Введение.

«Глобальное управление человеком» – выражение провокационное по самой своей формулировке. В разных контекстах оно может означать всё: от этического воспитания и общественной политики до технологий массового воздействия и инструментов безопасности. Эта книга не претендует на простые ответы и не предлагает руководства по манипуляции людьми. Её цель – дать системное, академически выверенное понимание явления управления человеческим поведением в масштабах социальных систем: исторические корни, теоретические основы, технологии коммуникации, институциональные практики и – не менее важно – морально-правовые ограничения.

Целевая аудитория – студенты гуманитарных и социальных факультетов (политология, социология, психология, коммуникация), специалисты в области публичной политики, аналитики, преподаватели и все, кто заинтересован в научном, критическом и ответственном изучении отношений власти и сознания. Книга рассчитана как учебное пособие: каждая глава содержит теоретическую часть, разбор кейсов из публичных источников, критическую рефлексию и задания для семинаров.

Почему эта книга и почему сейчас.

Технологический прогресс, цифровизация общественной жизни и усложнение международной политической среды изменили способы, которыми формируются массовые представления и принимаются коллективные решения. Алгоритмы социальных платформ, практики целевой коммуникации, экономика внимания – всё это делает управление вниманием и убеждениями одновременно более мощным и более скрытым. В таких условиях важна академичная прозрачность: знание о механизмах влияния даёт возможность их распознавать, оценивать и защищаться от злоупотреблений, а также формировать нормативные практики, направленные на сохранение автономии личности.

Эта работа родилась под влиянием современных российских и международных мыслителей, аналитиков и практиков, в том числе ряда публичных лекций и аналитических материалов, интерпретированных здесь в академическом ключе. Концептуальные мотивы некоторых авторов (включая те, кто выступает в публичном пространстве с идеями о коммуникации, безопасности и управлении) использованы как источник вдохновения: их публичные тезисы анализируются, критикуются и развиваются в самостоятельную теорию. При этом книга сознательно избегает воспроизведения или обращения к закрытым документам и оперативным методикам спецслужб: такие материалы либо недоступны в публичном поле, либо их разглашение и практическое использование может нанести вред. Мы работаем только с юридически и этически допустимым набором источников – научными исследованиями, публичными выступлениями, историческими документами и открытой аналитикой.

Задачи и учебные результаты.

После изучения курса читатель должен:

Понимать ключевые теории власти, влияния и массовой коммуникации.

Уметь различать легитимные формы управления (публичная политика, образование, культура) и недопустимые практики манипуляции и принуждения.

Анализировать реальные кейсы массового воздействия с опорой на доказательную базу и методики критической оценки.

Оценивать этические и правовые аспекты политик управления поведением.

Разрабатывать и критиковать проекции публичной политики с учётом прав человека и научных данных.

Предмет и границы исследования.

В этой книге под «управлением человеком» понимается систематическое воздействие на поведение, убеждения и практики людей со стороны институтов (государство, корпорации, религиозные и образовательные структуры) и технологических платформ. В сферу нашего анализа входят:

● формы убеждения (коммуникация, пропаганда, убеждение на основе аргументации);

● формы стимулирования и воздействия (экономические стимулы, нормативные механизмы, культуры и ритуалы);

● технологические инструменты (контент-платформы, аналитика больших данных, предиктивные модели) – с акцентом на их публичную, неоперативную сторону;

● институциональные практики публичной политики, направленные на формирование поведения (образование, здравоохранение, информационная политика).

Мы не включаем в книгу инструкции по планированию действий, направленных на принуждение или причинение вреда людям; не пересказываем и не воссоздаём секретные оперативные методики спецслужб. Анализ практик безопасности и контртерроризма ведётся только на основе открытой методологической литературы и публичных программ, с акцентом на оценку эффективности и соблюдение прав человека.

Методология.

Книга опирается на междисциплинарный подход: политическая философия, социология, психология, теория коммуникаций, история идей и современные исследования в области цифровых технологий. Основные методологические принципы:

Исторический контекст. Теории и практики управления рассматриваются в длительной перспективе: как формировалась идея управления обществом в разные эпохи и какие институциональные практики с этим связаны.

Научная верификация. Теоретические тезисы подкреплены ссылками на эмпирические исследования, мета-анализы и академические обзоры. Там, где данные спорны, мы указываем степень неопределённости.

Критическая рефлексия. Для каждой технологии или практики мы вскрываем возможные риски, побочные эффекты и этические дилеммы.

Публичные источники. Анализ современных идей (включая работы и публичные выступления отдельных авторов) базируется на материалах, доступных в публичном поле. Любые утверждения о практических методах контроля сопровождаются предупредительными оговорками и анализом соответствующих нормативных ограничений.

Структура книги.

Книга состоит из 30 главы. Первая часть даёт теоретическую и историческую базу; вторая – фокусируется на институтах, технологиях и кейсах; третья – на правовых, этических и практических аспектах, а также на проекциях будущего. В конце каждой главы – ключевые выводы, рекомендуемая литература и вопросы для семинаров. Приложения включают методологические указания по контент-анализу, шаблон библиографической работы и варианты заданий для курсовых проектов.

Этические рамки и ответственность автора.

Публичное обсуждение механизмов влияния неизбежно несёт с собой риск злоупотребления. Авторы и преподаватели несут ответственность за то, как используются знания. Эта книга придерживается следующих принципов:

● Принцип «не навреди». Материалы, которые могут быть непосредственно использованы для причинения вреда людям (оперативные методики, инструкции принуждения, закрытые тактики спецслужб), исключены.

● Прозрачность. Все источники, на которые опирается анализ, указаны и доступны для проверки.

● Защита прав человека. Вся рекомендационная часть ориентирована на создание политик, уважающих права и достоинство личности.

● Критическое образование. Одной из задач пособия является развитие навыков распознавания манипуляций и формирование устойчивой медиа-грамотности у студентов.

Как пользоваться книгой.

● Для лекционного курса – каждая глава может составить одну или две пары занятий (в зависимости от глубины разбора и практических заданий).

● Для семинаров – используйте вопросы в конце главы и кейсы; задания поставлены так, чтобы студенты практиковали контент-анализ и нормативную оценку.

● Для самостоятельного изучения – рекомендуем последовательно пройти материал, выполняя мини-исследования и читая рекомендованную литературу.

Что вы не найдёте в этой книге.

– Пошаговых инструкций по манипуляции и принуждению людей;

– Секретных, классифицированных материалов или методик спецслужб, к которым у автора нет легального доступа;

—Пропаганды любых форм насилия или дискриминации.

Взгляд вперёд.

Дальнейшие главы проведут вас через историю идей управления, современные теории власти, психологию убеждения, роль медиа и цифровых платформ, а также через практические кейсы – от классических кампаний информационного воздействия XX века до вызовов, связанных с искусственным интеллектом и биотехнологиями. Особое внимание будет уделено тому, как проектировать публичную политику, сохраняя баланс между интересами общества и правами отдельных людей.

Глава 1. История идей управления обществом: от древности до Нового времени.

1.1. Управление как вечная проблема цивилизации.

С тех пор, как человек перестал существовать в одиночку и стал частью устойчивых сообществ, перед ним встала одна из фундаментальных проблем цивилизации – организация совместной жизни. Группа охотников на мамонта, племя кочевников в степи, первые оседлые земледельческие общины в долинах великих рек – все они оказывались перед необходимостью согласовывать действия множества индивидов, распределять ограниченные ресурсы и находить способы разрешения неизбежных конфликтов.

Управление в этом смысле – не изобретение власти как таковой и не прихоть правителей, а естественный механизм выживания. Без структуры правил, норм и привычек совместная жизнь оборачивалась хаосом и внутренним распадом. Именно поэтому управление, в самых разных формах, возникало одновременно и независимо в различных уголках Земли – от Месопотамии до Центральной Америки.

Но вместе с необходимостью координации проявилась и другая закономерность: управление очень быстро стало стремиться к контролю. Там, где достаточно было простого согласия или договора, рождался обычай, традиция, ритуал. Но там, где требовалось безусловное подчинение, появлялся приказ, принуждение, насилие. Человеческое общество оказалось разделено на управляющих и управляемых, а сама власть приобрела амбивалентный характер – с одной стороны, защитный и организующий, с другой – принудительный и эксплуатирующий.

Так зарождались первые институты власти – совет старейшин, жречество, вождь или царь. С ними же возникла и философия управления. Её истоки мы находим уже в архаических мифах: в образах богов, распределяющих судьбы людей; в мифологических сюжетах о наказании за нарушение космического порядка. Управление воспринималось как продолжение высшей, божественной воли, а подчинение ей – как условие гармонии и выживания.

Со временем эта философия стала обретать рациональные формы. Уже в античности мыслители – от Платона до Аристотеля – пытались ответить на вопрос: как управлять обществом так, чтобы оно сохраняло устойчивость, справедливость и целостность? В их трудах впервые прозвучала мысль, что власть – не только искусство принуждать, но и наука убеждать, направлять и формировать человека.

Таким образом, история управления – это не только история институтов власти, но и история борьбы между двумя началами: координацией и контролем, свободой и принуждением. Это вечная проблема цивилизации, которая в разных формах проявляется от древнейших общин до современных государств, от племенного совета до глобальных структур управления человечеством.

1.2. Древний Восток: власть как сакральный порядок.

Для древнейших цивилизаций Востока – Египта, Шумера, Вавилона, Индии и Китая – управление обществом было неразрывно связано с религиозным мировоззрением. Власть воспринималась не как результат социальных договорённостей, а как прямое проявление божественного или космического закона. Управление здесь было не столько светским институтом, сколько священнодействием, продолжением высшего порядка, в котором человек занимал строго определённое место.

В Египте фараон воплощал собой саму идею божественной власти. Он не только «сын Ра» или «слуга Осириса», но и живое божество на земле, хранитель Маат – принципа космического порядка, справедливости и истины. Управление подданными здесь представлялось как поддержание вечной гармонии Вселенной: законы, жреческие ритуалы, распределение труда и богатств рассматривались как элементы единого священного космоса. Неслучайно любое нарушение порядка трактовалось не просто как преступление, а как покушение на вечную истину.

В Шумере и Вавилоне власть также была сакрализована, но выражалась через письменное право. Знаковым примером стал Кодекс Хаммурапи (XVIII век до н. э.), высеченный на камне как символ вечного закона. В нём были закреплены не только уголовные наказания, но и сама структура общества: отношения между сословиями, права землевладельцев и рабов, обязанности чиновников и жрецов. Главный принцип заключался в том, что каждый должен «знать своё место» в иерархии, поскольку социальное устройство рассматривалось как отражение воли богов. Таким образом, право становилось инструментом не только регулирования, но и закрепления космически освящённого порядка.

Китайская традиция предложила иную концепцию – «Небесный мандат» (тяньмин). Согласно этому принципу, правитель властвует не по происхождению или божественному происхождению в буквальном смысле, а по праву, дарованному Небом за его справедливость и способность сохранять гармонию. Потеря этой гармонии – голод, стихийные бедствия, социальные потрясения – трактовалась как знак утраты легитимности. Народ, согласно конфуцианской и легистской традиции, имел право на сопротивление или даже свержение такого правителя. Эта идея заложила основы уникальной китайской цикличной модели власти: династия правит, пока соответствует небесному порядку, и исчезает, когда нарушает его.

Таким образом, на ранних этапах цивилизационного развития управление обществом носило ярко выраженный религиозно-нормативный характер. Политические институты – от храмовых жрецов до царских чиновников – рассматривались не как самостоятельные органы власти, а как посредники между человеком и космосом. Порядок считался ниспосланным свыше, а задача правителей заключалась не в его создании, а в поддержании.

Именно здесь формируется важнейшая традиция глобальной истории власти: легитимность управления связывается не столько с материальной силой, сколько с символическим авторитетом и убеждением, что правитель – это хранитель высшего, недоступного простым людям знания и закона. Эта традиция, зародившаяся в Древнем Востоке, в дальнейшем повлияла на политическую философию античности и Средневековья, а её отголоски можно найти и в современном мире.

1.3. Античная философия: от мифа к рациональной теории власти.

Античный мир стал переломным этапом в истории управления: именно здесь впервые власть перестала пониматься исключительно как сакральное продолжение божественного порядка и начала рассматриваться в категориях разума, опыта и научного анализа. Если цивилизации Востока связывали легитимность правителя с космосом или богами, то Древняя Греция и Рим предложили иной путь – рациональное обоснование власти через философию, право и политику как особую сферу человеческой деятельности.

Переход от мифа к рациональному мышлению.

Греческая мысль прошла путь от мифологических представлений о власти к систематическим философским теориям. Герои и боги Гомера ещё определяли судьбы людей, но уже у первых натурфилософов (Фалеса, Гераклита, Демокрита) появляются попытки объяснить порядок в мире не мифологически, а через разумные законы природы и общества. Именно эта рационализация легла в основу политической философии как самостоятельного направления.

Платон: власть философа и справедливое государство.

Особую роль сыграл Платон (427–347 гг. до н. э.). В «Государстве» он разработал первую в истории Европы систематическую теорию идеального устройства общества. Его ключевая идея – править должны мудрые, то есть философы, способные постигать истину и благо. Для Платона управление – это не ремесло и не насилие, а искусство воспитания души граждан, направленное на достижение справедливости.

Он обосновал сословное разделение труда: философы – как правители, воины – как защитники, производители – как основа хозяйственной жизни. Справедливость, по Платону, достигается тогда, когда каждый исполняет «своё дело» и не вмешивается в чужие обязанности. Таким образом, управление у Платона предстает не как сила принуждения, а как гармония целого, в которой правитель играет роль проводника высшего знания.

Аристотель: человек как существо политическое.

Ученик Платона – Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – пошёл другим путём. Если для Платона справедливость и власть имели почти метафизический характер, то Аристотель предложил эмпирический и практический подход. В «Политике» он дал определение человеку как «ζῷον πολιτικόν» – «животного политического», которое по своей природе не может существовать вне полиса.

Аристотель разработал первую классификацию форм правления:

● правильные (монархия, аристократия, полития),

● извращённые (тирания, олигархия, охлократия).

Его главная идея заключалась в том, что устойчивость государства обеспечивается не произволом правителя, а законом и добродетелью граждан. Таким образом, он впервые сформулировал принцип верховенства закона, который стал краеугольным камнем европейской политической традиции.

Рим: институционализация управления и рождение права.

Если Греция дала миру философские концепции власти, то Рим воплотил их в институтах. Здесь на практике развивались формы представительства и разделения полномочий:

● Сенат как орган мудрейших,

● магистраты с различными функциями (консулы, преторы, эдилы),

● народные собрания как элемент народного участия.

Но главным вкладом Рима стало право. Римское право впервые стало универсальным инструментом регулирования общественных отношений, охватывающим как внутренние дела граждан, так и отношения с «чужаками». Именно благодаря универсализму оно пережило саму Римскую империю и стало фундаментом европейской и мировой правовой культуры.

Итог античности.

Античность внесла принципиально новое понимание власти: она перестала восприниматься только как религиозная обязанность или сакральная привилегия. Греческие философы заложили основы рациональной науки о справедливости, законах и политическом устройстве, а римляне превратили эти идеи в практические механизмы управления и правовую систему.

Таким образом, античный мир подготовил переход от традиционного, мифо-религиозного восприятия власти к систематической теории управления, основанной на разуме, законе и опыте. Именно здесь зародились идеи, которые до сих пор определяют современные представления о государстве, праве и политике.

1.4. Средневековье: церковь и власть как два полюса управления.

Падение Западной Римской империи в V веке ознаменовало собой не только политический кризис Европы, но и радикальное изменение самой структуры власти. Разрушение централизованной имперской машины управления привело к тому, что власть стала фрагментированной и локальной. На смену единой римской государственности пришла феодальная раздробленность, где управление основывалось не на универсальных законах, а на системе личных договорённостей и вассальных связей.

Церковь как универсальная власть.

На фоне политической дезинтеграции именно Церковь стала главным интегрирующим институтом Средневековой Европы. В отличие от распадающихся королевств и княжеств, католическая Церковь обладала уникальной способностью сохранять и транслировать общие ценности, нормы и мировоззрение. Латинский язык, богослужение, монастырская культура и христианская догматика создавали единый культурно-цивилизационный код для всей Европы.

Церковь выполняла не только духовную, но и управленческую функцию:

● через каноническое право она регулировала браки, наследование, имущественные отношения;

● через институт исповеди и религиозные практики формировала систему морального контроля, зачастую более сильную, чем светские наказания;

● через сеть монастырей и епископств обеспечивала образование, хранение знаний и даже социальную помощь.

Таким образом, Церковь была не просто религиозной структурой, а надгосударственным аппаратом управления, обладавшим монополией на легитимность и моральный авторитет.

Феодализм как сеть обязательств.

В то же время светская власть в Европе приобрела особую форму – феодальную. Она строилась не на централизованной бюрократии, а на системе личных отношений: сеньор предоставлял землю и защиту, вассал клялся верности и службы. Клятва, долг, верность и взаимные обязательства составляли основу средневекового управления.

Такое устройство делало власть децентрализованной и «сетевой»: не единый центр принимал решения, а тысячи мелких властителей формировали ткань управления. Это обеспечивало устойчивость локальных сообществ, но препятствовало созданию сильных централизованных государств.

Исламский мир: власть как продолжение религиозного закона.

В параллельной цивилизационной модели – в исламском мире – возник иной путь. Здесь управление изначально строилось на принципах шариата, который совмещал в себе нормы религии, морали и права. В отличие от Европы, где шло разделение светской и духовной власти, исламская традиция видела в них единое целое. Политическая власть халифа или султана рассматривалась как гарантия исполнения божественного закона, а судьи-кади действовали на основании религиозных норм.

Шариатская модель продемонстрировала высокую степень интеграции общества: нормы поведения, экономика, семейная жизнь, политика и культура регулировались единым религиозным кодексом.

Китай: шаг к рациональной бюрократии.

Совсем иной путь развития продемонстрировала китайская цивилизация. В эпохи Тан (VII–X вв.) и Сун (X–XIII вв.) здесь окончательно утвердилась система государственных экзаменов для отбора чиновников. Управление больше не основывалось исключительно на происхождении или военной силе: его ядром стала меритократия, где доступ к власти определялся знаниями и образованностью.

Экзамены включали проверку знаний конфуцианских канонов, истории и литературы, а успешные кандидаты становились частью сложной иерархической бюрократии. Это был уникальный шаг в сторону рационализации управления – предтеча современного понятия государственной службы.

Итог Средневековья.

Таким образом, Средневековье стало эпохой, когда религия превратилась в универсальный инструмент управления, а государственные структуры развивались вокруг неё.

● В Европе Церковь обеспечивала культурное и ценностное единство, в то время как феодализм формировал систему локальных обязательств.

● В исламском мире власть и религия были неразделимы, образуя единую модель шариатского правления.

● В Китае зародилась идея рациональной бюрократии, основанной на знании, а не на происхождении.

Средневековый опыт показал, что управление обществом может строиться на самых разных основаниях – от сакрального авторитета до системы экзаменов, но во всех случаях оно оставалось инструментом сохранения порядка, легитимности и устойчивости цивилизаций.

1.5. Возрождение и Новое время: от Бога к Разуму.

Эпоха Возрождения и последующее Новое время стали переломным моментом в истории человеческой мысли и практики управления. Если Средневековье видело власть прежде всего как продолжение божественного порядка, то начиная с XV–XVI веков формируется новая парадигма: управление обществом всё чаще осмысливается в категориях разума, естественного права и рационального устройства, а не сакрального предопределения.

Макиавелли: политика без морали.

Первым великим теоретиком новой эпохи стал Никколо Макиавелли (1469–1527). Его трактат «Государь»(1513) положил начало секулярной теории власти. Макиавелли описывал управление не в терминах христианской морали, а исходя из реалий борьбы за власть. Для него государь – это прежде всего стратег, обязанная цель которого – сохранение и укрепление государства любой ценой.

Макиавелли показал, что политика имеет собственные законы, отличные от этических норм, и что правитель должен сочетать силу «льва» и хитрость «лисы». Таким образом, в европейской мысли впервые была отделена политика от религиозно-нравственного дискурса, что открыло дорогу для рационального анализа власти.

Гоббс: государство как «Левиафан».

В XVII веке английский мыслитель Томас Гоббс (1588–1679) в своём фундаментальном труде «Левиафан» (1651) разработал первую систематическую теорию общественного договора. Он исходил из представления о «естественном состоянии» человечества как о «войне всех против всех», где жизнь человека «одиночна, бедна, отвратительна, жестока и кратка».

По Гоббсу, для выхода из хаоса люди добровольно передают свои права суверену, создавая искусственного монстра – Левиафана, символ государственной власти. Управление становится необходимым условием безопасности, а подчинение граждан трактуется как неизбежная плата за порядок. Здесь государство впервые предстало как рациональная конструкция, созданная людьми для самосохранения.

Локк: ограниченная власть и естественные права.

Противоположную модель предложил Джон Локк (1632–1704). В «Двух трактатах о правлении» он обосновал идею, что государство возникает на основе договора свободных индивидов, но власть в нём должна быть ограничена. Её главная обязанность – защита естественных прав человека: жизни, свободы и собственности.

Если государство нарушает эти права, народ имеет законное основание на сопротивление. Локк заложил основы концепции либерального правового государства и впервые чётко сформулировал принцип ответственности власти перед гражданами.

Руссо: общая воля как источник легитимности.

В XVIII веке идею общественного договора развил Жан-Жак Руссо (1712–1778). В «Общественном договоре»(1762) он ввёл концепцию «общей воли» – коллективного выражения интересов народа. По Руссо, подлинная легитимность власти возможна только тогда, когда правитель выражает эту общую волю, а не интересы отдельных групп.

Руссо сделал радикальный шаг: власть перестала быть даром свыше или привилегией элиты, а была осмыслена как продукт воли народа. Именно его идеи стали идейным фундаментом Французской революции и всей европейской демократии нового времени.

Институционализация власти в XVII–XVIII веках.

Наряду с философскими теориями происходили и практические изменения. В XVII–XVIII веках формируются первые постоянные государственные аппараты, что знаменует переход от средневековой раздробленности к централизованным формам управления:

● создаются регулярные армии, независимые от частных феодалов и подчинённые исключительно монарху;

● формируется профессиональная бюрократия, где служба в аппарате власти становится профессией, а не наследственной привилегией;

● выстраиваются налоговые системы, обеспечивающие стабильные доходы государства;

● развивается дипломатия и международное право как инструмент регулирования отношений между государствами.

В результате города-государства и феодальные союзы уступили место централизованным монархиям и империям – Франции, Испании, Англии, России. Управление обществом стало более системным, рациональным и техническим, а сама власть – всё более похожей на науку и профессию, а не на сакральную функцию.

Итог.

Возрождение и Новое время ознаменовали переход от Бога к Разуму: если раньше власть оправдывалась религией, то теперь её стали объяснять философией, договором, рациональной пользой.

● Макиавелли отделил политику от морали.

● Гоббс показал государство как средство выживания.

● Локк утвердил естественные права и ограничение власти.

● Руссо сформулировал народ как источник легитимности.

Вместе с институциональным оформлением государств эти идеи стали фундаментом современной политической философии и науки управления, определившей будущее Европы и всего мира.

1.6. Значение исторического этапа.

Рассматривая путь от древности до начала Нового времени, можно увидеть, как управление обществом постепенно эволюционировало из сакральных и традиционных форм в рационально организованные системы власти. Каждый исторический период вносил собственный вклад в формирование представлений о сущности власти, её легитимности и инструментах функционирования.

Прежде всего, на протяжении веков власть сочетала в себе две взаимодополняющие функции: координацию и контроль. С одной стороны, управление обеспечивало согласованность действий, поддержание порядка и защиту общих интересов; с другой – выступало механизмом дисциплины и подчинения, задавая рамки поведения и регулируя доступ к ресурсам.

В архаических обществах власть имела сакральный характер: правитель воспринимался как посредник между людьми и божеством, а управление обосновывалось мифологическими и религиозными нормами. В античности начинается переход к рационализации власти: философия Платона и Аристотеля, практики Рима, зарождение универсального права – всё это создавало почву для понимания политики как науки о справедливости, законе и гражданском устройстве.

Средневековье внесло иной акцент: здесь доминировала религиозно-нормативная модель управления. Католическая церковь в Европе, исламская традиция шариата, конфуцианская бюрократия Китая – все эти системы демонстрировали, что универсальные моральные и духовные нормы могут быть основой для социальной и политической организации.

Поворот к Новому времени стал рубежным. Возрождение и эпоха Просвещения постепенно вытесняют сакральное объяснение власти, выдвигая на первый план разум, естественное право и социальный договор. Макиавелли, Гоббс, Локк, Руссо и другие мыслители заложили фундамент политической философии Нового времени, где легитимность власти рассматривалась не как данность от Бога, а как результат рациональных оснований и общественных соглашений.

Не менее важным стало институциональное развитие: возникновение регулярной армии, постоянной бюрократии, налоговой системы и централизованных монархий превратило управление в профессиональную сферу, требующую знаний, правил и процедур. Это был качественный сдвиг: власть переставала быть прерогативой харизматического лидера или традиции и становилась системой, действующей по формализованным законам.

Таким образом, к началу Нового времени человечество подошло с богатым интеллектуальным и институциональным багажом. На этой основе сформировались современные концепции управления – от демократических и либеральных моделей до авторитарных и имперских систем. Более того, именно в этот период закладываются предпосылки появления государства-нации, а в дальнейшем – глобальных сетей влияния, которые будут определять политику и управление в XIX–XXI веках.

Иными словами, исторический этап от древности до Нового времени – это не просто последовательность идей и практик, а фундаментальная подготовка к рождению современного понимания политики, государства и управления обществом.

Вопросы для семинара.

Как соотносились религия и управление в древних цивилизациях?

В чём заключался вклад античной философии в понимание власти?

Как церковь повлияла на управление обществом в Средние века?

Чем отличаются взгляды Гоббса, Локка и Руссо на природу государства?

Рекомендуемая литература.

● Платон. Государство.

● Аристотель. Политика.

● Кодекс Хаммурапи (переводы и комментарии).

● Макиавелли Н. Государь.

● Гоббс Т. Левиафан.

● Локк Дж. Два трактата о правлении.

● Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре.

Глава 2. Современные теории власти и управления.

2.1. Введение в проблематику.

XX век стал временем радикального пересмотра самого понятия власти и способов её осуществления. Если в предшествующие эпохи управление обществом понималось преимущественно через категории государства, закона и общественного договора, то современная политическая и социальная мысль перенесла акцент на гораздо более тонкие и скрытые механизмы влияния. Теперь власть рассматривается не только как вертикаль подчинения или аппарат насилия, но как сложная, многомерная и распределённая сеть отношений, пронизывающая самые разные уровни человеческой жизни – от глобальной политики до повседневного поведения индивида.

Ключевым сдвигом стало осознание того, что власть проявляется не только в форме прямого принуждения или институционального контроля. Она укореняется в дисциплине, нормативных практиках, структурах знания, а также в управлении телами и жизнями людей, что в современной философии получило название биополитики. Таким образом, власть предстала как нечто более сложное, чем просто инструмент подавления: она стала пониматься как производящая сила, формирующая не только законы и правила, но и само поле возможного – систему норм, идентичностей и смыслов.

Эта трансформация связана с фундаментальными изменениями в самом устройстве общества. Модернизация, индустриализация, урбанизация и глобальные войны XX века выявили ограниченность классических теорий власти, сосредоточенных исключительно на государстве и его суверенитете. Взамен возникла потребность в концепциях, которые позволяли бы объяснить, как власть действует через школу и университет, через медицину и психиатрию, через медиа и культуру, через новые технологии и глобальные институты.

На этом фоне особую значимость приобрели идеи крупнейших мыслителей XX века:

● Макс Вебер предложил концепцию рационально-легальной власти и бюрократии как основного механизма модерного общества;

● Ханна Арендт развела власть и насилие, показав, что подлинная власть основывается на согласии и действии сообщества;

● Мишель Фуко радикально изменил взгляд на власть, представив её как децентрализованную сеть дискурсов и практик, создающую дисциплину, нормы и биополитический контроль.

Именно эти теоретические рамки задали основу для анализа власти в XX–XXI веках. Сегодня, когда мы сталкиваемся с глобализацией, цифровым контролем, большими данными, искусственным интеллектом и биополитическими вызовами – от пандемий до климатического кризиса, – становится очевидно, что без этих концепций невозможно адекватно понять природу современного управления обществом.

2.2. Вебер: власть, господство и рациональная бюрократия.

Макс Вебер (1864–1920) – один из ключевых основоположников социологии, чьи идеи о власти и господстве до сих пор служат методологическим фундаментом для анализа политических и административных систем. Его концепция представляет собой не просто классификацию форм власти, но и глубокое исследование механизмов легитимности, без которых ни одна власть не может существовать длительное время.

Власть и господство: различие понятий.

Вебер проводит принципиальное различие между властью (Macht) и господством (Herrschaft):

● Власть (Macht) – это способность индивида или группы навязать свою волю другим, даже вопреки их сопротивлению. Она может быть ситуативной, неустойчивой и не всегда требует признания со стороны подвластных.

● Господство (Herrschaft) – это уже институционализированная форма власти, предполагающая устойчивое признание подчинёнными права правителя отдавать приказы и ожидать их исполнения. Господство невозможно без определённой формы легитимации – того, что делает власть не только фактической, но и «законной» в глазах общества.

Таким образом, если власть может быть кратковременным насилием или влиянием, то господство всегда связано с длительными структурами, опирающимися на определённые нормы и традиции.

Три типа легитимного господства.

Вебер выделяет три идеальных типа господства, каждый из которых объясняет, на чём основывается легитимность власти:

Традиционное господство – основано на вере в святость традиций, обычаев и вековых порядков. Здесь повиновение подчинённых продиктовано не личностью правителя, а самой традицией. Примеры: патриархальная власть в родовых обществах, феодальные монархии.

Харизматическое господство – зиждется на вере в исключительные качества личности лидера: пророка, полководца, революционера. Подчинение возникает из эмоциональной преданности, а легитимность – из личного авторитета. Однако харизма по своей природе нестабильна: смерть или падение авторитета лидера разрушает систему.

Рационально-правовое господство – опирается на закон, формальные правила и бюрократические процедуры. Легитимность здесь проистекает не от личности правителя и не от традиции, а от веры в силу закона и правильность установленного порядка. Именно этот тип, по Веберу, стал доминировать в современном мире.

Рациональная бюрократия как форма власти.

Особое место в теории Вебера занимает анализ бюрократии как наивысшей формы рационально-правового господства. Он видел в ней не только технический механизм управления, но и фундаментальный принцип организации современного общества.

Ключевые признаки веберовской бюрократии:

● строгая иерархия должностей;

● разделение компетенций и функций;

● опора на письменные регламенты и документы;

● профессионализация чиновников;

● безличный характер решений (правит не человек, а должность и закон).

Бюрократия для Вебера – это инструмент эффективности и предсказуемости. Она позволяет государству и крупным организациям функционировать устойчиво, независимо от случайных качеств конкретных людей.

Однако эта рациональность имеет и обратную сторону. Вебер предупреждал, что бюрократия способна превратиться в «железную клетку» (stahlhartes Gehäuse), где человек лишается индивидуальности, а свобода и креативность подчиняются формальным процедурам. Таким образом, бюрократия одновременно является условием модернизации и угрозой для личностной автономии.

Значение для современности.

Концепция Вебера остаётся актуальной для анализа современных государств и глобальных корпораций. Его типология господства помогает понять, как сочетаются традиционные, харизматические и рационально-правовые элементы в политике XXI века. А идея «железной клетки» бюрократии позволяет критически оценивать современные цифровые системы управления, где алгоритмы и формальные процедуры всё чаще заменяют живое человеческое решение.

2.3. Арендт: власть как действие и согласие.

Ханна Арендт (1906–1975), политический философ и одна из самых глубоких мыслительниц XX века, предложила радикально новое понимание природы власти, отличающееся как от классической традиции, где власть отождествлялась с принуждением, так и от концепций модерной бюрократии. Её подход был тесно связан с опытом тоталитаризма, мировых войн и кризиса либеральной демократии, что побудило её искать альтернативные основания политического существования.

Власть и насилие: различие, а не тождество.

Ключевым вкладом Арендт стало разведение понятий власти и насилия, которые в политической теории до неё часто воспринимались как взаимозаменяемые. В её интерпретации:

● Власть рождается из способности людей действовать совместно, объединять усилия и выстраивать общее пространство политического взаимодействия. Она всегда является результатом коммуникации и согласия.

● Насилие, напротив, представляет собой инструмент разрушения власти. Оно может временно поддерживать порядок, но в долгосрочной перспективе подрывает его, поскольку не основывается на согласии, а лишь на страхе.

Таким образом, власть и насилие не усиливают друг друга, а находятся в отношениях антагонизма. Для Арендт подлинная власть не нуждается в насилии, а там, где насилие становится доминирующим инструментом, власть фактически разрушается.

Коллективное действие как источник власти.

Арендт утверждала, что власть возникает только в пространстве совместного действия. В её политической антропологии человек определяется как zoon politikon не столько через институты, сколько через способность участвовать в публичной сфере, где возможно обсуждение, согласие и совместное решение.

Таким образом, власть не принадлежит одному человеку или аппарату – она существует лишь постольку, поскольку сообщество поддерживает её своим признанием и участием. Именно поэтому, по Арендт, власть всегда эфемерна и требует постоянного воспроизводства через участие граждан.

Легитимность власти.

Важным следствием такого подхода является понимание легитимности. Для Арендт власть не может быть легитимна исключительно в силу традиции или формальных процедур. Её устойчивость зависит от признания со стороны граждан и их готовности поддерживать её своим действием. Власть, оторванная от согласия, превращается либо в пустую форму, либо в систему насилия, лишённую подлинной легитимности.

Политика как пространство свободы.

Для Арендт политика – это не борьба за власть и не управление массами, а пространство свободы, возникающее в диалоге, публичности и совместном действии. Власть в этом контексте становится не инструментом подчинения, а условием человеческого взаимодействия, открывающим возможность для творчества и ответственности.

Значение для современности.

Идеи Ханны Арендт чрезвычайно актуальны в эпоху цифровизации и глобальных трансформаций. Её подход помогает понять, почему устойчивые политические системы требуют не только институциональных механизмов, но и активного участия граждан, а также почему насилие и репрессии, даже если они временно стабилизируют власть, в конечном счёте ведут к её подрыву.

Таким образом, Арендт предлагает рассматривать власть не как вертикальную иерархию, а как сеть горизонтальных взаимодействий, которые укрепляют общество и делают его устойчивым.

2.4. Фуко: дисциплина, суверенитет и биовласть.

Мишель Фуко (1926–1984) оказал колоссальное влияние на современную философию, политологию, социологию и культурные исследования. Его концепция власти радикально изменила привычные представления, сместив акцент с государственно-правовых форм и централизованных институтов на скрытые, повседневные механизмы дисциплины, знания и контроля.

Власть как сеть отношений.

Фуко отвергал представление о власти как о вещи, которую можно «иметь» или «передавать», и как о монолитной структуре, исходящей исключительно от государства или конкретного института. В его понимании власть – это сеть отношений, пронизывающая всё общество. Она распределена, она циркулирует, она проявляется в микропрактиках – в школе, в больнице, в армии, в тюрьме, в семейных отношениях.

Таким образом, власть – это не только законы и приказы, но и знания, нормы, привычки, дисциплинарные практики, которые формируют тело и поведение человека.

Исторические режимы власти.

Фуко предложил рассматривать историю через призму смены «режимов власти», каждый из которых формирует особый способ управления людьми:

Суверенная власть (XVII–XVIII века).

Это власть монарха, чьё верховное право заключалось в формуле «забирать жизнь или даровать её». Символом этого режима были публичные казни и демонстративные акты наказания, призванные подтвердить могущество правителя. Власть действовала репрессивно, открыто, «театрально».

Дисциплинарная власть (XVIII–XIX века).

С развитием индустриального общества акцент смещается с публичного наказания на нормализацию поведения. Власть начинает работать через школы, казармы, фабрики, тюрьмы, больницы – институты, которые формируют «послушные тела». Главным инструментом дисциплинарной власти Фуко считал паноптикон – архитектурную модель тюрьмы, предложенную Дж. Бентамом, где заключённый никогда не знает, наблюдают ли за ним, и потому дисциплинирует сам себя. Паноптикон стал метафорой современного общества наблюдения.

Биовласть (XIX–XX века).

Если дисциплинарная власть работает с индивидом, то биовласть охватывает уже население как биологическую массу. Она управляет рождаемостью и смертностью, здравоохранением, продолжительностью жизни, миграцией, распределением ресурсов. Государство превращается в «биополитического менеджера», который регулирует жизнь в её биологическом измерении. Это переход от власти «забирать жизнь» к власти «управлять жизнью».

Власть и знание.

Одним из важнейших тезисов Фуко было утверждение о неразрывной связи власти и знания. По его мнению, каждая форма власти производит своё знание, а знание, в свою очередь, укрепляет власть. Так, медицина, психиатрия, криминология или педагогика – это не только науки, но и инструменты власти, которые формируют нормы и определяют границы «нормального» и «патологического».

Власть и сопротивление.

Фуко подчёркивал, что власть никогда не бывает абсолютной и тотальной. Власть всегда встречает сопротивление, и именно сопротивление является её неотъемлемым элементом. Там, где существуют дисциплинарные практики, всегда возникают практики уклонения, саботажа, альтернативные формы поведения. Таким образом, власть – это динамика, а не статичное господство.

Значение концепции Фуко.

Главный вклад Фуко в политическую философию заключался в том, что он показал: власть действует не только сверху вниз (от государства к гражданам), но и снизу вверх, через повседневные привычки, практики и дискурсы. Его анализ дисциплинарных обществ и биополитики стал интеллектуальной основой для современных исследований цифрового контроля, глобального управления, медиавлияния и технологий надзора.

Сегодня, в эпоху Big Data, искусственного интеллекта и биомедицинских интервенций, идеи Фуко звучат особенно актуально: они помогают понять, каким образом современное общество превращается в глобальный паноптикон и как власть управляет не только поведением, но и самой жизнью человека.

2.5. Значение современных концепций.

Современные теории власти радикально трансформировали понимание политического и социального порядка, сместив акцент с классических категорий суверенитета и закона на более сложные и многослойные формы управления. Если для античной мысли и раннего Нового времени власть представлялась прежде всего в терминах институциональных структур, юридических норм и договорных оснований, то в XX веке стало очевидно, что власть действует иным образом – через нормы, практики, знания и дискурсы, которые формируют человеческое поведение и конституируют социальную реальность.

Макс Вебер внёс фундаментальный вклад в анализ институционального измерения власти. Его различение между «властью» (Macht) и «господством» (Herrschaft), а также типология легитимного господства позволили понять, каким образом власть превращается из акта принуждения в устойчивую и признанную систему социального порядка. Его теория бюрократии выявила специфику рационально-правовой формы управления, которая обеспечила эффективность модерных государств, но одновременно создала риск обезличивания и формализации человеческих отношений.

Ханна Арендт предложила принципиально иной взгляд на природу власти, отвергнув её редукцию к насилию. Для неё власть возникает не из силы и аппарата подавления, а из согласия и коллективного действия людей. Эта перспектива сместила исследовательский акцент на процессы коммуникации, политического участия и легитимности, рассматривая власть как продукт совместного действия и взаимного признания.

Мишель Фуко, в свою очередь, раскрыл микрофизику власти, показав, что власть не локализована исключительно в государственных институтах, а распределена по всему социальному полю. Его концепции дисциплинарной власти и биополитики позволили понять, как современные общества управляют не только поведением индивидов через нормализацию и наблюдение, но и самой жизнью – рождаемостью, здоровьем, продолжительностью жизни, распределением рисков. Фуко тем самым выявил новые измерения власти, выходящие за пределы традиционных категорий суверенитета.

Таким образом, современные концепции власти позволяют рассматривать её как динамичное и многослойное явление. Власть оказывается не только вертикальным отношением подчинения, но и сетью взаимодействий, в которых принуждение и согласие, дисциплина и свобода, институциональные структуры и повседневные практики переплетены воедино. Такой подход делает возможным анализ власти не только в политике в узком смысле, но и в сферах образования, медицины, экономики, экологии и информационных технологий.

Значимость современных концепций состоит в том, что они вооружают исследователя инструментами для понимания сложных форм управления в глобализированном мире XXI века. Они позволяют выявить, как власть действует через бюрократию и институты, через дискурсы и нормы, через технологии контроля и управления жизнью, через медиасреду и когнитивное воздействие. Именно это делает современные теории власти центральным элементом политической философии и социологии, открывающим новые горизонты анализа общества.

2.6. Практическое значение современных теорий власти.

Современные концепции власти не ограничиваются академическим интересом – они становятся ключом к пониманию глубинных процессов, формирующих государство и общество XXI века. Вебер, Арендт и Фуко дают аналитические инструменты, которые позволяют разбирать на части сложные механизмы глобального управления, цифрового контроля и политической мобилизации.

1. Государство и легитимность власти.

Веберовская типология господства помогает объяснить, почему одни режимы устойчивы, а другие рушатся.

● Рационально-правовое господство лежит в основе современных демократий и правовых государств, где власть опирается на законы и процедуры.

● Харизматическое господство объясняет феномен массовой поддержки харизматичных лидеров, которые способны мобилизовать миллионы без институциональной базы.

● Традиционное господство сохраняется в монархиях и обществах с сильным уклоном в обычаи и религиозные нормы.

Эта схема полезна для анализа кризисов легитимности: когда бюрократическая система теряет доверие, на первый план выходит харизма или апелляция к традиции.

2. Дисциплинарные институты и цифровой контроль.

Фуко описал дисциплинарное общество фабрик, школ и казарм. В XXI веке к этим институтам добавились цифровые платформы и технологии наблюдения.

● Паноптикон в цифровую эпоху – это алгоритмы, отслеживающие действия пользователей, предиктивная аналитика, системы «умного города».

● Нормализация поведения осуществляется через цифровую инфраструктуру: рейтинги, лайки, штрафы, социальные баллы (как в Китае).

● Дисциплинарные практики перестали быть локальными – они встроены в смартфон, интернет и биометрические системы, превращая повседневность в постоянное поле контроля.

Таким образом, фукоянская аналитика сегодня особенно актуальна для понимания феномена «цифрового авторитаризма» и скрытых форм регулирования общества.

3. Биополитика и глобализация.

Фуко и его последователи помогают объяснить, почему современная власть всё чаще сосредоточена на управлении жизнью как таковой.

● Здравоохранение и эпидемии: COVID-19 показал, как государства применяют биополитические инструменты – от массовой статистики до тотальных ограничений свободы.

● Миграция и демография: управление потоками людей стало вопросом глобальной политики, где решаются судьбы целых регионов.

● Экология и климат: контроль над биосферой превращается в часть власти, где «зелёные» нормы задают новые стандарты поведения.

В условиях глобализации биополитика выходит за пределы национальных государств, формируя наднациональные режимы регулирования, где решения принимаются международными организациями, корпорациями и сетями экспертов.

4. Власть как коллективное действие.

Арендт напоминает, что власть – это не только контроль, но и способность людей действовать вместе. Эта мысль важна для анализа:

● Протестных движений, где сила рождается из массового согласия и координации.

● Гражданских инициатив и сетевых сообществ, которые создают альтернативные формы власти, вне государственных структур.

● Цифровой демократии, где коллективное действие всё чаще организуется через горизонтальные платформы, а не через партийные структуры.

Итог.

Современные теории власти дают инструменты для анализа ключевых вызовов XXI века:

● кризис легитимности национальных государств,

● экспансию цифрового контроля,

● глобализацию биополитики,

● трансформацию коллективного действия в условиях сетевого общества.

Таким образом, идеи Вебера, Арендт и Фуко превращаются из философских концепций в рабочий инструмент для понимания и прогнозирования политики будущего.

2.7. Цифровое общество как новый этап дисциплинарной власти.

XXI век можно рассматривать как эпоху перехода от индустриальной дисциплины к цифровому контролю, где традиционные механизмы наблюдения и нормализации поведения получают новые, беспрецедентно мощные инструменты. Если фабрика и тюрьма были символами власти XIX века, то сегодня ими стали социальные сети, алгоритмы и большие данные.

1. Социальные сети как пространство дисциплины.

На первый взгляд социальные сети создают иллюзию свободы: каждый может говорить, выражать себя, строить связи. Но в действительности они являются мощными дисциплинарными инструментами:

● Самодисциплина через видимость: пользователь постоянно контролирует себя, чтобы соответствовать ожиданиям аудитории. Лайки, комментарии, репосты становятся своеобразным «социальным судом».

● Нормализация поведения: алгоритмы подталкивают к определённым моделям общения и потребления. То, что не попадает в алгоритмические тренды, исчезает с горизонта общественного внимания.

● Архивирование личности: цифровые профили фиксируют каждое действие, формируя «цифровое досье», которое может использоваться для прогнозирования поведения и манипуляции.

Таким образом, социальные сети работают как паноптикон Фуко, но в распределённой форме: наблюдатель – это не только государство, но и каждый пользователь, который контролирует других.

2. Big Data и предиктивный контроль.

Большие данные (Big Data) стали фундаментом нового этапа управления. Если раньше власть могла лишь реагировать на поведение граждан, то теперь она способна предугадывать его.

● Сбор данных: смартфоны, камеры, датчики фиксируют каждое движение человека – от геолокации до сердечного ритма.

● Аналитика: алгоритмы выявляют закономерности, позволяя предсказать, кто склонен к преступлению, протесту или даже болезни.

● Управление через прогноз: поведение корректируется заранее – через таргетированную рекламу, финансовые ограничения, социальные рейтинги.

Это превращает власть в упреждающую: она работает не только с настоящим, но и с вероятным будущим.

3. Искусственный интеллект как управляющий субъект.

Искусственный интеллект (ИИ) становится новым центром дисциплинарной власти:

● Автоматизация наблюдения: камеры с ИИ способны распознавать лица, эмоции и даже «подозрительные модели поведения».

● Алгоритмическое управление: решения о кредитах, медицинской помощи или доступе к ресурсам всё чаще принимают не чиновники, а алгоритмы.

● «Нормативность кода»: если законы раньше писались на бумаге, то теперь они «зашиваются» в программное обеспечение. Код становится новой формой права, а программисты и корпорации – своеобразными законодателями.

Таким образом, искусственный интеллект не только усиливает власть государства, но и переносит её часть в руки частных корпораций, чьи алгоритмы остаются закрытыми и неподконтрольными обществу.

4. Цифровой авторитаризм и глобальные риски.

Совокупность социальных сетей, Big Data и ИИ формирует новый тип власти, который исследователи называют цифровым авторитаризмом. Его признаки:

● Тотальное наблюдение: государство и корпорации получают доступ к жизни человека в мельчайших деталях.

● Алгоритмическое неравенство: ошибки ИИ или предвзятые алгоритмы закрепляют дискриминацию, лишая граждан права на апелляцию.

● Утрата приватности: традиционные представления о личной жизни исчезают – всё становится прозрачным и доступным для анализа.

● Международный контроль: глобальные платформы (Google, Meta, Tencent и др.) становятся наднациональными игроками, влияющими на миллиарды людей сильнее, чем отдельные государства.

Итог.

Цифровое общество стало новым этапом дисциплинарной власти, где контроль осуществляется не только через физические институты (армия, полиция, тюрьмы), но и через алгоритмы, данные и сетевые коммуникации.

● Социальные сети дисциплинируют через самоконтроль и публичное признание.

● Big Data формирует прогнозирующую власть, работающую с будущим.

● Искусственный интеллект превращает код в новый закон.

Таким образом, цифровая власть – это гибрид государственного и корпоративного контроля, который охватывает все сферы жизни и трансформирует саму природу свободы и подчинения.

2.8. Биополитика XXI века: медицина, экология и управление жизнью.

Термин «биополитика», введённый Мишелем Фуко, сегодня приобретает новые очертания. Если в XIX–XX веках биополитика означала управление рождаемостью, демографией и здоровьем населения, то в XXI веке её масштабы значительно расширились. Власть всё глубже проникает в тело человека, в его гены, образ жизни и экологическую среду обитания. Государства и корпорации стремятся регулировать не только социальные, но и биологические процессы, превращая жизнь как таковую в объект политического контроля.

1. Медицина как инструмент глобального управления.

Современная медицина перестала быть исключительно сферой заботы о здоровье индивида – она превратилась в инструмент биополитики.

● Вакцинация и массовые медицинские программы: государство регулирует здоровье целых популяций, вводя обязательные процедуры. Это не только борьба с болезнями, но и средство политического управления (допуск к работе, путешествиям, образованию может быть привязан к медицинскому статусу).

● Генетика и биотехнологии: проекты редактирования генома (CRISPR), банки ДНК и базы биометрических данных открывают возможность не просто лечить, но и модифицировать человека.

● Психическое здоровье: растущее внимание к психологии и фармакологии позволяет контролировать не только тело, но и сознание, поведение, эмоциональное состояние граждан.

Таким образом, медицина становится сферой, где наука, государство и корпорации сливаются в единую систему управления биологической жизнью.

2. Демография и контроль над населением.

Управление численностью и структурой населения всегда было ключевой задачей власти, но в XXI веке оно приобретает новые формы:

● Миграционные потоки регулируются через квоты, визовые режимы, электронные базы. Государства активно используют демографическую политику как инструмент геополитического влияния.

● Рождаемость и политика семьи: одни страны стимулируют увеличение населения (субсидии, материнский капитал), другие – ограничивают рост (как это было в Китае с политикой «одного ребёнка»).

● Цифровая демография: Big Data и искусственный интеллект позволяют моделировать демографические тренды и заранее корректировать социальную политику, управляя будущим ещё до его наступления.

3. Экология как новая форма власти.

В XXI веке биополитика выходит за пределы человеческого тела и распространяется на биосферу в целом. Экология становится политическим фактором глобального масштаба.

● Климатическая политика: государства и корпорации вводят «зелёные стандарты», регулируя производство, транспорт, энергетику. Экология становится инструментом контроля над экономикой и образом жизни граждан.

● Углеродные квоты и налоги: они превращаются в механизм перераспределения ресурсов и власти между странами, регионами и корпорациями.

● Экологический надзор над населением: нормы по утилизации отходов, ограничению потребления и энергосбережению – это уже не добровольные практики, а формы дисциплинарного давления.

Таким образом, экология превращается в новый язык легитимации власти, где забота о планете оправдывает вмешательство в жизнь людей.

4. Биополитика повседневности.

Современные технологии делают биополитику невидимой и вездесущей:

● Носимые устройства и смартфоны контролируют здоровье, сон, питание, движение. Информация автоматически передаётся корпорациям и государственным системам.

● Алгоритмы образа жизни: цифровые приложения задают нормы – сколько шагов пройти, какие продукты есть, когда отдыхать. Так формируется новая форма дисциплинарного контроля.

● Социальные рейтинги здоровья: в перспективе медицина и страхование будут напрямую зависеть от поведения человека – от его веса, привычек, даже психоэмоционального состояния.

5. Итог: биополитика как власть над самой жизнью.

Если традиционная политика регулировала законы и территории, то биополитика XXI века регулирует дыхание, питание, репродукцию, климат, психологическое состояние. Это качественно новый уровень власти:

● тело и здоровье перестают быть личной сферой и становятся общественным ресурсом;

● экология превращается в форму глобальной дисциплины;

● генетика и ИИ открывают путь к созданию «нового человека».

Таким образом, биополитика XXI века – это тотальная политика жизни, где власть охватывает не только общество, но и саму природу человека, его биологическое и экологическое существование.

2.9. Информационная власть: управление сознанием через медиа и когнитивные технологии.

Если для XIX–XX веков характерной формой власти были армия, дисциплинарные институты и бюрократия, то XXI век всё очевиднее демонстрирует смещение центра тяжести к власти информационной. Сегодня управление обществом осуществляется не только через законы и силовые механизмы, но и через производство смыслов, управление восприятием и конструирование самой реальности в сознании людей.

Медиа как инструмент формирования реальности.

Современные массмедиа – телевидение, интернет, социальные сети – стали ареной борьбы за интерпретацию событий. В отличие от классического пропагандистского воздействия XX века, информационная власть XXI века носит более тонкий характер: она не столько приказывает, сколько направляет внимание, формирует рамки интерпретации, определяет, что считается «важным», а что – «незначительным». Таким образом, реальность в сознании масс всё чаще оказывается сконструированной информационным потоком.

Примером служит феномен «повестки дня» (agenda-setting): новости и медиа не говорят людям, что думать, но задают то, о чём думать. Определяя приоритеты информационного поля, они управляют общественными эмоциями и даже политическими решениями.

Когнитивные технологии и нейроуправление.

Развитие когнитивных наук и технологий расширяет инструментарий информационной власти. Если раньше воздействие ограничивалось риторикой, образами и символами, то сегодня в игру вступают нейронаука и психология внимания.

● Когнитивные технологии позволяют управлять потоками информации так, чтобы создавать привычки, удерживать внимание и формировать зависимость (например, алгоритмы социальных сетей, подстраивающиеся под психологию пользователя).

● Нейромаркетинг исследует, как стимулировать определённые эмоции и решения через дизайн контента, цвета, образы и даже ритм подачи информации.

● Микротаргетинг (персонализированное воздействие на основе Big Data) позволяет влиять не на общество в целом, а на каждого человека отдельно, создавая у него ощущение «свободного выбора», при том что этот выбор заранее направлен.

Информационные войны и управление сознанием.

Информационная власть всё чаще проявляется в форме глобальных информационных войн. В них государства, корпорации и даже сетевые сообщества борются за право контролировать интерпретацию мировых событий. Фейки, дезинформация, мемы и вирусные кампании становятся оружием не менее значимым, чем танки или ракеты.

Здесь проявляется особенность информационной власти: она работает не через принуждение, а через встраивание новых «правд» в коллективное сознание. Современный человек оказывается в ситуации, когда граница между реальностью и её медиальной симуляцией размыта, а контроль над этой границей становится ключом к управлению.

Итог.

Информационная власть – это новый уровень политической и социальной организации. Она действует не через дисциплину тел (как в индустриальную эпоху) и не только через контроль над жизнью (как в биополитике), но через прямое управление восприятием и когнитивными процессами человека. В условиях цифровой цивилизации власть превращается в способность определять, какие смыслы будут доминировать, а какие останутся невидимыми.

Таким образом, информационная власть XXI века становится не просто дополнением к суверенитету и дисциплинарным механизмам, а новой доминирующей формой глобального управления.

Заключение.

Вторая глава позволила увидеть, что власть в современном мире – это многослойный и динамичный феномен, который уже невозможно свести только к категории насилия, закона или традиции. Современные мыслители – от Макса Вебера до Мишеля Фуко, от Ханны Арендт до современных теоретиков цифровизации – показали, что власть меняет свои формы в зависимости от структуры общества, технологий и культурных парадигм.

● Дисциплинарная власть (Фуко) была ответом индустриальной эпохи, когда требовалось управлять массами через школу, армию, фабрику и тюрьму. Она учила подчинению, нормировала тела, превращала людей в «послушные механизмы».

● Бюрократическая власть (Вебер) выражалась в рационально-легальной форме управления, где эффективность и формализация стали высшей ценностью. Это заложило основу современного государства-нации и управляемых институтов.

● Власть как действие и согласие (Арендт) напомнила, что насилие – не тождественно власти: власть возникает там, где существует признание и легитимность, где коллективные действия обретают форму.

● Биополитика (Фуко и его продолжатели) показала, что современное государство управляет не только поведением, но и самой жизнью: здоровьем, демографией, экологией, рисками.

Однако в XXI веке мы наблюдаем новую трансформацию:

● Информационная власть стала ключевым инструментом управления. Она действует через медиа, социальные сети, Big Data, искусственный интеллект. Управление смещается от дисциплины тел к контролю сознания и внимания.

● Цифровое общество – это не только продолжение дисциплинарных практик, но и их радикальное преобразование: надзор и алгоритмы делают контроль невидимым, но тотальным.

● Глобализация превратила власть в сеть, где государства конкурируют уже не только военными или экономическими ресурсами, но и символическим капиталом: образом, нарративом, контролем над интерпретацией.

Таким образом, власть в XXI веке предстаёт как гибридная конструкция, сочетающая:

● дисциплину и надзор,

● биополитическое управление жизнью,

● когнитивный и информационный контроль сознания.

Мы можем сказать, что сегодня власть не только управляет действиями, но и предопределяет горизонты мысли и восприятия реальности. Если в XVII–XVIII веках власть переходила от Бога к Разуму, то в XXI веке она перемещается в сферу данных и алгоритмов.

Этот сдвиг означает: будущее управления обществом будет определяться не только политикой и экономикой, но и тем, кто контролирует потоки информации, технологии анализа и способность формировать коллективное сознание.

Ключевые выводы.

Современные теории власти расширили горизонты политической философии, сместив акцент с традиционного понимания власти как насилия и подавления к анализу норм, практик, дискурсов и технологий.

Вебер показал, что устойчивость власти основывается на её легитимности, а рационально-правовое господство и бюрократия стали основой современного государства.

Арендт предложила видеть власть не в принуждении, а в согласии и коллективном действии, открыв возможность мыслить власть как форму совместного бытия.

Фуко выявил дисциплинарные и биополитические механизмы власти, показав, что контроль осуществляется не только через институты, но и через тела, повседневные практики и знания.

В XXI веке власть всё чаще проявляется в формах цифрового контроля, биополитики и информационного воздействия, что требует переосмысления её природы и границ.

Рекомендуемая литература.

● Вебер М. Хозяйство и общество. – М.: Издательство ВШЭ, 2016.

● Арендт Х. О насилии. – М.: Ad Marginem, 2014.

● Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. – СПб.: Алетейя, 2000.

● Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. – М.: Ad Marginem, 1999.

● Фуко М. Воля к знанию. – М.: Наука, 1996.

● Дин М. Государственность и управление: введение в правительственность. – М.: Логос, 2010.

● Агамбен Дж. Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь. – М.: Европа, 2011.

● Хардт М., Негри А. Империя. – М.: Праксис, 2004.

● Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. – М.: ГУ ВШЭ, 2000.

● Зубофф Ш. Эпоха surveillance capitalism. – Лондон: Profile Books, 2019.

Вопросы для семинара.

В чём различие между понятием «власть» у Вебера и у Фуко? Можно ли их концепции совместить?

Почему Арендт утверждала, что насилие разрушает власть, а не усиливает её? Какие примеры XX–XXI веков подтверждают или опровергают эту мысль?

Как дисциплинарная власть, описанная Фуко, проявляется в современных школах, больницах или корпорациях?

В чём состоит практическое значение концепции биополитики для анализа политики здравоохранения или экологии?

Можно ли рассматривать цифровые технологии (big data, социальные сети, алгоритмы) как продолжение дисциплинарной власти или это качественно новый режим контроля?

Как соотносятся легитимность власти (по Веберу) и согласие граждан (по Арендт) с современными кризисами демократии и ростом авторитарных тенденций?

Является ли информационная власть (через медиа и когнитивные технологии) самостоятельным типом власти или её можно рассматривать как развитие идей Фуко?

Глава 3. Институты и агентства: разведки, спецслужбы и государственная политика.

3.1. Введение в проблематику.

Современные государства представляют собой сложные социально-политические системы, функционирование которых невозможно без специализированных институтов, обеспечивающих устойчивость внутреннего порядка и защиту национальных интересов на международной арене. Среди таких институтов особое место занимают разведывательные службы и специальные агентства, чья деятельность в XX–XXI веках превратилась в один из ключевых элементов государственной политики и стратегического управления.

Хотя работа спецслужб традиционно окутана завесой секретности, значительный объём информации о принципах их функционирования, институциональной структуре и политическом значении представлен в открытых источниках. К ним относятся парламентские отчёты и стенограммы заседаний, материалы комиссий по надзору за разведкой, публикации аналитических центров (think tanks), академические исследования и сравнительные международные обзоры. Именно эти источники создают возможность рассматривать разведку не только как «невидимую руку» национальной безопасности, но и как прозрачный, поддающийся теоретическому и эмпирическому анализу элемент политической системы.

Анализ публичных данных показывает, что спецслужбы в современном мире выходят за рамки исключительно силового инструмента. Они выступают активными участниками политического процесса, влияя на процессы принятия решений, формирование повестки дня и структуру информационного пространства. В спектр их задач входят борьба с международным терроризмом и организованной преступностью, противодействие киберугрозам, разведывательная поддержка внешнеполитических решений, а также участие в обеспечении экономической и энергетической безопасности. Более того, в условиях глобализации и цифровой трансформации именно спецслужбы оказываются среди ведущих акторов, формирующих подходы к контролю и управлению информационными потоками.

Особый исследовательский интерес вызывает различие моделей функционирования разведывательных институтов в демократических и авторитарных режимах. В первых – на первый план выходит проблема подотчётности и парламентского контроля, во вторых – вопросы централизации власти, политической лояльности и инструментализации спецслужб в интересах правящей элиты. В обоих случаях остаётся актуальным вопрос о соотношении между необходимостью сохранения государственной тайны и требованиями прозрачности в демократическом обществе.

В последние десятилетия в дискурсе международных исследований закрепились такие категории, как информационная политика, стратегические коммуникации, кибербезопасность и когнитивное управление, которые обозначают новые формы взаимодействия разведывательных институтов с обществом и глобальным медиапространством. В рамках этих направлений спецслужбы всё чаще рассматриваются не только как силовые структуры, но и как агенты производства дискурсов, норм и символических форм влияния.

Таким образом, в данной главе будут рассмотрены следующие аспекты:

● структура и функциональные модели современных разведывательных агентств на основе открытых источников;

● роль спецслужб в формировании и реализации государственной информационной политики;

● публичные исследования и аналитические материалы (например, отчёты Stockholm Centre for Eastern European Studies – SCEEUS, документы разведывательных комитетов США, ЕС и других стран);

● сравнительный анализ демократических и недемократических систем управления разведкой, включая механизмы надзора и контроля.

Важно подчеркнуть, что исследование ограничивается исключительно официально доступными материалами, признанными предметом публичного анализа. Такой подход позволяет рассматривать разведку как специфический социально-политический институт и включать её в более широкий контекст политической философии, теории власти и современного государственного управления.

3.2. Историческая эволюция разведывательных структур (от начала XX века до наших дней).

Разведывательные службы в их современном понимании – как профессионализированные институты сбора и анализа информации, встроенные в государственный аппарат – оформились сравнительно недавно. Хотя практика тайных агентов, военной разведки и дипломатического шпионажа имеет тысячелетнюю историю, именно XX век стал эпохой институционализации разведывательных структур.

Ранний XX век: разведка в условиях мировых войн.

Первая мировая война (1914–1918) обозначила качественный поворот. Если ранее разведка была преимущественно военной и дипломатической, то в годы мировой войны она приобрела массовый и систематический характер. Использование радиоперехвата, криптографии, агентурной сети и контрразведки продемонстрировало, что информационное измерение войны стало не менее значимым, чем фронтовое противостояние.

В межвоенный период разведывательные службы ряда стран получили статус самостоятельных государственных институтов. В Великобритании были институционализированы MI5 (контрразведка) и MI6 (внешняя разведка), в СССР – создана система органов государственной безопасности (ЧК, ОГПУ, НКВД), в США разведывательная работа оставалась фрагментированной, пока не была централизована позже, во время Второй мировой войны.

Вторая мировая война и начало холодной войны.

Вторая мировая война (1939–1945) радикально усилила роль разведки. Ключевым примером стало британское правительственное кодовое и шифровальное управление (GC&CS, позже GCHQ), расшифровавшее немецкую «Энигму». В США в 1942 году был создан Office of Strategic Services (OSS) – прототип будущего ЦРУ. В СССР разведывательная деятельность НКВД и ГРУ сыграла огромную роль в стратегическом обеспечении войны.

С окончанием войны началась новая эпоха – холодная война (1947–1991), когда разведывательные службы стали фронтом глобального противостояния. В 1947 году в США учреждается Центральное разведывательное управление (CIA), а в 1954 году в СССР создаётся Комитет государственной безопасности (КГБ). Разведка становится не просто инструментом обороны, но и активным механизмом влияния на мировую политику: проведение тайных операций, поддержка союзных режимов, вмешательство в информационную и идеологическую сферу.

Постбиполярный мир и вызовы глобализации.

Распад СССР в 1991 году и окончание холодной войны трансформировали миссию разведывательных институтов. Угроза глобальной ядерной конфронтации отступила, и на первый план вышли новые вызовы: региональные конфликты, терроризм, нелегальная миграция, наркотрафик. В это время акцент смещается с классического «шпионажа» к комплексной аналитике и прогнозированию.

Особое значение приобрела проблема терроризма, особенно после терактов 11 сентября 2001 года в США. Эти события стали катализатором масштабной реорганизации разведывательного сообщества: в США был создан Департамент внутренней безопасности (DHS), учреждён пост Директора национальной разведки (DNI), усилилась координация между ФБР, ЦРУ, АНБ и военными структурами.

В Европе и России также начались процессы перестройки разведывательных органов в сторону многоуровневого контроля и расширения функций – от борьбы с терроризмом до защиты киберпространства.

XXI век: цифровая революция и новая разведывательная парадигма.

Современный этап характеризуется радикальными изменениями в природе разведывательной деятельности, связанными с цифровой трансформацией. Если в XX веке ключевыми источниками информации были агентурные сети, радиоэлектронная разведка и спутниковые технологии, то в XXI веке на первый план выходят:

● Big Data – обработка огромных массивов данных в реальном времени;

● Социальные сети – как площадка для мониторинга общественных настроений и инструмент информационного воздействия;

● Киберразведка и кибервойна – операции по взлому информационных систем, защите инфраструктуры, противодействию цифровому шпионажу;

● Искусственный интеллект – автоматизация анализа разведывательных данных, выявление скрытых закономерностей, прогнозирование поведения индивидов и сообществ.

Сегодня разведывательные агентства рассматриваются как многофункциональные институты, выполняющие не только классические задачи «тайного наблюдения», но и активно влияющие на глобальные процессы – от обеспечения экономической безопасности и защиты критической инфраструктуры до участия в формировании общественного мнения через стратегические коммуникации.

Вывод.

Эволюция разведывательных структур в XX–XXI веках демонстрирует их движение от узко военных и политических задач к комплексному управлению информационными потоками и социальной динамикой. Если в начале века разведка была вспомогательным инструментом дипломатии и войны, то к XXI веку она превратилась в один из центральных механизмов глобальной политики и управления рисками в условиях взаимосвязанного мира.

3.3. Структура и функции современных разведывательных агентств (по открытым данным).

Современные разведывательные агентства представляют собой институционализированные механизмы сбора, анализа и интерпретации информации, которые обеспечивают как внутреннюю безопасность государства, так и его позиции во внешней политике. Несмотря на то, что деятельность спецслужб традиционно связана с секретностью, значительная часть сведений о целях, структуре и функциях этих организаций становится достоянием общественности через парламентские отчёты, правительственные документы, экспертные исследования и публикации аналитических центров.

Такое «окно прозрачности» позволяет рассматривать разведку не только как скрытый силовой ресурс, но и как часть политической системы, оказывающую непосредственное влияние на формирование государственной повестки, стратегических коммуникаций и информационной политики. Сравнительный анализ показывает, что, независимо от различий в политических системах, разведывательные структуры имеют ряд общих функций: разведывательная деятельность за рубежом, контрразведка, кибербезопасность, аналитическая поддержка органов власти. Отличия проявляются главным образом в уровне парламентского контроля, степени публичности отчётности и характере взаимоотношений с обществом.

3.3.1. ЦРУ (Central Intelligence Agency, США).

ЦРУ, созданное в 1947 г. (National Security Act), стало ключевым элементом послевоенной американской архитектуры безопасности. Согласно открытым источникам, его функции включают:

● сбор и обработку разведданных за пределами США;

● подготовку аналитических материалов для президента и Совета национальной безопасности;

● проведение специальных операций в поддержку внешнеполитических интересов;

● исследование транснациональных угроз (терроризм, наркотрафик, киберугрозы).

В последние десятилетия акцент смещается в сторону технологической разведки и взаимодействия с союзниками по НАТО, а также на интеграцию данных из цифровых источников.

3.3.2. ФБР (Federal Bureau of Investigation, США).

ФБР выполняет функции федерального правоохранительного органа и контрразведки. В открытых отчётах выделяются следующие направления:

● противодействие терроризму и внутреннему экстремизму;

● борьба с иностранным шпионажем;

● обеспечение кибербезопасности и защита критической инфраструктуры;

● расследование транснациональной преступности.

Особенность ФБР – регулярная публикация подробных статистических отчётов (FBI Crime Reports), что делает его одним из наиболее «прозрачных» органов разведывательно-следственной системы.

3.3.3. АНБ (National Security Agency, США).

АНБ является ведущим институтом США в области криптографии, радиоэлектронной разведки и киберопераций. По данным открытых источников:

● отвечает за перехват и анализ глобальных электронных коммуникаций;

● разрабатывает системы шифрования для органов власти;

● участвует в сетях международного обмена разведданными, в частности в альянсе Five Eyes.

После утечек Э. Сноудена (2013) деятельность АНБ стала объектом общественных дебатов о соотношении прав на безопасность и приватность.

3.3.4. MI6 (Secret Intelligence Service, Великобритания).

MI6 (SIS) специализируется на внешней разведке. С 1990-х годов её функции официально признаны государством. В парламентских отчётах указываются:

● сбор и обработка информации за рубежом;

● аналитическая поддержка внешней политики;

● участие в стратегических коммуникациях и международных информационных операциях.

В отличие от периода «холодной войны», современный MI6 акцентирует внимание на международном сотрудничестве в области киберугроз и терроризма.

3.3.5. BND (Bundesnachrichtendienst, Германия).

Федеральная разведывательная служба ФРГ (осн. 1956) отвечает за сбор информации за пределами страны. Основные функции:

● мониторинг транснациональных угроз, включая терроризм и организованную преступность;

● анализ миграционных процессов и их влияния на безопасность;

● противодействие киберугрозам.

BND подлежит парламентскому контролю через специальные комиссии Бундестага, что является важным элементом демократической системы. Однако в ряде случаев (например, в контексте сотрудничества с АНБ) поднимаются вопросы о границах этой подотчётности.

3.3.6. ФСБ (Федеральная служба безопасности, Россия).

ФСБ, являясь правопреемником КГБ, в постсоветской архитектуре выполняет функции контрразведки и внутренней безопасности. По открытым данным:

● ведёт оперативно-разыскную деятельность внутри страны;

● контролирует борьбу с терроризмом и экстремизмом;

● активно участвует в кибероперациях и информационном противоборстве.

В отличие от западных моделей, ФСБ подвержена минимальному парламентскому контролю и встроена в централизованную вертикаль власти, что отражает особенности политического режима.

3.3.7. Другие примеры.

● DGSE (Франция) – внешняя разведка, аналог MI6.

● Mossad (Израиль) – спецслужба с акцентом на специальные операции и антитеррор.

● MSS (КНР) – сочетает функции внешней разведки и внутреннего контроля, что типично для недемократических систем.

Таким образом, открытые данные позволяют заключить, что современные разведывательные агентства, сохраняя общие функции, отражают специфику политических режимов. В демократических государствах ключевой акцент делается на институциональной подотчётности и ограничениях полномочий, тогда как в авторитарных системах спецслужбы функционируют как инструмент политической власти и контроля общества.

Ключевые выводы.

Институционализация разведки.

Современные спецслужбы являются не просто «силовыми органами», а важнейшими институциональными элементами государственной политики, активно участвующими в формировании внешнеполитической повестки, информационной стратегии и национальной безопасности.

Разведка и информационная политика.

Открытые данные свидетельствуют о том, что разведывательные агентства всё чаще вовлекаются в сферу информационной борьбы, стратегических коммуникаций и киберопераций, что делает их акторами не только военной, но и культурной/информационной политики.

Модели подотчётности.

В демократических системах (США, Великобритания, Германия) спецслужбы подлежат парламентскому и общественному контролю, что формирует баланс между безопасностью и правами граждан. В недемократических режимах (Россия, Китай) разведка встроена в централизованную вертикаль власти и используется как инструмент политического контроля.

Эволюция функций.

От классических моделей внешней и внутренней разведки XX века спецслужбы перешли к комплексной системе: внешняя разведка, контрразведка, киберразведка, аналитическая поддержка и стратегические коммуникации.

Глобализация и кооперация.

В условиях взаимозависимости глобальной безопасности спецслужбы развивают транснациональные альянсы (например, Five Eyes), что отражает необходимость совместного реагирования на киберугрозы, терроризм и транснациональную преступность.

Рекомендуемая литература.

● Andrew, C. (2009). The Defence of the Realm: The Authorized History of MI5. London: Penguin.

● Aldrich, R. J. (2010). GCHQ: The Uncensored Story of Britain's Most Secret Intelligence Agency. HarperPress.

● Gentry, J. A., & Gustafson, K. M. (2019). Strategic Warning Intelligence: History, Challenges, and Prospects. Georgetown University Press.

● Johnson, L. K. (2017). National Security Intelligence. Polity Press.

● Lowenthal, M. M. (2020). Intelligence: From Secrets to Policy. CQ Press.

● Rid, T. (2020). Active Measures: The Secret History of Disinformation and Political Warfare. Farrar, Straus and Giroux.

● SCEEUS Reports (Stockholm Centre for Eastern European Studies) – регулярные аналитические обзоры по вопросам безопасности и роли спецслужб в международной политике.

Вопросы для семинара.

В чём заключается принципиальное различие между разведкой и контрразведкой? Какие примеры разделения этих функций мы наблюдаем в современных государствах?

Как изменились функции разведывательных служб с середины XX века до настоящего времени? Какие новые угрозы определили эту трансформацию?

В чём состоят преимущества и недостатки парламентского контроля над разведывательными агентствами? Может ли чрезмерная прозрачность снижать их эффективность?

Как разведка участвует в формировании информационной политики государства? Можно ли говорить о «разведке как акторе стратегических коммуникаций»?

Чем отличаются демократические модели управления разведкой от авторитарных? Как это отражается на внутренней политике и международных отношениях?

В какой мере глобальные альянсы спецслужб (например, Five Eyes) ограничивают или, наоборот, расширяют суверенитет национальных разведок?

Глава 4. Массовая коммуникация и массовая психология.

4.1. Введение в проблематику.

Современное общество принципиально немыслимо без систем массовой коммуникации, которые обеспечивают циркуляцию информации, формирование общественного мнения и интеграцию социальных институтов в единое символическое пространство. Уже более ста лет именно медиа во многом определяют характер политической динамики, культурных трансформаций и социальных изменений.

Историческая траектория развития коммуникационных технологий демонстрирует закономерный переход от локальных форм к глобальным сетевым структурам. Если в XIX веке главным каналом воздействия на массовое сознание выступала печатная пресса, задававшая стандарты политической журналистики и массовой литературы, то в XX веке ключевую роль начали играть радио и телевидение, обеспечившие не только оперативность передачи информации, но и эмоционально-визуальное воздействие на аудиторию. Наконец, XXI век стал эпохой цифровых платформ, социальных сетей и алгоритмически управляемых медиасред, которые создали по сути новое измерение глобального информационного пространства.

Массовая коммуникация в этом контексте предстает не просто как процесс передачи сообщений, но как производство смыслов, символов и норм, структурирующих коллективные представления о реальности. Она становится ареной борьбы за интерпретации и легитимацию власти, а также инструментом социальной мобилизации и контроля.

Неотъемлемой частью этой проблематики является массовая психология – дисциплина, анализирующая механизмы восприятия, интерпретации и эмоционального реагирования со стороны больших социальных групп. С момента классических исследований Г. Лебона, З. Фрейда и других мыслителей стало очевидно, что толпа или массовая аудитория обладают особой восприимчивостью к внушению, упрощению и символическим воздействиям. Современные исследования в области когнитивных наук и медиапсихологии дополнили эти представления, показав, каким образом структурные особенности внимания, памяти и социальных стереотипов формируют устойчивые паттерны восприятия информации.

Эволюция теорий массовой коммуникации в XX–XXI веках демонстрирует смещение акцентов: от ранних линейных моделей, где информация рассматривалась как «сигнал», передаваемый от источника к получателю (так называемая «теория пули» или «гиподермической иглы»), – к более сложным концепциям, учитывающим социальный контекст, роль посредников, механизмы обратной связи и когнитивные фильтры аудитории. Теории двухступенчатого потока коммуникации, концепции «повестки дня» (agenda-setting), фрейминг- и прайминг-подходы, культурологические и критические школы анализа медиа – все они отражают понимание того, что массовая коммуникация является не просто каналом, но институционализированным пространством производства власти и значений.

В этой главе будут рассмотрены:

● классические теории массовой коммуникации – от «теории пули» и модели Лассуэлла до концепции двухступенчатого потока информации и функционалистских моделей медиа;

● современные когнитивные и критические подходы, включая исследования в области «agenda-setting», фрейминга, нарративного анализа и культурологических теорий;

● роль массовой психологии в объяснении того, каким образом медиа воздействуют на восприятие, эмоции и поведение аудитории;

● взаимосвязь коммуникации, власти и общественного восприятия, что позволяет осмыслить медиа как инструмент легитимации, мобилизации и социального контроля.

Таким образом, задача данной главы заключается в том, чтобы показать, как развитие медиатехнологий и коммуникационных теорий стало неотъемлемой частью процессов управления обществом, как в демократических, так и в авторитарных контекстах. Массовая коммуникация предстает здесь не только как «зеркало» реальности, но и как активный инструмент её конструирования, влияющий на формирование политической лояльности, идентичности и культурных кодов современного мира.

4.2. Классические теории массовой коммуникации.

Формирование классических теорий массовой коммуникации тесно связано с процессом институционализации науки о коммуникации как самостоятельной дисциплины в первой половине XX века. В этот период исследователи стремились выработать универсальные модели, позволяющие описать и объяснить механизмы передачи информации, её восприятие и влияние на массовую аудиторию. Такой подход отражал особенности социального контекста эпохи: бурную индустриализацию, урбанизацию, рост грамотности и появление феномена «массового общества», в котором миллионы людей становились одновременно потребителями унифицированных культурных и информационных продуктов.

Классические концепции массовой коммуникации возникали на пересечении социологии, психологии, политологии и журналистики, а также находились под непосредственным влиянием исторических событий – от мировых войн и тоталитарных режимов до становления новых технологий распространения информации (радио, кино, телевидение). Центральным предметом исследования становился вопрос: каким образом медиа способны воздействовать на сознание и поведение больших социальных групп, и в какой степени аудитория является объектом внушения или же активным участником коммуникативного процесса.

Для ранних теорий было характерно стремление к линейным и относительно механистическим моделям: они исходили из предположения о прямой зависимости между сообщением, транслируемым через медиа, и реакцией аудитории. Медиа в этих концепциях представлялись как инструмент почти неограниченного воздействия, способный формировать общественное мнение, политическую лояльность и даже массовое поведение. Однако уже в середине XX века подобные представления начали подвергаться серьёзной критике, а классические модели уступили место более сложным теориям, учитывающим когнитивные и социальные фильтры восприятия информации.

4.2.1. Теория «магической пули» и модель гиподермической иглы.

Одной из первых и наиболее влиятельных в ранний период становления дисциплины стала так называемая теория «магической пули» (magic bullet theory), также известная как модель «гиподермической иглы» (hypodermic needle model). Она получила широкое распространение в 1920–1930-е годы и отражала характерные представления своего времени о роли медиа в формировании массового сознания.

Согласно данной концепции, средства массовой информации рассматривались как всесильный инструмент прямого и одностороннего воздействия на аудиторию. Послание, транслируемое через газету, радио или кинохронику, воспринималось как «пуля», мгновенно поражающая сознание индивида, либо как «инъекция», механически внедряющая в его психику определённые установки, эмоции и модели поведения. Таким образом, аудитория мыслилась как однородная и пассивная масса, лишённая индивидуальных фильтров восприятия и не обладающая возможностями для критического осмысления поступающей информации.

Исторический контекст объясняет популярность данной модели. Во-первых, стремительный рост печатной прессы, радио и кинематографа в первой трети XX века сопровождался верой в безграничную силу новых медиа. Во-вторых, практика государственной пропаганды, особенно в период Первой мировой войны и последующего становления тоталитарных режимов, продемонстрировала масштабы и эффективность организованного информационного воздействия. Пропагандистские кампании нацистской Германии, сталинского СССР, а также опыт использования радио в Соединённых Штатах и Великобритании для мобилизации общества подкрепляли представление о медиа как о «всемогущем инструменте управления массами».

Однако уже к середине XX века теория «магической пули» подверглась серьёзной критике. Эмпирические исследования коммуникации (например, знаменитые работы П. Лазарсфельда и его коллег о выборах в США) показали, что восприятие сообщений зависит от социальных связей, групповой принадлежности, когнитивных фильтров и личного опыта. Медиа оказались не столь всесильными, как предполагала гипотеза: аудитория не является пассивным объектом, а активно интерпретирует и избирательно усваивает информацию.

Тем не менее, несмотря на свою упрощённость и детерминистский характер, теория «гиподермической иглы» сыграла ключевую роль в становлении науки о массовой коммуникации. Она обозначила проблемное поле, поставила вопрос о влиянии медиа на массовое сознание и заложила основу для последующих, более комплексных моделей.

4.2.2. Модель Лассуэлла.

Американский политолог и социолог Гарольд Лассуэлл (Harold D. Lasswell) считается одним из основоположников системного анализа коммуникации. В 1948 году он предложил аналитическую схему, которая получила широкую известность как модель Лассуэлла. Она сводит коммуникационный процесс к пяти фундаментальным вопросам:

«Кто говорит? Что говорит? По какому каналу? Кому? С каким эффектом?»

Эта формула позволила структурировать исследование коммуникации как упорядоченного процесса, включающего пять ключевых элементов: источник (коммуникатор), сообщение (контент), канал передачи, аудиторию (реципиента) и эффект (результат воздействия). В отличие от ранних умозрительных концепций, модель Лассуэлла задала аналитические рамки, в которых коммуникация стала рассматриваться как последовательная цепочка действий, поддающихся эмпирическому изучению.

Несмотря на кажущуюся простоту и схематичность, данная модель оказала фундаментальное влияние на развитие исследований в области журналистики, политической коммуникации и массовой психологии. Она стала основой для анализа пропаганды, избирательных кампаний, рекламных практик, а также международных информационных потоков. Более того, «пятичленная формула» Лассуэлла и сегодня используется как базовый инструмент при структурировании эмпирических исследований, поскольку позволяет выявить не только участников и каналы коммуникации, но и соотнести намерения отправителя с фактическим воздействием на аудиторию.

Таким образом, модель Лассуэлла занимает особое место в истории теории массовой коммуникации: она представляет собой переход от общих рассуждений о «влиянии медиа» к системному и методологически строгому подходу, сделавшему возможным дальнейшее развитие дисциплины.

4.2.3. Теория двухступенчатого потока информации.

В 1940–1950-е годы в рамках эмпирических исследований электорального поведения в США, проведённых Полем Лазарсфельдом, Элиу Катцем и их коллегами (в частности, в знаменитых «Эри-Каунти» и «Декейтерских исследованиях»), была сформулирована концепция, вошедшая в историю под названием теория двухступенчатого потока коммуникации (two-step flow of communication).

Согласно этой теории, воздействие массмедиа на общество не является прямым и всеобъемлющим, как предполагали сторонники «гиподермической модели». Напротив, информационные потоки в социальной среде имеют опосредованный характер. Медиа в первую очередь воздействуют на ограниченную группу «лидеров мнений» (opinion leaders) – индивидов, обладающих более высоким уровнем информированности, социального капитала и авторитета в своих сообществах. Именно эти лидеры, перерабатывая, интерпретируя и адаптируя полученные сообщения, транслируют их далее своим социальным окружениям – родственникам, коллегам, друзьям, соседям.

Таким образом, аудитория предстала не как пассивная масса, автоматически усваивающая медийные импульсы, а как сложная сеть межличностных коммуникаций, в которой ключевую роль играют посредники, обладающие способностью фильтровать и переопределять значения. В этой перспективе процесс формирования общественного мнения приобретает нелинейный характер: медиа задают информационную повестку, но конечное восприятие и интерпретация сообщений зависят от социального контекста и межличностных связей.

Значение данной модели трудно переоценить. Она положила начало исследованию социальных сетей задолго до их цифровой эры, обозначив, что медиаэффекты необходимо анализировать через призму межличностного влияния. В дальнейшем теория двухступенчатого потока коммуникации стала методологической основой для:

● изучения динамики электоральных кампаний и политической мобилизации;

● анализа рекламных и маркетинговых стратегий, ориентированных на «целевых лидеров»;

● понимания механизмов распространения информации в социумах различного масштаба;

● исследований сетевых сообществ и цифровых медиа XXI века, где роль opinion leaders во многом перешла к блогерам, инфлюенсерам и модераторам сетевых дискуссий.

Тем самым, концепция Лазарсфельда и Каца стала важнейшим шагом в преодолении упрощённых представлений о медиа как о «всесильной инъекции». Она показала, что процессы массовой коммуникации следует рассматривать в контексте социальных структур, межличностных взаимодействий и символической власти, что делает её одной из ключевых классических теорий в области медиаисследований.

4.2.4. Функционалистские подходы.

В 1950–1960-е годы развитие исследований массовой коммуникации во многом определялось влиянием социологического функционализма, представленного в трудах Т. Парсонса, Р. Мертона и Ч. Райта. В рамках этого направления медиа начали рассматриваться не просто как инструменты воздействия на аудиторию, а как социальные институты, выполняющие структурно значимые функции в поддержании целостности и устойчивости общества.

Функционалистский анализ был тесно связан с общей парадигмой структурного функционализма, исходившей из идеи, что каждое социальное явление имеет определённое назначение в обеспечении стабильности системы. С этой позиции массовая коммуникация стала трактоваться как один из ключевых механизмов интеграции, координации и воспроизводства социального порядка.

Ч. Райт в своих работах выделил несколько основных функций массовых коммуникаций, которые впоследствии стали классическим основанием для анализа роли медиа:

Надзор за окружающей средой (surveillance) – информирование общества о происходящих событиях в локальном, национальном и международном масштабах. Медиа выполняют роль своеобразной «системы раннего предупреждения», обеспечивая аудиторию сведениями о потенциальных угрозах и возможностях.

Корреляция реакций общества (correlation) – интерпретация и объяснение информации, её сопоставление с существующими нормами и ценностями. В этой функции медиа способствуют формированию общественного консенсуса, согласованию коллективных действий и ориентации поведения граждан в условиях неопределённости.

Трансляция культурного наследия (transmission of cultural heritage) – передача от поколения к поколению базовых ценностей, социальных норм, культурных традиций и моделей поведения. Через эту функцию медиа становятся важнейшим агентом социализации и культурного воспроизводства.

Развлечение и снятие напряжения (entertainment) – обеспечение психологической разгрузки и эмоционального отдыха аудитории. Медиа предоставляют формы досуга, способствуют смягчению социальной напряжённости и повышению уровня удовлетворённости повседневной жизнью.

Р. Мертон, в свою очередь, дополнил этот перечень, введя различие между явными (manifest) и латентными (latent) функциями медиа. Первые соответствуют заявленным и очевидным задачам коммуникации (например, информирование), вторые же раскрывают скрытые социальные последствия (например, усиление конформизма или отвлечение от социальных проблем). Такой подход позволил глубже понять противоречивую природу медиасистемы, одновременно интегрирующую общество и способную воспроизводить социальные неравенства.

Значимость функционалистских подходов состоит в том, что они предложили системное объяснение роли медиа, вписав их деятельность в общую структуру общественных процессов. В отличие от ранних моделей, фокусировавшихся преимущественно на прямом воздействии на индивида, функционализм раскрыл институциональную и структурную природу массовой коммуникации. Медиа предстали как необходимые элементы социального организма, обеспечивающие не только передачу информации, но и поддержание культурной преемственности, согласование общественных действий и интеграцию общества в целом.

Несмотря на последующую критику за излишний консенсусный и «стабилизирующий» характер, функционалистские теории заложили фундамент для институционального анализа коммуникации и остаются важным этапом в эволюции медиатеоретической мысли.

4.2.5. Переход к более сложным моделям.

К концу 1960-х годов исследование массовой коммуникации вступило в новый этап, обусловленный как изменениями в общественно-политическом контексте, так и внутренней эволюцией научной мысли. Стало очевидно, что прежние линейные модели коммуникации – от «магической пули» и «гиподермической иглы», предполагающих прямое и практически автоматическое воздействие сообщения на аудиторию, до функционалистских подходов, акцентировавших внимание на институциональной роли медиа, – оказываются недостаточными для объяснения всей сложности процессов восприятия, интерпретации и усвоения информации.

Несмотря на значимость этих моделей для становления дисциплины, они в значительной мере сохраняли редукционистский характер, фиксируя либо механизмы воздействия «источник → сообщение → аудитория», либо институциональные функции медиа в обществе. Однако накопление эмпирических данных, развитие психологии восприятия, социологии знания и культурологии постепенно выявили необходимость учитывать активную роль аудитории и множественность факторов, влияющих на коммуникационный процесс.

В 1970-е годы в центре внимания исследователей оказались новые направления, акцентировавшие внимание на когнитивных и культурных аспектах коммуникации. Среди них ключевыми стали:

Теория повестки дня (agenda-setting) (М. Маккомбс, Д. Шоу), показавшая, что медиа не столько определяют, что думать, сколько влияют на то, о чём думать, структурируя общественное внимание и иерархию значимости событий.

Теория фрейминга (framing theory), развивавшая идеи социологии знания (Э. Гофман), которая обратила внимание на то, каким образом средства массовой информации задают рамки интерпретации происходящего, формируя когнитивные схемы и определяя возможные углы зрения на социальную реальность.

Исследования когнитивных фильтров и селективного восприятия, восходящие к психологии коммуникации, продемонстрировавшие, что аудитория активно отбирает, интерпретирует и переосмысливает сообщения в зависимости от предшествующего опыта, установок и социальных идентичностей.

Подходы, связанные с культурными кодами и семиотикой (С. Холл, У. Эко), которые позволили рассматривать коммуникацию как процесс производства и интерпретации смыслов в рамках культурных контекстов, где медиатексты становятся многозначными, а аудитория выступает соавтором в их интерпретации.

Таким образом, переход от линейных и функционалистских моделей к более сложным концепциям означал фундаментальный парадигмальный сдвиг в медиатеории. В центре анализа оказались не только медиасообщения и их институциональная роль, но и процессы конструирования реальности, когнитивного отбора и культурной интерпретации.

Этот этап стал переходным звеном к постпозитивистским и критическим направлениям исследований, где коммуникация рассматривалась как многомерный и многоуровневый процесс, в котором переплетаются структура медиа, властные отношения, когнитивные механизмы и культурные коды. Именно эти концепции легли в основу последующего развития теорий, подробно рассматриваемых в следующем разделе.

4.2.6. Теории использования и удовлетворения (Uses and Gratifications Theory).

Переход к когнитивным и культурологическим моделям в 1960–1970-е годы подготовил почву для формирования одного из наиболее влиятельных направлений в исследованиях массовой коммуникации – теорий использования и удовлетворения (Uses and Gratifications Theory, далее – U&G). Этот подход, связанный с именами Э. Кацa, Дж. Блюмлера, М. Гуревича и других исследователей, стал реакцией на ограниченность прежних концепций, которые рассматривали аудиторию преимущественно как пассивный объект воздействия.

U&G-подход радикально менял перспективу анализа: он исходил из того, что именно индивиды и социальные группы выступают активными субъектами коммуникационного процесса, которые сами выбирают медиа и медиаконтент в зависимости от своих потребностей, мотивов и социальных контекстов. Тем самым аудитория перестала трактоваться как однородная масса, а начала пониматься как совокупность разнородных акторов, ориентирующихся на удовлетворение определённых психологических, когнитивных и социальных запросов.

Классические исследования в русле U&G выделяли несколько ключевых групп потребностей, удовлетворяемых посредством медиа:

Когнитивные потребности – поиск информации, знаний, ориентации в социальной и политической реальности.

Аффективные потребности – получение эмоционального опыта, эстетического удовольствия, эмпатии.

Социальные интегративные потребности – поддержание связей с социальной группой, идентификация с сообществами, укрепление чувства принадлежности.

Интегративно-личностные потребности – формирование и поддержание личной идентичности, самоуважения, статуса.

Эскапистские и рекреационные потребности – отдых, снятие напряжения, развлечение, уход от повседневных проблем.

Методологически U&G отличался акцентом на качественные и эмпирические исследования аудитории, включая опросы, интервью, кейс-стади. Это позволило выявить разнообразие практик медиапотребления и показать, что выбор каналов коммуникации детерминируется не только доступностью медиа, но и целостным комплексом социальных ролей, жизненных стратегий и культурных предпочтений.

Несмотря на свою популярность и продуктивность, теория использования и удовлетворения подвергалась и критике. Во-первых, её упрекали в излишнем индивидуализме и игнорировании структурных факторов – например, власти медиаиндустрии, политических рамок или экономических ограничений. Во-вторых, ряд исследователей указывал на методологические трудности верификации мотивов аудитории, поскольку самоотчёты респондентов подвержены когнитивным искажениям.

Тем не менее, U&G-подход оказал значительное влияние на развитие медиатеории. Он способствовал смещению исследовательского фокуса от медиа к аудитории, а также стал основой для анализа новых форм коммуникации – от телевидения до цифровых и интерактивных медиа. В эпоху интернета и социальных сетей подход использования и удовлетворения получил новое звучание: именно через него объясняются механизмы вовлечённости пользователей, практики самопрезентации и поддержания социальных связей в цифровых средах.

Таким образом, теория использования и удовлетворения стала важным шагом в развитии медиатеории, позволившим закрепить представление об аудитории как о динамическом и активном акторе, формирующем собственные стратегии взаимодействия с медиа в зависимости от личных и социальных потребностей.

4.3. Современные подходы: agenda-setting, framing, priming, cultivation.

Развитие исследований массовой коммуникации во второй половине XX века стало важным этапом в становлении медиатеории как самостоятельной академической дисциплины. Если ранние модели, такие как «магическая пуля» или теория двухступенчатого потока информации, стремились объяснить прямое и относительно однолинейное воздействие СМИ на аудиторию, то с 1970-х годов в научном дискурсе нарастает интерес к более сложным, многомерным и контекстуализированным моделям. Эти подходы учитывают социальную структуру, когнитивные особенности восприятия, культурные коды и долгосрочные эффекты медиа.

Современные модели были во многом реакцией на ограниченность раннего функционализма и бихевиоризма, которые трактовали аудиторию как относительно пассивный объект внешних воздействий. Новые концепции исходили из необходимости объяснить, каким образом медиа участвуют в формировании повестки общественной жизни, структурировании смыслов и интерпретаций, подготовке когнитивных критериев для оценки событий, а также в долгосрочной социализации и культивации определённых картин мира.

Данный сдвиг был обусловлен несколькими факторами:

● глобализацией информационных потоков, сделавшей коммуникацию транснациональной и многослойной;

● цифровизацией медиа, изменившей структуру потребления информации и усилившей роль обратной связи;

● ростом когнитивных исследований, позволивших глубже понять механизмы восприятия и переработки сообщений;

● политическими трансформациями второй половины XX века, в которых медиа стали играть ключевую роль в легитимации власти и мобилизации общества.

В результате на первый план вышли четыре концептуальных направления, которые определили современную теорию массовой коммуникации:

Agenda-setting (установление повестки дня) – анализ того, каким образом медиа формируют общественные приоритеты, определяя значимость тем и событий.

Framing (фрейминг, или рамочное конструирование информации) – изучение того, какие когнитивные рамки задают медиа для интерпретации реальности.

Priming (прайминг) – исследование механизмов «когнитивной подготовки», определяющих, по каким критериям аудитория оценивает события и политических акторов.

Cultivation Theory (теория культивации) – рассмотрение долгосрочных эффектов систематического потребления медиа, формирующих устойчивые мировоззренческие ориентации и культурные нормы.

Каждое из этих направлений представляет собой относительно самостоятельную исследовательскую парадигму, опирающуюся на различные теоретико-методологические основания (от когнитивной психологии до культурных исследований). Однако вместе они формируют целостное понимание того, что медиа не только передают информацию, но и выступают как центральный механизм производства символической реальности, задающий рамки политического, социального и культурного мышления современного общества.

4.3.1. Теория установления повестки дня (Agenda-Setting Theory).

Теория установления повестки дня (agenda-setting theory), сформулированная американскими исследователями Максом Маккомбсом и Дональдом Шоу в 1972 году на основе знаменитого исследования президентских выборов в Чапел-Хилле (Северная Каролина), стала одной из ключевых в развитии медиатеории второй половины XX века. Её основная идея заключается в том, что средства массовой информации определяют не столько содержание мыслей аудитории (что именно она думает), сколько структуру внимания – то есть круг тем, которые воспринимаются как значимые и достойные общественного обсуждения. В классической формулировке: «Медиа успешно говорят людям не что думать, а о чём думать».

Основные механизмы установления повестки дня:

Селективный отбор тем – из всего спектра социальных событий журналисты и редакции выделяют лишь определённые вопросы, формируя тем самым иерархию значимости.

Интенсивность освещения – объём, частота и продолжительность упоминаний конкретных проблем усиливают их вес в общественном сознании.

Визуальная и содержательная презентация – расположение материалов на первых полосах газет, в начале новостных выпусков или в заголовках создаёт эффект приоритетности.

Взаимодействие с политическими и институциональными акторами – СМИ зачастую формируют повестку в тесной взаимосвязи с государственными структурами, партиями, корпорациями и экспертными сообществами, что отражает их роль как посредников между властью и обществом.

Эволюция концепции:

Уже в 1980–1990-е годы классическая модель получила развитие в виде agenda-setting второго уровня (second-level agenda-setting), или теории атрибутивного установления повестки. Здесь внимание сосредотачивается не только на том, какие темы поднимаются медиа, но и на том, какие именно характеристики или атрибуты связываются с этими темами и акторами. Например, не просто «экономика» как важный вопрос, а «кризис», «рост безработицы» или «успехи реформ». Тем самым формируется не только приоритетность обсуждения, но и структура когнитивных рамок, в которых аудитория интерпретирует явления.

Значение и применение:

Теория установления повестки оказала фундаментальное влияние на политологию, социологию коммуникаций и исследования международных отношений. Она позволяет объяснить, почему одни вопросы (например, климатические изменения, миграция или киберугрозы) становятся «горячими темами» глобальной дискуссии, а другие остаются на периферии. Более того, концепция активно используется для анализа:

● избирательных кампаний, где медиа формируют повестку кандидатов и ключевых вопросов;

● международных кризисов, где выбор тем и их акцентирование влияет на восприятие государств и международных акторов;

● цифровых медиа, где алгоритмы социальных сетей выполняют функцию «редакторов», скрыто управляя повесткой.

Таким образом, теория agenda-setting продемонстрировала, что власть медиа заключается не только в трансляции сообщений, но и в структурировании самого поля общественного дискурса, что делает её одним из центральных аналитических инструментов современной медиатеории.

4.3.2. Теория фрейминга (Framing Theory).

Теория фрейминга (framing theory) сформировалась во второй половине XX века как развитие и уточнение концепции установления повестки дня. Если теория agenda-setting акцентировала внимание преимущественно на том, какие темы попадают в центр общественного дискурса, то фрейминг сосредоточен на том, каким образом именно эти темы интерпретируются и структурируются в медиапространстве.

Ключевое понятие – фрейм (frame), который трактуется как когнитивная рамка, схема интерпретации или «оптика», через которую аудитории предлагается осмысление социальной реальности. Как отмечал Э. Гоффман в своей фундаментальной работе Frame Analysis (1974), фреймы структурируют человеческое восприятие, организуя и упорядочивая опыт, тем самым определяя, какие аспекты события будут выделены как значимые, а какие останутся в тени.

Фрейминг представляет собой сложный коммуникативный процесс, включающий несколько ключевых механизмов:

● отбор и акцентирование определённых характеристик события или актора (например, подчеркивание негативных последствий реформы вместо её потенциальных преимуществ);

● интерпретационное кодирование, когда журналистские тексты сопровождаются контекстуализацией, сравнениями или аналогиями, задающими аудитории определённый способ понимания;

● нормативное позиционирование, когда медиасообщение имплицитно транслирует ценностные суждения и указывает на «правильные» и «неправильные» интерпретации.

На практике один и тот же социальный или политический феномен может получать принципиально разные смысловые очертания в зависимости от применённого фрейма. Так, проблема миграции может быть представлена в медиадискурсе через фрейм «угрозы национальной безопасности», «гуманитарной катастрофы», «культурного разнообразия» или «экономического ресурса». В каждом из этих случаев общественная реакция, а также политические решения будут кардинально различаться.

Таким образом, фрейминг демонстрирует, что медиа не просто «отражают» реальность, а активно её конструируют, задавая интерпретационные рамки, в которых эта реальность мыслится и обсуждается. Данный подход тесно связан с теориями социального конструирования реальности (П. Бергер, Т. Лукман) и символической политики, поскольку в обоих случаях речь идёт о формировании коллективных смыслов и норм через дискурсивные практики.

Сегодня теория фрейминга является одним из наиболее продуктивных направлений в области анализа политической коммуникации, пропаганды, журналистики и международных отношений. Она позволяет выявлять скрытые механизмы смыслопорождения, объяснять, каким образом медиа формируют общественные представления о проблемах и событиях, а также анализировать конкуренцию различных акторов за «право на интерпретацию» в публичном пространстве.

4.3.3. Теория прайминга (Priming Theory).

Теория прайминга (priming theory) занимает центральное место в когнитивной парадигме исследований массовой коммуникации, демонстрируя, каким образом медиаконтент влияет не только на внимание аудитории, но и на те когнитивные критерии, которые становятся основой для оценки политических лидеров, социальных институтов или общественно значимых событий. В отличие от теории установления повестки дня, которая акцентирует внимание на том, какие темы считаются важными, прайминг объясняет, по каким именно признакам и основаниям аудитория выстраивает свои суждения о значимых вопросах общественной жизни.

Суть механизма прайминга заключается в том, что систематическое и повторяющееся освещение определённых проблем в медиапространстве «подготавливает» когнитивное поле аудитории, активируя соответствующие схемы восприятия и интерпретации. В результате именно эти аспекты становятся наиболее доступными для сознания и оказывают решающее влияние на процесс оценки. Иными словами, прайминг можно рассматривать как механизм «когнитивного акцентирования», при котором медиа структурируют не только содержание общественного дискурса, но и сами критерии, используемые при вынесении оценок.

Примером служит избирательный процесс: если СМИ в предвыборный период систематически акцентируют внимание на вопросах национальной безопасности, терроризма или международных угроз, то именно эта проблематика становится ключевым фильтром, через который граждане оценивают политических кандидатов. Даже если экономические или социальные вопросы объективно остаются актуальными, они отходят на второй план, уступая место тем критериям, которые были «активированы» медийной повесткой. Таким образом, прайминг демонстрирует, что медиа могут не напрямую «навязывать» оценки, а косвенно влиять на их структуру, формируя когнитивные ожидания и приоритеты.

Значимость прайминга проявляется в нескольких аспектах:

● Когнитивный уровень: прайминг активирует определённые когнитивные категории и схемы, повышая их доступность и снижая порог актуализации при оценке событий.

● Эмоционально-оценочный уровень: повторное обращение к конкретным темам усиливает их эмоциональную значимость, что влияет на интенсивность общественных реакций.

● Социально-политический уровень: прайминг опосредованно воздействует на электоральное поведение, расстановку приоритетов в государственной политике и динамику демократических процессов.

В академическом контексте прайминг рассматривается как связующее звено между теориями установления повестки дня и фрейминга. С одной стороны, он опирается на отбор и акцентуацию тем (agenda-setting), с другой – тесно сопряжён с рамочным конструированием информации (framing), поскольку именно через рамки задаются когнитивные параметры, активируемые в сознании аудитории.

Современные исследования прайминга развиваются в двух направлениях:

Политическая коммуникация, где изучается, как медиа влияют на критерии оценки политиков, партий и программ, формируя скрытые механизмы электорального выбора.

Междисциплинарные исследования когниции, где прайминг рассматривается в контексте психологии внимания и памяти, что позволяет объяснить, почему именно определённые стимулы оказываются более доступными для восприятия и оценки.

Таким образом, теория прайминга занимает важное место в системе современных медиатеорий, так как она демонстрирует, что медиа оказывают влияние не только на тематическую структуру общественной повестки, но и на глубинные когнитивные механизмы, определяющие способы социального суждения и политического выбора.

4.3.4. Теория культивации (Cultivation Theory).

Теория культивации (cultivation theory), разработанная Джорджем Гербнером и его коллегами в рамках проекта Cultural Indicators в 1970-е годы, является одной из наиболее значимых концепций в области исследований долгосрочного влияния средств массовой коммуникации. В отличие от подходов, сосредоточенных на краткосрочных или ситуативных эффектах (agenda-setting, framing, priming), теория культивации рассматривает медиа как мощный социальный институт, формирующий устойчивые когнитивные структуры, ценностные ориентации и модели восприятия социальной реальности.

Основной тезис Гербнера заключается в том, что телевидение, как наиболее массовая и повседневная форма медиа в середине XX века, не просто информирует или развлекает аудиторию, но и выступает в качестве культурного агента, который в долгосрочной перспективе формирует у зрителей специфическую «картину мира». При регулярном и продолжительном потреблении медиаконтента индивиды усваивают определённые представления о социальной действительности, которые начинают восприниматься как объективная норма.

Ключевой эмпирической находкой теории стало выявление феномена, получившего название «синдром злого мира» (mean world syndrome). Согласно этому эффекту, зрители, постоянно подвергающиеся воздействию телевизионного контента, насыщенного сценами насилия, криминала и конфликтов, начинают воспринимать окружающий мир как более опасный, жестокий и непредсказуемый, чем он является в действительности. Это, в свою очередь, усиливает чувство тревожности, недоверия и социальной дистанции, влияя на повседневные практики, политическое поведение и установки относительно институтов власти и правопорядка.

Значимость теории культивации проявляется в нескольких измерениях:

● Когнитивное измерение: медиа формируют долговременные когнитивные схемы и базовые представления о социальной реальности, которые оказывают влияние на интерпретацию новых событий и информации.

● Аффективное измерение: систематическое воздействие контента изменяет эмоциональное восприятие мира, повышает уровень страха, агрессивности или, напротив, апатии.

● Социальное измерение: медиа выполняют функцию «культурного педагога», транслируя нормы, ценности и стереотипы, которые закрепляются в массовом сознании и воспроизводятся в социальной практике.

В более широком контексте теория культивации демонстрирует, что медиа следует рассматривать не только как каналы передачи информации, но и как фундаментальные институты социализации, наряду с семьёй, образованием и религией. Они формируют долговременные установки, определяют границы допустимого и «нормального» и оказывают влияние на политическую культуру, межличностное доверие и общественную интеграцию.

Современные исследования теории культивации выходят за пределы телевидения, распространяясь на новые цифровые медиа, социальные сети и потоковые сервисы. Сегодня предметом анализа становится не только насилие, но и более широкий спектр явлений: гендерные стереотипы, этнические репрезентации, образы успеха и потребления, а также политическая идеология, закрепляемая через алгоритмические практики медиаплатформ. Это свидетельствует о высокой актуальности теории культивации как инструмента анализа долгосрочных культурных и социальных эффектов медийного воздействия в условиях глобализированной информационной среды.

Таким образом, теория культивации занимает особое место в современной медиатеории, так как она показывает, что влияние медиа не ограничивается краткосрочным изменением мнений и установок, а заключается в постепенном формировании фундаментальных представлений о социальной реальности, которые становятся основой коллективного опыта и культурной идентичности.

Вывод.

Современные подходы в исследованиях массовой коммуникации радикально трансформировали понимание природы медиаэффектов, показав их сложность, многоуровневость и долговременный характер. В отличие от ранних линейных моделей, которые представляли коммуникацию как прямую и одномоментную передачу сообщений от источника к аудитории, новые концепции подчеркивают, что медиа воздействуют на общество через целую систему опосредованных и взаимосвязанных когнитивных и культурных механизмов.

Теория установления повестки дня (agenda-setting) выявила, что медиа не предписывают содержание мыслей напрямую, но определяют тематические горизонты общественной дискуссии, задавая приоритеты и формируя контуры политической и социальной повестки. В свою очередь, теория фрейминга (framing) продемонстрировала, что значение имеют не только выделенные темы, но и способы их интерпретации: рамочные конструкции, символические коды и дискурсивные схемы направляют восприятие аудитории, задавая возможные траектории интерпретации событий.

Концепция прайминга (priming) расширила понимание когнитивных эффектов, объяснив, каким образом повторяющееся освещение определённых проблем «подготавливает» аудиторию к использованию именно этих проблемных критериев при оценке политических лидеров, общественных явлений или социально значимых процессов. Таким образом, медиа оказывают влияние на когнитивные фильтры, через которые индивиды конструируют суждения и принимают решения.

Наконец, теория культивации (cultivation theory) показала, что систематическое и долговременное воздействие медиаконтента формирует у аудитории устойчивые представления о социальной реальности. Медиа не только задают краткосрочные акценты, но и постепенно конструируют фундаментальные когнитивные структуры и ценностные ориентации, которые становятся основой коллективного опыта, политической культуры и социальной идентичности.

В совокупности эти подходы демонстрируют, что медиа функционируют не просто как инструменты информирования или развлечения, а как институционализированные механизмы производства социальной реальности. Их воздействие охватывает широкий спектр сфер – от политической мобилизации и демократических процессов до культурной социализации и воспроизводства социальных норм. Современные модели позволяют объяснить, почему медиа оказываются неотъемлемым элементом властных отношений и стратегий управления, а также почему они формируют устойчивые структуры общественного сознания, влияющие на долгосрочную динамику социальных и политических процессов.

Таким образом, медиа следует рассматривать как ключевой фактор современного общества, чьё влияние простирается далеко за пределы информационной сферы, охватывая политическую, культурную и социальную ткань коллективного бытия.

Ключевые выводы.

Эволюция исследований массовой коммуникации демонстрирует переход от линейных и механистических моделей воздействия к более сложным, многоуровневым концепциям, учитывающим когнитивные, культурные и социальные измерения.

Теория магической пули и первые эффекты (hypodermic needle) показали уязвимость аудитории перед медиавоздействием, но оказались ограниченными из-за недооценки избирательности восприятия и социального контекста.

Подход «ограниченных эффектов» (limited effects) в 1940–1960-е гг. внес коррективы, подчеркнув роль межличностных коммуникаций, социальных сетей и индивидуальных фильтров в процессе медиапотребления.

Теории использования и удовлетворения (uses and gratifications) сместили акцент на активность аудитории, её мотивы и потребности, показав, что медиапотребление является сознательным выбором.

Современные когнитивные подходы (agenda-setting, framing, priming, cultivation) расширили понимание медиаэффектов, продемонстрировав, что медиа не только информируют, но и структурируют реальность, формируют когнитивные критерии и долгосрочные мировоззренческие установки.

Медиа выступают как институционализированные механизмы производства смыслов, оказывающие фундаментальное воздействие на политическую, культурную и социальную жизнь общества.

Рекомендуемая литература.

Lasswell, H. (1948). The Structure and Function of Communication in Society.

Lazarsfeld, P., Berelson, B., & Gaudet, H. (1944). The People’s Choice: How the Voter Makes Up His Mind in a Presidential Campaign.

Katz, E., Blumler, J., & Gurevitch, M. (1974). Uses and Gratifications Research.

McCombs, M., & Shaw, D. (1972). The Agenda-Setting Function of Mass Media. Public Opinion Quarterly.

Entman, R. (1993). Framing: Toward Clarification of a Fractured Paradigm. Journal of Communication.

Iyengar, S., & Kinder, D. (1987). News That Matters: Television and American Opinion.

Gerbner, G., Gross, L., Morgan, M., & Signorielli, N. (1980). The “Mainstreaming” of America: Violence Profile No. 11. Journal of Communication.

McQuail, D. (2010). McQuail’s Mass Communication Theory.

Couldry, N., & Hepp, A. (2017). The Mediated Construction of Reality.

Вопросы для семинара.

В чём принципиальное различие между ранними моделями медиаэффектов («магическая пуля») и современными когнитивными подходами?

Как теория «ограниченных эффектов» изменила понимание роли межличностных коммуникаций в процессе воздействия медиа?

Какие исследовательские задачи ставила перед собой теория использования и удовлетворения, и насколько она актуальна в эпоху цифровых медиа?

В чём различие между концепциями agenda-setting и framing? Можно ли рассматривать их как взаимодополняющие?

Как механизм прайминга влияет на политическое поведение граждан в условиях избирательных кампаний?

Какие долгосрочные последствия для общественного сознания описывает теория культивации, и насколько она применима к современным цифровым платформам?

Можно ли говорить о том, что медиа формируют не только восприятие действительности, но и саму социальную реальность?

Глава 5. Психология убеждения: классика и современные исследования.

5.1. Введение.

Психология убеждения представляет собой одну из ключевых областей в рамках междисциплинарного изучения массовой коммуникации и занимает особое место на пересечении социальной психологии, когнитивных наук, политической науки и маркетинга. В отличие от классических теорий медиафункций, сосредоточенных преимущественно на институциональных и структурных механизмах воздействия на общество, психология убеждения смещает фокус на микросоциальный и индивидуально-когнитивный уровни анализа. Она исследует процессы восприятия, переработки и интерпретации сообщений, выявляя, каким образом индивидуальные и групповые особенности определяют восприимчивость к аргументам, символам и риторическим стратегиям.

Исторически интерес к проблеме убеждения тесно связан с практическими задачами – от политической агитации и пропаганды до рекламной индустрии и управления межличностным взаимодействием. Уже в первой половине XX века исследователи (К. Ховланд, Г. Лассуэлл, К. Левин и др.) обращались к изучению механизмов влияния, выявляя факторы, которые делают сообщения более убедительными. Однако по мере развития когнитивной психологии и поведенческих наук стало очевидно, что убеждение нельзя свести лишь к линейному воздействию «источник → сообщение → аудитория». Человеческое восприятие опосредуется когнитивными искажениями, эмоциональными состояниями, социальными контекстами и мотивационными установками, что делает процесс убеждения сложным, многомерным и динамическим.

Современный этап исследований характеризуется стремлением к интеграции различных теоретических направлений. С одной стороны, активно используются достижения когнитивной психологии и нейронаук, позволяющие описывать процессы переработки информации на уровне когнитивных схем, памяти и внимания. С другой – в центр анализа помещаются социальные факторы: нормы, ценности, культурные коды и ролевые ожидания, которые задают рамки интерпретации и делают некоторые аргументы более релевантными и убедительными, чем другие.

Таким образом, психология убеждения не ограничивается описанием техник влияния или набором риторических приёмов. Это комплексная дисциплина, которая:

● анализирует когнитивные механизмы (эвристики, фреймы, когнитивные искажения), определяющие эффективность аргументации;

● изучает социальные и культурные контексты, задающие рамки интерпретации;

● выявляет эмоциональные и мотивационные факторы, усиливающие или ослабляющие воздействие;

● исследует долгосрочные последствия систематического воздействия – от формирования установок до трансформации моделей поведения.

В этом смысле психология убеждения становится фундаментальной теоретической и прикладной областью, объясняющей не только отдельные случаи успешного влияния, но и более широкие процессы формирования общественного мнения, политической мобилизации, консюмеристских практик и культурной социализации. Она демонстрирует, каким образом медиа и коммуникативные практики, опираясь на универсальные психологические закономерности, способны не только транслировать информацию, но и конструировать социальную реальность.

5.2. Классические исследования: Р. Чалдини и «оружия влияния».

Одним из наиболее авторитетных и влиятельных исследователей психологии убеждения во второй половине XX века является Роберт Чалдини, чьи работы оказали фундаментальное влияние на становление современной науки о влиянии. Его книга Influence: The Psychology of Persuasion (1984) стала классическим трудом, в котором были систематизированы ключевые механизмы социального воздействия, опирающиеся не на сложные аргументы или рациональные конструкции, а на универсальные когнитивные и социальные закономерности человеческого поведения. Чалдини обозначил их как «оружия влияния» (weapons of influence), подчёркивая их универсальность, автоматичность и глубинное укоренение в структуре социального взаимодействия.

В основу концепции легли эмпирические исследования, наблюдения и эксперименты, демонстрирующие, что убеждение не является исключительно результатом рациональной аргументации. Человек, по Чалдини, склонен действовать в соответствии с устойчивыми «правилами» или когнитивными эвристиками, которые облегчают процесс принятия решений, но одновременно делают его предсказуемым и уязвимым для манипуляций.

К числу шести базовых принципов влияния относятся:

Принцип взаимности (reciprocity). Люди склонны отвечать услугой на услугу, даже если первоначальная услуга была минимальной. Этот механизм формирует основу социальных связей и используется как в межличностных отношениях, так и в стратегиях маркетинга (например, бесплатные образцы товара стимулируют последующую покупку).

Принцип обязательства и последовательности (commitment and consistency). После того как человек публично выразил согласие или сделал первый шаг, он с большей вероятностью продолжит придерживаться выбранной линии поведения, чтобы сохранить внутреннюю согласованность и социальную репутацию. В политическом контексте данный принцип проявляется, например, в мобилизации избирателей через предварительное включение их в символические или ритуальные действия.

Принцип социального доказательства (social proof). Поведение других людей воспринимается как ориентир для собственных решений. В условиях неопределённости индивиды ориентируются на «норму большинства». Данный принцип активно используется в рекламе («миллионы покупателей уже выбрали этот продукт») и в социальных медиа (количество лайков или подписчиков воспринимается как знак качества).

Принцип авторитета (authority). Сообщения, исходящие от источника с признанным статусом или экспертной легитимностью, воспринимаются как более убедительные. Эффективность данного принципа подтверждается как в политике (апелляция к экспертам, лидерам мнений, официальным лицам), так и в коммерческой рекламе (использование образов врачей, учёных или знаменитостей).

Принцип дефицита (scarcity). Ограниченность ресурсов или эксклюзивность предложения повышает его субъективную ценность. Идея «ограниченного времени» или «редкой возможности» является мощным стимулом к действию. В политической коммуникации этот механизм используется, например, в риторике «последнего шанса» или «неповторимой исторической возможности».

Принцип симпатии (liking). Люди более склонны соглашаться с теми, кто вызывает у них положительные эмоции или кажется привлекательным, близким и «своим». Этот принцип задействует эмоциональные механизмы идентификации и эмпатии, что особенно заметно в медиаобразах политиков, выстраивающих имидж «человека из народа».

Чалдини показал, что данные принципы действуют в самых разных сферах – от межличностных взаимодействий до глобальной политической коммуникации. Их универсальность обусловлена тем, что они встроены в фундаментальные механизмы социальной жизни: обмен, конформизм, иерархию, дефицит ресурсов и межличностные симпатии.

Значимость концепции Чалдини заключается в том, что она позволила интегрировать социально-психологические закономерности в анализ массовой коммуникации, маркетинга и пропаганды. В отличие от линейных моделей воздействия, подход Чалдини показал, что убеждение происходит не только через содержание сообщений, но и через использование скрытых когнитивных «коротких путей» (heuristics), которые аудитория применяет автоматически. Именно эта особенность делает «оружия влияния» столь действенными и одновременно столь уязвимыми с точки зрения этических дискуссий, связанных с манипуляцией общественным сознанием.

Таким образом, исследования Чалдини представляют собой не просто набор эмпирических наблюдений, но и фундаментальную концептуализацию психологических основ убеждения, которые остаются актуальными в условиях цифровой эпохи и новых медийных технологий.

5.3. Когнитивные искажения и эвристики: Д. Канеман и А. Тверски.

Развитие исследований психологии убеждения в конце XX века получило мощный импульс благодаря открытиям когнитивной психологии и поведенческой экономики, прежде всего – работам Даниэля Канемана и Амоса Тверски. Их исследования (Kahneman & Tversky, 1974; 1979) показали, что процесс принятия решений человеком не сводится к рациональному анализу информации: напротив, он структурирован множеством систематических ошибок мышления – когнитивных искажений, которые можно целенаправленно использовать в коммуникации и маркетинге. Эти открытия радикально изменили представление о том, каким образом формируются убеждения и поведенческие установки в условиях массового воздействия.

Одним из фундаментальных вкладов Канемана и Тверски стало изучение эвристик – упрощённых когнитивных стратегий, позволяющих человеку принимать быстрые решения в условиях ограниченного времени или информационной перегрузки. Хотя эвристики выполняют адаптивную функцию и экономят когнитивные ресурсы, они одновременно становятся источником систематических ошибок. Наиболее значимыми среди них являются:

● эвристика доступности (availability heuristic) – люди склонны оценивать вероятность события на основе того, насколько легко в памяти всплывают примеры;

● эвристика репрезентативности (representativeness heuristic) – склонность судить о вероятности на основе сходства с прототипом, даже если статистическая вероятность противоречит такому выводу;

● эвристика якорения и корректировки (anchoring and adjustment heuristic) – первая представленная информация формирует «якорь», который смещает все последующие оценки и решения.

Особое место в исследованиях Канемана занимает концепция двух систем мышления (Kahneman, 2011).

● Система 1 – быстрая, автоматическая, эмоционально окрашенная, опирающаяся на интуицию и эвристики.

● Система 2 – медленная, требующая усилий, аналитическая и логически обоснованная.

В повседневной жизни человек чаще руководствуется Системой 1, что делает его уязвимым к манипуляциям через язык, визуальные образы и эмоциональные триггеры.

Ключевым вкладом Тверски и Канемана также является открытие эффекта фрейминга (framing effect). Было показано, что одна и та же информация, представленная в разных формулировках («спасти 200 человек» vs. «погибнут 400 человек»), может радикально изменять выбор индивида. Это открытие имеет прямое отношение к медиапрактикам: формулировки заголовков, новостных сюжетов и политических лозунгов определяют, как аудитория будет воспринимать проблему – как угрозу, как возможность или как неизбежность.

Наконец, эффект якоря стал одной из наиболее ярких демонстраций иррациональности человеческого мышления. Эксперименты показали, что даже случайные цифры (например, число, выпавшее на рулетке) могут существенно повлиять на оценку стоимости товара или вероятность события. Для медиа и рекламы это означает, что первичное сообщение, «первый контакт» с информацией, способен задать рамку, из которой аудитория уже не выходит в дальнейшем обсуждении.

Таким образом, когнитивные искажения и эвристики, выявленные Канеманом и Тверски, представляют собой не просто ограничения рациональности, но и эффективный инструмент для целенаправленного воздействия. В условиях массовой коммуникации они становятся базой для технологий убеждения, позволяя журналистике, рекламе и политической риторике управлять вниманием, структурировать когнитивные ожидания и направлять общественные суждения в заданное русло. Эти открытия обосновали переход от линейных моделей воздействия к более сложным когнитивным концепциям, где ключевым становится вопрос: не только что говорят медиа, но и как именно они это формулируют, в какой последовательности и в каких контекстах.

5.4. Современные модели убеждения.

Современный этап исследований психологии убеждения характеризуется стремлением к интеграции классических психологических концепций и новейших достижений когнитивных наук. Если в ранних работах внимание сосредотачивалось на отдельных механизмах влияния – социальных принципах (Чалдини), когнитивных искажениях (Канеман и Тверски) или эмоциональной вовлечённости, – то в последние десятилетия акцент смещается на создание комплексных моделей, объясняющих вариативность восприятия и переработки сообщений в зависимости от когнитивных ресурсов, мотивации и контекста коммуникации.

Модель вероятностного усвоения (Elaboration Likelihood Model, Petty & Cacioppo, 1986).

ELM является одной из наиболее влиятельных и широко используемых теорий убеждения. Её основное допущение заключается в том, что эффективность сообщения зависит от уровня когнитивной вовлечённости аудитории.

● Центральный путь убеждения предполагает активное, рациональное осмысление аргументов: аудитория оценивает их логику, достоверность и внутреннюю согласованность. Убеждение, достигнутое через этот путь, носит устойчивый характер и менее подвержено последующим изменениям.

● Периферийный путь основан на поверхностных сигналах – привлекательности коммуникатора, его авторитетности, эмоциональной окрашенности сообщения или визуальных элементов. Эффект убеждения здесь быстрее достигается, но он более краткосрочен и уязвим к внешним воздействиям.

Таким образом, модель Petty и Cacioppo объясняет, почему одна и та же аудитория в разных ситуациях может реагировать либо на аргументы и факты, либо на эмоциональные и статусные маркеры. В этом смысле ELM стала фундаментом для практических стратегий маркетинга, политической коммуникации и медиапланирования.

Модель эвристического и систематического переработки (Heuristic-Systematic Model, Chaiken, 1980).

Данная модель, близкая по духу к ELM, также выделяет два уровня когнитивной обработки информации:

● систематическая переработка предполагает глубокое, аналитическое осмысление сообщения;

● эвристическая переработка ограничивается применением упрощённых правил («если эксперт сказал, значит, правда»; «если большинство так думает, значит, так и есть»).

HSМ отличается акцентом на гибридные формы восприятия: индивиды могут одновременно использовать и аналитические стратегии, и эвристики, что позволяет лучше понять реальную сложность процессов убеждения.

Теории нарративного убеждения (Green & Brock, 2000; Slater & Rouner, 2002).

В начале XXI века всё большее внимание стало уделяться не столько аргументативной, сколько повествовательной форме коммуникации. Нарративы оказывают мощное влияние на установки и ценности благодаря механизмам:

● транспортировки (immersive transportation) – «погружения» в сюжет, когда внимание и когниции полностью переключаются на историю;

● идентификации с персонажами – эмоциональной сопричастности к их опыту, что усиливает изменение установок;

● эмоциональной вовлечённости, делающей воздействие более устойчивым, чем традиционная аргументация.

Таким образом, истории – будь то художественные произведения, документальные нарративы или политическая мифология – становятся ключевым инструментом убеждения в эпоху медиакультуры.

Нейрокогнитивные исследования убеждения.

Современные работы с применением методов когнитивной нейронауки и функциональной магнитно-резонансной томографии (fMRI) открывают новые горизонты в понимании процессов убеждения. Исследования показывают, что:

● префронтальная кора активируется при аналитической обработке аргументов и рациональной аргументации;

● лимбическая система (в особенности миндалина) играет ключевую роль при восприятии эмоциональных стимулов;

● области, отвечающие за эмпатию и социальное познание (медиальная префронтальная кора, задняя поясная кора) активируются в процессе нарративного погружения и идентификации с героями.

Эти результаты подтверждают междисциплинарный характер исследований убеждения: сочетание психологии, когнитивных наук и нейробиологии позволяет не только глубже понять механизмы воздействия, но и выявить биологические основы тех стратегий, которые ранее рассматривались исключительно в поведенческом и социальном ключе.

Итог. Современные модели убеждения демонстрируют, что воздействие коммуникации невозможно свести к простым линейным схемам. Оно осуществляется через сложное взаимодействие когнитивных, эмоциональных и социальных процессов, а также определяется как формой (рациональная аргументация, нарратив, визуальные стимулы), так и контекстом восприятия. Это делает область психологии убеждения одной из наиболее динамично развивающихся сфер исследований в междисциплинарной науке о коммуникации.

5.5. Мотиваторы поведения и практические аспекты.

Современная психология убеждения демонстрирует, что эффективность коммуникации определяется не только когнитивными механизмами переработки информации, но и более фундаментальными мотивационными факторами, влияющими на выбор, восприятие и интерпретацию сообщений. Мотивационные установки формируют основу для того, каким образом индивид реагирует на информацию, каким стратегиям убеждения он более подвержен и какие формы воздействия оказываются наиболее результативными.

Стремление к когнитивной консистентности.

Одним из центральных положений в исследовании мотивационных факторов является теория когнитивного диссонанса, разработанная Л. Фестингером (Festinger, 1957). Она утверждает, что индивиды стремятся к внутреннему согласованию убеждений, ценностей и поведения. Несоответствие между ними вызывает психологический дискомфорт (диссонанс), который мотивирует человека либо изменить установки, либо рационализировать поведение. Этот механизм активно используется в медийной и политической практике: например, предвыборные кампании подталкивают избирателей к «последовательности» их предыдущих политических предпочтений, а рекламные стратегии строятся на минимизации несоответствия между образом потребителя и предлагаемым продуктом.

Потребность в принадлежности и социальные нормы.

Человеческое поведение в значительной степени определяется необходимостью быть частью социальной группы. Теории социального влияния подчеркивают, что нормы, разделяемые коллективом, оказывают мощное давление на индивида, формируя его установки и поведение. Социальное доказательство, как отмечал Чалдини, является одним из ключевых инструментов убеждения: человек часто воспринимает поведение других как ориентир для собственных решений. В политическом дискурсе данный механизм проявляется через апелляцию к большинству («все поддерживают», «народ выбирает»), а в маркетинге – через демонстрацию массового спроса («миллионы уже выбрали»).

Эмоциональные мотиваторы.

Современные исследования подтверждают, что эмоции играют столь же значимую роль в процессах убеждения, как и когнитивные факторы. К числу наиболее сильных эмоциональных мотиваторов относятся:

● страх, который стимулирует защитные и мобилизационные реакции;

● надежда, создающая позитивные ожидания будущего;

● радость, усиливающая готовность к сотрудничеству и открытость новому опыту;

● вина и стыд, которые формируют чувство моральной ответственности и социального контроля.

В политической практике эмоции используются для мобилизации электората (например, через риторику угроз и безопасности), а в рекламе – для ассоциирования бренда с положительными переживаниями.

Информационная насыщенность и когнитивная усталость.

Современная медиасреда характеризуется гипертрофированным информационным потоком, который существенно влияет на восприимчивость аудитории. Исследования показывают, что избыточная информационная нагрузка приводит к когнитивной усталости, снижению способности к критическому анализу и повышению роли эвристик. В условиях «информационного шума» индивиды предпочитают опираться на простые сигналы – авторитет источника, визуальные маркеры, эмоциональные акценты. Это объясняет, почему в эпоху цифровой медиатизации возрастают роль коротких сообщений, визуальных образов и меметических форматов коммуникации.

Практические аспекты применения.

Понимание мотивационных факторов убеждения имеет широкое прикладное значение:

● в политической коммуникации – для конструирования образов лидеров, формирования партийной идентичности, мобилизации электората и управления электоральным поведением;

● в маркетинге – для разработки рекламных стратегий, апеллирующих к эмоциям, социальным нормам и когнитивной последовательности потребителя;

● в медиа и журналистике – для акцентирования внимания на определённых темах и представления их в таком виде, чтобы они соответствовали мотивационным ожиданиям аудитории.

Таким образом, современная психология убеждения рассматривает мотивационные механизмы как ключевой элемент в объяснении того, почему определённые сообщения оказываются более убедительными, чем другие. Их изучение позволяет не только глубже понять закономерности восприятия информации, но и разрабатывать эффективные стратегии воздействия в условиях динамичной медиасреды и высокой конкуренции за внимание аудитории.

5.6. Выводы.

Анализ классических и современных исследований в области психологии убеждения позволяет сделать вывод о том, что процессы влияния медиа и коммуникации не могут быть сведены к упрощённым моделям передачи информации от источника к реципиенту. В отличие от ранних теоретических подходов, которые рассматривали аудиторию преимущественно как пассивный объект воздействия, современные концепции акцентируют внимание на многомерности и динамичности психологических процессов восприятия.

Ключевым элементом в понимании механизмов убеждения выступает сложное взаимодействие когнитивных искажений, эвристик, эмоциональных факторов и социальных контекстов. Работы Д. Канемана и А. Тверски показали, что принятие решений носит вероятностный и контекстуально обусловленный характер, опирающийся не только на рациональную аргументацию, но и на ментальные сокращения, формирующиеся в ходе опыта и социального взаимодействия. Принципы влияния, описанные Р. Чалдини, демонстрируют универсальность мотивационных установок, которые встроены в социальную природу человека и систематически активируются в условиях массовой коммуникации.

Современные модели убеждения, такие как теория вероятностного усвоения (ELM), модель эвристической и систематической обработки (HSM) и нарративные подходы, подчеркивают, что эффективность коммуникации зависит от глубины когнитивной переработки информации, уровня вовлечённости аудитории и соответствия сообщений её потребностям. Одновременно развитие нейрокогнитивных исследований убедительно демонстрирует, что эмоциональные и рациональные стимулы активируют различные области мозга, что объясняет разнородность реакций на одни и те же коммуникационные стратегии.

Практические аспекты изучения психологии убеждения особенно значимы в условиях цифровой медиасреды и информационной перегрузки. Понимание того, что информационный шум снижает когнитивные ресурсы аудитории и усиливает зависимость от эвристических суждений, имеет прямое значение для разработки политических, маркетинговых и медийных стратегий. Это также указывает на потенциальные риски манипулятивного использования психологических механизмов в целях конструирования общественного мнения, управления электоральным поведением и формирования потребительских предпочтений.

Таким образом, психология убеждения вносит принципиальный вклад в осмысление природы медиаэффектов, демонстрируя, что коммуникационное воздействие всегда является результатом сложного взаимодействия когнитивных, эмоциональных и социальных факторов. Данный вывод подчеркивает необходимость развития критического медиапотребления, навыков когнитивной рефлексии и медиаграмотности, которые выступают ключевыми условиями устойчивости общества к манипулятивным стратегиям и информационным искажениям.

Рекомендуемая литература.

Cialdini, R. (1984). Influence: The Psychology of Persuasion. New York: Harper Business.

Kahneman, D. (2011). Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Kahneman, D., & Tversky, A. (1979). Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk. Econometrica, 47(2), 263–291.

Petty, R. E., & Cacioppo, J. T. (1986). Communication and Persuasion: Central and Peripheral Routes to Attitude Change. New York: Springer.

Chaiken, S. (1980). Heuristic versus Systematic Information Processing and the Use of Source versus Message Cues in Persuasion. Journal of Personality and Social Psychology, 39(5), 752–766.

Green, M. C., & Brock, T. C. (2000). The Role of Transportation in the Persuasiveness of Public Narratives.Journal of Personality and Social Psychology, 79(5), 701–721.

Festinger, L. (1957). A Theory of Cognitive Dissonance. Stanford, CA: Stanford University Press.

O’Keefe, D. J. (2015). Persuasion: Theory and Research. 3rd ed. Thousand Oaks, CA: Sage.

Dillard, J. P., & Shen, L. (Eds.). (2013). The SAGE Handbook of Persuasion: Developments in Theory and Practice. Thousand Oaks, CA: Sage.

Fiske, S. T., & Taylor, S. E. (2017). Social Cognition: From Brains to Culture. London: Sage.

Вопросы для семинара.

Каковы принципиальные различия между классическими теориями массового воздействия и современными моделями психологии убеждения?

В чем проявляется универсальность «шести принципов влияния» Чалдини в условиях цифровой коммуникации?

Какие когнитивные искажения, описанные Канеманом и Тверски, наиболее активно используются в политической и маркетинговой практике?

Каковы сходства и различия между моделью вероятностного усвоения (ELM) и моделью эвристической и систематической переработки (HSM)?

Почему нарративные формы убеждения оказываются столь эффективными в изменении установок и ценностей аудитории?

В какой мере нейрокогнитивные исследования подтверждают или уточняют традиционные модели убеждения?

Как соотносятся мотиваторы поведения (страх, надежда, чувство принадлежности) с когнитивными механизмами восприятия сообщений?

Можно ли рассматривать феномен информационной перегрузки как новый вызов для классических моделей убеждения?

Какие практические меры по повышению медиаграмотности могут снизить уязвимость общества к манипулятивным стратегиям убеждения?

Насколько современные цифровые платформы усиливают риски эксплуатации когнитивных искажений и эмоциональных мотиваторов в массовой коммуникации?

Глава 6. Пропаганда: техника и история (анализ открытых кейсов).

6.1. Введение.

Пропаганда как особая форма массовой коммуникации занимает фундаментальное место в истории медиапрактик и общественной жизни. Её отличие от информирования заключается в том, что она не ограничивается передачей фактов или сведений, а всегда направлена на формирование устойчивых убеждений, эмоциональных установок и моделей поведения, соответствующих интересам определённых социальных, политических или идеологических сил. Если информирование в своей основе предполагает нейтральность и объективность, то пропаганда строится на целенаправленном отборе, интерпретации и эмоциональном насыщении сообщений, призванных влиять на массовое сознание и направлять действия больших групп людей в заранее определённом русле.

Ключевая специфика пропаганды заключается в её комплексности и системности: она сочетает использование вербальных и невербальных средств, символики, визуальных образов, риторических фигур и эмоциональных апелляций. Эти элементы интегрируются в единую стратегию воздействия, ориентированную не на мгновенную реакцию, а на долгосрочное закрепление определённой картины мира и поддержание устойчивой идеологической идентичности. Пропаганда формирует не только отношение к конкретным событиям или явлениям, но и рамки интерпретации действительности, задавая базовые категории «своё – чужое», «правильное – неправильное», «допустимое – недопустимое».

В академическом дискурсе XX–XXI веков пропаганда рассматривается не исключительно как атрибут авторитарных режимов или средство манипуляции в условиях ограниченной свободы слова. Современные исследователи трактуют её как универсальный феномен, свойственный различным социальным и политическим системам. Она проявляется в самых разных контекстах: от масштабных идеологических кампаний тоталитарных государств до мобилизационных инициатив демократических обществ, от военной агитации и политических избирательных стратегий до коммерческой рекламы и общественных инициатив в сфере здравоохранения или экологии.

Таким образом, пропаганда представляет собой многоуровневый процесс, который одновременно функционирует как средство коммуникации, инструмент социальной интеграции и форма символического контроля над восприятием реальности. Именно поэтому её изучение требует междисциплинарного подхода, включающего анализ социологических, политологических, психологических и культурологических аспектов.

6.2. Исторические корни пропаганды.

Истоки понятия «пропаганда» уходят в начало XVII века и напрямую связаны с религиозным контекстом. Термин получил своё институциональное оформление в 1622 году, когда папа Григорий XV учредил в Ватикане Sacra Congregatio de Propaganda Fide («Священная конгрегация по распространению веры»). Первоначально речь шла о миссионерской деятельности католической церкви, направленной на укрепление веры и расширение влияния католицизма в условиях Реформации и конфессиональных конфликтов. Уже на этом раннем этапе проявилась фундаментальная особенность пропаганды: её использование в качестве целенаправленного инструмента распространения определённого мировоззрения и нормативных ценностей в массовом масштабе.

В последующие столетия понятие «пропаганда» постепенно выходит за рамки религиозного и приобретает более широкий социально-политический характер. XVIII и XIX века стали периодом становления массового общества, сопровождавшегося ростом уровня грамотности, формированием публичной сферы и развитием новых каналов коммуникации. Печатная пресса, листовки, брошюры и плакаты обеспечили возможности для систематического распространения идей и формирования политической идентичности. В эпоху национальных движений и революций XIX века пропаганда становится неотъемлемым элементом борьбы за власть и мобилизации населения, усиливая роль риторики, символов и визуальных образов в общественной жизни.

Решающую роль в институционализации пропаганды сыграл XX век, когда развитие технических средств массовой коммуникации – радио, кинематографа, массовой периодики – радикально расширило возможности воздействия на аудиторию. Именно в этот период пропаганда превратилась в стратегический ресурс, активно используемый государствами в условиях мировых войн, тоталитарных режимов и идеологических противостояний. Первая мировая война стала поворотным моментом: правительства ведущих держав впервые развернули масштабные кампании по контролю над общественным мнением, используя плакаты, кинохронику, газеты и радиопередачи для мобилизации населения и демонизации противника.

В межвоенный период пропаганда получила системное развитие в рамках авторитарных и тоталитарных режимов. Советский Союз и нацистская Германия разработали комплексные механизмы идеологического контроля, основанные на централизованном управлении СМИ, визуальной агитации, массовых праздниках и культе личности. Эти практики не только определили облик пропаганды в XX веке, но и оказали долговременное влияние на исследовательские подходы, в рамках которых пропаганда стала рассматриваться как инструмент манипуляции сознанием, мобилизации и легитимации власти.

Таким образом, исторические корни пропаганды демонстрируют её эволюцию от религиозной миссионерской практики к универсальному механизму политической и социальной мобилизации. Сочетание технологических новаций, социальных трансформаций и политических конфликтов придало пропаганде статус одного из ключевых феноменов массовой коммуникации, определяющего динамику общественных процессов в современном мире.

6.3. Пропаганда в XX веке: ключевые кейсы.

6.3.1. Первая мировая война.

Первая мировая война (1914–1918) стала рубежным событием в истории массовой коммуникации, поскольку именно в этот период пропаганда впервые приобрела системный, институционализированный характер и была поставлена на службу государственным интересам в масштабе, ранее не имевшем прецедентов. Ведущие державы осознали, что успех на фронте зависит не только от военной мощи, но и от состояния общественного мнения, уровня мобилизации населения, готовности граждан жертвовать ради национальных целей.

Ключевую роль в пропагандистских кампаниях сыграли визуальные и печатные медиа. Плакаты, листовки, газеты и журналы использовались для трансляции чётких и эмоционально заряженных сообщений. Одним из наиболее распространённых приёмов стала демонизация врага: противники изображались в образах варваров, чудовищ или безжалостных захватчиков, угрожающих национальной безопасности и культурным ценностям. Британские и американские плакаты, изображавшие немецких солдат в гротескных и карикатурных формах, стали классическими примерами этого подхода.

Особое значение приобрела кинохроника, которая впервые стала инструментом прямого воздействия на массовую аудиторию. Военные документальные фильмы и инсценированные хроники транслировались в кинотеатрах, формируя у зрителей впечатление достоверности и усиливая чувство сопричастности фронтовым событиям. Радио в годы Первой мировой войны ещё не играло ведущей роли, однако печатная пресса и кинематограф обеспечили необходимую интенсивность коммуникационного воздействия.

Пропаганда выполняла сразу несколько функций:

● мобилизационную – формирование готовности населения к участию в войне, поддержка призывной кампании, стимулирование закупки военных облигаций;

● интегративную – укрепление национальной идентичности и консолидация общества вокруг государственных интересов;

● легитимирующую – оправдание жертв и страданий в условиях затяжного конфликта;

● деструктивную – деморализация противника через распространение слухов, дезинформации и подрывного материала.

Важным организационным новшеством стало создание специализированных государственных структур, занимающихся контролем и координацией информационных потоков. Так, в Великобритании был учреждён Вар Офис Пресс Бюро (War Office Press Bureau), в США – Комитет по общественной информации (Committee on Public Information, CPI) под руководством Дж. Крила. Эти структуры заложили основы современной институциональной пропаганды, объединяя задачи агитации, цензуры и информационного менеджмента.

Таким образом, Первая мировая война продемонстрировала, что пропаганда является не вспомогательным элементом военных действий, а полноценным оружием массового воздействия, способным определять социальные настроения, укреплять легитимность власти и влиять на политические исходы. Этот опыт стал фундаментом для последующего развития пропагандистских практик в XX веке и показал, что информационный фронт может быть не менее значимым, чем фронт военный.

6.3.2. Межвоенный период и нацистская Германия.

Межвоенный период стал временем интенсивного развития и институционализации пропаганды, когда политические режимы осознали её потенциал как ключевого инструмента управления массовым сознанием. Наиболее системной и влиятельной моделью пропаганды в этот период стала практика нацистской Германии, где пропагандистская деятельность приобрела беспрецедентную масштабность, технологичность и идеологическую целенаправленность.

Центральным органом этой системы стало Министерство народного просвещения и пропаганды(Reichsministerium für Volksaufklärung und Propaganda), возглавляемое Йозефом Геббельсом. Министерство выступало не только координатором медиаполитики, но и своеобразным «центром стратегического управления сознанием», интегрируя в единую систему все доступные средства коммуникации: прессу, радио, кинематограф, театр, изобразительное искусство, архитектуру и массовые ритуалы.

Особое внимание уделялось радио как технологически новому и максимально доступному каналу коммуникации. Массовое производство дешёвых радиоприёмников («народные приёмники», Volksempfänger) обеспечивало охват практически всех слоёв общества, создавая иллюзию прямого контакта между вождём и народом. Радиотрансляции речей Гитлера сопровождались тщательно выстроенной эмоциональной драматургией, что усиливало эффект вовлечённости и идентификации.

Важную роль играл кинематограф, в частности фильмы Лени Рифеншталь («Триумф воли», «Олимпия»), ставшие образцом визуальной пропаганды. Сочетание документальности, эстетизированной массовости и культивирования образа вождя формировало у аудитории чувство причастности к «великому историческому проекту». Эти фильмы не только фиксировали события, но и мифологизировали их, превращая политическую реальность в сакрализованный спектакль.

Пропаганда в нацистской Германии опиралась на целый ряд механизмов:

● формирование единого нарратива, где центральными элементами выступали идеи расового превосходства, национального единства и мессианской роли Германии;

● тиражирование через мультиканальные медиа, что обеспечивало повторяемость и неотвратимость пропагандистских сообщений;

● закрепление через повседневные практики – ритуалы, массовые собрания, символику и архитектурные формы, которые превращали идеологию в материально ощутимую среду повседневной жизни.

Так сформировался так называемый пропагандистский цикл:

Генерация и артикуляция нарратива – создание ключевых идей и лозунгов, выражающих мировоззренческую основу режима.

Массовое тиражирование – распространение нарратива через прессу, радио, кино, театр, визуальные символы и архитектуру.

Социальное закрепление – интеграция идеологии в повседневные практики, включая школьное образование, семейное воспитание, праздники и общественные ритуалы.

Таким образом, пропаганда в нацистской Германии стала не просто инструментом коммуникации, а тотальной системой конструирования социальной реальности, где каждое сообщение, каждое визуальное или аудиальное воздействие было встроено в единую стратегию формирования «нового человека» и поддержания лояльности к режиму. Этот опыт оказал колоссальное влияние на дальнейшее развитие пропагандистских практик XX века и до сих пор рассматривается как один из наиболее масштабных и эффективных примеров институционализированного манипулирования общественным сознанием.

6.3.3. Советский Союз.

Пропагандистская система Советского Союза представляет собой один из наиболее масштабных и долговременных примеров институционализированного управления массовым сознанием в XX веке. В отличие от ситуативных и военных кампаний пропаганды в западных странах, советская модель носила характер комплексной, всеохватывающей и долгосрочной системы, пронизывавшей все сферы общественной жизни – от образования и культуры до повседневных практик.

Структурные особенности советской пропаганды включали тесное взаимодействие партийного аппарата, государственных институтов и средств массовой информации. Центральную роль играла Коммунистическая партия, которая определяла идеологические ориентиры и контролировала интерпретацию событий. СМИ – печатные издания, радио, позднее телевидение – выполняли функции не столько информирования, сколько трансляции «правильной» картины мира, согласованной с партийной линией.

Визуальная агитация занимала особое место. Плакаты Кукрыниксов, работы Дени и других художников стали важнейшими символическими инструментами, формировавшими у аудитории определённые установки и модели поведения. Они транслировали идеалы трудового подвига, коллективизма, героизма, верности партии и вождю. Характерной чертой было использование ярких, контрастных образов, лаконичных лозунгов и чёткой визуальной символики (серп и молот, красное знамя, образ рабочего и крестьянина).

Значительную роль играли ритуализированные практики, такие как первомайские демонстрации, парады на Красной площади, пионерские и комсомольские сборы. Эти мероприятия выполняли одновременно функцию массового участия и эмоциональной вовлечённости, закрепляя у граждан чувство принадлежности к великому коллективному проекту. Таким образом, пропаганда интегрировалась в повседневность, формируя «ритуальную лояльность» к системе.

Ключевой особенностью советской пропаганды было сочетание агитации и пропаганды как двух взаимодополняющих форм воздействия.

● Агитация носила мобилизационный характер: она призывала к конкретным действиям – сдаче норм ГТО, вступлению в колхоз, выполнению и перевыполнению производственных планов.

● Пропаганда в узком смысле ориентировалась на долгосрочное формирование мировоззрения, укоренение социалистических ценностей и убеждений. Она объясняла смысл коллективного труда, роль партии как «авангардного отряда» пролетариата, необходимость жертв ради будущего общества.

Советская модель отличалась высокой степенью интеграции с системой образования. Школьные программы, вузовские курсы, массовая литература и кинематограф были подчинены задаче формирования «нового человека» – носителя социалистических ценностей. Кинематограф, в особенности фильмы Сергея Эйзенштейна или картины о героизме Великой Отечественной войны, выполнял одновременно художественную и идеологическую функции, предлагая зрителям эмоционально насыщенные образы, закреплявшие официальную историческую память.

Таким образом, советская пропаганда представляла собой тотальную систему идеологического сопровождения общества, сочетающую краткосрочные мобилизационные импульсы и долгосрочную работу по закреплению коммунистической картины мира. Её эффективность обеспечивалась сочетанием централизованного управления, визуальной и символической насыщенности, а также глубокой интеграции в повседневные практики, что делало её неотъемлемой частью социальной реальности советского гражданина.

6.3.4. Холодная война.

Период Холодной войны (вторая половина 1940-х – конец 1980-х годов) ознаменовался переходом пропаганды на новый, глобальный уровень, где информационные, культурные и идеологические ресурсы стали ключевым инструментом борьбы между двумя системами – капиталистической и социалистической. Конфликт приобрёл характер не только военного и политического противостояния, но и символического соревнования за умы и сердца миллионов людей во всем мире. В этой борьбе особое значение приобрела способность государства конструировать привлекательный образ собственной модели развития, транслировать его в международное пространство и одновременно дискредитировать ценности противника.

Одним из центральных направлений пропагандистской деятельности в годы Холодной войны стали радиовещание и телевизионные программы. Соединённые Штаты через «Голос Америки» и «Радио Свобода» стремились донести до граждан социалистических стран идеалы демократии, личной свободы и рыночной экономики. Советский Союз, в свою очередь, создавал альтернативные каналы коммуникации – «Радио Москва», «Маяк» и другие, – формируя позитивный образ социализма и изобличая противоречия капиталистической системы. Радио становилось не только информационным ресурсом, но и инструментом психологического воздействия: использование эмоционально окрашенного языка, подчеркивание достижений собственной системы, акцент на кризисах и проблемах противника.

Не менее важным элементом пропагандистского противостояния была культурная дипломатия. США активно использовали такие инструменты, как гастроли джазовых музыкантов, выставки современного искусства, кинофестивали, а также демонстрацию образа «американской мечты» через массовую культуру и потребительские товары. Советский Союз противопоставлял этому свои достижения в науке (первый полёт в космос Юрия Гагарина стал мощным символом идеологического превосходства), спорт (Олимпийские игры рассматривались как аренa идеологического соперничества) и культуру (балет, классическая музыка, художественные выставки).

Характерной особенностью этого периода стало использование визуальных образов как средства массового воздействия. Афиши, плакаты, журнальные обложки и кинопроекты служили для иллюстрации прогресса собственной системы и дискредитации противника. В западной пропаганде Советский Союз часто представлялся как закрытое и репрессивное государство, тогда как советская риторика акцентировала на социальной несправедливости капитализма, эксплуатации и расовой дискриминации.

Таким образом, пропаганда в эпоху Холодной войны вышла за пределы национальных границ, превратившись в глобальное коммуникативное пространство. Она охватывала все сферы – от политического дискурса до массовой культуры, от радиоволн до космических запусков, формируя целостную идеологическую картину мира и закрепляя в сознании людей представление о системном противостоянии «двух миров». Именно в этот период пропаганда окончательно утвердилась как неотъемлемый атрибут международных отношений, а её методы и формы заложили основы для будущих практик информационного противоборства в XXI веке.

6.4. Методы риторики и техники пропаганды.

В академическом дискурсе пропаганда рассматривается не только как система политического и идеологического воздействия, но и как набор устойчивых риторических и визуальных техник, призванных оказывать влияние на когнитивные и эмоциональные механизмы восприятия. Систематизация подобных методов была предпринята ещё в первой половине XX века – в частности, Институтом анализа пропаганды (Institute for Propaganda Analysis, США), созданным в 1937 году. Его исследования стали одной из первых попыток выработать научный инструментарий для анализа механизмов массового убеждения, а также для повышения «информационной грамотности» населения.

Современные исследования, опираясь на работы как классических теоретиков риторики (Аристотеля, Квинтилиана), так и современных когнитивистов (Т. ван Дейка, Дж. Лакоффа), показывают, что пропагандистские стратегии обладают высокой степенью универсальности. Ниже представлены основные методы, которые исторически проявлялись в разных социальных и политических контекстах:

Апелляция к эмоциям. Эмоциональные стимулы играют ключевую роль в мобилизационных практиках. Пропаганда активно использует чувства страха (угроза войны, социального хаоса), гордости (национальные достижения, коллективная идентичность) и надежды (видение лучшего будущего). Эмоциональные аргументы зачастую оказываются более убедительными, чем рациональные, поскольку задействуют глубинные механизмы психики.

Демонизация врага. Создание образа абсолютного зла является одним из центральных элементов военной и политической пропаганды. Враг изображается в деформированных, гротескных формах, лишается индивидуальных черт и предстает как угроза самому существованию общества. Это позволяет легитимировать радикальные меры и снижает уровень критического восприятия информации у аудитории.

Апелляция к авторитету. В пропаганде часто используются символы, образы лидеров, исторические фигуры и культурные маркеры, которые выполняют функцию легитимации транслируемого послания. Авторитет выступает гарантом «правильности» информации, снижая потребность аудитории в проверке её достоверности.

Повторение (repetition). Регулярное воспроизведение одних и тех же лозунгов, формул и визуальных образов закрепляет их в массовом сознании. Психологический эффект повторения усиливает иллюзию правдоподобия («иллюзия истины»), создавая устойчивые когнитивные ассоциации.

Упрощение (simplification). Сложные социальные, политические или экономические процессы сводятся к бинарным оппозициям («свой – чужой», «добро – зло», «правильное – неправильное»). Подобное редуцирование реальности облегчает восприятие и мобилизует массовую аудиторию, формируя чёткие когнитивные схемы.

Свидетельства (testimonials). Пропаганда активно опирается на высказывания известных личностей (политиков, артистов, спортсменов), а также «обычных людей», чьи истории представляются как аутентичные. Подобный приём позволяет придать сообщению эффект достоверности и эмоциональной близости.

Визуальные средства. Символическая и визуальная компонента занимает в пропаганде особое место. Использование цветовых кодов (красный как цвет революции, чёрный как символ угрозы), знаков (серп и молот, свастика, флаг), а также художественных приёмов (героический реализм, контрастные образы) способствует созданию эмоционально заряженных образов, которые воспринимаются быстрее и сильнее, чем вербальные сообщения.

В совокупности данные методы образуют целостный пропагандистский инструментарий, адаптирующийся под конкретные исторические и культурные условия. Их эффективность объясняется не только риторическими особенностями, но и психологическими механизмами восприятия, что делает пропаганду особенно устойчивым и влиятельным феноменом массовой коммуникации.

6.5. Пропагандистский цикл.

Современные исследования подчеркивают, что пропаганда не сводится к разовым актам информационного воздействия, а функционирует как системный и повторяющийся процесс, охватывающий все уровни массовой коммуникации. Такой процесс целесообразно рассматривать в форме пропагандистского цикла, обеспечивающего устойчивое закрепление идеологического содержания и его воспроизводство в массовом сознании.

Создание нарратива. Первым этапом выступает формирование центрального послания или идеологемы – обобщённой смысловой конструкции, которая задаёт рамку интерпретации социальной реальности. Это может быть концепт «великой нации», «исторической миссии», «внешней угрозы» или «обещанного светлого будущего». На данном этапе используется риторический и символический арсенал, позволяющий придать сообщению эмоциональную убедительность и когнитивную простоту.

Тиражирование. Ключевым элементом цикла является распространение сформированного нарратива через разнообразные каналы массовой коммуникации. Исторически это включало плакаты, листовки, газеты, радио и кинематограф, а в современных условиях – телевидение, интернет, социальные сети и визуальные медиа. Цель тиражирования – достичь максимально широкой аудитории, обеспечив многократное повторение и закрепление сообщения.

Закрепление. На следующем этапе нарратив интегрируется в повседневные практики и культурные формы. Пропаганда становится частью ритуалов (праздники, парады, массовые собрания), символических действий (использование лозунгов, ношение знаков принадлежности), образовательных и культурных институций (школа, искусство, кино). Благодаря этому сообщение перестаёт восприниматься как внешне навязанное и становится элементом коллективной идентичности.

Обратная связь. Важнейшей частью цикла выступает мониторинг общественных настроений и реакций на транслируемые сообщения. Через социологические опросы, анализ поведения аудитории, наблюдение за культурными практиками государственные или политические институты получают возможность корректировать содержание и формы коммуникации. Обратная связь обеспечивает адаптивность системы пропаганды и её устойчивость в изменяющихся социальных условиях.

Таким образом, пропагандистский цикл представляет собой самоподдерживающуюся систему, в которой сообщение не только распространяется, но и укореняется в социальной ткани, а затем обновляется и модифицируется в соответствии с новыми задачами. Именно цикличность и институционализированность делают пропаганду долгосрочным фактором формирования идеологической картины мира и управления массовым сознанием.

6.6. Выводы.

Историческое развитие пропаганды свидетельствует о том, что она является фундаментальным и универсальным элементом массовой коммуникации, сопровождающим общество на всех этапах его политической, культурной и технологической эволюции. Её эффективность определяется уникальной способностью сочетать когнитивные и эмоциональные механизмы воздействия с социальным и институциональным контекстом, что обеспечивает глубокое и долговременное закрепление определённых картин мира.

В академическом дискурсе принципиально важно подчеркнуть, что пропаганда не является прерогативой исключительно авторитарных или тоталитарных режимов. Она выступает функциональным инструментом и в демократических обществах, где используется для мобилизации электората, формирования коллективной идентичности, продвижения общественных кампаний и даже в коммерческом маркетинге. Анализ практик XX века показывает, что пропагандистские механизмы одинаково активно использовались как в условиях централизованных идеологических систем, так и в плюралистических медийных средах.

Современный этап характеризуется радикальными изменениями в формах и динамике пропагандистских процессов. Новые цифровые технологии – социальные сети, алгоритмическое таргетирование, поведенческая реклама, нейросетевые системы обработки данных – существенно трансформировали классический пропагандистский цикл. Сегодня он стал более быстрым, персонализированным и скрытым, что усложняет его распознавание как целенаправленного инструмента воздействия. Персонификация сообщений, усиленная возможностями искусственного интеллекта и анализа больших данных, позволяет адаптировать пропаганду под индивидуальные когнитивные и эмоциональные профили аудитории, повышая её эффективность и одновременно снижая уровень осознанного сопротивления.

Таким образом, исследование пропаганды требует многомерного подхода, включающего исторический анализ, изучение техники и структурных моделей, а также рассмотрение специфики её адаптации к цифровой эпохе. Только такой комплексный подход позволяет адекватно оценить роль пропаганды в формировании общественного сознания и её долгосрочные последствия для демократических институтов, политической культуры и коммуникационной среды XXI века.

Рекомендуемая литература.

● Ellul, J. Propaganda: The Formation of Men’s Attitudes. New York: Vintage Books, 1973.

● Jowett, G., & O’Donnell, V. Propaganda and Persuasion. Sage Publications, 2019.

● Taylor, P. M. Munitions of the Mind: A History of Propaganda from the Ancient World to the Present Day.Manchester University Press, 2003.

● Геббельс Й. Речи и статьи. М., 1991.

● Добренков В., Кравченко А. Пропаганда и общественное мнение. М.: Инфра-М, 2010.

● Баканова О. Советская визуальная пропаганда 1920–1930-х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Вопросы для семинара.

В чём заключается принципиальное отличие пропаганды от информирования и просвещения?

Как исторические условия (войны, революции, холодная война) влияли на развитие пропагандистских практик?

Какие риторические и визуальные приёмы можно считать универсальными для пропаганды разных эпох?

Как соотносится советская и нацистская модели пропаганды по структуре и эффективности?

В чём проявляется «пропагандистский цикл» и насколько он применим к современным цифровым медиа?

Можно ли провести чёткую границу между пропагандой и рекламой?

Глава 7. Информационная война и дезинформация.

7.1. Введение.

В современную эпоху цифровой медиасреды информационная война и дезинформация стали одним из центральных вызовов глобальной политики, безопасности и социального порядка. Если в XX веке ключевым инструментом массового воздействия выступала централизованная пропаганда, базировавшаяся на институционально контролируемых каналах коммуникации – печатной прессе, радио и телевидении, – то в XXI веке механизмы информационного влияния радикально трансформировались. Их характер определяется новыми медийными условиями, в которых доминируют сетевые экосистемы, алгоритмически управляемые платформы и горизонтальные формы взаимодействия пользователей.

В отличие от классических моделей пропаганды, ориентированных преимущественно на линейную иерархическую передачу сообщений «от центра к периферии», современная информационная война охватывает широкий спектр коммуникативных практик. К ним относятся не только распространение ложных сведений (фейков), но и целенаправленная манипуляция нарративами, создание «альтернативных» интерпретационных рамок, фабрикация новостных событий, использование меметических форматов, а также проведение масштабных информационных атак, направленных на дестабилизацию политических институтов, подрыв доверия к государственным и международным организациям, фрагментацию общественного мнения и формирование поляризации в социуме.

Современные исследования демонстрируют, что дезинформация уже давно перестала быть исключительно инструментом государственных акторов и специализированных институтов политического влияния. Сегодня её производство и распространение связано с более широким кругом участников: коммерческими структурами, преследующими экономические интересы (например, кликбейт-платформы), транснациональными корпорациями, сетевыми сообществами, активистскими движениями и даже отдельными индивидуальными пользователями, включёнными в динамику массового обмена информацией. Подобная децентрализация источников и агентов дезинформации усложняет её контроль и делает процесс воздействия более непредсказуемым и многослойным.

Особое значение в условиях цифровой эпохи приобретает анализ медиaэкосистем и механизмов сетевых эффектов, которые во многом определяют динамику распространения ложных сообщений. Алгоритмические фильтры, системы персонализированной выдачи контента, а также механизмы вирусного тиражирования информации формируют новые модели медиапотребления, где традиционные границы между «правдой» и «ложью» становятся размытыми. В этих условиях дезинформация не просто функционирует как побочный продукт информационного обмена, но превращается в структурный элемент медийной среды, активно влияющий на когнитивные процессы, социальные связи и политические практики.

Таким образом, информационная война в XXI веке предстает как многомерное и комплексное явление, интегрирующее политические, технологические, когнитивные и культурные компоненты. Она требует рассмотрения не только как инструмента стратегического воздействия, но и как феномена, встроенного в повседневную коммуникацию и определяющего контуры современного медиапространства.

7.2. Механизмы распространения фейков.

Феномен распространения дезинформации в современном медиапространстве представляет собой результат сложного взаимодействия когнитивных, технологических и социальных факторов, которые усиливают друг друга и формируют условия для массового тиражирования ложных сообщений. В отличие от традиционных форм слухов или намеренной пропаганды прошлых эпох, цифровые фейки функционируют в экосистеме сетевых медиа, где скорость циркуляции информации, алгоритмическая селекция и социальная динамика коммуникации значительно повышают их эффективность и устойчивость.

Когнитивные механизмы.

С позиций когнитивной психологии ключевым объяснением восприимчивости к фейкам выступает теория когнитивных искажений, разработанная Д. Канеманом и А. Тверски (Kahneman & Tversky, 1974; 1979). Согласно этой теории, люди не всегда принимают решения рационально, а их восприятие подвержено систематическим ошибкам. В частности, эффект подтверждения (confirmation bias) приводит к тому, что аудитория более склонна доверять и распространять сообщения, согласующиеся с уже существующими убеждениями или ценностями. Кроме того, исследования показывают, что эмоционально насыщенные сообщения запоминаются лучше, чем нейтральные факты, что повышает вероятность их дальнейшего воспроизведения и передачи.

Особую роль играет также феномен эвристики доступности (availability heuristic), когда люди оценивают достоверность информации на основании лёгкости её воспоминания. Фейковые сообщения, как правило, формулируются в упрощённой, яркой и запоминающейся форме, что делает их более убедительными, чем сложные аналитические тексты.

Алгоритмические факторы.

В цифровой среде решающее значение приобретают алгоритмические механизмы платформенных медиа. Рекомендательные системы социальных сетей и видеохостингов (Facebook, YouTube, TikTok, X/Twitter и др.) оптимизируют выдачу контента в соответствии с показателями вовлечённости: количеством лайков, репостов, комментариев и временем просмотра. В результате сенсационные, эмоциональные и поляризующие материалы получают приоритетное распространение, поскольку они сильнее удерживают внимание пользователей.

Таким образом, дезинформация встроена в логику цифровой экономики внимания: чем более шокирующим или спорным является сообщение, тем выше вероятность того, что алгоритмы его усилят. Дополнительно этому способствует эффект «информационного пузыря» (filter bubble), при котором пользователи получают преимущественно тот контент, который подтверждает их мировоззрение, что закрепляет и радикализирует уже существующие убеждения.

Социальные механизмы.

Социальные факторы играют не менее важную роль в динамике распространения фейков. Один из ключевых – эффект социального доказательства (social proof): информация, транслируемая членами собственной группы (друзьями, родственниками, сообществами по интересам), воспринимается как более достоверная по сравнению с официальными источниками. Это особенно актуально в условиях низкого доверия к институтам власти и традиционным СМИ.

Кроме того, сетевые медиа формируют горизонтальные каналы циркуляции сообщений, где информация распространяется лавинообразно по принципу «цепной реакции». Меметические формы (визуальные мемы, короткие видеоролики, инфографика) обеспечивают дополнительное ускорение этого процесса за счёт простоты восприятия и лёгкости репликации. Мемы одновременно выполняют функции развлечения и идеологической упаковки, что делает их эффективным инструментом закрепления ложных нарративов.

Синергия факторов.

Таким образом, когнитивные, алгоритмические и социальные механизмы образуют взаимодополняющую систему, в рамках которой фейки приобретают устойчивость и высокую скорость распространения. Эмоциональная привлекательность сообщений повышает их когнитивную запоминаемость; алгоритмические платформы усиливают их видимость; социальные сети обеспечивают доверие и дальнейшее тиражирование. Эта синергия объясняет, почему в условиях цифровой среды дезинформация зачастую распространяется быстрее и эффективнее, чем проверенные факты, и почему борьба с ней требует комплексных стратегий, сочетающих медиаграмотность, технологическое регулирование и развитие критического мышления.

7.3. Медиаэкосистемы.

Современное медиапространство следует рассматривать не как набор изолированных каналов коммуникации, а как сложную и многослойную медиаэкосистему, внутри которой взаимодействуют традиционные средства массовой информации (телевидение, печать, радио), цифровые платформы (социальные сети, блоги, новостные агрегаторы), а также закрытые каналы коммуникации – мессенджеры и частные сетевые группы. В отличие от иерархически организованных медиа XX века, где информационные потоки имели преимущественно вертикальный характер («от центра к периферии»), цифровые медиаэкосистемы обладают высокой степенью децентрализации, фрагментации и нелинейности.

Одной из ключевых особенностей таких экосистем является то, что информация распространяется не только сверху вниз, через институционализированные медиаисточники, но и по горизонтальным сетевым траекториям – внутри локальных сообществ, групп по интересам и распределённых кластеров пользователей. В этой среде дезинформация может циркулировать хаотично, усиливаться через многократное повторение и получать легитимизацию за счёт численности ретрансляторов.

Внутри цифровых медиаэкосистем можно выделить несколько системообразующих элементов:

Инфлюенсеры и лидеры мнений. Личности с высокой степенью доверия и значительным числом подписчиков способны выступать в качестве «узловых точек» информационного распространения. Даже если они непреднамеренно ретранслируют фейковые сведения, эффект масштабирования может быть значительным, поскольку их аудитория часто воспринимает их сообщения как авторитетные.

Анонимные аккаунты и боты. Сетевые технологии позволяют создавать искусственные идентичности, которые формируют иллюзию массовой поддержки определённого нарратива. Такие «цифровые агенты» функционируют как инструменты усиления видимости сообщений, повышения их рейтинга в алгоритмических системах и создания эффекта «общественного консенсуса».

Агрегаторы и алгоритмические платформы. Механизмы персонализированной выдачи новостей формируют так называемые информационные пузыри или «эхо-камеры», где пользователи сталкиваются преимущественно с контентом, совпадающим с их предшествующими взглядами. Это усиливает когнитивные искажения и ограничивает доступ к альтернативным источникам информации, что повышает устойчивость ложных нарративов.

Меметические формы контента. Короткие визуальные сообщения, мемы и видеоролики обладают высокой воспроизводимостью и способностью легко встраиваться в коммуникацию. Благодаря своей лаконичности и эмоциональной насыщенности меметические единицы становятся эффективными носителями дезинформации внутри медиаэкосистем.

Таким образом, цифровые медиаэкосистемы не являются нейтральными средами передачи информации. Они действуют как усилители дезинформационных процессов, где динамика сетевых эффектов, алгоритмическая селекция и социальные механизмы доверия формируют условия для быстрого, масштабного и зачастую неконтролируемого распространения фейковых сообщений.

7.4. Сетевые эффекты.

Одним из ключевых структурных факторов, определяющих специфику современной информационной войны и циркуляции дезинформации, выступает сетевой эффект – феномен, при котором ценность информации, её воспринимаемая значимость и скорость распространения возрастают по мере увеличения числа участников информационной системы. В условиях цифровых платформ сетевые эффекты становятся определяющим условием функционирования дезинформационных потоков, трансформируя отдельные сообщения в массовые нарративы.

Сетевые эффекты проявляются в ряде взаимосвязанных форм:

Эффект вирусности.

В цифровых медиа ценность сообщения напрямую зависит от числа его ретрансляторов. По мере того как пользователи делятся контентом, вероятность его экспоненциального распространения резко возрастает. При этом эмоционально окрашенные, сенсационные и конфликтогенные материалы обладают значительно более высоким потенциалом «вирусности», чем нейтральные сообщения. В условиях социальной сети каждый дополнительный акт распространения усиливает геометрический рост аудитории, создавая эффект лавины, когда локальный нарратив в короткий срок приобретает глобальный масштаб.

Эффект эхо-камер.

Цифровая среда способствует формированию замкнутых сообществ, где пользователи объединены сходными ценностями, политическими взглядами или культурными установками. Внутри таких кластеров информация циркулирует преимущественно в подтверждающем режиме: участники усиливают убеждения друг друга, придавая дополнительную легитимность исходному сообщению. В результате создаётся эффект замкнутого круга, при котором альтернативные точки зрения либо полностью исключаются из коммуникации, либо воспринимаются как недостоверные и враждебные. Эхо-камеры тем самым превращаются в катализаторы воспроизводства фейковых нарративов.

Эффект алгоритмического усиления.

Алгоритмы рекомендательных систем, функционирующих в социальных медиа (Facebook, YouTube, TikTok и др.), оптимизируют выдачу контента на основе индивидуальных предпочтений пользователя. Системы машинного обучения, стремясь удержать внимание и повысить вовлечённость, непреднамеренно создают условия для усиления одних и тех же информационных паттернов. Это формирует «фильтрационные пузыри», в рамках которых пользователи получают контент, подтверждающий их мировоззрение, и редко сталкиваются с альтернативными позициями. Таким образом, алгоритмическое усиление не только ускоряет циркуляцию дезинформации, но и закрепляет её в сознании аудитории.

Эффект самоподдерживающейся динамики.

В отличие от традиционных медиа, где удаление статьи или закрытие эфира могло значительно снизить воздействие дезинформации, в условиях сетевых платформ воздействие отдельного акта цензуры минимально. Удаление одного сообщения или даже блокировка аккаунта не влияет существенно на общую динамику циркуляции нарратива, поскольку сеть воспроизводит его копии множеством параллельных каналов. Дезинформация становится «самовоспроизводящейся системой», поддерживаемой миллионами участников.

Таким образом, сетевые эффекты существенно усложняют борьбу с дезинформацией. Они превращают процесс распространения ложных сообщений в устойчивый и инерционный феномен, выходящий за пределы контроля отдельных институтов или платформ. Для противодействия подобным процессам необходимы не только меры локальной модерации, но и комплексные стратегии, учитывающие природу сетевых взаимодействий, динамику алгоритмических платформ и психологические закономерности восприятия информации.

7.5. Выводы.

Анализ феномена информационной войны и дезинформации позволяет заключить, что данные явления представляют собой не случайные сбои в коммуникационной системе, а устойчивые и системно воспроизводимые практики, встроенные в архитектуру современной медиасреды. Их эффективность определяется синергией трёх взаимосвязанных факторов: когнитивных механизмов человеческого восприятия, алгоритмических логик цифровых платформ и сетевых эффектов, формирующих специфическую динамику циркуляции сообщений.

Во-первых, когнитивные искажения – такие как предвзятость подтверждения (confirmation bias), эффект повторения и эмоциональная эвристика – создают психологическую почву для высокой восприимчивости аудитории к ложной информации. Во-вторых, алгоритмические механизмы, встроенные в рекомендательные системы социальных сетей и медиаплатформ, способствуют непреднамеренному приоритизированию контента, вызывающего максимальную вовлечённость, что усиливает экспозицию дезинформационных нарративов. В-третьих, сетевые эффекты придают дезинформации свойства массовости, вирусности и устойчивости, делая её распространение практически неконтролируемым традиционными инструментами цензуры и фактчекинга.

Современные медиаэкосистемы, отличающиеся децентрализованностью, нелинейностью и высокой степенью интерактивности, трансформируют дезинформацию в гибкий и адаптивный инструмент, менее заметный и более труднообнаруживаемый по сравнению с классическими формами пропаганды XX века. Она не только распространяется сверху вниз, но и активно воспроизводится на горизонтальном уровне – пользователями, сообществами и автоматизированными агентами, что значительно усложняет идентификацию источников и контроль за информационными потоками.

В этих условиях перед обществом и государственными институтами встают новые вызовы. Среди приоритетных направлений противодействия дезинформации можно выделить:

● развитие медиаграмотности населения, предполагающее формирование критического мышления и навыков оценки достоверности информации;

● совершенствование алгоритмических регуляций, направленных на повышение прозрачности работы цифровых платформ, ограничение эхо-камерных эффектов и предотвращение манипулятивных практик;

● создание международных норм и стандартов в области информационной безопасности, позволяющих координировать усилия государств, корпораций и научного сообщества в борьбе с информационными атаками.

Таким образом, дезинформация следует рассматривать как структурный вызов глобальной коммуникационной системе, требующий комплексного анализа и многоуровневых стратегий противодействия. Она становится не только фактором политической нестабильности, но и угрозой для социальной когезии, доверия к институтам и устойчивости демократических процессов. Изучение и разработка методов нейтрализации дезинформации представляет собой одну из ключевых задач современной науки о коммуникации и глобальной политики.

Рекомендуемая литература.

Kahneman, D. Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.

Sunstein, C. R. #Republic: Divided Democracy in the Age of Social Media. Princeton: Princeton University Press, 2017.

Wardle, C., Derakhshan, H. Information Disorder: Toward an Interdisciplinary Framework for Research and Policy Making. Strasbourg: Council of Europe, 2017.

Benkler, Y., Faris, R., Roberts, H. Network Propaganda: Manipulation, Disinformation, and Radicalization in American Politics. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Vosoughi, S., Roy, D., Aral, S. "The Spread of True and False News Online." Science, vol. 359, no. 6380, 2018, pp. 1146–1151.

Castells, M. Communication Power. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Chesney, R., Citron, D. "Deep Fakes: A Looming Challenge for Privacy, Democracy, and National Security." California Law Review, vol. 107, no. 6, 2019, pp. 1753–1819.

Магер, А. Фейки, постправда и медиаграмотность. Москва: Издательство Высшей школы экономики, 2020.

Солодов, А. В. Информационные войны и медиа: стратегии и технологии. Санкт-Петербург: Питер, 2019.

Вопросы для семинара.

В чём принципиальные различия между классической пропагандой XX века и современными формами дезинформации?

Как когнитивные искажения влияют на восприимчивость людей к фейковым сообщениям? Приведите примеры.

Какую роль играют алгоритмические механизмы цифровых платформ в распространении дезинформации?

Что такое «эхо-камеры» и «информационные пузыри»? Как они влияют на устойчивость ложных нарративов?

В чём заключается специфика сетевых эффектов в контексте информационной войны?

Какие угрозы несёт дезинформация для демократических институтов и социальной стабильности?

Как соотносятся государственные, коммерческие и индивидуальные акторы в распространении дезинформации?

Какие меры могут быть наиболее эффективными для противодействия фейкам: медиаграмотность, регуляции или технологические решения? Аргументируйте ответ.

Можно ли считать дезинформацию неизбежным атрибутом цифровой эпохи?

Каковы перспективы международного сотрудничества в сфере противодействия информационным атакам?

Глава 8. Социальные сети, алгоритмы и поведенческая экономика

8.1. Введение.

Социальные сети за последние два десятилетия трансформировались из инструментов межличностной коммуникации в фундаментальную инфраструктуру современного цифрового общества. Сегодня они выполняют функции не только каналов передачи и обмена информацией, но и пространств, где конструируются социальные идентичности, формируются культурные практики и регулируется экономическое поведение. Их воздействие выходит за рамки традиционного понимания медиа как одностороннего источника информации и приобретает характер динамических систем с высокой степенью адаптивности.

Если классические медиа опирались на линейную модель коммуникации («источник – сообщение – получатель»), то социальные платформы действуют по принципу нелинейной и интерактивной среды, где каждый пользователь одновременно является и потребителем, и производителем контента (так называемая модель prosumer). Управление потоками информации в этих системах осуществляется через алгоритмы персонализации, которые анализируют цифровые следы пользователей (запросы, клики, лайки, время просмотра, скорость прокрутки ленты и др.) и на основе этих данных оптимизируют выдачу контента.

Алгоритмическая логика функционирования социальных сетей имеет принципиальное значение: она превращает платформы в инструменты формирования поведенческих паттернов, эмоциональных реакций и даже когнитивных установок. Таким образом, социальные сети выходят за пределы коммуникационной сферы и становятся механизмами воздействия на общественное сознание и индивидуальные привычки.

Современные исследования в области медиапсихологии, нейроэкономики и поведенческой экономики свидетельствуют, что алгоритмы рекомендательных систем – будь то Facebook, Instagram, TikTok или YouTube – создают так называемые «петли обратной связи». В этих контурах внимание пользователя становится основным объектом конкуренции и ключевым экономическим ресурсом. Каждое взаимодействие пользователя с контентом порождает новые данные, которые алгоритм использует для уточнения предсказаний, тем самым усиливая вероятность повторного вовлечения.

Механизмы подобного рода опираются на целый спектр когнитивных искажений и поведенческих эффектов, изучаемых в рамках поведенческой экономики. Среди них:

● эффект переменного вознаграждения (по аналогии с исследованиями Б. Ф. Скиннера о механизмах оперантного обусловливания), при котором пользователи продолжают взаимодействовать с платформой в ожидании непредсказуемой «награды» – интересного контента, лайка или комментария;

● социальные стимулы и давление (например, сравнение с другими пользователями, зависимость от социального одобрения и реакций в сети);

● когнитивные искажения (такие как «эффект новизны» или «страх упущенной выгоды» – FOMO), усиливающие зависимость от постоянного присутствия в информационном потоке.

Таким образом, социальные сети следует рассматривать как экосистемы, в которых алгоритмы, поведенческие механизмы и экономические стимулы образуют сложный триединый контур. В его основе лежит не просто передача информации, а производство и управление вниманием как стратегическим ресурсом XXI века.

8.2. Алгоритмы и персонализация контента.

Одним из наиболее значимых сдвигов в истории медиапотребления стало внедрение алгоритмов машинного обучения и предиктивной аналитики, радикально изменивших логику функционирования информационных платформ. Если в традиционных СМИ структура подачи материала определялась редакционной политикой, а распределение контента осуществлялось по принципу массового вещания, то социальные сети и цифровые платформы формируют индивидуализированные информационные потоки, подстраиваемые под каждого пользователя.

Алгоритмы современных систем персонализации функционируют на основе анализа больших данных (big data), включающих широкий спектр пользовательской активности: лайки, репосты, длительность просмотра видео, скорость прокрутки ленты, геолокацию, а также скрытые паттерны поведения, такие как повторяющиеся временные интервалы входа в приложение или типы реакций на определённые стимулы. Полученные данные обрабатываются с помощью моделей машинного обучения, которые строят предсказания о вероятных интересах и предпочтениях индивида.

Предиктивная логика алгоритмов предполагает постоянное обновление модели пользователя. Каждый клик или просмотр не только фиксируется, но и используется для уточнения профиля, благодаря чему контент-выдача становится саморегулирующимся процессом. В результате пользователь оказывается в состоянии непрерывного взаимодействия с платформой, где каждый следующий элемент ленты повышает вероятность продолжения сессии. Таким образом, алгоритмы превращаются в инструменты управления вниманием, а не просто в механизмы доставки информации.

Важным следствием персонализации является феномен «фильтра пузыря» (filter bubble), подробно описанный Э. Паризером (Pariser, 2011). Суть данного эффекта заключается в том, что алгоритмическая селекция ограничивает спектр доступной информации, усиливая когнитивное замыкание и снижая вероятность контакта с альтернативными точками зрения. Пользователь постепенно оказывается в среде, где подтверждаются его собственные установки, а дискуссионное поле общественной коммуникации сужается. Этот процесс несёт значительные риски для демократических институтов, так как способствует росту поляризации и фрагментации общества.

Другой аспект алгоритмической логики связан с эмоциональной модуляцией контента. Исследование А. Крамера и соавторов (Kramer et al., 2014), проведённое на базе Facebook, продемонстрировало, что алгоритмические манипуляции с новостной лентой способны изменять эмоциональные состояния пользователей, усиливая либо чувство тревожности, либо позитивную вовлечённость. Тем самым алгоритмы оказываются не только нейтральными инструментами отбора информации, но и активными факторами формирования аффективных структур общества.

Экономическая мотивация этих процессов определяется конкуренцией за внимание как стратегический ресурс цифровой эпохи. В отличие от редакционной логики традиционных СМИ, где доминировали общественные или культурные приоритеты, алгоритмическая логика цифровых платформ подчинена принципу максимизации прибыли. Это достигается за счёт продления времени взаимодействия с сервисом, увеличения числа кликов и, как следствие, роста доходов от таргетированной рекламы. Таким образом, содержание цифровой среды определяется не редакционными стандартами, а коммерческими интересами платформы и цифровым следом пользователя.

В результате складывается особая форма медийной реальности – алгоритмическая реальность, в которой информационные потоки не являются универсальными и общими для всех, а конструируются в зависимости от индивидуальных поведенческих данных. Это ведёт к трансформации самого понятия публичной сферы: общая медиаповестка заменяется множеством параллельных «цифровых пузырей», каждый из которых существует в пределах алгоритмически сконструированного мира.

8.3. Петли обратной связи и поведенческое подкрепление.

Современные исследования в области поведенческой экономики и когнитивной психологии показывают, что взаимодействие человека с социальными сетями нельзя рассматривать лишь как обмен информацией. Это – динамический процесс, в основе которого лежат механизмы поведенческого подкрепления и циклы самоподдерживающихся обратных связей. Социальные платформы, благодаря алгоритмическому управлению вниманием, воспроизводят те же принципы, которые ранее изучались в экспериментах поведенистов (Skinner, 1953), но теперь применяются в цифровой среде с использованием предиктивной аналитики и больших данных.

Переменное вознаграждение. Одним из наиболее сильных стимулов формирования зависимости является эффект переменного вознаграждения, описанный Б. Ф. Скиннером и позднее развитый в исследованиях поведенческой экономики (Ariely, 2008). Социальные сети используют этот механизм через непредсказуемое поступление сигналов социального одобрения – «лайков», комментариев, репостов. Непостоянство и случайность этих поощрений вызывают дофаминовый отклик, сравнимый с реакцией на игровые автоматы или другие формы случайного подкрепления. В результате пользователи начинают регулярно проверять уведомления, формируя привычку, которая постепенно перерастает в поведенческую зависимость.

Петля обратной связи внимания. Чем дольше пользователь взаимодействует с платформой, тем больший объём данных фиксируется системой. Эти данные становятся основой для уточнения алгоритмов персонализации, что повышает релевантность контента и стимулирует ещё большее вовлечение. Возникает замкнутый цикл: внимание пользователя производит данные, данные усиливают алгоритмы, алгоритмы увеличивают вовлечённость, а вовлечённость возвращает внимание в систему. Таким образом, внимание превращается в самовоспроизводимый ресурс, который циркулирует внутри цифровой экосистемы.

Социальное сравнение и эффект признания. Важным элементом является также социально-психологический фактор. Согласно теории социального сравнения Л. Фестингера (Festinger, 1954), индивиды оценивают собственный статус и ценность через сопоставление с другими. Социальные сети институционализировали этот процесс, превратив лайки, комментарии и репосты в символические маркеры признания и социального капитала. Пользователи стремятся к подтверждению своей значимости и положению в группе, что усиливает зависимость от постоянного участия в цифровом взаимодействии.

Формирование экономики внимания. Совокупность этих механизмов приводит к становлению принципиально новой логики – экономики внимания (Davenport & Beck, 2001). В её рамках внимание пользователей рассматривается как редкий ресурс, подлежащий монетизации. Платформы конкурируют за максимальное удержание внимания, превращая пользователей не только в аудиторию, но и в поставщиков данных, которые затем используются для таргетированной рекламы, прогнозирования поведения и создания новых моделей потребления.

Таким образом, социальные сети можно описывать как поведенческие лаборатории, где традиционные механизмы подкрепления, исследованные в психологии XX века, соединяются с алгоритмическими технологиями XXI века. Итогом становится систематическое производство привычек и зависимостей, при котором цифровые платформы выступают одновременно как посредники коммуникации, как поведенческие регуляторы и как экономические акторы, встроенные в глобальную инфраструктуру капитала.

8.4. Экономические стимулы и платформенный капитализм.

Экономическая логика функционирования социальных сетей опирается на бизнес-модель, в основе которой лежит не столько сама передача информации, сколько максимизация времени и глубины взаимодействия пользователя с платформой. Эта модель основана на эксплуатации внимания как ключевого ресурса цифровой экономики и на систематическом использовании поведенческих стимулов, направленных на удержание, вовлечение и монетизацию активности аудитории.

Рекламная монетизация. Основным источником дохода большинства социальных платформ является продажа рекламного пространства. Чем дольше пользователь проводит времени в системе, тем выше вероятность взаимодействия с рекламными сообщениями – будь то прямая кликабельная реклама, нативные интеграции или персонализированные рекомендации. Алгоритмы оптимизируют ленты новостей и контент-потоки так, чтобы пользователь не покидал платформу, увеличивая вероятность конверсии. Таким образом, каждый акт внимания конвертируется в потенциальный экономический результат, что превращает взаимодействие в элемент воспроизводства капитала.

Скрытые транзакции данных. Помимо рекламы, значительную экономическую ценность представляет цифровой след пользователей: поисковые запросы, геолокация, поведенческие паттерны, социальные связи, предпочтения и даже эмоциональные реакции. Эти данные обрабатываются алгоритмами машинного обучения и используются для построения высокоточных профилей, которые могут продаваться третьим сторонам или использоваться для сверхточного таргетинга. Таким образом, пользователь оказывается не только потребителем контента, но и «поставщиком данных», которые превращаются в стратегический актив платформенного капитала.

Геймификация и поведенческая инженерия. Для стимулирования регулярного возвращения в систему активно используются игровые механизмы: рейтинги, бейджи, «стрики» (поддержание серии ежедневных действий), а также динамические метрики социального одобрения (лайки, репосты, просмотры). Эти элементы апеллируют к когнитивным и эмоциональным механизмам, формируя привычки и закрепляя зависимость. По сути, социальные сети воспроизводят модель поведенческого тренинга, где цифровые интерфейсы выполняют функцию «поведенческих триггеров».

Эффект lock-in (эффект запирания). Особое значение имеет феномен удержания аудитории за счёт накопленного социального капитала внутри платформы. Сети друзей, подписчиков, персонализированные алгоритмы и индивидуализированные потоки контента создают эффект высокой «стоимости выхода»: переход на конкурирующую платформу предполагает потерю связей, контента и привычных паттернов взаимодействия. Это делает пользователей структурно зависимыми от одной цифровой экосистемы и снижает вероятность миграции к альтернативам.

Платформенный капитализм. Совокупность этих механизмов отражает более широкий социально-экономический порядок, который в современной теории определяется как платформенный капитализм (Srnicek, 2017). В его рамках социальные сети выступают как инфраструктурные узлы, в которых поведенческая динамика пользователей становится главным источником экономической ценности. В отличие от индустриального капитализма, основанного на эксплуатации труда, платформенный капитализм строится на эксплуатации внимания и данных, которые превращаются в новые формы сырья цифровой экономики.

В результате социальные платформы совмещают три функции: посредника коммуникации, поведенческого архитектора и экономического актора. Их бизнес-модель формирует специфическую среду, где границы между социальным взаимодействием, когнитивной зависимостью и экономическим извлечением прибыли становятся практически неразличимыми.

8.5. Социальные последствия.

Алгоритмическое управление коммуникацией и использование поведенческих стимулов в социальных сетях оказывают комплексное воздействие на общество, выходя далеко за рамки индивидуальных паттернов поведения. Эти процессы формируют новые типы социальных отношений, трансформируют политическую и культурную динамику и затрагивают ключевые институты демократического устройства.

Усиление поляризации и радикализации. Алгоритмы рекомендательных систем, ориентированные на максимизацию вовлечённости, неизбежно склонны продвигать наиболее эмоционально заряженный и конфликтогенный контент. Это связано с тем, что такие материалы вызывают у пользователей более сильный отклик, провоцируют комментарии, репосты и дискуссии. В результате формируется эффект усиления когнитивных и идеологических барьеров: пользователи чаще взаимодействуют с информацией, подтверждающей их мировоззрение, и реже сталкиваются с альтернативными позициями. Этот процесс усиливает общественную поляризацию, создаёт предпосылки для радикализации политических и культурных установок, а также подрывает возможности диалога в публичной сфере.

Формирование цифровой зависимости. Поведенческие стимулы, встроенные в архитектуру социальных платформ, такие как переменное вознаграждение и механизмы социального признания, способствуют формированию устойчивых моделей зависимости. Пользователи оказываются вовлечёнными в замкнутый цикл поиска одобрения и подкрепления через лайки, комментарии и уведомления. Данное явление имеет не только когнитивные, но и нейропсихологические последствия: исследования показывают, что регулярное взаимодействие с социальными сетями связано с повышенной дофаминовой реактивностью, что формирует сходство с поведенческими патологиями, свойственными азартным играм или химическим зависимостям.

Подрыв традиционных институтов СМИ. Алгоритмическая логика социальных сетей постепенно вытесняет редакционные практики классических медиа, основанные на принципах журналистской этики, фактчекинга и редакционного контроля. Пользователь всё чаще получает информацию не через медиированные источники, а через персонализированные ленты новостей, где критериями отбора выступают не достоверность и общественная значимость, а вероятность вовлечённости. Это приводит к снижению авторитета традиционных СМИ, росту недоверия к «официальным источникам» и постепенному размыванию границ между фактами, мнениями и манипулятивными нарративами.

Возникновение новых форм цифрового неравенства. Концентрация данных, алгоритмов и инфраструктурных мощностей в руках ограниченного числа технологических корпораций приводит к перераспределению власти и влияния в цифровом пространстве. Те, кто контролирует алгоритмы и доступ к аудитории, получают возможность оказывать непропорционально сильное воздействие на социальные процессы, в то время как рядовые пользователи оказываются в положении зависимых субъектов, ограниченных рамками алгоритмически сконструированных информационных потоков. Таким образом, возникает новая форма цифрового неравенства, в которой различие определяется не столько доступом к информации, сколько возможностью управлять её распространением и видимостью.

Институционализация социальных сетей. В совокупности эти процессы указывают на то, что социальные сети перестали быть исключительно медиаплатформами. Они функционируют как полноценные социально-экономические институты, влияющие на ключевые сферы общественной жизни: демократию, культуру, образование, экономику и психологию поведения. Их институциональная мощь заключается в способности формировать повседневные привычки, задавать рамки общественного дискурса и перенаправлять экономические потоки через монетизацию внимания и данных.

В этом контексте становится очевидным, что социальные последствия алгоритмического управления коммуникацией нельзя сводить лишь к проблемам дезинформации или цифровой зависимости. Речь идёт о трансформации самой структуры общества, в которой внимание и данные превращаются в стратегические ресурсы, а социальные сети – в арбитров культурных и политических процессов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.