священник Андрей Зуевский
Зёрна и плевел
Откровенная проповедь о чувствах верующего
посвящение святому Григорию, богослову и поэту[1]

Снятие с Креста XII век, Национальный Археологический музей, Мадрид.

Автор выражает свою благодарность за помощь и финансовую поддержку в издании книги А. В. Громовой

© Зуевский А. Е., 2021

© ООО «Вольный Странник», 2021

Предисловие

Феофан Грек. Стол из сюжета «Троица Ветхозаветная». Роспись церкви Спаса Преображения на Ильине улице, восточная стена Троицкого придела, верхний регистр, 1378 г.

Перед нами произведение, написанное в редком для нашего времени жанре богословской поэмы. И поэтому, конечно же, это текст, который насыщен реминисценциями и цитатами из весьма большого числа самых разных произведений, в которых автор увидел отблеск христианской традиции, или напротив, тех мыслей, которые контрастируют с этой традицией, но тем самым делают ее еще более различимой. Однако кроме того, это и очень личная история, и перед нами предстает напряженная духовная жизнь, полная исканий, побед, падений и восстаний – жизнь христианина, прошедшего через горнила искушений и испытаний к вере, и теперь обретающего силу и право сказать о Христе тем, кого вручает ему Господь.

Произведение, написанное православным священником, обращено к тем, кто ищет в своей душе и в жизни те основы, которые влекут его к Истине во Христе. Это путь человека к Древу Жизни – Богу. Он наполнен и радостью и терпением, разочарованием и верой, преодолением и надеждой… Это путь согрешившего человека, идущего через тернии и испытания к Невечернему Свету Евангельской Истины.

«Если человек не создан для Бога, почему счастлив он только в Боге? Если человек создан для Бога, почему он так сопротивляется Богу?» «Человек не знает, куда себя причислить. Он, видимо, блуждает, пал со своего настоящего места и не может опять найти его. Он с беспокойством, но без успеха, повсюду ищет его в непроницаемом мраке», – говорит нам Блез Паскаль в «Мыслях о религии». И еще слова блаженного Августина… «Для Себя Ты создал нас, Господи, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» – вот лейтмотивы «Зерен и плевела», открывающиеся нам в поэтическом творчестве священника Андрея Зуевского.

Не так просто подобрать слова для описания отношений человека к Богу, самой их практики, самой жизни в них, а также отношения человека к самому себе на пути к вере. Потребность же найти какие-то точные и правильные пути, не блуждать, руководствуясь лишь своими настроениями, знать границу, а лучше сказать, знать традицию, которая всегда больше, значительнее и важнее для духовной жизни человека, чем любое индивидуальное мнение, любое самое выдающееся высказывание – все это открывается в этом произведении. В стихах ощущается напряженность и трагизм нашего современного бытия. Время оборачивается сейчас к нам ангелом, трубящим и взывающим к каждой человеческой душе. Случайное и условное уходит и обнажает вечные корни жизни. И здесь, в этой реальности для нас становятся очевидными временность и хрупкость нашего бытия, но и его непреходящая ценность. Все сгорает… Остается только Бог, а перед Ним человеческая душа, вечность и любовь.

Священник призван к проповеди, можно даже сказать, что если священник что-то говорит всерьез, тем более пишет, то это не должно быть ничем иным кроме проповеди. Однако, проповедь о. Андрея это все что угодно, только не нотация и не морализаторство. По сути, это самобытное и многогранное высказывание о ценностях, без которых любому человеку невозможно понять, осознать и обрести самого себя, и которые, в то же время, мало кто хочет и, главное, может отстаивать в современном мире. По своей искренности, правдивости, глубине и творческой силе представленное читателю произведение является замечательным вкладом не только в современную церковную мысль, но и в духовную литературную традицию в целом, и оно безусловно способно помочь читателю увидеть, что это такое – путь, ведущий человека ко Христу.

протоиерей Николай Соколов

Вступление

Как часто то, что происходит ясно нам

Не так уж и отчетливо, темно почти,

Подобно полумраку в зале зрительном,

Что, выходя на сцену, видит всякий раз

Артист. И нам все больше красота важна

Игры, момента, жеста, озарения,

Но кто дает о красоте понятие?

Ведь даже вдохновение, которое

Привыкли все обожествлять заведомо,

Своею тайной так ли возвышает нас?

И так ли все меняет? Не лишает ли

Желанье возвышаться нас реальности,

Которая всегда и милосерднее,

И во сто крат прекрасней наших замыслов?

Ей можно лишь служить, но для служения

Мы не подходим. Скрытая и явная

Корысть, с которой человек рождается,

Служению его всегда препятствует.

Искать свое нам проще, но со временем

Все то, что любим, станет забирать у нас,

А не давать мгновенья совершенные,

И делать нас все больше несвободными,

Лишая ощущения, что будто бы,

Хоть может и немного, но причастны мы

Иным просторам и другому опыту,

И то, что прежде было столь значительно,

Самообман сменяет, словно морок злой

Своей рукою дряхлой наводя на ум,

И так, утративших надежду, медленно

Нас делает рабами мира падшего.

Не каждый и расслышит это, видимо:

Желание привычного сильнее в нас

Духовной жажды и родней свободы той,

Где смысла проступают очертания

В пространстве жизни нашего присутствия.

И потому поэмы этой замысел —

Раскрыть хоть небольшую часть Предания,

Что помогает в мире, где примешаны

К изяществу уродство, горе к радости,

А к жизни смерть, не потерять любовь свою

(На чудо лишь и можно здесь надеяться),

И то, что от лица Преданья сказано,

Пускай как непривычный слуху лад звучит,[2]

Известный прежде, но теперь утраченный.

А чувства и желанья, что приходят к нам,

Живут в нас и себя стремятся выразить,

Пускай свободны будут, как и мысль моя,

При выборе размера стихотворного;

Хоть, впрочем, как-то было уж замечено:

У птицы, что свое крыло упругое

По ветру держит и парит, не ведая

Ни страха, ни сомненья, и у перышка,

Носимого по воздуху, несхожее[3]

Предназначенье и свобода разная.

Что ж до любви, то многим очень нравится

О ней и в Церкви говорить без умолку,

И в этих разговорах есть излишество,

Что лишь вредит. От нашего желания

Быть праведным, причастником высокого,

Но очень мало совершая, в сущности,

Ветшает это слово сокровенное

Теряет смысл, и впору уж задуматься,

Что ведь по сути это имя Божие.

А чтоб не видеть Бога там, где нет Его,

Чтоб избежать прельщения лукавого,

Заветом Ветхим было строго-настрого

Запрещено его употребление.

Сейчас запретов нет – Закона времени

Пришло на смену время благодатное,

Где царствует свобода, но, не правда ли,

Что та любовь, которая известна нам,

В которой знаем толк, скорей как раз таки

Чужда свободе? Ведь само намеренье

Владеть своей любви предметом сразу же

Свободы нас лишает, так что вам судить…

Господь, любя, для птицы создал дерево,

А человек – из прутьев клетку тесную.[4]

Ну что ж, да будет это предисловием!

Последнее скажу здесь: жизнь духовная

Весьма проста, поскольку и Господь наш прост,

Но наше непомерное внимание

К себе самим все очень сложным делает.

Как хорошо известно, на пути своем

Нельзя нам скорби избежать, и все-таки

Намного легче этот путь окажется,

Коль главного героя драмы собственной

В себе не будешь видеть.[5]

Бескорыстие

Нам открывает двери восприятия

Той благодати, что одна спасает нас.

Ее не ищут, только избавляются

Ото всего, что сколь похоже выглядит,

Столь и лукавством душу наполняет нам,

Ее и знают, и не знают; если бы

Не знали, то святых на свете б не было,

Но коль из них кто скажет, что познал ее,

То сразу святость и утратит. Любят ли

Ее, как любят остальное? Видимо,

И здесь иначе всё. Она ж и есть любовь,

И познается верой. Дай нам Бог понять!

Что значит верить? Как и каково это?

Ну вот, на этом точно все, пускай теперь

Те впечатленья, чувства и сомнения,

Что нам даны здесь, встретятся с Преданием,

Пускай оно животворит, и, может быть,

Кому-то сил тогда достанет сделать шаг

По тесному евангельскому поприщу,

Сколь непростому, столь же и прекрасному,

Настолько, что коль сразу отворилось бы

Все то, что суждено здесь, то никто б не встал

На этот путь, но если б силу видели,

Что помогает по нему нам следовать,

То, без сомненья, каждый, кто б узрел ее,

Вмиг захотел бы стать ее причастником.

Часть первая

Материк

Если музыку слушать вместе

И не будет неловко в паузах,

Пить шен пуэр на сиесте

Или рыбу ловить на Яузе,

Без сомнения есть вероятие,

Что будем с тобой приятели.

Только не говори о высоком!

Ни тихо, ни громко, никаким боком

Не говори о высоком…

Но я подведу тебя после,

Надежд не смогу оправдать,

И, как утомленный ослик,

Пойду на траву отдыхать.

Пока же нужны объятия

И мы с тобою приятели.

Мы очень хотим ощущенья потока

Не с моря, не с неба – чтоб было под боком.

И говорить, говорить о высоком,

Всегда говорить о высоком.

У нас ведь как? Кругом интересуются[6]

Расколами, епископскими склоками,

Церковным стилем – старый он иль новый где?

Ну и, конечно, всяческой елейностью.

Духовность нам порою представляется

Нуждой читать все время книги скверные,

Что просто ужасают скудоумием

И бедностью риторики, брошюрки всё

О чудесах, как правило. Но главное —

(Как будто в этом вера проявляется)

Болтать без остановки о религии.[7]

И все это лишь для того мы делаем,

Чтоб у людей о нас сложилось мнение,

Как об особом ком-то, не таком, как все —

Церковном, благодатном и значительном.

И впрямь взыскание к себе внимания:

Тщеславие и жажда самомнения

Подобны двум крылам дракона адского,

Что в небе наших душ летает издавна,

Без всякого труда любовь забрав у нас,

Что своего не ищет… И выходит, все,

Что не несет нам хоть какой-то выгоды,

Нам чуждо здесь… И в этой отчужденности

Одна из бед гнездится мира падшего,

В ней дышит смерть, поскольку то дробление,

Что первородный грех принес, лишило нас

Духовных сил, достаточных для вечности,

И путь восстановленья – в собирании

В Христово Тело – Церковь, где причастие (Еф. 1, 22–23; Еф. 5, 29–30)

Даров Нетленных снова открывает нам (1 Кор. 12, 12–14. 27)

Единство, смерть преодолеть способное;

От человека нужно лишь намеренье

(И жизни мало, чтоб найти в нем искренность,

Но по-другому вечность не наследуют)

Свое не ставить выше жизни ближнего,

Не враждовать, как в теле члены разные

Друг с другом не враждуют, а коль вышло так,

Вражду любовью превозмочь, себя забыв.

Но боль чужую не дано нам чувствовать,

Что, как ни странно, вовсе не спасает нас

От страха и печали, и, как сказано,

«Нет человека, острову подобного,[8]

Но каждый – часть Материка и Суши часть;

И коль Утес волною в море вынесет,

То меньше станет Материк, и если вдруг

Край Мыса смоет и разрушит Замок твой

Иль Друга твоего, случится так же. Смерть

Любого – меньше и меня здесь делает,

Единого навеки с Человечеством,

И потому не спрашивай, по ком теперь

Звонит последний Колокол, поскольку он

Всегда и по тебе звонит».[9]

Зачем мы здесь?

Страданья чаша в мире переполнена,

Но мы, как будто этого и вовсе нет,

На нить судьбы нанизываем дни свои,

По крайне мере, до поры до времени.

Коль чаша эта хоть на миг откроется,

Сил не найдем от боли слова вымолвить,

И наша мысль, что прежде нам верна была,

Происходящее принять откажется.

И, если веришь в Бога, остается лишь

Идти и впредь навстречу аду этому,

Не прячась, не страшась и главным образом

В молчанье, с верой в Промысел, которой нам,

Всегда хватать не будет, словно жизнь сама

Зиять начнет безмерными пустотами.

Тогда молитесь! Не о благах суетных,

О сохраненье веры в жизнь нам следует

Свои молитвы вознести: они лишь нам

Открыть имеют силу, что же именно

Мы призваны здесь сделать, чтобы зло унять;

И коль в духовной жертве дело, суть ее

Для каждого молитвой проясняется.

Желающий увидит. Посмотрите же

На эту боль, и дай вам Бог в душе своей

Любовь растить такую, что окажется

Сильнее боли! Лишь тогда вы сможете

То говорить, что и должно быть сказано.

Не прячьтесь просто, и тогда со временем

Все станет как одна молитва. Верно, что

Отцы святые наивысшим деланьем

Ее считали на пути к обоженью.

И как ни странно, тот, кто вовлечет себя

В такую жизнь, узнает радость новую,

Которой, без сомненья, больше нет нигде.

И сказаны как раз об этой радости

Слова, подобно камню драгоценному,

Украсившие нам скрижаль Предания:

«Для веры радость – абсолютно важное,[10]

Решающее свойство: в ней содержится

Плод ощущенья Божьего присутствия;

Не радоваться невозможно, зная, что

Есть Бог. И только вместе с этой радостью

Для нас полезны, плодотворны, правильны

И Божий страх, и подвиг, и смирение;

Начало и источник – “Пусть душа моя

Возрадуется с Господом!” Ни страх греха,

Ни морализм, ни чувство, что виновен ты,

Не победят соблазны мира этого,

Спасает радость, где свобода зиждется,

В которой здесь стоять мы Богом призваны».[11]

Бытие – небытие

Фрагмент декора романской архитектуры (IX–X вв.)

Дай, Господи, в слова Твои облечь

Все то, чему б они не навредили!

И в этом облечении сберечь

Согласие с Тобой моих усилий.

Прошу о чуде: пусть хотя бы раз

Ведет меня не самомненья жажда,

Но воля более не прятать глаз

От жития, что Ты мне дал однажды.

И наконец, избавь от пустоты —

От фраз, которым только звук отпущен,

Не дай в словах ни йоты, ни черты,

Что не имеют основанья в сущем.

Среди всего того, на что способны мы,

Причастно чуду только бескорыстие,

Но отыскать его непросто. Зрения

Для этого недостает, как правило,

А коль достанет, так не хватит мужества…

Волк ради жизни на охоту пустится,

Олень бежит от волка, человеку же

Любовь открыта, о которой сказано,

Что своего не ищет. Тот и праведен, (1 Кор. 13, 5)

Кто сердцем чист и помнит чистоту свою,

Когда она уходит…

В ложной воле был[12]

Адамов грех, когда взамен Источника

Обоженья и жизни обратился он

К тому, что нашим чувствам благом кажется

(Как к более реальному как будто бы),

И стал искать опору в мире видимом.

Но вместе с тем стремления души его

Вмиг получили направленье ложное,

И так, ко злу склоняясь, исказили всё:

Уму закрылось веденье духовное,

К которому он свыше предназначен был;

Все больше прилепляясь к чувствам, начал он

Духовно слепнуть, потерял умение

Судить неложно о вещах божественных

И в этом приближаться к Богу. Далее,

Познав природу как источник яростный

То наслажденья, то страданья тяжкого

(В чем состоит «добра и зла» познание),

Он неразумной страсти стал невольником,

Что побуждала только удовольствия

Во всем искать и избегать страдания;

Во всем возобладало самолюбие,

К насилью склонность ради овладения

Желанным благом, а потом и ненависть

К тому, что может этому препятствовать.

Такой в раю не мог остаться более,

И был на землю изгнан, а чтоб ненависть

И жадность этот мир не уничтожила,

Предел положен смертный был делам его —

Грехопаденья главное последствие.[13]

Дальнейшее – предмет Завета Ветхого,

Что чаял избавления, и время чье

С Христовым Боговоплощеньем минуло,

В котором жизнью, смертью и учением[14]

Господь возможной делает другую жизнь,

Греху наперекор где первородному

Он ради воли Божьей исполнения

Не избегал страданий и где вытеснил

Вражду – любовью, слепоту духовную —

Величием Божественного веденья.

Он победил в Себе все искушения:

В пустыне – связанные с удовольствием,

А на Кресте – со смертью и страданием,

И, гнева отражая наваждения,

Совлек с Себя и уничтожил полностью

В той плоти тленной, что от нас наследовал,

Все козни сил нечистых, у которых мы

Во власти были со времен изгнания.[15]

В Эдеме до грехопаденья не было

Подобной власти у того, что мы теперь

Добром и злом назвали, – там был Бог во всем,

Его блаженство, благодать и мир Его,

И по сравненью с этим не казалось там

Одно желанным, а другое тягостным;

Вкусив же плод запретный – как сказать? – Адам

Узнал, как превосходно удовольствие

Само, без Бога, в чем он неминуемо

Своей судьбою сделал и другую грань

Безбожной жизни – горечь и страдание,

И все его потомки от судьбы такой

Свободны не остались, словно ветром злым,

Что дует день и ночь в одну лишь сторону,

Склоняемы во всех своих деяниях.

Возврат к тому, что было там утрачено,

А то и к большему, через Христа лежит.

Христос же есть отказ от непременного

Стремленья к удовольствию (и много здесь

Не только чувств простых, но и того для нас,

Что с ощущеньем превосходства связано,

Ведь плохо нам, когда мы лишены его!)

И бегства от страданья неизменного,

Когда для исполненья слова Божия

Такая жертва нами совершается.

И в этом заключается забытая,

Утраченная жизнь, но коль в раю она

Была полна блаженства, в мире нынешнем,

Где падший дух – хозяин, связан этот путь

С невероятным нравственным усилием:

По этому пути Христос и следует.

Да, мир во зле лежит, хоть не творил его

Господь, а дьяволу и не позволено

Творить что-либо. Зло – «трава без семени,

Что не была посеяна», но между тем[16]

Им полон мир, не правда ли? И силой зло

Владеет здесь воистину огромною.

С ним и встречается Христос, поправ его

И власть его разрушив над творением.

И в том победа эта заключается,

Что в лике жесточайшего страдания

И Крестной смерти, то есть зла напрасного,

Что было на Него тогда направлено,

Он волю Божью разглядел. Зло умерло

В уму непостижимом узнавании

В нем Господа и Бога, от Которого

Лишь благо происходит! И слова Христа:

«Пускай Твоя свершится воля, Отче мой!» – (Мф. 26, 42)

Что были о готовящемся сказаны,

По сути, зло лишив существования,

В небытие его повергли, где ему

Всегда и было место уготовано.

И падший мир, который мы наследуем,

До некоторой степени является

Небытия и бытия смешением.

В их различенье ныне человека цель —

Суметь пшеницу отделить от плевела. (Мф. 13, 24–30)

А в Гефсиманском том ответе Господа,

В Распятии Христа и в Воскресении

Был прежний образ мира возрожден, и нам

Его познать возможность вновь дарована.

Сей путь священного неразличения

Добра и зла кому возможен? Видимо,

Таких и не найти, но тем не менее

Дерзнувший рядом со Христом окажется,

В сопутствии же этом Царство Божие

И познается теми, кто взыскал его.

Отраду осознанья Божья Промысла

Никто отнять не в силах, и поэтому

Христос не ищет самоутверждения,

Христианин идет за Ним, и то, что здесь

За зло иль благо почитают, власть свою

Утрачивает при таком сопутствии.

Ведь если мир меж познанным в падении

Добром и злом все время выбор делает,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Посвящение – речь идет о св. Григории Назианзине или Григории Богослове (325–389 г.г.), одном из самых известных и прославленных святых отцов Восточной христианской Церкви, выдающемся проповеднике, литераторе и поэте своего времени.

Вернуться

2

Здесь говорится о стихотворном размере, которым написана большая часть предлагаемой читателю поэмы, и в том числе строки, на который сделан данный комментарий. Это – ямбический триметр, один из важнейших размеров античной поэзии, широко использовавшийся греческими и латинскими авторами как в лирике, так и в трагедии и комедии. Триметром написаны и многие стихотворения святителя Григория Богослова, в том числе и одна из главных его поэм «De Vita Sua» – «О жизни своей». В русской поэтической традиции этот размер остался практически не воспринятым.

Вернуться

3

Сf. Поль Валери, «Нужно быть легким, как птица, а не как перышко»

Вернуться

4

Жак Деваль.

Вернуться

5

Леонард Коэн.

Вернуться

6

О. Александр Шмеман.

Вернуться

7

О. Александр Шмеман.

Вернуться

8

Джон Донн (в основе цитаты стихотворение, ставшее эпиграфом к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол», перевод Н. А. Волжиной и Е. Д. Калашниковой).

Вернуться

9

Джон Донн (в основе цитаты стихотворение, ставшее эпиграфом к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол», перевод Н. А. Волжиной и Е. Д. Калашниковой).

Вернуться

10

О. Александр Шмеман.

Вернуться

11

О. Александр Шмеман.

Вернуться

12

Прп. Максим Исповедник. «Амбигвы», «Вопросоответы к Фалассию».

Вернуться

13

Прп. Максим Исповедник. «Амбигвы», «Вопросоответы к Фалассию».

Вернуться

14

Он же. «Слово о подвижнической жизни», «Вопросоответы к Фалассию».

Вернуться

15

Он же. «Слово о подвижнической жизни», «Вопросоответы к Фалассию».

Вернуться

16

Св. Григорий Нисский, цит. по: прот. Георгий Флоровский, «The Darkness of Night».

Вернуться