будто поправился Хейш. – Подобным эпитетом наделяют такие вещи лишь те, кто не сталкивался с чередой аномалий, в которые, как я надеюсь, вы все поверили безусловно?! О которых я веду речь!

– Можете быть в этом совершенно уверены! – заверил Халтурин, заметивший начатую генералом игру и косвенно подключаясь к ней.

– Прекрасно!.. А разве не аномалией стало то, когда вдруг ошибкой признается проведение наших работ на жилах бывшего Охотничьего рубежа с золотым прииском в нескольких километрах к югу от Кособродки. Ну, это известный заселенный район. Еще и до сих пор мои коллеги, вспоминая ту аномалию, с застенчивым удивлением задаются вопросом: зачем же именно там и с такими трудностями нужно было проводить работы, когда подобных жил было навалом и на крупных Кочкарском и Новотроицком месторождениях?! Дух! Все дело в Зафире!

– Поневоле уверуешь в это! – кивнул Бреев.

– Помилуйте! Ведь и свои-то, близкие, тутошние до сих пор не удается освоить, работы – хоть отбавляй! Вот и спрошу вас, коллеги, – Хейш обвел всех проницательным взором с шире распахнутыми глазами и, как в мольбе, сложил у груди белые кисти рук со следами ран бывших геологических изысканий, – согласитесь со мной, что никто бы не стал проводить отработку жил, если бы количество их в земле было незначительно! И пусть все это кто-то засчитает за промах, но я гляжу в корень!

– Но что же позволяет вам считать себя в этом пункте столь непогрешимым? – спросил Халтурин.

– Потому что дело дошло до курьеза! Да, да! Виновником которого оказался я сам! Да, это – курьез! Но в его сумме, товарищи, и кроется корень проблем!

– Поделитесь им с нами, будьте так снисходительны! – попросил Сбарский с усмешкой.

– О, поделюсь! И безо всякого к вам снисхождения!.. То есть, хочу сказать, что и на смертном одре мне того не забыть! Не забыть никому! Никогда! Уж поверьте!.. О, еще более нашумевшей стала бы наша работа, кабы не вмешательство горного Духа! Это уже не было аномалией, это была схватка! Мы выявили уникальное месторождение в черносланцевой толще пород вблизи деревушки Новый Кумляк, берущей название от здешней речки Кумлячки. Иные ее истоки вдруг ушли куда-то под землю, как пересохли. В надежде легко обнаружить пещеру я разобрал участок кривых валунов, увидел расщелину, круто спустился вниз и, на счастье, сходу исследовал толщи пород вглубь метров на двадцать! Мог бы спуститься и ниже, да вдруг чувствую, что будто кто-то хватает меня за подмышки и толкает назад. Не раз подумал, что, наверное, почудилось, что неудобна одежда, ибо было мне тесно. Но вот взяты мной образцы выхода этих пород, вот лично участвую в первых результатах оценки. В лаборатории дают заключение: золота много! Надо мной разверзлось седьмое небо! Что, и впрямь большое золото в черносланцевой толще?! Неслыханно! Открытие века!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.