Игорь Захаров
Слеза Горгульи

Глава 1

Слеза Горгульи

Глава 1.

“Я не хотела.

Я клянусь всеми проклятиями мира – я не хотела.”

Рассказ часть первая

Он застыл ровно в тот момент, когда тянулся за палочкой.

Я смотрела на него сквозь тонкое стекло флакона, который всё ещё сжимала в мокрой от пота ладони. Пусто. Флакон был пуст, а Дориан стоял в двух шагах от меня, и его рука так и замерла в воздухе – пальцы растопырены, костяшки побелели, словно он до сих пор пытался дотянуться до невозможного.

– Дориан?

Тишина. Только дождь барабанил по разбитому окну заброшенной башни, и капли стекали по его лицу, но он даже не моргнул. Глаза смотрели прямо сквозь меня – широко открытые, полные ужаса, который теперь застыл в них навечно.

Я убила его.

Нет. Я превратила его в статую.

Жидкий гипс, – подумала я, глядя, как дождевая вода стекает по его щеке и застревает в уголке рта, не в силах провалиться дальше. – Он застыл, как гипс.

Ноги подкосились. Я сползла по стене, даже не почувствовав, как острые камни раздирают одежду, и уставилась на свою руку. На пальцы, которые всего минуту назад разжались, выпуская стекло.

Я не хотела.

Я клянусь всеми проклятиями мира – я не хотела.

—

Мы пришли сюда за артефактом. Глупая, детская затея – старая башня на краю Запретного леса, слухи о кладе тёмного мага, который повесили здесь триста лет назад. Дориан смеялся и говорил, что это чушь, но шёл за мной. Он всегда шёл за мной.

– Только посмотри, – сказал он тогда, поднимая с пола что-то маленькое и блестящее. – Лили, это хрусталь. Настоящий старый хрусталь.

Я подошла ближе. Флакон был прекрасен – гранёный, тяжёлый, внутри плескалась густая молочно-белая жидкость, которая мерцала в темноте холодным голубоватым светом. Она двигалась медленно, как расплавленный сахар, как что-то живое и очень древнее.

– Не трогай, – сказала я, но Дориан уже вытаскивал пробку.

—

Он не хотел выплескивать это на меня. Он просто хотел посмотреть, как оно пахнет. Наверное.

Но когда пробка выскочила, флакон выскользнул из его пальцев.

Время остановилось.

Я помню, как падала стеклянная капля – медленно, вращаясь в воздухе, отражая наши перекошенные лица в своих гладких боках. Я помню, как Дориан дёрнулся ко мне, пытаясь заслонить, оттолкнуть, спасти. Как его рука ударила по моей, выбивая палочку, и как флакон всё-таки разбился – но уже не об пол, а о его мантию.

Белые брызги взметнулись в воздух.

Секунду он стоял, глядя на свою грудь с каким-то детским удивлением. А потом жидкость начала двигаться.

Она не растекалась. Она ползла – вверх по шее, вниз по рукам, впитываясь в ткань, просачиваясь сквозь кожу. Дориан открыл рот, чтобы закричать, но крик не вырвался – горло перехватило ледяной коркой.

– Дориан! – заорала я.

Он потянулся за палочкой. Я видела, как его пальцы сжимаются, хватают воздух, тянутся к деревянной рукоятке, которая лежала в трёх шагах.

И застыли.

Всего мгновение – и он превратился в камень. Стекло. Гипс. Я не знала, как это назвать. Я знала только одно: он смотрит на меня, и в его глазах застыл крик.

—

Первый час я пыталась расколдовать его.

Finite Incantatem – бесполезно.

Petrificus Totalusв обратную сторону – бесполезно.

Ennervate— конечно, бесполезно.

Он стоял, как памятник самому себе, а дождь всё лил, и стеклянная корка на его лице блестела и переливалась, словно Дориан вдруг стал статуей из горного хрусталя.

На закате я перестала колдовать. Я просто сидела напротив и смотрела на него.

– Ты дурак, – сказала я тихо. – Зачем ты толкнул меня? Оно же в меня летело. Ты бы успел уйти.

Он молчал. Конечно, молчал.

Я взяла его руку – холодную, твёрдую, гладкую, как морская галька. Пальцы не сгибались. Кожа под моими ладонями была неестественно холодной и тяжёлой.

– Знаешь, – прошептала я, – мама всегда говорила, что у меня ледяное сердце. Что я не умею любить, не умею плакать, не умею чувствовать. А ты смеялся и говорил, что она просто не знает меня. Что ты знаешь.

Я убрала руку.

– А теперь ты застыл. А я – нет. Я сижу здесь и чувствую всё. Всё сразу. И мне так больно, Дориан, что я сама хочу превратиться в камень.

Слёзы наконец потекли. Горячие, солёные, они капали на его стеклянную ладонь и скатывались вниз, на пол.

И тогда я заметила.

Там, куда упала слеза, стекло стало мутнеть. Тонкая корка пошла рябью, как вода от брошенного камня, и под ней – под ней что-то шевельнулось.

Я замерла.

– Дориан?

Его палец – мизинец на левой руке – дрогнул.

—

Три дня я сидела рядом и плакала.

Я рассказывала ему всё. О том, как боялась признаться, что люблю его. О том, как каждую ночь просыпалась от мысли, что он уйдёт к другой, потому что я слишком холодная, слишком колючая, слишком каменная внутри. О том, как мама была права – я действительно не умела чувствовать, пока не встретила его.

Слёзы капали на стекло, и стекло таяло.

Медленно, капля за каплей, миллиметр за миллиметром – гипс отступал. Он не исчезал, нет. Он просто менял форму, стекал вниз, собирался у ног лужицей, которая застывала снова – но уже отдельно, уже не на нём.

К утру четвёртого дня Дориан открыл глаза.

Он не мог говорить – горло ещё было в стеклянной корке. Но он смотрел на меня, и в его глазах больше не было ужаса. Только удивление.

– Ты растаял, – прошептала я. – Ты растаял, потому что я плакала.

Он моргнул. Один раз. Медленно.

Я взяла его лицо в ладони – тёплое, живое, человеческое. Стекло осталось только на висках – тонкие голубоватые прожилки, как шрамы, как напоминание.

– Прости меня, – сказала я. – Это я превратила тебя в камень.

Он шевельнул губами. Бесполезно.

– Но знаешь, – я улыбнулась сквозь слёзы, – я рада, что это случилось. Потому что я думала, что не умею плакать. Думала, что у меня внутри пустота, как в том флаконе. А оказалось – там жидкий гипс. Который может застыть. И может растаять. Если очень сильно любить.

Дориан снова моргнул.

И мне показалось – или на его стеклянных висках блеснуло что-то, похожее на слезу?

—

Мы выбрались из башни через неделю.

Дориан так и не заговорил. Врачи в Мунго разводили руками – голосовые связки не пострадали, магически он был чист. Просто молчал.

Иногда я ловила его взгляд – он смотрел на меня, и в глазах было столько боли, столько слов, которые он не мог произнести, что у меня сердце разрывалось.

– Это я виновата, – сказала я ему однажды ночью. – Если бы я не потащила тебя в ту башню…

Он приложил палец к моим губам. Холодный палец. Стеклянный. Только на кончике – тёплая живая кожа.

Потом взял мою руку и положил себе на грудь. Сердце билось. Ровно, сильно, спокойно.

– Ты жив, – прошептала я. – Ты жив, и это главное.

Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб.

Губы были тёплыми.

—

Прошёл год.

Дориан заговорил через три месяца. Первое слово было «Лили». Второе – «люблю».

Стекло на его висках так и осталось – тонкие голубые прожилки, которые блестели на солнце. Когда он злился, они темнели. Когда смеялся – светлели почти до прозрачности.

– Ты теперь как горгулья, – дразнила я его. – Каменный, но живой.

– А ты как жидкий гипс, – отвечал он. – Текучая. Изменчивая. Моя.

Мы так и не узнали, что это было за зелье. Старые книги называли его по-разному: Слеза Горгульи, Animus Stagnum, Живой Камень. Но в одной, самой древней, я нашла строки, написанные выцветшими чернилами:

«Зелье это застывает в теле, лишая его движения, но сохраняя душу в плену. Растопить его может лишь слеза, пролитая от истинной любви – но не та, что течёт от счастья, и не та, что от горя. А та, что от страха потерять навсегда. Ибо только такая слеза несёт в себе достаточно тепла, чтобы оживить камень».

Я закрыла книгу и посмотрела на Дориана. Он сидел у окна, и закатное солнце золотило стеклянные прожилки на его висках.

– Ты не жалеешь? – спросила я.

– О чём?

– О том, что стал наполовину камнем.

Он повернулся. Улыбнулся. И я увидела в его глазах тот самый свет, который когда-то растопил моё ледяное сердце.

– Я стал наполовину камнем, – сказал он, – зато ты стала целиком живой.

И я поняла: иногда, чтобы растопить чужой лёд, нужно сначала превратиться в гипс. А иногда – чтобы стать живым, нужно позволить себе застыть, а потом оттаять в новой форме.

Мы сидели в обнимку до темноты, и стекло на его висках мягко мерцало в сумерках – как напоминание о том, что самые красивые узоры появляются только после того, как что-то разбилось, но не рассыпалось, а застыло и стало частью тебя навсегда.

Конец первой части…