Александр Белов
В поисках Бога

Глава 1

Обида и память.

Было больно. Но сильнее всего саднила обида – глубокая, как рана, впившаяся в душу Усире.

Так звали юношу, сидевшего на берегу ручья. Он вспоминал, что произошло здесь недавно, и тяжело вздыхал. Перед глазами вставал образ его обидчика – Ка-Ти, вождя рода Ти: тёмное безбородое лицо, обрамлённое густыми чёрными волосами, низкий лоб и маленькие, злобные глаза. В ушах вновь звучали его слова:

– Это принадлежит нашему роду – Ка-Ти пнул ногой кожаную сумку Усире, и чёрные камни посыпались на землю. – Благодаря нашей Великой Богине, я не убью тебя сегодня. А пока… вот тебе её дар!

Его кулак, сжимавший чёрный камень, обрушился на лицо юноши.

Когда унижение закончилось, Ка-Ти развернулся и пошёл прочь.

– Я подожду окончания полной луны, – бросил он через плечо. – Тогда ваш рыбий род будет изгнан с нашей земли.

Следом за ним, злобно ухмыляясь, двинулись его воины. Один из них поднял короткое копьё Усире. Каменный наконечник, выточенный юношей, был ровным, полированным, острым, как лезвие. Воин положил копьё на плечо, не оглянувшись, и последовал за остальными.

Усире было обидно. Эти камни он нашёл далеко от «Священной горы» – у ручья, бегущего между скалистыми холмами. А тот изумительный белый камень с зелёными узорами, напоминавшими дивный лес, и вовсе не мог быть с их земли – таких не было у рода Ти. Из него можно было сделать удивительное украшение…

Юноша зачерпнул ладонью холодную воду и смочил лицо, смывая кровь. В чистой глади ручья отразилось его дрожащее в ряби лицо: большие миндалевидные глаза, небольшой рот с выразительными губами, прямой нос, переходящий с лба. Но самым примечательным была голова – покрытая рыжими вихрями, ниспадающими до плеч, с высоким лбом и вытянутым затылком.

Усире не раз спрашивал мать о своём отце. Но она молчала. Лишь иногда, улыбнувшись, говорила:

– Твой отец – бог воды. Пришёл ко мне из морских глубин… и однажды так же неожиданно исчез в них.

Юноша вздохнул. Сейчас, вспоминая их, подумал:

– Разве боги могут жить среди людей? Они – в воде, в небе, в лесах, в темноте ночи, под землёй… Но среди людей их никто не видел. Разве что духи вселяются в идолов. Наверное, в отца, как в идола, и вселился дух бога…

Вопрос, почему он так не похож на людей своего рода, мучил Усире давно.

Опухшая губа и нос перестали кровоточить. Поправляя короткую полотняную накидку, заметил, что одна из пол оторвалась почти совсем. Который раз за день вздыхая. наклонился, стал искать на земле лоскут грубой ткани, в который были воткнуты костяные иглы. Найдя его, аккуратно Усире прикрепил полу, чтобы не оторвалась окончательно.

Потом прислушался.

Негустой, низкорослый лес на холмах шумел листвой. Ни одного постороннего звука – только пение птиц да шелест кустов, где шнырял какой-то мелкий зверёк.

– Люди племени «Быка», наверное, уже ушли далеко, – решил он.

Ещё раз огляделся, собрал то, что не унесли воины Ка-Ти, и двинулся вдоль ручья – к своему посёлку.

Обида уходила, но ненависть к роду Ти не прошла.

– Сколько ещё придётся терпеть унижения? – спрашивал он себя, уходя всё дальше от места встречи с Ка-Ти.

С такими мыслями Усире вышел на поляну, где стояли два каменных божества.

Одно – изящная фигура с лицом морской птицы и тонкой талией – богиня его рода, Наунэт, дочь морского бога Яа.

Другое – толстая, безликая женщина с огромной головой и животом, с висящими грудями – Богиня-Мать, прародительница рода Ти. Её почитали многие на плоскогорье.

У подножия каждой из богинь на каменных плитах была высечена история народа, почитавшего её.

История морского народа начиналась с того дня, когда ему пришлось покинуть родные места.

Это случилось вскоре после рождения Усире. Его мать, Экуа, жила тогда со всей семьёй на берегу моря. И однажды ветер и гигантские волны обрушились на их селение. Морская вода затопила всё побережье. Мало кто спасся. Оставшиеся бежали в горы… а потом двинулись на юг. Среди них и Экуа – несущая на руках маленького Усире.

Не одну полную луну шли они чужими землями. Но однажды, выбравшись из ущелья, скитальцы вышли на плоскогорье – изобилующее озёрами, реками и густыми лесами.

Они остановились у большого пресноводного озера. Как выяснилось, недалеко от него в дневном переходе находилось старое селение племени «Быка». Жившие там люди, называвшие себя мунами, – отнеслись к чужакам настороженно.

Сначала старшие морского народа хотели идти дальше. Но их люди были сильно измождены. Многие не вынесли бы нового перехода. Да и место было слишком хорошим: реки и ручьи, озеро полное рыбы, плодородная земля, где можно было сеять зерно и растить урожай.

Вначале они долго жили у костров, не смея строить себе дома.

И именно на этой поляне, где сейчас стоял Усире, старейшины его рода тогда встречались с вождями мунов. Здесь приносили они жертвы Великой Богине, моля о её милости.

И наконец – Бур-Шу-Ум, Великая жрица племени мунов, объявила волю Богини:

—Вы можете поселиться на землях племени «Быка». Наша Великая Мать сжалилась над вами.

Так небольшая горстка людей, спасшихся от наводнения, обрела новый дом.

А валуны, принесённые духами гор, стали каменными листами их истории.

Каждый раз, проходя эту поляну, Усире разглядывал рисунки на камнях.

Вот «Черная гора» для племени, жившему у подножия она была «Священной горой». Над ней кружили – птицы-духи, охраняющие её сокровище. Блестящий камень, из которого изготавливалось необходимое им орудия труда, оружие и конечно же различные украшения.

Здесь же: водная гладь озера с плещущейся рыбой, посёлок с домами под камышовыми крышами, женщины с сетями, олени в лесу.

Всё что было выбито на камне значило, что им разрешено было строить дома у озера, ловить рыбу, охотиться, – это и был договор, определяющий права морского народа.

Поляна была и местом обмена. Каждую седьмую ночь после новолуния старейшины каждого рода приносили сюда товары.

Из посёлка – рыбу, глиняную посуду, ткани.

От мунов – обсидиан, мясо, кислое овечье молоко.

Но в последнее время старейшины племени мунов приходили реже. И требовали за свой камень всё больше.

Много времени прошло с тех пор, как «люди моря» поселились здесь. Усире вырос. А в посёлке становилось пусто.

Остались только седобородые старики, старухи да несколько молодых семей. И он – с матерью.

Юноша достал из сумки остатки чёрствой лепёшки – дар для богини Наунэт – и положил их у её ног. Потом опустился на колени, приложил лоб к холодному камню алтаря. Надолго замер.

Затем поднялся и пошёл к посёлку, уже видневшемуся вдали.

Солнце садилось. Усире прибавил шаг.

Экуа – его мать – сидела у очага. В нём тлели угли, изредка вспыхивало пламя – и на стенах дома начинали плясать тени.

Она ждала сына.

Солнце уже скрылось за горизонтом.

– Где он? – прошептала она, думая о сыне.

Потом подошла к стене. Опустилась на колени перед небольшой фигуркой, стоявшей на выступе. Она изображала стройного мужчину с поднятой рукой, сжимавшей короткую палицу. Вторая рука была протянута вперёд и держала жезл. На голове – высокий сужающийся кверху убор.

Такой фигурки не было ни у кого – это был дар её бога, того, кого она полюбила навсегда. Того, с кем провела всего несколько полных лун и была счастлива. Сейчас, стоя перед статуэткой на коленях, она мысленно вернулась в то время.

То был день, когда она с отцом нашла на берегу моря человека.

Он лежал ничком, в порванной накидке из тонкой, незнакомой ткани. Кожа – светлая, с сероватым оттенком.

Сначала отец с дочерью подумали, что он мёртв. Но Экуа услышала стон – тихий, едва слышный.

Они никогда не видели таких людей. Отец сначала не хотел брать его в дом, но, увидев глаза дочери, полные жалости, всё же кивнул.

Много дней чужеземец лежал без сознания. Экуа ухаживала за ним, вглядывалась в его лицо. Иногда оно казалось ей страшным: прямой длинный нос, начинающийся от лба, узкий, хищный рот. Но когда боль отступала – черты смягчались. Округлость лица делала его тёплым и добрым. А когда он открыл глаза… Она утонула в их глубине. Он смотрел на неё долго, не произнося ни слова. И вдруг – в её голове прозвучало:

– Спасибо…

Она не сразу поняла: он говорит не устами, а мыслью.

Потом они ходили по берегу. Он не произносил слов, но в её сознании всплывали образы: горы из камня, ступенями уходящие в небо, широкие вымощенные дороги, люди в ярких одеждах. Иногда ей было страшно, но его глаза светились спокойствием. Как случилось, что они стали близки, она уже не помнила. Так продолжалось какое-то время.

Но однажды Экуа нашла его стоящим у воды. Подошла сзади – и почувствовала, как напряглось его тело. Он обернулся. Воздух вокруг стал тяжёлым. И в её сознании возникло знание: она носит под сердцем его сына.

Тогда она поняла: её любовь – не человек. Это бог, пришедший к ней. От этого ей стало страшно, но его чёрные глаза сияли добротой – и она успокоилась.

Дни пролетели, как один вздох. Но однажды Экуа снова нашла его у воды. Подошла – и вновь почувствовала напряжение. Он обернулся. Воздух стал тяжёлым. И в её сознании всплыло имя:

– Усире.

Она поняла: так она должна назвать их сына. Он протянул ей руку. В его ладони лежала эта фигурка. Его губы разомкнулись, и она услышала:

– Раа…

Когда и как он ушёл – она не видела. Однажды его просто не стало. Он исчез, словно растворился в морском тумане.

А она осталась – с именем, которое теперь произносила, глядя на фигурку её бога. И с сыном, который теперь спешил домой по тропе, освещённой вечерними тенями.

И вот теперь, глядя на статуэтку, она снова почувствовала облегчение, услышав шаги сына.

Он откинул камышовый полог. Свет углей упал на него – и она увидела его опухшее, в ссадинах лицо.

Рассказ Усире о том, что произошло с ним заняло какое-то время. Выслушав его Экуа покачала головой.

– Мы не можем прикасаться к камню на Священной горе – сказала она.

– Старшая мать рода Ти будет недовольна.

Потом озабоченно добавила:

– Теперь нужно будет принести ей большой дар. После этого она оглядела ссадины на лице сына. Осторожно протёрла их тем, что всегда был наготове, а именно отваром из цветов.

Только после этого принесла из прохладной ямы еду – варёную полбу и кусок рыбы, приготовленный для него.

Усире поел, затем улёгся на циновку у стены. Усталость смешалась с облегчением – от того, что мать рядом, что её руки знают, как лечить не только тело, но и душу.

Экуа заботливо укрыла его шерстяной тканью – той, что ткала сама.

Она долго не спала, смотря на лицо своего сына при свете углей мысленно переживая то, что случилось с ним…

– Неужели время, когда боги ходили среди людей, прошло? Или, может быть, оно начнётся – с Усире, – это имя дал ему «странник»? Так мысленно звала она того, кто когда-то подарил ей сына.

Затем посмотрела в темноту в сторону стоящей у стены фигурки её бога:

– Раа… – прошептала она, – помоги нам.

Ночь опустилась плотно, как туман над озером. Ветер стих. Только изредка шуршал камыш у входа, будто кто-то прошёл мимо – или, может, просто дышала земля…

В это время, далеко от посёлка, у подножия «Священной горы», в пещере, вырубленной в скале, Ка-Ти стоял перед алтарём Матери Богини.

Вождь рода Ти склонил голову.

– Великая Мать, – прошептал он, – я выполню твоё веление. Они не будут осквернять своим прикосновение священные камни. Я изгоню чужаков.

Тишина. Только отражённое пламя факела дрожало на стенах.

Потом – шелест. Не ветер. Не зверь. Словно кто-то провёл пальцем по камню.

Ка-Ти поднял голову. Его глаза блестели не от огня.

– Скоро, – прошептал он в ответ невидимому голосу. – Скоро полная луна. И тогда… они исчезнут – от этой мысли он улыбнулся

Глава 2

Будни.

Едва солнце коснулось края горизонта, Экуа уже стояла у порога своего дома.

Как только первые лучи солнца скользнули по воде озера и коснулись земли, она медленно подняла руки навстречу свету – будто принимала его дар. Голова её склонилась в тихом поклоне. Благодарность не требовала слов.

Ветер, прохладный и чистый, как родниковая вода, коснулся её лица, шевельнул пряди волос. Она быстро собрала их в тугой пучок на затылке и закрепила костяными заколками – простыми, но крепкими, вырезанными когда-то её отцом.

Одета она была по-рабочему просто: вокруг талии – кусок льняной ткани, перехваченный верёвочным поясом, сбоку сколотый двумя костяными иглами. Ничто не мешало её движениям.

Как и каждый день, с утра ей предстояло испечь лепёшки. Печь ещё хранила тепло ночи – и сейчас она была готова к работе.

Печь была куполообразная, возведённая на широкой глиняной платформе. И чтобы она не трескалась её слепили из тщательно вымешанной глины, смешанной с соломой. За ночь она хорошо прогрелась и жар все еще остался внутри.

Экуа осторожно коснулась стенки – тёплая, но не обжигающая. Хорошо.

Она сняла плоский камень, закрывавший верхнее отверстие, достала из прохладной ямы кислое тесто, уже настоявшееся с вечера. Руками, ловкими от многолетнего труда, раскатала его в тонкие круги, смазала конопляным маслом – и одна за другой, с лёгким хлопком, набросила на внутреннюю горячую поверхность печи.

Тесто зашипело. Запах свежего хлеба сразу наполнил двор – тёплый, кисловатый, зовущий к жизни.

Усире уже проснулся.

Но вставать не хотелось.

Ему снились сны – яркие, глубокие, как прорубь в зимнем озере. В них он жил иной жизнью: бродил по землям, где небо было иного цвета, встречал людей с глазами, полными огня, сражался с львами в долинах, где никогда не рос лес, или шёл по следу змеи, чья кожа переливалась, как чёрный камень.

Иногда он рассказывал матери эти сны.

Она слушала внимательно.

Если снился лев – хмурилась, но потом говорила:

– Боги показывают тебе опасность, чтобы ты знал, как её избежать.

Если снилась змея – кивала:

– Это знак мудрости. Она не укусила тебя – значит, ты был мудр.

Но чаще всего она молчала. Только вздыхала. И смотрела вдаль – туда, где когда-то исчез её бог.

Сегодня сон не отпускал.

Всю ночь ему мерещились незнакомые люди – среди них – лица, похожие на Ка-Ти, вождя стражей Священной горы. Грозные, насмешливые.

И места – странные: ущелья, где камни стояли, как люди, и долины, где реки текли вспять.

Он лежал ещё немного, погружённый в остатки видений.

Но утро не ждёт.

Прохладный ветерок проскользнул через открытый дверной проём, принёс запах лепёшек – и этот запах, как рука, потянул его к жизни. Во дворе, стоял большой глиняный кувшин, полный родниковой воды. Он окунул в него лицо, потом – руки, плечи. Холод пробежал по коже – и сон, наконец, отступил.

Он посмотрел на двуглавую гору, возвышающуюся вдали.

– Далеко же я уходил вчера, – подумал он.

На фоне светлеющего неба чётко выделялся тонкий чёрный дым – он поднимался над одной из вершин.

Экуа уже напекла много лепёшек. Они лежали аккуратными горками в глиняных мисках – румяные, с золотистой корочкой.

– Возьми, – сказала она, передавая миски сыну. – Отнеси старшим.

Усире кивнул.

Это была его обязанность. Он подхватил миски и вышел в посёлок.

Дома стояли вдоль берега, на возвышении, будто бы сами выбирали место, откуда видно и воду, и небо. Каждый – на сваях, круглый, с камышовой крышей, огороженный низким плетнём из ивы.

С одной стороны – река, впадающая в озеро, с другой – лес, где утром пели птицы, а вечером шуршали звери.

Первым, к кому он направился, был Яаам – его наставник, мудрый старший посёлка.

Тот жил у самого края, где начиналась тропа, ведущая к Священной поляне.

Несмотря на возраст, по меркам тех времён почти сверхъестественный, Яаам оставался живым, как ветер в тростнике.

Худой, сухой, с телом, изрезанным годами, как камень – временем, он двигался легко, будто не нёс на себе тяжесть лун, а скользил по их следам. Его седые волосы, собранные в тугой узел, трепетали на ветру, а глаза – острые, как наконечник стрелы – видели дальше, чем горизонт.

То здесь, то там – в одном конце посёлка, то в другом – появлялась его фигура. Он был везде, где шла работа, где рождалась мысль, где требовалось мудрое слово.

И вот сегодня он стоял у кромки озера – там, где впервые должны были испытать новую ладью, сплетённую из камыша.

Раньше жители ловили рыбу вдоль берега, волоча сети по мелководью. Но улов был скудным – в основном мелкая рыбёшка, неспособная накормить всех.

А озеро – огромное, глубокое – уходило за горизонт, как память о море.

Яаам сам руководил всем: отбирал камыш – не всякий годился: слишком тонкий ломался, слишком жёсткий не гнулся. Только тот, что рос в излучине впадающих речек, был крепким и гибким. Он лично проверял каждый пучок, каждый узел. Сегодня лодку, сплетённую из водного узколистного растения, должны были спустить на воду.

И когда ладья была готова к этому – он сказал:

– Хороша. Будет держаться на воде.

Стоя, опираясь на посох, Яаам увидел бегущего к ним юношу. Усире приближался быстро, с лёгкостью молодого оленя. Старик с гордостью смотрел на его стройную, широкоплечую фигуру.

Усире был его любимцем, и он, как мог, старался научить его всему, что знал сам.

С самого детства Усире поражал всех. Его руки будто помнили то, чему его никто не учил.

Он обрабатывал камень – не как ремесленник, а как тот, кто слышит голоса скал.

Наконечники стрел и копий, которые он высекал из камня и потом тщательно обрабатывал, были острыми и ровными.

А однажды из куска чёрного камня – он сделал нож. Яаам, сам славившийся умением работать с кремнем и обсидианом, взяв его в руки замер тогда. Лезвие было зеркальным. Форма – безупречной симметрии, а рукоять – вырезана так, будто в неё вложили душу.

Старик тогда понял, что ученик превзошёл учителя и больше ему нечему его учить.

Но Усире не останавливался на достигнутом им. И каждый раз вносил в своё дело что-то новое – не просто делал орудие, а улучшал его, делал лучше, чем когда-либо было.

– Да прибудешь ты в добром здравии, – подойдя к старейшине приветствовал он его, низко склонив голову и протянул ему глиняную чашку с лепёшками, ещё тёплыми, с ароматом конопляного масла.

Яаам взяв протянутую ему чашку, глядя в глаза юноши спросил:

– Здорова ли твоя мать? – традиционно из вежливости поинтересовался старик самочувствием Экуа.

– Спасибо, хорошо. Боги благосклонны к нам сегодня, – ответил ему Усире.

Экуа была моложе Яаам почти на целое поколение.

Он знал ещё её родителей. В тот страшный день, как и многих из их рода поглотили морские волны.

В тот день погибла и семья Яаам – жена, сыновья, дочь.

С тех пор Экуа и Усире стали ему родными.

– Вот, посмотри, – сказал Усире и протянул ему плоский кусок чёрного камня – это был обсидиан, отполированный до зеркального блеска.

– Ты видишь себя? – спросил он с хитрой улыбкой. Он знал: старик всегда удивляется тому, что он делал.

– Я долго трудился над ним. Вчера Ка-Ти не нашёл его…

Яаам нахмурился.

Он посмотрел на юношу – не сердито, но с тревогой.

– Если ты встретил Ка-Ти, – медленно произнёс он, – значит, ты опять ходил к Священной горе…

Он вернул Усире зеркало.

– Я недоволен тобой. Слава богине, что остался жив. Ка-Ти волен был убить тебя – и убил бы, не задумываясь. Если бы не время, когда у мунов существует священный запрет на убийство.

– Прости меня, – опустил голову Усире. – Я не могу лгать тебе. Да, я встретился с ними недалеко от горы. Но ты же знаешь – нам нужен их чёрный камень.

Уже давно нам не из чего делать лезвия: ножей, серпов, мотыг, наконечников для стрел или копий.

Скоро мы не сможем ни охотиться, ни пахать землю.

Я ходил вдоль ручья, надеясь, что богиня вод принесёт мне кусочки камня с Чёрной горы, смытые дождём …

– В этом ты прав, – сказал Яаам.

Но голоса тех, кто привёл нас сюда живут ещё в наших сердцах. И их духи будут гневаться если мы нарушим договор, который они заключили с племенем Мун.

– Но племя Мун нарушило его первым – воскликнул Усире. – Они перестали менять пойманную нами в озере рыбу на камень Священной горы!

Яаам замолчал.

Он не мог отрицать того, что для их рода настали трудные времена, но оправдать поступок юноши тоже не мог.

– Да, – наконец сказал он. – Это так. Но договор заключённый нашим народом с племенем мунов для нас – это закон, мудрость предков позволяющая выжить обездоленному роду. Если мы нарушим данное ими обещания, то гнев их богини-Матери может обрушиться на нас – на морской народ. Потерявший своё отведённое ему богом место на этой земле. Мы не должны гневить их богов, – он замолчал, глядя на дым, поднимающийся над горой.

– Но как нам быть? – задал вопрос старцу неудовлетворённый его разъяснениями Усире. На что тот ответил ему, понимая, что Усире всё равно будет искать решение этого вопроса.

– Есть другой путь. Духи предков подсказали его мне.

Сегодня мы начнём строить печь – такую, как делали они, когда мы жили у моря. В ней мы сделаем глиняные сосуды – прочные, тонкие, такие, что, наполненные холодной водой, они долго будут хранить её прохладу.

Затем мы посвятим их богине-Матери. И, может быть, жрицы племени Мун, увидев наше уважение к ней, смилуются и дадут нужный нам камень…

Так думал тогда Яаам.

Он знал: разногласия с племенем «быка», особенно с родом Ти, не новы.

Пока была жива Бур-Шу-Ум – Верховная жрица племени, способствовавшая заключению их договора со всеми семьями племени мунов. Она улаживала эти разногласия, но теперь не стало этой мудрой жрицы.

И скоро на Священной поляне соберутся все, кто чтит на плоскогорье Великую Мать, чтобы избрать новую Верховную жрицу.

Яаам тревожился поэтому поскольку не знал, что принесёт этот выбор. Не знал, будет ли новая жрица племени мунов поддерживать клятвенный договор, который существовал до этого между ними.

– Да хранят тебя наши боги, – вздохнул он и поднял руку над головой Усире. – Приходи к дому Теи и Амос. Сегодня же начнём строить печь во дворе.

А сейчас отнеси лепёшки Циил. Она давно не встаёт. Силы её покидают.

Усире кивнул – и, почувствовав, что отделался лёгким упрёком, бросился выполнять наказ своего любимого учителя. Тот, глядя, как юноша стремглав помчался к дому больной Циил, несмотря на серьёзность его поступка, всё же улыбнулся, провожая его взглядом.

Дом Циил стоял рядом. Во дворе был вырыт неглубокий колодец – его когда-то выкопал её муж.

Усире опустил в него кожаное ведро, вытянул прохладную воду и наполнил глиняный кувшин.

Затем вошёл внутрь. Циил лежала на циновке, неподвижная, маленькая как тень при полуденном солнце.

Её лицо было бледным, впадины под глазами – тёмными, дыхание – тихим, прерывистым.

Она едва шевельнулась, когда он вошёл.

Но, увидев лепёшки и кувшин, слабо кивнула.

И попыталась улыбнуться.

Это была не улыбка лица – это была улыбка души, вырвавшейся сквозь боль и усталость.

– Спасибо, сынок… – прошептала она. – Пусть боги наградят тебя за доброту.

Усире опустился на колени, поставил воду и еду рядом.

– Выздоравливай, Циил, – тихо сказал он. – Скоро земля даст новые плоды, и ты снова будешь сидеть у своего порога.

Она не ответила.

Только закрыла глаза – но в уголках губ осталась тень благодарности.

Пожелав ей выздоровления, Усире бегом вернулся домой.

Экуа к этому времени уже закончила печь. Лепёшки разобрали соседи, а оставшиеся она поставила перед сыном. Теперь она смотрела, как он ест, и в тишине ловила каждый жест – каждый взгляд, каждый поворот головы. Ей всё ещё хотелось видеть в нём того маленького Усиреа, что беззаботно бегал по посёлку, смеялся, падал и тут же вскакивал, как пёрышко на ветру. Но перед ней сидел уже не ребёнок.

Усире ел быстро, запивая лепёшки кислым овечьим молоком. Он спешил отправиться к дому Теи и Амос.

Экуа тоже стала собираться: ей предстояло идти вместе с другими женщинами, чтобы подготовить поле к посеву.

Дом Теи и Амос стоял на краю посёлка, у самой опушки леса. Рядом с ним Яаам нашёл глину – не такую с которой они работали в прежние времена, живя у морского побережья. Та глина была голубоватой будто море придало ей тот цвет. Здесь же она была красно-жгущегося цвета и требовала сильного печного жара. Поэтому печь которую необходимо было соорудить в их дворе должна была быть особой. Выдержать жар, который могли дать заранее заготовленные поленья нужных для этого деревьев.

Тея и Амос были одной из тех семей, что сложились уже здесь, у озера. Они пришли сюда молодыми. Тея стала теперь крупной женщиной – с мощными ногами, широкими бёдрами, большим животом. Её тёмная кожа всегда блестела от пота, но в ней не было ни тяжести, ни усталости – она была подвижной, живой, с громким смехом и добрым словом для всех.

Амос, напротив, был худощав, с лицом, будто вырезанным из камня. Всегда нахмуренный, он с первого взгляда казался угрюмым и нелюдимым. Но стоило заговорить с ним – и маска тут же спадала. Глаза теплели, голос смягчался. Просто забот у него было много: четверо детей – трое неугомонных мальчишек и старшая девочка, чуть младше Усиреа.

Она спряталась при его появлении за плетнём, но Экуа заметила, как девочка крадучись смотрит на юношу. Наверное, втайне она влюблена в её сына, так подумала она, когда вместе с ним они вошли к ним во двор.

Вскоре во двор вошёл и Яаам. Он только что вернулся с озера, где с самого утра ловили рыбу. Новая лодка, сплетённая из камыша, держалась на воде. И сети, заброшенные с неё, были тяжелы от серебристой рыбы – крупной, сильной, бьющейся в узлах.

Старик стоял у берега и смотрел, как рыбаки вытягивают улов. В груди разливалось тепло – не от солнца, а от надежды.

– Сегодня бог вод Яа услышал нас, – подумал он. – Нужно обязательно принести ему достойное пожертвование.

Он шёл к дому Теи и Амос, ощущая в себе лёгкость, какую не знал уже давно.

«Может, он снова стал к нам благосклонен? – размышлял Яаам. – Может, удача возвращается к нашему роду?

Если мы и прогневили его – разве не искупили это страданиями? Сколько жизней ушло, сколько слёз пролито…

А сегодняшний улов – может, это и есть ответ. Знак. Награда за это. Значит, мы не забыты нашими богами».

Так думал Яаам, переступая порог двора. Его глаза блестели – не от усталости, а от чего-то большего. От веры в то, что задуманное им вскоре должно принести плоды.

Сегодня во дворе дома Теи и Амос царило приподнятое настроение. Совместная работа, особенно такая – смеющаяся, шумная, живая – всегда приносит радость. Когда Усире подошёл, в яме уже топтались сыновья хозяев, вымешивая глину. Они прыгали, смеялись, визжали – будто играли, а не трудились. Глина давно была замочена и лежала здесь, дожидаясь своего часа.

Яаам первым делом проверил её качество. Он скатал несколько маленьких шариков, сжал их в пальцах, внимательно следя, как они сминаются. Шарики не трескались – значит, глина была хорошо вымешана.

Яму под печь и длинный канал для притока воздуха выкопали заранее. Усире сразу включился в работу. – помогал Амосу подбирать и раскладывать деревянные прутья для каркаса.

Как только Яаам кивнул – мол, глина готова, – юноша стал подносить её мастеру. Тот набрасывал комки на стенки ямы. Вскоре к нему присоединился и Усире, старательно укладывая глину туда, куда указывал ему опытный мастер.

Но Усире не просто работал – он постоянно расспрашивал Амос, одновременно наблюдая и запоминая то, что он делал.

Любознательность у него была – острая, жадная, как у голодного орлёнка.

– Зачем такой длинный канал для воздуха?

– Почему дно печи устилают дроблёным камнем?

– Зачем этот камень в центре, как столб?

Иногда вопросы были настолько глубокими, что Амос на мгновение задумывался, пытаясь подобрать ответ.

Тогда он с деланной строгостью покрикивал на юношу:

– Ты что, мастер или помощник? Работай, а не расспрашивай

Но в глазах его не было раздражения – только тёплая насмешка.

Поэтому он всё же как мог отвечал и объяснял то, что он делал в этот момент. Все что он знал и делал сейчас было увидено им раньше. Тогда, когда он помогал своему отцу большому мастеру гончару.

Яаам, стоя в стороне, слушал с улыбкой. Иногда вмешиваясь, давал совет, уточнял сказанное Амос:

– Воздух должен идти снизу – так жар будет равномерным.

– Камень в центре – как сердце. Он держит тепло и не даёт печи оседать.

– А камни в основании – чтобы глина не трескалась от влаги.

Он смотрел на Усиреа – и каждый раз чувствовал лёгкое беспокойство.

С детства любознательность юноши была необычной. Он впитывал знания, как земля – дождь. Не просто слушал – вглядывался. Когда их взгляды встречались, Яаам чувствовал себя неловко.

В глазах Усиреа было что-то глубокое, почти пронизывающее – будто юноша не просто слушал, а пытался заглянуть внутрь, выудить из памяти всё, что старик знал, видел, чувствовал.

Тогда Яаам отводил взгляд, слегка встряхивал головой – как бы стряхивая это ощущение.

Усире замечал это. Смущался. Прекращал расспрашивать. С годами стал терпеливее, научился ждать и слушать, не давить. И всё же – в нём осталась эта странность.

Он был не похож на других. Не у кого из рода не было таких больших, продолговатых чёрных глаз, будто вырезанных из ночи.

Не было кожи с серо-голубым оттенком – не тёмной, не светлой, а какой-то иной, словно отблеск тумана на рассвете.

Он не был некрасив – наоборот. В чертах его легко угадывалась материнская красота: тонкий профиль Экуа, линия скул, мягкость губ.

А рост его придавал облику внушительность: даже Яаам, некогда самый высокий в роду, едва доставал ему до груди.

Все в люди в посёлке замечали эти его странности. Тем не менее, он заслужил их уважение. Не только за свою доброту, но и за готовность помогать.

Но больше всех он любил свою мать.

И каждый раз, когда он видел, как она уставала, как опускаются её плечи, как бледнело её лицо сердце в его груди сжималось.

Сегодня Экуа, как и все женщины посёлка, работала на поле. Выйдя со двора вместе с Теи, они пошли к краю леса. Ещё недавно здесь росли деревья – их корни выкорчевали вручную, оставив после себя шрамы на земле. Теперь деревянные мотыги с каменными зубьями вгрызались в красноватую почву, разбивая комья, вспахивая борозды. Земля была каменистой – приходилось останавливаться, вытаскивать камни и складывать их в большие кучи у края поля. Там, где раньше был лес, теперь было небольшое поле. Оно было важным для них. Это не было первым поле, которое они готовили под эммер – древнюю пшеницу, что кормила их с самых первых дней на озере. Ближе к реке участки давно были засеяны, но запасов зерна с прошлого урожая оказалось больше, чем ожидалось. Хватало не только на посев, но и на муку, а значит можно было не голодать до следующего сбора. И можно было рискнуть и посеять ещё одно поле.

Но время поджимало. Благоприятные дни для посадки подходили к концу.

Зерно, посеянное позже, могло не дать полного всхода – колос окажется скудным, слабым. Поэтому женщины работали без передышки.

Только на мгновение разогнувшись, чтобы перевести дух, они перебрасывались короткими словами, подбадривали друг друга протяжными, почти песенными звуками – древними, как сама земля.

И снова наклонялись… И снова мотыги взлетали над их головами, будто крылья уставших птиц.

Солнце уже не палило так жарко, как в полдень.

Оно стояло чуть ниже, окрашивая спины женщин в золотистый оттенок. Пот блестел на коже, волосы прилипали ко лбу, но никто не жаловался.

Труд был их молитвой.

Если бы какой-нибудь бог, живущий на небе, взглянул вниз – он увидел бы крошечные фигурки, движущиеся по бурой земле. Он увидел бы, как они строят, копают, сеют, таскают, пашут – без устали и без жалоб.

Амос, Усире и Яаам тем временем заканчивали строить печь.

Глиняные стенки уже поднимались над землёй, образуя низкий купол. Работа шла быстро – руки помнили старинный порядок: сначала основание, потом канал для воздуха, затем – сама камера, и наконец, верхушка с отверстием для дыма.

Каждый слой глины тщательно утрамбовывали, каждый угол проверяли на ровность.

– Нельзя спешить, – говорил Амос, выравнивая края. – Печь должна стоять, как гора. Не дрожать от жара, не трескаться от холода. На неё не должно упасть ни капли дождя во время сушки печи. Разжечь внутри неё слабый огонь, потом постепенно огонь должен быть всё сильнее. И только когда глина станет, как камень, можно будет лепить сосуды для их обжига в печи.

К вечеру печь была закончена. Они отошли на несколько шагов, чтобы осмотреть её.

Небольшая, но крепкая. Купол – ровный, гладкий как голова младенца. Канал – прямой, как стрела.

День клонился к закату. Яаам мог бы назвать его удачным – улов был богат, сооружение печи для обжига глиняных сосудов было закончено.

Но на сердце у него было тяжело. Он тревожился о здоровье Циил.

Женщина давно болела. Сначала ещё пыталась работать – не хотела быть обузой. Но с каждым днём ей становилось хуже. Она была не стара – но с тех пор, как умерли её малолетние дети, а позже и муж Ури, пронзённый рогами тура на охоте, – она начала чахнуть. Словно душа её ушла вслед за ними.

Ни настои из трав не помогали.

Ни жертвоприношения – Яаам приносил их и своим, и чужим богам, моля о её выздоровлении.

Всё было напрасно.

Теперь, с тяжёлым сердцем, он шёл к ней. Циил почти ничего не ела. Силы покинули её. Когда Яаам вошёл в дом, он увидел в её широко раскрытых глазах не просто боль – а глухую, немую тоску, которую ничем уже не унять.

Рядом с ней сидела старуха Нэха – её единственная родня и, пожалуй, самая старая женщина в посёлке.

Она взвизгивала, тряслась, бормотала заклинания, изгоняя злых духов из тела больной.

Но в её голосе не было силы, а только отчаяние.

Нэха жила одна. Её муж давно умер и был похоронен в их доме – теперь он пустовал, некому было подновить стены, набросать глину. Старуха приходила туда лишь затем, чтобы оставить кусок лепёшки – утешить дух супруга.

Теперь она ютилась с двумя такими же одинокими женщинами. Втроём вели хозяйство – вдвоём легче нести тяжесть одиночества.

Её младший сын, Туум, ушёл ещё тогда, когда поселяне пришли на плоскогорье. Ушёл в селение племени Мун – искать жену. И не вернулся.

Каждый вечер Нэха выходила к краю посёлка и смотрела туда, где за озером садилось солнце.

Там гасли его лучи, там гасла и её надежда.

Но вот случилась беда с дочерью её сестры – и теперь старуха, как могла, ухаживала за Циил. Она была последней оставшейся рядом с ней из её некогда большой семьи.

Яаам опустился на колени рядом с больной.

Циил лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо – худое, измождённое – изредка подёргивалось от боли.

Но она почувствовала его присутствие губы дрогнули и из шумного её дыхания прозвучали слова:

– Душа моя покидает тело… Имя… «Истинный Бог» … Я предстану перед ним…

Больше она не могла говорить.

– Будь спокойна, Циил, – тихо ответил Яаам. – Ты жила достойно. Тебе нечего бояться встречи с ним. Имя Бога живым знать не дано – только твоя душа услышит его и поймёт Его величие.

После этих слов в доме воцарилась тишина.

Лишь прерывистое дыхание умирающей нарушало её.

Яаам ещё какое-то время смотрел на её напряжённое лицо, затем поднялся и вышел.

Здесь он был бессилен и это для него было хуже всего.

Глава 3

На берегу вечности.

Солнце клонилось к закату. Яаам знал: как всегда, остаток дня он проведёт в доме Экуа.

Там Усире с нетерпением ждёт продолжения прерванного рассказа – легенды, которую старик когда-то услышал на берегу моря.

Многое они сделали за день, но впереди было ещё больше.

Огонь в печи ещё не разгорелся, и первая обожжённая посуда – ещё не вынута.

Экуа только что вернулась с поля, но уже успела приготовить свежевыловленную рыбу – вкусно, с дымком, с травами.

Усире весь день трудился во дворе Амос, помогая строить печь. Мать и сын ждали старейшину и потому не садились ужинать.

А пока не стемнело, женщина решила соткать хотя бы небольшой кусок полотна – вчера заметила, что одежда у сына порвалась. Ей хотелось заменить старую – сшить новую.

Для этого она давно спряла нить, используя прочные волокна высоких стеблей «водяной травы».

Сначала вымачивала, потом высушивала, обминала их деревянной дощечкой с ручкой.

Затем, обтрепав короткой слегка изогнутой доской с глубокими насечками, расчесала волокна деревянным гребнем.

Все эти приспособления – Усире сделал сам.

Вечерами он сидел рядом, помогал матери, а если не было дел – просто с интересом смотрел, как в её руках волокно, вытягиваясь за веретеном, превращается в нить.

А с ещё большим вниманием он наблюдал, как она ткёт полотно.

В доме стояли жерди, вкопанные в землю, на них была укреплена поперечная палка – к ней крепились нити основы.

К нижним концам нитей подвешивались тяжёлые камни, натягивавшие их.

Однажды, глядя, как мать вручную переплетает нити, Усире принёс ей доску с пропилами по краям.

Из неё она сделала себе челнок – теперь он, как утка, нырял между нитями, сплетая их в плотную ткань.

Наконец, они с радостью увидели во дворе фигуру уставшего от дневных забот старика.

Экуа отложила челнок, внесла в дом еду – и все трое уселись на циновках вокруг очага, предварительно подбросив в огонь несколько сухих чурок.

Яаам принёс жертву – бросил в пламя кусочек лепёшки и произнёс хвалу богине Наунэт. Затем он стал есть первым.

Усире с жадностью схватил лежавшие перед ним ещё не остывшие лепёшки, а потом, улыбаясь, посмотрел на мать.

Ели молча, не мешая друг другу, каждый – со своими мыслями.

Когда от большой рыбы остался лишь костяк, Экуа подала Яааму кувшин с пенистым напитком.

От него всегда слегка приятно кружилась голова.

Яаам сделал несколько глубоких глотков, откинулся, вздохнул – и продолжил долгожданный рассказ, прерванный накануне.

Это был не просто рассказ – это было предание, передававшееся из поколения в поколение.

Оно дополнялось, украшалось, но хранило свою первобытную суть.

Яаам откашлялся и заговорил – тихо, но чётко, будто не рассказывал, а вспоминал:

– Я уже рассказывал вам, как боги сотворили людей и как жили они на берегах нашего Северного моря, которое становилось чёрным, когда его огромные волны бились о его берега. Оно было таким большим, что никто не знал, есть ли у него конец. Его вода была живительной утолявшей жажду земли и людей. С севера текли полноводные реки. Там жили сильные низкорослые, с широкими носами и ковыляющей походкой дикие люди.

Они обитали, в лесах, охотились, собирали корни диких растений и яйца речной птицы.

В реках и мелких заводях ловили рыбу, нанизывая её на острые палки.

На восточных берегах этого моря жил мудрый народ, которому боги открыли тайны ремёсел.

Там жили лучшие гончары, земледельцы и скотоводы.

Их посуда была тонка, как кожа, а пшеница – золотиста, как солнце.

На юге лежало солёное озеро – большое, как само море, по берегам его рос толстый высокий тростник. Лишь большие реки, впадавшие в это озеро, несли в него живительную влагу. В них – слуги бога Яа – подстерегали всякого, кто осмеливался войти в их воды.

Люди, жившие там, вязали из него лодки, ловили рыбу и плавали к его северным горным берегам, везя всё, чем была богата их земля: разноцветных птиц, плоды слаще мёда, благоухающие масла.

Они были умелыми торговцами и в обмен на свой товар увозили домой обсидиан, пшеницу, глиняные изделия, кедр… и многое, чего не было у них.

Так Яаам описывал места, где начиналась древняя история, поведанная ему когда-то.

Он сделал большой глоток из кувшина – и продолжил:

– Теперь я расскажу вам, что произошло в те далёкие времена.

Людей на берегах моря становилось всё больше.

На юге стало так тесно, что реки стали пересыхать от выпитой расплодившимися животными и людьми воды.

Пастухи и земледельцы превратились в воинов.

Они пришли к берегам Северного моря, стали захватывать земли тех, кто жил там тогда.

Огонь вражды, зажжённый ими, охватил все его побережья. Достигнув северных земель – тех, где на земле ещё лежал белый камень, превращавшийся от яркого света в воду.

От него исходил холод, такой, что люди одевались там в шкуры убитых им животных. Их было мало, но они были сильны и упрямы.

Они не желали чужаков на своей земле, а их женщины не покорялись врагам.

Длилось это долго.

Страшное и кровавое было то время.

Сражаясь и убивая друг друга, люди забыли имя «Истинного Бога».

Увидел это ослепительный бог Раа, согревающий землю своими лучами, что люди поклоняются кровожадным идолам, – и разгневался.

Раа превратил белый камень, лежавший во тьме, в воду.

Она наполнила наше море, и его волны стали заливать тучные земли и селения.

Это был гнев бога, но люди не услышали и не поняли его.

На этом старик замолчал.

В доме уже сгущалась тьма.

Пляшущее пламя выхватывало из мрака лица слушающих.

Яаам, увидев в их глазах живой интерес, не стал прерывать повествование.

Он вновь отхлебнул из кувшина и продолжил:

– И вот однажды по небу проплыла огромная ладья, сияющая, как сам Раа.

На ней – сверкающие боги.

И сам Творец – могучий, рыжебородый Эль, посланник «Истинного Бога», – сошёл на землю и сказал:

– Только тот, кто услышит меня и поймёт слова мои, спасётся от моего гнева.

А кто не поймёт, не услышит или ослушается – тот не спасётся.

Я разделю народы, и будете вы говорить на разных языках, чтобы перестали понимать друг друга.

И будут среди вас великаны – слуги мои, сыны мои, которые будут повелевать вами.

Так сказал Эль – и уплыл на своей сияющей ладье.

Но сыны его остались среди людей и разошлись по всей земле.

Где проходили слуги Творца, они вещали:

– Кто верен «Истинному Богу», стройте высокие каменные горы.

А на их вершинах воздвигайте святилища ему.

А кто не может – пусть строит ладьи.

Но мало кто слышал и делал то, что говорили великаны.

Люди не хотели постичь язык, на котором говорили они.

Увидев это, Эль обрушил свой гнев на людей.

Земля задрожала.

Горы пришли в движение – с грохотом рушились в море, тут же поднимались новые.

Горы извергали раскалённый камень, стекавший в море.

Оно стало солёным.

От жара оно закипело.

Чёрным дымом заволокло солнце, а потом с неба хлынула вода – рекой, потоком, бурей.

Затопив всю землю.

Спаслись лишь те, кто услышал великанов.

Они поднялись на каменные горы.

Сели в ладьи.

В святилищах «Истинного Бога» молились, умоляли Творца простить неразумных и спасти оставшихся в живых.

Много дней люди провели в молитвах.

И только тогда, когда им открылось имя «Истинного Бога», вода схлынула.

Пустынной стала земля – не было больше причины для вражды.

Те, кто спустился с рукотворных гор, остались жить на ней, вновь возделывая почву.

А те, кто приплыл на ладьях к явившейся перед ними суше, остались у берегов моря.

Они стали славить морского бога Яа, что спас их, – и назвали себя морским народом.

Это и были наши далёкие предки.

Так было, – закончил Яаам, сделав долгую паузу.

В доме воцарилась тишина. Только трещал огонь, да ветер шелестел сухими листьями за дверью.

Первым нарушил молчание Усире. Под впечатлением услышанного, он спросил:

– Почему великаны – сыны бога – покинули нас?

Почему Творец оставил нас, когда на наш род вновь постигла беда?

Может, мы чем-то прогневили его?

Яаам задумался.

На эти вопросы было трудно ответить – он сам часто задавал их себе.

Но, несмотря на все бедствия, обрушившиеся на него – потерю детей, любимой женщины, – его вера в справедливость и силу «Истинного Бога» не поколебалась.

Именно она помогала ему преодолевать несчастья.

Поэтому мудрый старец ответил:

– Думаю, вера в «Истинного Бога» поможет тебе найти ответы на твои вопросы и определить путь в их поисках.

Ты молод и обязательно встретишь того, кого отметил Творец – его слуг, несущих истину в этот мир.

А может быть, сам найдёшь её в себе.

И тогда поймёшь: почему боги поступают так или иначе.

Немного подумав, юноша снова спросил:

– Скажи, а что было потом?

Услышав вопрос, старец усмехнулся и ответил:

– Для тех, кто прожил жизнь, завтрашний день они могут увидеть лишь в делах своих потомков.

Они и есть то самое будущее, о котором ты меня спрашиваешь.

Усире задумался:

«Удивительно… Наверное, слуги Творца наделили Яаам мудростью – иначе откуда у него такие слова?»

Потом он стал думать о себе:

«Почему мне иногда видятся незнакомые места и люди, живущие там?

Их лица будто бы я уже видел раньше.

Кажется, я даже знаю, как их зовут.

Но больше всего меня удивляет моя способность чувствовать течение событий, предвидеть их…»

– Наверное, и меня посещают духи, – подумал он, постепенно погружаясь в сон. —

Хорошо бы понять их.

Яаам уже опустошил кувшин.

Голова его поникла.

Сон пришёл и к старику.

Экуа заботливо помогла ему прилечь, подложила под голову тканый мешок, набитый свежими, душистыми травами – они приносили лёгкий, целительный сон.

Подбросила в очаг поленьев, укрыла старика тёплым одеялом и закрыла дверь.

Её глаза смыкала усталость.

Полная луна стелила серебряные дорожки по водной глади озёр и рек плоскогорья.

Мягкий тёплый ветер шевелил камыш у берегов.

В темноте плескалась рыба.

А хищники наполняли ночь рыкающими звуками…

Ночь всегда уходит едва солнце загорается над горизонтом, а момент, когда обнажается земля, сбрасывая с себя под его лучами темноту, – самый таинственный и волнующий. В посёлке у озера начинался новый день. Тишина вокруг стояла такая, какая бывает только очень ранним утром.

Вдруг полный горя женский крик разорвал её и ворвался в рассвет из уходящей тьмы. Он повторился ещё и ещё раз, а потом перешёл в непрекращающийся женский плач, который так и остался повисшим над посёлком.

Через некоторое время в предрассветной мгле замелькали тени людей. Они отделялись от домов, скользили по их стенам и плетёным заборам навстречу плачу. Яаам и Экуа также поспешили в сторону дома, из которого неслись рыдания. Всем была понятна причина этого горестного плача – умерла Циил.

Вскоре почти весь посёлок собрался возле её дома. Теперь к плачу Нэха присоединились и другие женщины, и их душераздирающие голоса слились в единый хор плачущих. Люди стояли и печально смотрели на тело неподвижной женщины, которое уже вынесли и положили возле дома.

Думал ли Яаам о том, что этот дом опустеет и превратится в могилу?.. Наверное, да. Не раз он горестно смотрел на больную женщину и видел, что её душа давно стремится соединиться с умершими детьми и со своим мужчиной. С уходом Циил заканчивалась история этой семьи. И старик с тревогой думал сейчас о том, что весь его род может уйти так же, как ушла этим ранним утром Циил – прекратить своё существование совсем. Это был уже не единственный брошенный дом: детей в посёлке было мало, и надежда на то, что посёлок когда-нибудь возродится, таяла с каждым годом.

Когда вставало солнце, людям казалось, что смерть, с которой они так часто сталкивались, – это лишь начало их новой жизни там, откуда оно приходило к ним каждый день. Жизнь человека на земле, наполненная болью и страданиями, – это было преддверие какой-то иной жизни. В ней он, в конце концов, мог обрести покой, если, конечно, не прогневит богов, перед которыми предстанет, когда уйдёт во тьму, чтобы родиться снова в свете ушедшего в иной мир солнца.

Всё вокруг рождается из темноты: земля, бегущие над ней облака, растущие на ней леса и травы, вода, которая их соединяет. И мёртвое тело человека, уходя в «страну без возврата», сливается с землёй, чтобы, как росток проросшего зерна, родиться в свете другого мира в новом облике. Там его бессмертная душа обретает новое «Имя». А дух остаётся жить с теми, кто помнит и знает его дела и поступки. Поэтому жизнь для них была лишь служением божественной силе, которая даёт человеку потом возможность жить в ином мире – без страданий и горя.

Циил всегда чтила «Истинного Бога»: она прожила трудную жизнь, но так было угодно богам. Эта добрая женщина заслужила того, чтобы достойно предстать пред тем, кто решит её судьбу в новом мире.

В день, когда провожали умерших, никто в посёлке не работал – все собирали их в дорогу. Ритуал проводов был непростым. Тело Циил омыли, одели на неё лучшую одежду, привели в порядок волосы, тщательно уложили их и перевязали лентой. Потом её украсили самыми лучшими украшениями, среди которых своей красотой выделялось ожерелье из морских раковин, подаренное ей когда-то её Ури.

В доме Циил вырыли яму, куда потом положили тело умершей женщины в позе ребёнка, лежащего в утробе матери. Возле рук поставили небольшой горшочек с красным, как кровь, красящим порошком: его цвет должен был дать ей жизнь и силу в будущей жизни. Небольшая глиняная фигурка богини их рода Наунэт, с лицом озёрной птицы, заняла место рядом с ней. Не забыли снабдить Циил и глиняной посудой, необходимой ей в далёкой дороге: в неё положили немного еды, чтобы она могла совершить приношения богам подземного мира.

Усире тоже пришёл попрощаться с Циил. Она всегда была добра к нему. Ему было жаль, что её больше не будет, и она никогда больше не улыбнётся, не взъерошит его рыжие волосы и не скажет, что их цвет подарили ей огненные духи.

Не в первый раз доводилось Усире видеть людей, которых покинула жизнь, но почему душа покинула тело этой ещё не старой женщины – он не понимал. Одно дело, когда приходилось видеть распотрошённое тело, из которого душа уже не могла удержаться, потому что вытекла вся кровь и лишила его силы. Другое – когда жизнь уходила без видимых причин.

Все жители посёлка приносили свои самые, по их мнению, ценные вещи, чтобы положить их в могилу Циил: так они проявляли любовь и уважение к умершей. Усире принёс хорошо отполированное обсидиановое зеркало, которое он недавно показывал Яаам.

– Может быть, эта вещь окажется полезной и нужной ей в подземном мире, – решил он.

– А боги поймут, что она была уважаемой женщиной среди живых. И он положил зеркало в могилу Циил.

Многие потом ушли, чтобы готовиться к похоронному обряду: женщины стали готовить еду, а мужчины отправились чтобы доставить к её могиле давно заготовленный плоский камень, который должен был прикрыть её. Но перед этим все должны были вымыться в водах озера, чтобы злые духи, погубившие Циил, покинувшие её тело, не овладели ими.

Усире, как и все, с удовольствием мылся в озере, но, кроме того, с радостью плавал. К нему присоединились мальчики – дети Теи и Амос. Вряд ли их можно было винить в том, что в такой горестный для всех момент они с весёлым шумом плескались в воде. Дети всегда будут радоваться жизни, потому что ещё не успели окунуться в водоворот жизненных трагедий, от которых у взрослых зачастую черствеет душа. И он перестаёт ощущать красоту окружающего мира: тёплого ласкового солнца, прохладной воды озера, пения птиц.

Конечно, Усире мог уже называть себя мужчиной, но и он с юношеским задором принял их игру. Они кричали, ныряли, убегая от него, а он делал вид, что стремится их догнать, чтобы утащить в глубину озера. Потом они стояли на берегу и разговаривали. Мальчики расспрашивали Усире, как правильно ставить ловушки на озёрную птицу, и когда он пойдёт проверять их – это было в посёлке его обязанностью. Никто не мог лучше него устраивать ловушки для птиц и мелких животных, обитавших у берегов озера. Усире всегда долго выбирал для них место, а потом, проявляя изобретательность, ставил свои замечательные ловушки.

Со смертью Ури и уходом мужчин из посёлка охота на туров или газелей стала невозможной: некому было охотиться. Лишь изредка, если оставшиеся мужчины обнаруживали в камышовых зарослях логово дикой свиньи, выходили на охоту. Поэтому добыча, приносимая Усире в виде озёрной птицы, была важным подспорьем для всех.

Поскольку до конца дня было ещё далеко, а в посёлке продолжались приготовления к погребению, Усире решил проверить расставленные им недалеко от деревни ловушки. А заодно выполнить обещание, данное когда-то мальчишкам – взять их с собой на охоту.

Сначала он заглянул домой, взял своё удобное короткое копьё – с любимым ножом он никогда не расставался – и вскоре быстрым шагом, в сопровождении гурьбы бегущих за ним мальчишек, вышел из посёлка.

Сегодня он решил осмотреть лишь одну, самую ближнюю ловушку – ту, что он давно установил на заросшем травой лугу. Правда, в неё редко кто попадался: ловушка находилась слишком близко к жилью. Но, приближаясь к ней сквозь высокую траву, Усире всё же двигался осторожно. Мальчишки, следовавшие за ним по пятам, словно детёныши леопарда, повторяли каждое его движение.

Ловушка была устроена из нескольких крепких верёвочных петель, закреплённых на тонком деревце, росшем недалеко от озера. Усире надломил его, согнул почти до земли, а петли тщательно спрятал среди ветвей – их было почти не разглядеть. Впереди поблёскивало озеро. Вот и сломанное дерево. Юноша пригнулся и подкрался ближе. Ловушка оказалась пуста.

Он вздохнул. Возвращаться в посёлок ни с чем не хотелось. Взглянул на ребят – те стояли, огорчённые неудачей своего старшего друга. Усире перевёл взгляд на лес – он был совсем рядом. Немного помедлив, молодой охотник предложил:

– Пойдём проверим ещё одну ловушку. Она недалеко, в лесу. Только идите за мной и молчите. Туда может попасться крупный зверь – такого я ещё ни разу не ловил.

Мальчишки обрадовались. Конечно, они пообещали слушаться во всём и, снова копируя каждое движение Усире, последовали за ним. Ловушка находилась почти на краю леса, так что путь был недолгим.

Однажды, идя по тропе, Усире заметил молодое дерево, наклонённое почти над самой звериной тропой. Идея пришла сразу: использовать его для западни. Недавно он соорудил из него ловушку для крупного зверя – самую хитрую из всех, что делал раньше. Казалось, сами боги подсказали ему, как её сделать.

Всё он изготовил прямо на месте: вбил в землю длинный кол, приготовил короткую ровную ветку, сделал на ней и на колу засечки. Затем высоко привязал ветку к верхушке наклонённого дерева, согнул его как можно сильнее и зацепил за кол – так, чтобы при освобождении оно с силой распрямилось. К дереву он прикрепил длинную верёвку, свернул её петлёй и положил на землю там, где раньше видел неглубокие следы копыт водяных оленей. Поперёк едва заметной тропы он натянул тонкую верёвку: один конец закрепил за деревянный упор, другой – за вбитый в землю кол. Теперь даже лёгкое прикосновение к натянутой над землёй верёвке должно было освободить дерево, а петля – мгновенно схватить проходящее животное.

Усире уже несколько раз проверял эту западню – и каждый раз возвращался с пустыми руками. Но сегодня, ещё издалека, он заметил странно вывернутое тело, висящее под деревом. Задние ноги оленя были стянуты петлёй, передние едва касались земли. Животное было ещё живо. Почувствовав людей, олень забился сильнее, пытаясь вырваться, но это лишь заставило петлю затягиваться всё туже.

Юноша, радуясь удаче, подбежал ближе и метнул копьё. Несмотря на поспешность броска, оно точно попало в цель. Водяной олень – не очень крупное животное, но этот самец был огромен, с изогнутыми клыками. Мальчишки, в восторге от добычи, заплясали вокруг замершего зверя.

Усире нахмурился и, с притворной строгостью, сказал:

– Сначала нужно позаботиться о душе животного. Нельзя веселиться, пока она не нашла себе пристанища.

Мальчишки сразу замолкли и застыли, наблюдая за своим учителем.

Осторожно, словно боясь причинить боль, Усире вытащил оленя из петли и аккуратно положил на землю.

– Соберите как можно больше сочной травы и сухих веток, – сказал он мальчишкам и те стремглав бросились выполнять поручение.

Пока они таскали хворост и рвали траву, Усире сделал надрез на шее оленя и собрал немного крови в маленькую деревянную чашку, которую всегда носил с собой в кожаной сумочке.

Вскоре рядом с телом оленя лежала куча сухих веток и свежесорванная трава. Как только костёр разгорелся, юноша выплеснул густеющую кровь оленя в огонь. Белый дымок взмыл к вершинам деревьев – вместе с ним улетела и его душа.

Усире встал на колени перед тушей и стал молиться матери-оленихе, прося прощения за то, что лишил её детёныша жизни. Он искренне верил: если он честно попросит прощения у матери всех оленей, то его поступок будет прощён. Он бросал в огонь пучки травы, и сизый дым стелился между деревьями, наполняя лес душным ароматом горящей зелени.

Когда он выполнил весь охотничий ритуал, которому научил его Яаам, Усире принялся разделывать тушу оленя. Это заняло немного времени и довольный своей удачной охотой, он взвалил добычу на плечи и направился к посёлку. Впереди него бежали юные охотники, неся в холщовых сумках лучшие куски мяса. Они оживленно переговаривались, размахивали руками, показывали друг другу, как Усире метнул копьё, и время от времени оборачивались, посматривая на старшего друга, несущего теперь уже их общую добычу.

Возле дома Циил было уже много людей. Плачущие женщины, уставшие от долгих рыданий, сидели во дворе возле дома молча, но по инерции продолжали всхлипывать. Прощаясь с умершей, люди говорили о ней добрые слова и заходили в дом и бросали в могилу горсти земли. День клонился к закату и вскоре могила была засыпана, а сверху её прикрыл плоский камень.

Несмотря на то, что во дворе Циил собрались все жители посёлка, не было шумно. Люди сдержанно переговаривались, вспоминая хозяйку дома. Все они считали себя одной семьёй – роднёй, связанной далёкими и близкими узами. Здесь, далеко от родных земель, эти люди стали ещё ближе. Это была единая семья, теперь переживающая горе утраты близкого им человека.

Это плоскогорье не стало для них родным домом несмотря на то, что они следовали установленным здесь жизненным правилам и законам этого края приняв как своих его богов.

Последний раз в доме Циил горел очаг, в который поселяне бросали куски мяса лепёшки и рыбу. Тем самым как бы разделяя с ней поминальную трапезу, хваля умершую. Говорили о Циил только доброе в надежде, что Старая Богиня, хозяйка подземного мира, услышит их и благосклонно примет её дух.

В последний раз во дворе Циил было многолюдно. В доме горел очаг.

Стемнело. Посёлок затих. Только одинокая фигура Нэха ещё долго сидела на пороге дома.

Потом и она ушла, навсегда закрыв за собой двери.

После того как Нэха закрыла дверь, дом не просто опустел – он замер. Огонь в очаге тлел, будто не решался угаснуть первым. Казалось, он ждал, пока уйдёт последний гость чтобы, наконец, позволить себе погаснуть – как будто сам дом скорбел. Ночью ветер стал тише, словно боялся потревожить покой Циил. Звёзды над плоскогорьем светили особенно ярко – холодные, но внимательные. Старые люди в посёлке говорили, что так светят только те звёзды, что принадлежат ушедшим мудрым женщинам.

На следующее утро никто не пришёл к дому. Это было запрещено – дом умершего не трогают три дня. Говорили, что за это время душа возвращается, чтобы в последний раз пройтись по порогу, посмотреть на очаг, вспомнить смех детей, что росли под этой крышей. И только на четвёртый день можно было подойти – не войти, а просто поставить у порога чашку с водой и кусок хлеба. Не для живых. Для неё.

А через неделю, когда ветер с запада принёс запах дождя, на пороге дома нашли следы – не человеческие. Мелкие, как от кошки, но с длинными когтями. Старейшина посёлка посмотрел на них и кивнул:

– Богиня приняла её. Теперь Циил не с нами. Но и не в забвении. Она – в тени камня, в шорохе листьев, в тепле, что остаётся в стенах пустого дом

Глава 4

Племя «Быка»

Оставим на время посёлок у озера и обратимся к племени «Быка», населявшему плоскогорье – место, как вы уже поняли, сыгравшее немаловажную роль в судьбе наших героев.

История этого племени берёт начало в те времена, когда люди, в поисках земель, способных удовлетворить их растущие потребности, пришли сюда по следу восходящего солнца. Но ещё до их прихода в пещерах, рассыпанных по склонам гор. На плоскогорье, жили другие – потомки тех, кто пережил внезапное похолодание, наступившее после страшного землетрясения. Холод с севера быстро распространился сюда и долгие годы царил на этих землях.

Когда климат стал теплее, сюда пришли новые, совсем непохожие на здешних обитателей люди. Их приход положил начало борьбе между ними за право жить на плоскогорье. Охотясь на туров и оленей, кочуя за их стадами, пришельцы постепенно расселились по всему плато. Они строили лёгкие жилища из ветвей, приручили диких коз, пасшихся вокруг их небольших поселений.

Несмотря на то, что старожилы – люди пещер – были физически сильнее и выносливее, высокие смуглые жители с востока оказались лучше организованы и многочисленнее. Вскоре они вытеснили прежних хозяев с равнин в труднодоступные горные районы. Охота, земледелие и частые стычки с пещерными людьми стали основным занятием победителей.

Так продолжалось долгое время – пока однажды земля снова не содрогнулась. На плоскогорье обрушились бури, а с ними пришел опять холод и снег. Белыми узкими полосами он спустился с вершин, окружавших плато со всех сторон. Больше половины года снег покрывал землю сплошным толстым ковром. Холод наступил так стремительно, что многие животные не успели уйти и начали гибнуть от голода. Окружённое горами и засыпанное снегом, огромное высокогорное плато превратилось для них в ловушку.

Лишь небольшая часть чутких, быстроногих газелей, преодолев заснеженные восточные склоны, сумела покинуть плоскогорье. Вслед за ними ушла и часть некогда пришедших сюда людей. Те, кто выжил, преодолев тяжёлый путь растворились среди других племён.

Но холод, погубивший одних, стал спасением для других. Низкорослые, когда-то вытесненные в горы, прежние обитатели земли снова появились на заснеженном плато. Они были привычны к холоду и легко его переносили. Тем, кто остался – бывшим победителям – не оставалось выбора: они гибли от стужи, а в поисках пищи нередко сами становились добычей тех, кого некогда считали дикими животными.

И если бы не «Женщина», человеческий род на плоскогорье мог бы исчезнуть вовсе – от холода, голода и отчаяния. Именно она сумела объединить память предков непримиримых врагов, чтобы появился новый обитатель этих мест – человек, способный выдержать холод и многому научиться, борясь за жизнь. Конечно, прошли не одно и не два поколения, прежде чем люди стали такими, какими мы их видим в ту пору, о которой идёт речь.

Первые предки племени «Быка» поселились недалеко от огромного двуглавого вулкана. Земля вокруг него состояла из мягкого серого туфа – в нём легко было вырубить пещеру и укрыться от холода. Так они и поступили: стали создавать рукотворные жилища. Эти пещеры оказались превосходными убежищами, отлично сохранявшими тепло костра.

Люди уже умели приручать диких коз, и теперь настал черёд дикого быка плоскогорья – тура – превратиться в домашнее животное. Для охотника дикое животное всегда было источником пропитания, целью убийства. Но теперь требовался иной взгляд.

И женщина первой, заготавливая травы в тёплое время года, стала кормить ими дикого тура, чтобы приручить его. Это было нелёгкое дело: нужно было не просто подружиться с животным, но и покорить огромное, сильное и непредсказуемое создание. Только те, кто обладал природной добротой, ловкостью и хитростью, могли добиться успеха.

Так «Женщина», обладавшая всеми этими качествами, вновь спасла свой род. Её стали чтить настолько, что её образ стал символом благополучия и плодородия. А племя, возглавляемое Верховной жрицей, впоследствии получило имя побеждённого женщиной животного – по звуку, который издавал разъярённый тур:

– «М-у-у-н…»

Сменилось не одно поколение племени мунов, когда, столь же внезапно, как наступил холод, снова вернулось тепло. Его приход ознаменовался новой дрожью земли – не просто толчками, а глухим, протяжным стоном, будто сама земля просыпалась от долгого сна. С вершин двуглавого вулкана, чьи очертания в небе напоминали рога древнего зверя, хлынули огненные реки, оставляя за собой чёрные шрамы на склонах. Воздух обжигал лёгкие, солнце исчезло за пепельной пеленой, и дни стали похожи на сумерки. В страхе племя бежало прочь от огнедышащих гор, оставляя за собой обугленные очаги и разбитые сосуды. Пещеры, когда-то спасавшие их от морозов, опустели, как забытые гнёзда. Лёд и снег начали стремительно таять, и вскоре почти всё плоскогорье превратилось в огромное озеро, в котором отражались тучи, будто небо упало на землю. Теперь людям племени «Быка» пришлось сражаться уже не с морозом, а с водой – хищной, холодной, непредсказуемой.

Чтобы спастись от разливов бурлящих рек, они стали строить дома из глины на возвышенностях – толстых, как стены крепости. Глина была жирной, тёмной, с примесью песка, и её вымешивали босыми ногами, напевая древние песни. Стены защищали не только от натиска потоков, но и от шакалов, чьи глаза светились в ночи, и от крупных птиц-падальщиков, круживших над пустошами.

Эти поселения выглядели необычно – тесно прижатые друг к другу жилища, будто карабкались по склонам холмов, словно стадо овец, ищущее спасения. Чтобы попасть внутрь, нужно было подняться по лестнице из обожжённых брёвен на плоскую крышу, покрытую смолой, и через круглое отверстие спуститься в тёмное нутро дома, где пахло дымом, кожей и сушёными травами.

Постепенно климат становился всё суше и теплее. Лёд растаял окончательно, снег перестал покрывать землю, и на его месте зацвели дикие тюльпаны, а в расселинах камней зацвела полынь. На плоскогорье вернулись стада сайгаков, косуль и муфлонов. Необходимость в таких неудобных поселениях начала исчезать, но для племени они остались священным местом – храмом памяти предков. Каждый род племени мунов имел здесь свой дом и святилище. Внутри хранились кости умерших, завёрнутые в выделанные шкуры, а над ними – фигурки из глины, с резными глазами и вытянутыми руками, будто молящиеся. Здесь хоронили умерших, здесь же, под одной крышей с предками, девушки проходили обряд посвящения, рождались дети, – так они берегли и хранили связь с прошлым, как нить, натянутую между мирами.

Женщина-мать по-прежнему оставалась главой семьи – хранительницей очага, где всегда горел огонь, и сердцем рода. Её руки знали, как лечить, как плести, как читать знаки на костях животных. К Старшей матери племени, жрице Великой Богини, обращались за советом. Она жила в самом высоком доме, на вершине холма в опустевшем огромном Священном посёлке, и каждое утро смотрела на восход, держа в руках чашку с водой, в которой отражалось небо. Через неё вели диалог с духами предков, у неё искали мудрость, её словом вершили суд. На шее у неё висел амулет – кусочек обсидиана в оправе из кости, и говорили, что в нём живёт голос богини.

К тому времени, о котором мы повествуем, в жизни племени произошли глубокие перемены. Снова по земле бродили огромные стада, а прирученная корова жевала сено в загоне, обвешанном сушеной рыбой, а бык покорно тащил своё ярмо, впряженный в деревянный плуг, впервые врезавший борозду в землю. Менялись и сами люди. Их жизнь преобразил чёрный камень – обсидиан. Твёрдый, полупрозрачный, отражающий свет, как глаз ночного зверя, он стал самым ценным даром земли. Из него вытачивали острые лезвия наконечников для стрел и копий, ножей и серпов. Делали зеркала, в которых можно было увидеть своё отражение – а также браслеты, подвески и ритуальные ножи. Все племена вокруг, зная силу и ценность этого камня, стремились заполучить меняя на всё чем они были богаты.

И случилось так, что лишь один род, издавна собиравший обсидиан у подножия Священной горы, знал путь к его источникам и ревностно хранил эту тайну. Только они знали, где в трещинах лавы блестит чёрное стекло, и как его нужно добывать – не железом, а костью и камнем, шепча заклинания. Вожди рода обменивали добытый камень на яркую посуду из медной глины, на бусины из раковин, на ткани с узорами, каких не видели на плоскогорье, и на зеркала из настоящего серебра – диковинки из далёких земель, где, говорили, люди ходят по улицам, вымощенным камнем, и строят дома до самого неба.

Теперь ознакомившись с историей народа, с которым пришлось столкнуться на плоскогорье, морскому народу – вернёмся к его героям.

Шло время. Посёлок продолжал жить своей жизнью. О Циил напоминал только лишь пустующий дом, да старая Нэха, потерявшая последнего близкого ей человека. Теперь она всё чаще и чаще стояла за посёлком и смотрела в ту сторону, куда ушёл её сын. Яаам, когда видел стоящую на окраине посёлка женщину, лишь горестно вздыхал. В том, что случилось, была и его вина. Яаам видя, как угасает их род разрешил Туум – сыну Нэха и другим мужчинам, оставшихся без женщин уйти искать своё счастье в селениях племени мунов. Яаам думал, что они вернуться в свой посёлок и в нём появится новая радость жизни – дети. И все они будут радоваться им, воспитывать их так, как велели им предки. Собирали мужчин всем посёлком, несли всё, что было самым ценным, отдавали им самое лучшее. Прошло уже много времени, но никто так и не вернулся назад. Не раз Яаам пытался найти их в селениях племени мунов, но всё было напрасно.

Луна по ночам уже всходила полным диском, заливая таинственным светом плоскогорье. Настало время, когда все рода племени мунов, почитающие Великую Богиню, должны были собраться на поляне у Священного селения – после кончины Бур-Шу-Ум, чтобы избрать новую Верховную жрицу.

Это был удобный момент для старейшины, чтобы узнать то, что тревожило его с тех пор, как молодые воины покинули посёлок на озере: где они? Почему никто из них до сих пор не вернулся? Что с ними случилось?

В душе он не терял надежды: может быть, он отыщет в этот раз пропавших мужчин, и все они вместе вернутся домой.

В этот раз он решил взять собой и Усире. Юноша мог помочь в пути – да и язык мунов он знал гораздо лучше самого Яаам. А еще старик надеялся, что Усире, может быть, повстречает в селении девушку, и та возможно согласится стать его женщиной.

Для этого Яаам решил отправиться в ближайшее селение рода Ти. Ведь именно его Старшая мать должна была стать Верховной жрицей. Перед избранием он хотел оказать ей почтение. Однако его тревожило одно: совсем недавно Усире столкнулся с вождём рода Ти у подножия Чёрной горы – места, которое считалось священным и куда поселенцам было строго запрещено заходить.

Но Яаам взял с собой множество великолепной глиняной посуды, которую изготовил и обжёг в новой печи Амос. Он надеялся, что красота этих сосудов умилостивит гнев вождя – и поможет ему в поисках пропавших сородичей.

И вправду, посуда была удивительной: плоские чаши, покрытые красными спиралевидными узорами на светлом фоне; изящные кувшины с резным орнаментом из заштрихованных ромбов и сетей – будто отпечатки пальцев самого мастера. Были здесь и необычные для этих мест сосуды для питья на ножках, словно пришедшие из далёких земель.

Отправляться он решил с первыми лучами рассвета, а до того у него было ещё много дел.

Усире, конечно, обрадовался, что Яаам берёт его с собой. Первому, кому он сообщил об этом, была его мать. Она тут же отложила все дела и решила успеть сшить ему простую, но удобную одежду – накидку до колен с короткими рукавами из уже готового полотна.

Но, прежде чем начать сборы, Усире решил навестить своего друга…

Это было давно. В детстве вместе со своей матерью он собирал растения с листьями, цветущими голубым цветом. Из них женщина варила настои – они помогали односельчанам, когда мучил кашель или болело горло. Но однажды пробираясь один по склону горы в поисках трав для Экуа,

Усире услышал шум: внизу, у расщелины в скале, собралась группа охотников из рода Ти. Они кричали, подбадривая собак, а те, лая, трусили у края трещины, не решаясь прыгнуть внутрь. Что-то спряталось там, в глубине. Мальчик Усире тихо подобрался ближе, прилёг за камнями повыше и стал наблюдать.

По низкому, хриплому рычанию он понял – в ловушке оказался леопард. Охота на такого зверя была делом нелёгким, и мальчик замер, не в силах отвести глаз от происходящего там внизу.

Один из охотников спустился в расщелину. Собаки осмелели – их лай стал яростным. Внезапно из тьмы вырвался большой пятнистый зверь. Спина его была выгнута, когти впились в камень – он был готов к прыжку. Несколько раз он взмахнул лапой, и одна из собак, взвизгнув, отлетела в сторону. Но в этот миг леопард допустил ошибку – выскочил на открытое место, где его ждали стрелы.

Одна из них вонзилась в бок. Боль только разъярила зверя. Он прыгнул – прямо на охотника, спустившегося вниз. Тот метнул копьё, но оно скользнуло по вытянутой лапе, и тяжёлое пятнистое тело накрыло человека. В следующий миг остальные охотники ринулись вниз. Их копья вонзались в тело животного снова и снова… Всё было кончено.

Вскоре охотники ушли, унеся раненого товарища и шкуру поверженного леопарда. Усире ждал, пока их силуэты исчезнут за скалами. Только тогда он спустился в расщелину – ему хотелось разобраться, почему леопард не попытался уйти. Ловкий, как никто, он мог легко скрыться среди утёсов.

Внизу стояла тишина. Природа, будто оглушённая убийством, замерла. И в этой тишине мальчик уловил едва уловимое движение – в той самой нише, где стоял зверь перед смертью. Он осторожно приблизился, опустился на колени и заглянул внутрь.

Там, в полумраке, сверкнули глаза.

С трудом протиснувшись глубже, Усире протянул руку. Из тёмной ниши донёсся тихий, детский мяукающий, но грозный рык. Он осторожно вынул на свет мягкого, тёплого, шерстистого комочка – детёныша леопарда. Шкурка у него была чёрной, как смоль, с едва заметными пятнами, будто отпечатками пальцев самой ночи.

Сначала мальчик поселил малыша неподалёку от посёлка – в норе, где когда-то жил дикобраз. Он тщательно замаскировал вход и стал приносить зверю еду несколько раз в день. Так между ними завязалась дружба.

Со временем леопард подрос – из крошечного комочка превратился в могучую, грациозную пантеру. Вырос и Усире, превратившись в высокого, сильного юношу. Теперь он со своим другом иногда ходили на охоту вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.