Александр Лисовой
Застрявшие внутри. Психотерапевтические басни. 28 историй о ролях, которые живут вместо нас

Книга посвящается моей маме.

Ты дала мне жизнь. А потом – возможность её проживать по-своему.

Ошибаться. Искать. Падать и подниматься.

Ты верила в меня, даже когда я сам не верил.

И эта вера стала фундаментом, на котором я построил всё остальное.

Спасибо, мама. За всё.

«Мир не отверг тебя и мир не осудил.

Мир просто мимо проходил…»

– Александр Лисовой

ВВЕДЕНИЕ

Она сидела напротив меня и плакала. Не от боли, не от обиды. От растерянности. Марине было сорок три года, она руководила отделом в крупной компании, воспитывала двоих детей, была замужем двадцать лет. Успешная женщина по любым меркам. Она пришла ко мне с запросом, который поначалу показался мне обычным: «Не понимаю, почему мне так плохо, когда всё вроде бы хорошо». Мы говорили о работе, о семье, о том, как проходят её дни. Она рассказывала уверенно, чётко, как человек, привыкший докладывать на совещаниях. И однажды я задал ей простой вопрос.

Вопрос, который задаю многим клиентам, и обычно они отвечают на него без особого труда. Я спросил: «Марина, а кто вы, когда не играете никакую роль? Не руководитель, не жена, не мать, не дочь своих родителей. Просто вы. Кто это?» Она открыла рот, чтобы ответить. И замолчала. Прошла секунда, другая, третья. Я видел, как её глаза забегали, словно она искала ответ где-то в углах кабинета. Потом она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я видел много раз, но к чему так и не привык. Ужас узнавания. «Я не знаю», сказала она. И заплакала.

Это были не слёзы жалости к себе. Это были слёзы человека, который вдруг обнаружил, что за всеми масками, которые он носил всю жизнь, нет лица. Что он так долго играл роли, что забыл, кто он в действительности. И застрял в них. Я написал эту книгу для Марины. И для тысяч других людей, которые однажды останавливаются посреди своей успешной, правильной, «нормальной» жизни и чувствуют странную пустоту. Которые делают всё как надо, но не чувствуют, что живут. Которые устали, но не могут объяснить от чего. Которые окружены людьми, но одиноки. Которые добились многого, но не чувствуют удовлетворения. Которые всё понимают, но не могут сдвинуться. Застрявшие внутри.

Если вы держите эту книгу в руках, возможно, вы один из них. Или вы чувствуете, что что-то не так, но пока не можете понять, что именно. Или кто-то подарил вам эту книгу, и вы думаете: намёк это или просто совпадение. В любом случае я рад, что вы здесь.

Давайте поговорим о том, о чём редко говорят вслух. Давайте поговорим о ролях, которые мы играем. И о цене, которую за них платим. Каждый из нас играет роли. Это нормально. Это даже необходимо. На работе мы ведём себя иначе, чем дома. С друзьями мы другие, чем с родителями. С начальником мы разговариваем не так, как с детьми.

Это не лицемерие, это социальная гибкость. Умение адаптироваться к разным контекстам, считывать ожидания, соответствовать ситуации. Проблема начинается там, где роль перестаёт быть инструментом и становится тюрьмой. Где мы уже не выбираем, какую маску надеть, а застреваем в ней. Где мы так срослись с ролью «сильного», что не позволяем себе слабость. Где мы так привыкли быть «удобными», что не помним, чего хотим сами. Где мы так долго играем «успешного», что паника охватывает нас при одной мысли о неудаче. Роль становится опасной, когда мы начинаем верить, что это и есть мы. Когда маска прирастает к лицу. Когда мы защищаем свою роль так яростно, словно защищаем саму свою жизнь. И в каком-то смысле так и есть, потому что без роли мы не знаем, кто мы и зачем.

За годы практики я видел сотни людей, застрявших в своих ролях. Успешных предпринимателей, которые не позволяли себе отдыхать, потому что «настоящий мужчина должен работать». Женщин, которые годами терпели плохие отношения, потому что «хорошая жена не уходит». Взрослых детей, которые жили жизнью своих родителей, потому что «нельзя их разочаровать». Помогающих профессионалов, которые спасали всех вокруг, пока сами не падали от истощения.

Все они были уверены, что делают правильно. Что так и надо. Что это и есть они. И все они в какой-то момент оказывались на моих психотерапевтических сессиях с одним и тем же вопросом: почему я так устал жить?

Ответ, который они находили, часто был неожиданным и болезненным. Они уставали не от жизни. Они уставали от роли, в которой застряли. От маски, которую не могли снять. От постоянного усилия быть тем, кем, как им казалось, они должны быть.

Почему я решил написать книгу в форме басен? Этот вопрос мне задавали многие, когда я рассказывал о своём замысле. Зачем психотерапевту обращаться к жанру, который ассоциируется с Крыловым и школьной программой? Ответ связан с тем, как я вообще пришёл к психотерапии и как работаю сейчас. Я много лет пишу стихи. Это началось задолго до того, как я стал психотерапевтом, и продолжается до сих пор.

Поэзия для меня всегда была способом ухватить то, что ускользает от прямых слов. Есть переживания, которые невозможно описать в терминах, но можно передать через образ, через ритм, через метафору. Когда я пишу «тоска», это просто слово. Когда я пишу про птицу, которая сидит в клетке с открытой дверцей и боится вылететь, потому что уже не верит, что умеет летать, это уже не слово. Это переживание, которое можно почувствовать.

Со временем я стал замечать, что метафорический способ мышления проникает в мою терапевтическую работу. Я начал использовать метафоры в разговорах с клиентами, и они работали удивительно хорошо. Там, где объяснение буксовало, образ проходил легко. Там, где интерпретация встречала сопротивление, история открывала дверь.

Это не случайность. В психотерапии существует целое направление, которое называется нарративной психотерапией. Его основатели, Майкл Уайт и Дэвид Эпстон, обнаружили поразительную вещь: мы живём не в реальности как таковой, а в историях, которые рассказываем себе о реальности. Человек, который считает себя неудачником, видит подтверждения своей неудачливости повсюду и не замечает своих успехов. Не оттого, что успехов нет, а потому что они не вписываются в его историю. Измените историю, и изменится жизнь. Не события, а их интерпретация. Не факты, а нарратив. Но нарративная терапия – это только часть картины. Метафоры и истории используются в самых разных подходах, от юнгианского анализа с его архетипами до эриксоновского гипноза с его терапевтическими сказками.

Милтон Эриксон, один из величайших психотерапевтов двадцатого века, был известен тем, что рассказывал пациентам истории, на первый взгляд не связанные с их проблемами. Про помидоры. Про лошадей. Про соседского мальчика. И эти истории исцеляли, потому что бессознательное понимает язык образов лучше, чем язык логики.

Почему это работает? Потому что наш мозг устроен так, что он мыслит историями. Мы не храним информацию в виде списков и таблиц, мы храним её в виде связанных сюжетов. Попробуйте вспомнить что-нибудь из школьной программы по истории. Скорее всего, вы помните не даты и факты, а истории: как Архимед выскочил из ванны с криком «Эврика», как Ньютону упало на голову яблоко, как Наполеон бежал из горящей Москвы. Истории запоминаются. Истории передаются. Истории меняют нас.

И ещё одна причина, может быть, самая важная. Когда я рассказываю клиенту про его паттерн работы на износ, он может согласиться интеллектуально, но не почувствовать. Он может сказать: «Да, наверное, вы правы», и ничего не изменится. Но когда я рассказываю ему про Дровосека, который рубит лес тупым топором и гордится своими кровавыми мозолями, хотя мог бы остановиться на полчаса, наточить лезвие и работать вдвое легче, он вздрагивает. Он видит свою жизнь как в зеркале. И это видение проникает глубже, чем любой диагноз.

Басня – это зеркало, которое не обвиняет. Она показывает историю про другого – про птицу в клетке с отрытой дверцей, про хамелеона, забывшего свой цвет – и в этом другом читатель вдруг узнаёт себя. Не потому, что ему указали, а потому что сам увидел. Такое узнавание ценнее любых интерпретаций. Потому что то, что мы открыли сами, становится нашим. А то, что нам сказали, остаётся чужим.

Расскажу историю, которая убедила меня окончательно.

Однажды ко мне пришёл мужчина, назовём его Андрей. Он был из тех, кто «всё понимает про себя». Читал книги по психологии, смотрел лекции, даже ходил на какие-то тренинги. Он пришёл ко мне скорее из любопытства, чем из реальной потребности в помощи. По крайней мере, так он думал.

Несколько сессий я пытался работать с ним традиционными методами. Мы анализировали его детство, его отношения, его паттерны поведения. Он кивал, соглашался, записывал что-то в блокнот. И ничего не менялось. Он понимал всё на уровне головы, но это понимание не проникало глубже. Как вода, которая скатывается с непромокаемой ткани.

Тогда я рассказал ему историю. Про слона, которого в детстве привязали к маленькому колышку. Слонёнок пытался вырваться, тянул, дёргал, но колышек держал крепко. Слонёнок был слишком мал и слаб. Он попробовал сто раз и сто раз потерпел неудачу. И как-то раз перестал пытаться. Прошли годы. Слонёнок вырос в огромного слона, способного вырывать деревья с корнем. Но он по-прежнему стоит у того же колышка. Он даже не пробует. Потому что знает, что это невозможно. Потому что он пробовал. Потому что не получилось. Он не понимает, что это было давно. Что он изменился. Что колышек остался прежним, а он уже нет.

Андрей слушал. А потом замолчал на несколько минут. И когда заговорил, его голос был другим:

– Это же я. Я всю жизнь стою у колышка, который мог бы вырвать одним движением. Но даже не пробую. Потому что в детстве не получилось. Потому что отец сказал, что у меня не выйдет. Потому что я один раз попробовал и провалился. И с тех пор даже не дёргаюсь.

В тот момент я понял силу метафоры. То, что не удавалось объяснить терминами и концепциями, стало очевидным через простую историю про слона. Метафора обошла его интеллектуальные защиты. Она проникла туда, куда не могла проникнуть теория. И с этого момента началась настоящая работа.

В каждой главе этой книги вы найдёте QR-код. Отсканировав его, вы попадёте на страницу, где можно послушать басню в моём исполнении. Я не профессиональный диктор и не актёр. Я просто автор, который сам вложил в эти истории определённые смыслы и читает их так, как чувствует. Иногда услышать текст голосом автора – это другой опыт, чем прочитать глазами. Интонация, паузы, акценты могут подсветить то, что при чтении ускользает. Это не обязательная часть книги, просто дополнительная возможность для тех, кому она покажется ценной.

Здесь я должен сделать важное пояснение. К каждой басне есть история реального человека из моей практики. Все клиенты, чьи истории вошли в эту книгу, дали согласие на анонимную публикацию. Имена, профессии, города и другие детали, по которым можно узнать конкретного человека, изменены. Но сами истории настоящие. Проблемы, с которыми приходили эти люди, слова, которые они говорили, тупики, в которых они оказывались, и то, как они находили выход – всё это было. И если вы узнаете в ком-то из них себя, это не совпадение.

Кроме того, терапевтические кейсы в книге описаны значительно более сжато, чем происходила реальная работа. Психотерапия – это долгий, нелинейный процесс с множеством нюансов, отступлений, возвратов и тонкостей, которые невозможно и не нужно передавать в рамках этой книги. Я намеренно упрощаю и сокращаю описания, убираю технические детали и профессиональные тонкости. Это не учебник по психотерапии, это книга для широкого читателя. Истории клиентов здесь нужны не для того, чтобы показать, как работает терапия, а для того, чтобы вы увидели: люди с похожими проблемами существуют, их трудности реальны, и из этих трудностей есть выход.

Вы можете пропускать любые части глав. Если вам достаточно басни, читайте только басни. Если вам интересны кейсы, читайте кейсы. Если вам нужна теория, она тоже есть. Книга устроена так, чтобы каждый мог взять из неё то, что ему нужно. Эта книга состоит из трёх частей, и они выстроены в определённой логике. Это не случайный набор глав, а три круга, три измерения человеческого застревания: Я сам, мои действия, мои связи.

Первая часть называется «Чужое лицо». Это про кризис Я. Здесь вы встретите людей, которые потеряли себя. Которые так долго играли роль, что забыли, кто они под маской. Которые растворились в ожиданиях других, в функции, в образе. Актёр, приросший к роли. Хамелеон, забывший свой цвет. Лев, прячущий свою силу. Часы, которые не знают, зачем тикать, если некому показывать время. Это часть про тех, кто застрял в чужом образе. Кто однажды посмотрел в зеркало и не узнал себя.

Вторая часть называется «Мёртвая точка». Это про кризис действия. Здесь вы встретите людей, которые застряли. Которые знают, чего хотят, но не могут сдвинуться с места. Которые откладывают жизнь на завтра, которое никогда не наступает. Которые стоят перед открытой дверью и не могут шагнуть. Путник, который всю жизнь собирался выйти за порог. Слон, привязанный к колышку из детства. Корабль, гниющий в гавани. Дровосек, рубящий тупым топором. Это часть про тех, кто застрял внутри – между «уже не могу так» и «ещё не могу иначе».

Третья часть называется «Одиночество вдвоём». Это про кризис связи. Здесь вы встретите людей, которые потерялись в отношениях. Которых держат в роли те, кого они любят. Которые сгорают, спасая других. Которые боятся близости или, наоборот, растворяются в партнёре без остатка. Свеча на маяке, которая светит, пока не погаснет. Дикобразы, которые ранят друг друга, пытаясь согреться. Колодец, который даёт воду всем, но не может попросить о дожде. Это часть про тех, кто застрял в отношениях, окружён людьми, но одинок. Названия глав в этой книге – это фразы, которые я слышу на психотерапевтических сессиях: «без функции я труп», «завтра меня разоблачат», «я почти у цели…», «хорошие женщины так не говорят», «зачем напрягать людей?».

Возможно, вы узнаете в какой-то из них себя. Или кого-то близкого. Книга заканчивается не на победной ноте. Не на рецепте счастья. Не на инструкции «как снять маску за пять шагов». Это честный финал, потому что снять маску – это не конец пути, а начало. И я не хочу обещать вам лёгкого освобождения там, где его нет.

Всего в книге 28 глав. Столько же, сколько «времён» перечислено в знаменитом отрывке Екклесиаста: время рождаться и время умирать, время разрушать и время строить, время молчать и время говорить. Четырнадцать пар противоположностей, охватывающих полноту человеческого опыта. Я не подгонял это число специально, оно сложилось само. Но мне нравится, что так вышло.

Пока вы будете читать эту книгу, с вами будет происходить кое-что интересное. Вы начнёте узнавать в баснях не только себя, но и людей вокруг. Возможно, свою маму в истории про Свечу, которая сгорела, спасая других. Возможно, своего партнёра в басне про Скульптора, который лепил жену под себя. Возможно, свою подругу в рассказе про Лозу, которая не может жить без опоры. Возможно, своего брата в истории про Дровосека, который рубит тупым топором и гордится своими мозолями.

Это нормально и даже полезно. Иногда легче увидеть паттерн со стороны, в ком-то другом, прежде чем признать его в себе. Иногда понимание чужой роли помогает выстроить с этим человеком другие отношения. Не переделать его, это невозможно и не нужно, но хотя бы понять, почему он такой. Перестать обижаться на то, что он не может дать. Перестать ждать того, на что он не способен. Но будьте осторожны с искушением. Очень легко читать эту книгу и думать: «Это точно про мою сестру», «Это про моего мужа», «Это про мою коллегу». Гораздо труднее думать: «Это про меня».

Наш мозг устроен так, что он охотно видит соринку в чужом глазу и не замечает бревна в своём. Если вы поймали себя на мысли, что книга описывает всех вокруг, кроме вас, это повод насторожиться. Возможно, именно в этот момент вы надели очередную маску, маску того, у кого «всё в порядке». И ещё одна возможность, о которой я хочу сказать. Эти басни можно читать вслух. Можно читать детям. Я серьёзно. Многие из этих историй понятны ребёнку: про слона, который боится маленького колышка, про свечу на маяке, про хамелеона, который менял цвет так часто, что забыл свой собственный.

Дети любят истории про животных. Они легко схватывают метафору, часто лучше, чем взрослые, потому что ещё не научились защищаться от неудобной правды.

Конечно, не все басни подходят для детского чтения. Некоторые слишком мрачные, некоторые затрагивают темы, которые ребёнку пока не близки. Но многие подходят прекрасно. И если вы прочитаете такую басню своему сыну или дочери, а потом спросите: «Как ты думаешь, про что эта история?», вы можете услышать удивительные вещи. Дети часто видят суть яснее нас. Кроме того, это способ начать разговор. Разговор о ролях, о масках, о том, что иногда мы притворяемся не теми, кто мы есть. Разговор, который может защитить вашего ребёнка от того, чтобы однажды, через двадцать или тридцать лет, он оказался в кабинете психотерапевта с вопросом: «Почему я не знаю, кто я?»

Если вы можете дать своим детям язык для разговора о ролях и масках, вы даёте им инструмент, которого у большинства из нас не было. Мы выросли без этого языка. Мы учились на своих ошибках, набивали шишки, застревали в ролях на годы и десятилетия, прежде чем начинали понимать, что происходит. У наших детей может быть иначе.

Как читать эту книгу? Есть два способа, и оба правильные. Первый способ: читать подряд, от начала до конца. Тогда книга становится путешествием. Вы начинаете с узнавания своей роли и постепенно погружаетесь всё глубже, пока не доходите до самых болезненных вопросов о связи с другими людьми. Это самый полный опыт, и я рекомендую его тем, кто готов к серьёзной внутренней работе.

Второй способ: открыть оглавление и выбрать то, что откликается прямо сейчас. Может быть, вас зацепило название главы. Может быть, вы узнали себя в описании какой-то роли. Может быть, вы точно знаете, что ваша проблема в созависимых отношениях или в синдроме самозванца. Тогда начните с этой главы. Каждая из них достаточно самостоятельна, чтобы быть понятной без контекста остальных. А в конце книги вы найдёте справочник-навигатор и тематический указатель, которые помогут быстро найти нужную главу.

Есть и третий способ, о котором я не сразу подумал, но который используют многие мои читатели. Можно открывать книгу наугад. Как оракул. Как колоду карт. Посмотреть, какая глава выпадет, и прочитать её, даже если она кажется «не про вас». Иногда случайность оказывается не такой уж случайной. Иногда книга сама знает, что вам сейчас нужно.

Отдельно хочу сказать про сами басни и о том, как их читать. Это не классические стихи, где важна мелодия и плавность. Если вы ждёте певучих строк в духе Пушкина или Есенина, вы удивитесь. Мои басни написаны иначе. Ритм в них намеренно рваный, акцентный, иногда резкий. Это не песня, это живая речь. Взволнованная, эмоциональная, иногда сбивающаяся от боли или страха.

Почему так? Потому что это не стихи для красоты. Это истории для удара. Рифма здесь нужна не только для того, чтобы вы наслаждались звучанием, но и чтобы сфокусировать внимание. Чтобы строка врезалась в память. Чтобы мораль откликнулась и осталась с вами.

Если с первого раза ритм покажется непривычным или «неправильным», не спешите. Попробуйте прочитать басню медленнее. Вслух или шёпотом. Дайте тексту зазвучать. Представьте, что это не стихотворение на странице, а человек, который рассказывает вам историю, сбиваясь от волнения, ускоряясь в напряжённых местах, замирая перед ударной строкой. Это ритм сердцебиения, а не метронома.

Именно поэтому я записал аудиоверсии. Когда вы слышите, как я читаю эти басни, вы слышите, как они могут звучать. Где пауза. Где нажим. Где шёпот. Где крик. Текст на бумаге этого не передаёт, а голос передаёт. Если басня не «зашла» при чтении глазами, попробуйте послушать. Иногда это меняет всё.

Вопросы в конце глав не обязательны. Вы можете просто читать и думать. Но если вы хотите получить от книги максимум, попробуйте отвечать на эти вопросы честно. Можно письменно, можно в голове, можно в разговоре с кем-то близким. Вопросы устроены так, чтобы помочь вам перевести прочитанное из абстрактного в личное. Из «интересная история» в «это про меня». Если какая-то глава вызвала сильные чувства, не бегите от них. Это хороший знак. Это значит, что вы коснулись чего-то важного. Дайте себе время побыть с этим. Перечитайте главу через несколько дней. Поговорите с кем-то. Или просто позвольте себе чувствовать то, что чувствуете, без необходимости немедленно с этим что-то делать.

И ещё одно. Эта книга может многое, но она не заменяет работу с психотерапевтом. К специалисту обращаются не только когда становится невыносимо. Люди приходят в терапию по самым разным причинам. Кто-то хочет разобраться со смутным дискомфортом или «сверить стрелки компаса». Кто-то переживает кризис, потерю, сложный период в отношениях. Кто-то заметил, что в жизни повторяется один и тот же сценарий, и хочет понять почему. Причин много, но все они решаемы.

Что делает психотерапевт? Помогает увидеть связи, которые вы сами не замечаете: между детством и сегодняшними реакциями, между страхами и выборами. Работает не только с симптомами, но и с их глубинными причинами, помогая добраться до корней, а не просто обрезать ветки. Психотерапевт видит вашу жизнь снаружи, а изнутри своей системы некоторые паттерны просто невозможно заметить самостоятельно. И ещё он помогает найти правильные точки приложения усилий, потому что мы часто боремся не с тем, с чем нужно. Сколько займёт времени, зависит от задачи.

Кому-то достаточно нескольких встреч, чтобы распутать конкретный узел. Кому-то нужна более глубокая работа. Это не хорошо и не плохо, просто разные запросы. Если чувствуете, что книги недостаточно, не откладывайте. Решение работать над собой вместе со специалистом – это не слабость. Это значит, что вы серьёзно относитесь к своей жизни.

Я хочу предупредить вас кое о чём важном. Когда вы начинаете видеть свои роли, вы уже не можете их развидеть. Это как узнать секрет фокуса: магия исчезает, и вы видите механизм. Раньше вы просто жили, а теперь будете замечать, как надеваете маску. Раньше вы просто реагировали, а теперь будете видеть паттерн. Раньше всё было «нормально», а теперь появятся вопросы.

Это может быть неприятно и иногда даже болезненно. Ведь есть особый комфорт в неосознанности. В том, чтобы не знать. В том, чтобы жить на автопилоте, не задавая себе неудобных вопросов. Возможно, книга заберёт у вас частичку этого комфорта. Но только потому, что без этого не бывает изменений.

Осознание – это не волшебная таблетка. Когда вы прочитаете эту книгу, то вы не проснётесь другим человеком. Но вы начнёте замечать. А когда вы замечаете, у вас появляется выбор. Выбор, которого не было, пока вы действовали автоматически. Вы сможете заметить, что надеваете маску «удобного», и всё равно её надеть. Это ваше право. Но теперь это будет осознанный выбор, а не рефлекс. Вы можете заметить, что играете роль «спасателя», и продолжить спасать. Но теперь вы будете знать цену. И однажды, может быть не сегодня, может быть не через месяц, но однажды это знание даст вам силы выбрать иначе.

Цель этой книги не в том, чтобы вы сбросили все маски и стали каким-то «настоящим собой». Я не верю в идею, что где-то глубоко внутри нас есть идеальное, чистое «я», которое нужно откопать. Мы сложнее.

Мы состоим из множества частей, и некоторые из них противоречат друг другу. Роли – это тоже часть нас, и они не всегда плохи. Цель в другом: чтобы у вас появился выбор. Осознанное «сейчас я играю эту роль, потому что так нужно» вместо автоматического слияния с маской. Понимание «это моя роль, а не я» вместо «это и есть я». Свобода надеть маску и свобода её снять. Между вами и вашей ролью должен появиться зазор – наблюдатель, который смотрит со стороны. Который может сказать: «О, интересно, я сейчас снова играю успешного» или «Ага, вот он, мой внутренний спасатель, опять рвётся всех спасать». Этот наблюдатель и есть вы настоящий. Не роль, а тот, кто осознаёт роль.

Есть ещё кое-что, о чём я хочу сказать, прежде чем мы начнём. Эта книга написана с уважением. С уважением к вам, к вашему опыту, к вашим ролям, даже к вашим защитам. Я никогда не скажу, что кто-то живёт неправильно. Я не буду стыдить за то, что вы носите маски. Я сам их ношу. Все мы носим. Это часть человеческого опыта. Я не гуру, который познал истину и спустился с горы, чтобы научить вас жить. Я такой же человек, как вы, который задавал себе те же вопросы, застревал в тех же ловушках, носил те же маски. Просто у меня, в силу профессии психотерапевта, больше возможностей это изучать и исследовать. И теперь я делюсь тем, что узнал.

Возможно, некоторые вещи в этой книге могут вас задеть. Некоторые истории могут показаться слишком похожими на вашу жизнь. Некоторые вопросы могут быть неприятными. Это нормально. Это даже хорошо. Если бы книга не задевала, она была бы бесполезной. Но я прошу вас об одном. Будьте добры к себе, пока читаете. Не используйте эту книгу как оружие против себя. Не говорите себе: «Я такой дурак, что столько лет носил эту маску». Не вините себя за то, что не знали раньше того, что узнаёте сейчас. Вы делали лучшее, на что были способны, с тем пониманием, которое у вас было. Все мы так делаем.

Осознание – это не повод для самобичевания. Это повод для сострадания. К себе прошлому, который не знал. К себе настоящему, который узнаёт. К себе будущему, который, может быть, сможет жить иначе.

Работа с Мариной была непростой. Она сопротивлялась, отступала, снова возвращалась. Были моменты, когда она хотела всё бросить и вернуться в привычную неосознанность. Но она не бросила.

На одной из последних сессий я снова задал ей тот вопрос. Тот самый. «Кто вы, когда не играете никакую роль?» Она улыбнулась. Не той уверенной улыбкой руководителя, с которой пришла ко мне в первый раз. Другой улыбкой, более тихой и более настоящей.

– Я не знаю до конца, – сказала она. – Но теперь я хотя бы знаю, что там есть кто-то, кого стоит узнать. Раньше там была пустота. А теперь там есть кто-то живой. Испуганный, растерянный, не очень уверенный в себе. Но живой. И я хочу с ним познакомиться поближе.

Это не история триумфа. Марина не стала идеальной версией себя. Она не сбросила все маски и не обрела вечное счастье. Она по-прежнему иногда играет роль «успешной», по-прежнему иногда надевает маску «сильной», по-прежнему иногда теряет себя в ожиданиях других. Но теперь она это замечает. Теперь у неё есть выбор. Теперь между ней и её ролями есть зазор, в котором живёт наблюдатель. И этот наблюдатель с каждым месяцем становится немного сильнее.

Под всеми масками есть кто-то, кто ждал. Не идеальный, не красивый, не тот, кем вы «должны быть». Просто живой. Просто настоящий. Просто вы. Тот, кто так долго был заперт внутри. Может быть, сейчас хорошее время начать знакомство. Переверните страницу.

Давайте посмотрим, в чём вы застряли – и как выбраться.

ЧАСТЬ I. ЧУЖОЕ ЛИЦО
Кризис Я

1. НЕ ТЫ, А РОЛЬ

«Персона – это то, чем человек в действительности не является, но то, кем он сам и окружающие его считают».

– Карл Густав Юнг, психолог

Есть одна секунда в сутках, которую замечают немногие. Момент, когда поворачивается ключ в замке, ты шагаешь в тёмную прихожую, и пока рука тянется к выключателю, ты зависаешь в этой короткой паузе между мирами. В эту секунду ты никто: уже снял с себя «эффективного руководителя» или «душу компании», но ещё не надел «заботливого мужа» или «терпеливую жену». Просто тело, которое донесло себя до дома и может наконец выдохнуть, на мгновение перестать держать лицо, потому что в темноте никто не видит.

А потом щёлкает свет, и спектакль продолжается. От этого бесконечного переодевания накапливается особая усталость. Не физическая, хотя и она тоже. Это усталость от необходимости постоянно быть кем-то. Играть роль, которую от тебя ждут. Соответствовать образу, который ты сам когда-то создал и который теперь живёт своей жизнью, требуя всё больше энергии на поддержание. Мы все так или иначе живём с «двойником». У женщин он часто носит имена «Идеальная мать», «Хорошая жена», «Та, на которую можно положиться». У мужчин это «Железный профессионал», «Настоящий мужик», «Тот, кто всегда знает ответ».

Есть и универсальные маски: «Весёлый человек, с которым всегда легко», «Успешный, у которого всё под контролем», «Сильный, который никогда не жалуется». Эти образы отшлифованы годами, они безупречно работают, они приносят нам любовь, уважение, успех. Проблема в том, что за всё приходится платить. И плата за безупречный образ – это жизненная энергия того настоящего человека, который прячется за ним. Один из моих клиентов как-то сказал фразу, которая точно описывает эту ситуацию: «Я чувствую себя батарейкой для собственного имиджа. Он сияет, а я разряжаюсь». Он произнёс это с усмешкой, словно шутил, но в его глазах стояла такая тоска, что я запомнил эти слова навсегда.

А другая клиентка, успешный адвокат и мать троих детей, описала это иначе: «Я как швейцарский нож, у меня есть инструмент для любой ситуации. Идеальная презентация для партнёров. Тёплая улыбка для детей. Понимающий взгляд для мужа. Только вот самого ножа, похоже, не существует. Есть только функции».

Мы создаём эти блестящие версии себя не от хорошей жизни. Чаще всего они рождаются как защита. Где-то в детстве или юности мы получаем сигнал: «Настоящий ты недостаточно хорош. Настоящего тебя не будут любить». И тогда мы начинаем строить кого-то другого. Того, кого полюбят. Того, кто будет достоин принятия.

Сначала это маленькая хитрость. Ребёнок понимает, что когда он послушный и улыбается, мама добрее. Подросток замечает, что когда он дерзкий и уверенный, его принимают в компанию. Девочка усваивает, что когда она милая и уступчивая, её называют «хорошей». Мальчик запоминает, что когда он не плачет и не жалуется, отец смотрит на него с одобрением. Молодой специалист обнаруживает, что когда он говорит жёстко и никогда не сомневается, его уважают на работе. Каждый раз мы добавляем новый элемент к конструкции, и со временем она становится всё сложнее и убедительнее.

Однажды мы сами начинаем верить, что это и есть мы. Граница между человеком и его образом размывается. И вот тут начинается самое страшное: двойник становится сильнее хозяина.

Аплодисменты достаются ему. Деньги зарабатывает он. Уважение коллег и любовь партнёра направлены на него. А настоящий человек остаётся где-то в глубине, как запертый ребёнок, которому не разрешают выходить. Он наблюдает за успехами своего двойника и чувствует странную смесь гордости и отчаяния. Гордости, потому что всё-таки это его творение. Отчаяния, потому что его самого, настоящего, кажется, не существует.

И что тогда делать? Сорвать маску? Выйти к людям и закричать: «Я устал! Мне больно! Я не тот, за кого вы меня принимаете!»?

Это кажется единственным честным выходом. Освободиться. Показать своё настоящее лицо. Перестать притворяться. Но те, кто пробовал, знают горькую правду: мир редко встречает такую честность с распростёртыми объятиями. Люди привыкли к вашему образу. Они полюбили именно его. И когда вы вдруг показываете им что-то другое, они чувствуют себя обманутыми. Они не хотят видеть вашу слабость, вашу усталость, ваш страх. Они хотят вернуть того, кого привыкли любить. «Верните нам Короля», говорят они. И вы понимаете, что попали в ловушку, из которой, кажется, нет выхода.

Об этой ловушке и пойдёт речь.

АКТЕР И ОТРАЖЕНЬЕ КОРОЛЯ

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/1

В гримёрке у Ивана, средь теней,
Висело зеркало, что было всех странней.
Когда входил Иван, уставший человек,
Оно хранило тишину вовек.

Но стоило ему надеть парик,
Накинуть мантию, принять свой царский лик,
Как в зеркале, в его глубинах, вдруг,
Ожил Король, его двойник и друг,
Смотрел в ответ. И говорил с ним властно:
«Спину держи! Не горбись! Будь прекрасным!»

Иван внимал. Этот Король извне
Быть богом помогал на сцене.
Он правил им, давал ему свой глас,
И зал взрывался каждый раз.

Иван был гений. Но, идя с поклонов,
Он шёл к своему зеркалу, как к трону,
И слышал шёпот своего царя:
«Ты был неплох. Но это мне благодаря.
Ведь без меня ты – пыль, ты – ноль, ты – страх!
Не забывай, кто здесь монарх!»

Иван слабел, теряя вес,
А Королю хвала толпы, как бес,
Давала мощь. И с каждым днём
Он запирал его в аду своём.

Но старый костюмер, что видел всё,
Сказал: «Иван, бросай своё
Сраженье с зеркалом. Оно
Питается твоей борьбой. Одно
Лишь средство есть – не спорь с ним. Отвернись».

Но как тут отвернуться, если жизнь
Вся – в нём, в том Короле? А без него —
Лишь пустота, и больше ничего.

Иван решил: «Я докажу, что я – живой!
Что я – не тень его! Я – сам собой!»
И вот финал. Последний акт. Трагедия.

Король на сцене, словно в преисподней,
Должен сказать свой главный монолог
О силе, власти… Но, Иван не смог.

Шагнул он к рампе, снял с себя корону,
И, поклонившись зрительному трону,
Он закричал – своим, негромким, слабым,
Дрожащим голосом: «Я так устал быть главным!

Я – не Король! Я – просто человек!
Мне страшно, больно! Мой недолог век!
Спасите же меня от этой роли!»
И замер, ожидая состраданья, воли…

Но зал молчал. А после – тихий гул.
А после – свист, что в сердце утонул.
«Что за бездарность! Он забыл слова!»
«Позвать администратора! Какого чёрта, а?»
«Верни нам Короля! Долой шута!»

Толпа не жаждала увидеть человека,
Она платила за билет, чтоб до полвека
Смотреть на миф, на мощь, на идеал.
И этот честный крик был лишь провал.

Иван попятился. И в блеске декораций,
В куске фольги он вдруг увидел граций
И стать знакомую. Король из отраженья
Смотрел в актера Ваню так с презреньем,
И хохотал. И, сломлен до конца.

Иван поднял корону с пыльного дворца
Из досок. Надел, выровнял он спину,
И голосом, что сотрясал всю половину
Мира, он грянул свой финал.
Зал взвыл! Зал плакал, зал кричал!

Он был прощён. Он снова был кумир.
И, кланяясь, Иван смотрел на мир
Глазами мёртвыми. Он понял свой урок,
Чтоб быть любимым, он быть собой не смог.

Мораль у басни такова:
Когда толпа кричит «Ура!»
Не человеку, а венцу,
То горько бедному лицу,
Что скрыто под венцом. И страшен миг,
Когда твой честный, голый крик
Души – воспримут как провал,
Ведь зал не этого желал.

И снова ты – не ты, а роль.
И в этом – самая жестокая неволя:
Не то, что ты себя забыл в пути,
А то, что миру впредь не нужен ты.

Эта история каждый раз отзывается во мне глухой болью, потому что в ней нет счастливого финала. Иван попробовал быть собой, мир его отверг, и он сломался. Надел корону обратно, выпрямил спину, выдал то, чего от него ждали. Зал аплодировал. Все были счастливы. Кроме Ивана, который теперь смотрел на мир мёртвыми глазами, понимая, что быть любимым и быть собой для него оказалось невозможно одновременно.

Самое страшное в этой истории не то, что Иван носил маску. Маски носим мы все, это часть социального контракта, и в этом нет ничего ужасного. Страшно другое: когда занавес на мгновение упал, под маской обнаружилась не личность, а пустота. Настоящий Иван был настолько истощён, настолько давно не получал питания и внимания, что в момент своего выхода на сцену он смог только дрожать и просить о помощи. Толпа увидела эту дрожь и потребовала вернуть красивую иллюзию.

Но была ли у Ивана другая возможность? Вот что мне интересно. Что, если бы он не бросался на сцену с голым криком, а сначала позаботился о том человеке внутри? Что, если бы он начал кормить своего настоящего Ивана задолго до этого отчаянного жеста?

Я думаю об этом часто, потому что на моих психотерапевтических сессиях появляются люди, которые стоят на пороге такого же срыва. Люди, которые построили своих Королей и теперь не знают, как с ними жить.

Виктор пришёл ко мне по рекомендации кардиолога. Сорок четыре года, собственный бизнес, трое детей. Со стороны – образцовая картинка успешного мужчины. На первой встрече он сел в кресло, положил телефон на колено экраном вниз и говорил чётко, структурно, словно проводил совещание. Обозначил проблему: выгорание, потеря мотивации, бессонница. Сформулировал желаемый результат: вернуться в рабочее состояние. Озвучил сроки: три-четыре месяца максимум.

Я слушал и наблюдал за его руками. Пальцы методично крутили дорогие часы на запястье, снова и снова. Единственный знак того, что за безупречным фасадом что-то происходит. Как и у Ивана, у Виктора был свой Король – образ железного человека, на которого можно положиться. И как Иван, Виктор давно перестал понимать, где заканчивается роль и начинается он сам.

Этот образ родился двадцать лет назад, после первого крупного провала на работе. Виктору было двадцать четыре, он вёл свой первый серьёзный проект – и проект рухнул. Публично, болезненно, с жалостью в глазах коллег. В тот день он принял решение: больше никто никогда не увидит его слабым. И начал строить броню.

Стал приходить на работу раньше всех и уходить позже. Перестал делиться сомнениями. Научился говорить уверенно, даже когда внутри всё тряслось. Отрепетировал выражение лица, которое не выдаёт ничего.

И это сработало. Через несколько лет он открыл своё дело. Люди стали говорить о нём: «Виктор? Железный человек».

Знакомая история, правда? Иван тоже когда-то был просто актёром. А потом научился играть Короля так убедительно, что все, включая его самого, забыли, что это роль.

Виктор не заметил, когда именно броня перестала быть чем-то, что он надевает, и стала тем, чем он является. Где-то между повышениями и рождением детей щит прирос к коже. А тот двадцатичетырёхлетний парень, который когда-то принял решение закрыться? Он никуда не делся. Просто оказался заперт внутри, за бронёй, без воздуха и света. Двадцать лет в одиночной камере.

На одной из сессий Виктор рассказал случай, который стал поворотным моментом. Несколько месяцев назад он пришёл домой после ужасного дня: крупный клиент разорвал контракт, ведущий разработчик уволился. Весь день он держал удар. Когда припарковался в гараже, понял, что не может выйти из машины. Физически не может открыть дверь и войти в дом с улыбкой.

Жена вышла проверить. Открыла дверь машины, и тогда Виктор впервые за много лет сказал правду:

– Плохо. Очень плохо. Я не справляюсь.

Она посмотрела на него испуганно, как будто увидела незнакомца.

– Что случилось? Ты меня пугаешь. Ты же всегда знаешь, что делать.

Она не хотела ранить. Просто растерялась, потому что за семнадцать лет брака никогда не видела его таким. Но Виктор услышал другое: «Верни мне того, кого я знаю».

И он вернул. Улыбнулся, сказал «разберусь», вышел из машины. Потом час сидел в кабинете, уставившись в стену. Один, потому что больше было негде.

Это был момент, очень похожий на тот, что пережил Иван в басне. Занавес на секунду упал, публика увидела не Короля, а растерянного человека – и потребовала вернуть привычный образ. Разница в том, что Иван вышел с этим к толпе. А Виктор – к одному человеку, который оказался не готов.

– Получается, я в ловушке, – сказал он на сессии. Он создал этот образ, и теперь все на него рассчитывают. Даже жена. Даже дети. Если снять маску – что останется?

Это ключевой вопрос. Не «как справиться с выгоранием», а «что будет с моим миром, если я перестану держать».

Я не пытался убедить Виктора, что жена обязательно примет его слабость. Я не мог этого знать. Но предложил подумать: обязательно ли начинать с самого сложного? В басне у Ивана был костюмер – единственный человек, который видел его без грима. Может, и Виктору стоит найти своего костюмера?

Он вспомнил друга со студенческих времён. Виделись редко, но когда встречались, было легко. Я предложил эксперимент: в следующем разговоре попробовать сказать что-то честное. Не срывать броню. Просто приоткрыть забрало.

Через две недели Виктор пришёл на сессию другим. Впервые не положил телефон на колено. Откинулся в кресле, плечи расслабились.

Он позвонил другу вечером. Тот спросил, как дела. Виктор впервые за много лет не ответил «всё отлично». Сказал правду:

– Слушай, хреново. Можно просто поговорить?

Пауза на другом конце. Виктор приготовился к неловкости. Но друг просто сказал:

– Понял. Давай.

И они разговаривали – о ерунде, о футболе, о студенческих временах. В конце друг сказал: «Держись. Я рядом».

Три слова. Впервые за двадцать лет.

– Я думал, что под бронёй пустота, – сказал Виктор, и его глаза были влажными. – Что если сниму её, там никого нет. А там есть человек. Уставший. Потерянный. Но живой. И кому-то он тоже нужен.

Вот в чём разница между Виктором и Иваном. Иван вышел к толпе, которая ждала Короля. Виктор нашёл одного человека, с которым было безопасно. Он не срывал маску публично, а приоткрыл забрало в защищённом пространстве. И под маской оказался не истощённый, дрожащий призрак, а живой человек, способный на контакт.

Трагедия Ивана была не в том, что у него был Король. Маска – это нормально, это часть жизни. Трагедия в том, что под маской не осталось никого, кто мог бы жить без неё. Настоящий Иван был настолько голоден, что в момент появления мог только кричать и просить о помощи.

Поэтому задача не в том, чтобы убить своего Короля. Это было бы глупо – как отрубить руку, которая приносит деньги. Задача в том, чтобы тайно, во внутренней гримёрке, начать кормить того, кто прячется за образом. Дать ему другой источник питания, который не зависит от аплодисментов толпы. Чтобы когда однажды занавес упадёт, там стоял живой человек, а не дрожащая пустота.

Как это сделать?

Начните с того, чтобы научиться слышать голос своего Короля. У него есть характерный маркер: слово «должен», произнесённое не про ответственность, а про страх. «Я должен выглядеть спокойным, иначе все увидят, что я в панике». «Я должен быть весёлым, иначе меня перестанут звать». Когда слышите этот голос, знайте: это говорит не тот, кто вы есть. Это говорит тот, кем вы научились притворяться.

Ваша задача – не спорить и не бунтовать. Просто заметить. Сказать себе: «Ага, это он. Мой внутренний Король беспокоится. А чего хочу я сам?» Этот простой вопрос способен многое изменить.

Второй шаг: найдите своего костюмера. В басне это был единственный человек, который видел Ивана без грима. В жизни это тот, с кем можно быть настоящим. Не со всеми сразу, не с толпой – с одним человеком. Старый друг, как у Виктора. Терапевт. Иногда партнёр. Важно найти пространство, где можно снять корону без страха быть отвергнутым.

Начните с малого. Вместо «У меня всё отлично!» попробуйте сказать: «Сегодня был тяжёлый день». Посмотрите, что будет. Вы удивитесь, как часто в ответ услышите: «У меня тоже». В этом моменте рождается настоящая близость – та, которую невозможно получить, пока вы в броне.

Третий шаг: начните делать что-то для себя настоящего, а не для образа. Что-то маленькое, о чём не нужно никому рассказывать. Прочитать книгу просто потому, что хочется. Посмотреть глупый сериал вместо документалки о саморазвитии. Посидеть в тишине, ничего не делая. Это еда для того, кто прячется за маской. Маленькое пространство, куда Королю вход воспрещён.

И наконец, если готовы пойти глубже: попробуйте поговорить со своим Королём напрямую. В басне Иван видел его в зеркале. Это не случайный образ. Зеркало – единственное место, где можно посмотреть себе в глаза и где труднее всего врать.

Выберите вечер, когда вы одни. Встаньте перед большим зеркалом. Посмотрите себе в глаза. Сначала будет неловко, возможно захочется отвести взгляд, проверить телефон. Это нормально. Ваш Король не хочет этого разговора.

А потом скажите вслух: «Я тебя вижу. Я знаю, откуда ты взялся. Спасибо за все эти годы – за то, что брал на себя удары, за успехи, которые принёс». А потом честно: «Я устал. Мне нужен воздух. Мне нужно иногда быть просто собой».

И предложите новый договор: «Ты не мой хозяин. Ты мой инструмент. Я буду надевать тебя, когда нужно. Но когда я дома, когда я с близкими – здесь главный я». Возможно, голос дрогнет. Возможно, будут слёзы. Это хороший знак. Тот, кто прячется за маской, наконец услышал, что его заметили.

Аплодисменты королям всегда заканчиваются. Занавес падает. Публика расходится. И в пустой гримёрке остаётесь вы – уставший человек, который снимает грим и смотрит в зеркало.

Там можно увидеть разное. Можно увидеть презрительного Короля, который напомнит, что без него вы ничто. А можно увидеть того, кто был с вами с самого начала. Того, кто нёс на себе вес этого образа все эти годы. Того, кто устал, но всё ещё жив.

И если начнёте о нём заботиться, однажды он станет достаточно сильным, чтобы жить без короны. Не всегда. Не везде. Но там, где важно. С теми, кто важен.

И тогда, возможно, вам больше не придётся ловить ту единственную секунду в тёмной прихожей, чтобы побыть собой.

2. ЕСТЬ ОТРАЖЕНИЕ. ЦВЕТА – НЕТ

«Самая большая тюрьма – это страх того, что подумают другие».

– автор неизвестен

Есть люди, которые работают зеркалами. Они отражают того, кто перед ними. С весёлыми они веселы, с грустными грустны, с серьёзными серьёзны. Они чувствуют настроение собеседника раньше, чем он сам его осознаёт, и мгновенно подстраиваются. Они никогда не спорят, не конфликтуют, не вызывают раздражения. Они удобны. Они приятны. Они всем нравятся. И никто не замечает, что за отражением ничего нет.

Такие люди часто добиваются успеха. Их любят начальники, потому что они никогда не возражают. Их ценят друзья, потому что с ними легко. Их выбирают партнёры, потому что рядом с ними можно быть любым и не встретить сопротивления. Они идеальные сотрудники, идеальные друзья, идеальные возлюбленные. Идеальные зеркала.

Проблема в том, что зеркало не имеет собственного изображения. Оно существует только пока в него кто-то смотрит. А когда все уходят, остаётся пустая рама.

Я работаю с такими людьми регулярно. Они приходят с разными запросами: тревога, выгорание, ощущение бессмысленности. Но когда мы начинаем копать глубже, часто обнаруживается одно и то же: человек потерял себя. Не в философском смысле, а буквально. Он не знает, чего хочет, что любит, что ненавидит. Он так долго подстраивался под других, что забыл, каким был до того, как начал подстраиваться.

Это не происходит за один день. Это медленный процесс, который часто начинается в детстве. Ребёнок замечает: когда я такой, какой нужен маме, она улыбается. Когда я другой, она хмурится. И он учится быть нужным. Учится читать малейшие сигналы и менять себя раньше, чем услышит недовольство. Это навык выживания, и он работает.

Ребёнка любят, принимают, хвалят за покладистость. Только цена этой любви очень высока. Она стоит собственного «я».

Годы проходят, ребёнок вырастает, а навык остаётся. Теперь он подстраивается не под маму, а под друзей, партнёров, коллег, начальников. Он всё ещё получает одобрение, всё ещё любим и принят. И всё ещё не знает, кто он такой, когда остаётся один.

ХАМЕЛЕОН, ПОТЕРЯВШИЙ СВОЙ ЦВЕТ

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/2

Жил Хамелеон, звали Леон,
Он был учтив со всех сторон.
И знал один закон простой:
Чтоб принят быть любой толпой,
Не нужно спорить, лезть на бой —
А нужно просто стать толпой.

И этот дар он нёс как флаг,
Служа всем тварям просто так.
К лягушкам в пруд – и в тот же миг
Он зеленел, меняя лик.

Они кричали: «Свой, земляк!
Не отличить тебя никак!»
На серых скалах – серый цвет,
И камни кланялись в ответ.

Средь бабочек – был золотой,
И все хвалили: «Наш герой!»
Он с синей птицей – синим был,
И каждый встречный говорил:
«Какой приятный кавалер!
Он всем и каждому пример!»

Так жил он, всеми обожаем,
И в каждой стае принимаем.

Но как-то раз, в тени листвы,
Черепаха, мудрая, увы,
Спросила, глядя на него:

«Ты отраженье всего,
Ты был и жёлт, и голубой…
А кто ты сам-то, дорогой?
Какой твой цвет, когда один,
Сам для себя ты господин?»

Леон задумался. Впервые
Вопросы задали такие.
Он сел на ветку, впав в тоску,
Пытался вспомнить по мазку,
По каждой клетке, по душе…
Но не нашёл свой цвет уже.

Он мог лишь отражать других,
А собственных тонов, своих,
В нём не осталось ни черты —
Лишь отраженье пустоты.

Он понял вдруг, устав от игр,
Что он не лев, не волк, не тигр,
Не бабочка и не скала…
Душа подстроилась дотла.

Он сел на серый, мёртвый сук,
Не повторяя мир вокруг,
И вдруг пробился, как росток,
Неясный, робкий помазок —
Тот цвет, что он забыть посмел,
И лишь сейчас найти сумел.

Мораль жестока, но права:
Угодливости кружева
Плетут надёжный, мягкий плен,
Но заберут душу взамен.

И в страхе вызвать чей-то гнев,
Себя однажды не узрев,
Ты вдруг поймёшь, смотря на свет,
Есть отраженье. Цвета – нет

Центральный момент этой басни – осознание того, что Леон сам стал зеркалом, способным лишь отражать других. Черепаха спрашивает Леона: «Какой твой цвет, когда один, сам для себя ты господин?» И Леон не может ответить. Не потому, что не хочет, а потому что не знает. Он так долго был зелёным с лягушками, серым с камнями, золотым с бабочками, что собственный цвет просто стёрся. Его нет. Есть только способность отражать чужие.

Обратите внимание на финал. Леон садится на мёртвый сук, перестаёт отражать мир вокруг, и только тогда начинает проступать его собственный цвет. Неясный, робкий, как росток. Я написал это намеренно: восстановление себя не происходит мгновенно. Это не яркая вспышка, а медленное прорастание того, что было похоронено под слоями чужих ожиданий.

Полина написала мне в телеграм после одного из постов. Короткое сообщение: «Прочитала про синдром хорошей девочки. Это про меня. Можно записаться?» Ей было тридцать два года, она работала личным ассистентом генерального директора крупной компании и работала блестяще. Начальник называл её незаменимой, коллеги завидовали её способности предугадывать желания босса раньше, чем он их озвучивал.

На первой встрече Полина выглядела именно так, как я ожидал: собранная, вежливая, внимательная. Она села на край кресла, сложила руки на коленях и смотрела на меня с выражением готовности. Готовности к чему угодно. Я заметил, как она следила за моей реакцией на каждое своё слово и едва заметно корректировала тон в зависимости от того, что видела.

Сначала я подумал, что это профессиональная деформация. Но потом понял: это не деформация. Это она сама, вся целиком. Она и была этой готовностью, этой внимательностью к чужим сигналам. Как Леон, который мгновенно становился зелёным рядом с лягушками и серым рядом с камнями.

Полина рассказывала о своей жизни так, будто зачитывала резюме. Хорошая школа, приличный вуз, правильная карьера. Отношения три года, живут вместе, всё нормально. Она произносила это слово «нормально» часто, и каждый раз я слышал в нём не «хорошо», а «приемлемо». Не «счастлива», а «не жалуюсь». Словно она описывала не свою жизнь, а квартиру, которую снимает: всё функционирует, претензий нет, но и привязанности тоже.

Первая трещина появилась, когда я спросил, чего она хочет от терапии. Полина ответила не сразу. Её пальцы на мгновение сжали край блузки, и я заметил, как она подбирает слова, словно боится сказать что-то неправильное даже здесь, в кабинете психотерапевта. Она хотела разобраться, почему ей плохо. Вроде бы всё хорошо: работа есть, отношения есть, здоровье в порядке. Но внутри пусто. Словно она не живёт, а присутствует.

Я уточнил, как давно это ощущение. Полина задумалась, её лицо смягчилось, словно она позволила себе по-настоящему вспомнить.

– Всегда, наверное. Просто раньше было некогда обращать внимание. Бежала, бежала, бежала. А сейчас как будто остановилась и обнаружила, что не знаю, куда бежала и зачем.

Полина рассказывала, что делает всё правильно. На работе её ценят, дома Саша доволен, родители гордятся, друзья считают, что у неё всё отлично.

– И я не понимаю, почему при этом чувствую себя как оболочка, – сказала она, и голос стал тише. – Как будто внутри ничего нет. Снаружи всё на месте, а внутри пустая комната…

Пустая комната. Как та рама без зеркала, о которой я писал в начале главы. Отражение есть, а того, кто отражается, нет.

На следующих сессиях мы стали исследовать эту пустоту. Я попросил Полину рассказать о типичном дне, и с каждым предложением картина становилась яснее. Подъём в шесть, потому что Саша любит завтракать вместе. Одежда, которую он считает красивой. Дорога на работу, где она слушает подкасты, которые рекомендовал начальник, чтобы быть в курсе его интересов.

Рабочий день, построенный вокруг потребностей босса. Вечер с Сашей, фильмы, которые выбирает он, ужин, который нравится ему. Её день был идеально организован. В нём просто не было её.

– А что любите вы? – спросил я.

Полина открыла рот и закрыла. Потом улыбнулась, но улыбка вышла растерянной. Она не поняла.

– Что любите вы? Не Саша, не начальник, не родители, а вы. Какую музыку слушаете, когда одна? Какие фильмы смотрите? Какую еду готовите, когда никого не нужно кормить?

Полина молчала долго. Я видел, как она перебирает в голове варианты ответа и не находит ни одного. Её лицо менялось: сначала недоумение, потом испуг, потом растерянность.

– Я не помню, когда в последний раз была одна, – сказала она наконец. – Физически бывала, конечно. Но даже когда одна, я думаю о том, что нужно сделать для других. Или о том, что они подумают, если узнают, чем я занимаюсь.

Когда Полина физически одна, она готовится к следующему дню. Планирует. Проверяет, всё ли сделала для Игоря Сергеевича, всё ли готово для Саши. А иногда просто лежит и смотрит в потолок.

И это вполне ожидаемо. Полина не умела быть с собой, потому что не знала, кто это – она сама. Как Леон из басни, она так долго отражала других, что собственный цвет стёрся.

Мы стали исследовать, откуда это взялось. Полина росла с матерью, которая болела. Не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы болезнь стала центром семейной жизни. Мама страдала хроническими мигренями, которые могли уложить её на несколько дней. В такие дни в доме нужно было ходить на цыпочках, говорить шёпотом, не включать телевизор и не приводить друзей. Маленькая Полина быстро научилась считывать мамино состояние по походке, по тому, как она держит голову, по тени под глазами.

Девочка с раннего возраста усвоила: быть хорошей дочкой означает быть незаметной. Не шуметь, не требовать, не расстраивать. Мама и так устаёт, маме и так плохо. Хорошая дочка та, которую не видно и не слышно. Та, которая сама себя займёт, сама себя накормит, сама решит свои проблемы. Та, которая никогда не добавляет маме головной боли – в буквальном смысле.

Вот откуда взялся её внутренний хамелеон. Не из злого умысла, не из слабости характера, а из любви и из страха. Из желания сохранить маму и сохранить связь с ней. Подстройка под других была для маленькой Полины способом выживания.

Полина рассказывала об этом спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. Она не считала своё детство травматичным. Мама любила её, заботилась как могла. Просто у мамы не было сил на капризы, и Полина научилась не капризничать. Не было сил на конфликты, и она научилась не конфликтовать. Не было сил на её потребности, и она научилась их не замечать. Они никуда не делись, просто ушли так глубоко, что Полина перестала их слышать.

Однажды она обмолвилась, что в детстве увлекалась фотографией. Сказала это вскользь, между делом, но я заметил, как изменился её голос. Он стал мягче, теплее. Я предложил рассказать подробнее.

У мамы был старый плёночный фотоаппарат, «Зенит», оставшийся от деда. Полина нашла его на антресолях, когда ей было лет десять. В тот день мама чувствовала себя хорошо, это были редкие дни, и Полина до сих пор помнила их особенно ярко. Мама достала фотоаппарат, протёрла объектив краем футболки и показала, как заряжать плёнку. Они сидели на кухне, солнце падало через окно, и мама улыбалась. Показывала, как наводить фокус, как держать камеру, чтобы не дрожала. Это было одно из редких воспоминаний, где они делали что-то вместе, где мама была полностью с ней, а не где-то в своей боли. Полина хранила это воспоминание как талисман.

Она любила фотографировать. Могла часами бродить по двору и снимать всё подряд: листья, тени на асфальте, отражения в лужах, кошек на заборе. Мама говорила, что она «тихий ребёнок», потому что, когда Полина фотографировала, её вообще не было слышно. Это звучало как похвала, и Полина принимала это как похвалу. Только сейчас, рассказывая об этом, она вдруг запнулась.

– Это было что-то моё, – сказала она, и в её голосе появилось что-то новое. Удивление, может быть. Или узнавание. – Что-то, что я делала не для кого-то, а просто потому, что хотелось. Не чтобы маме было тихо. Не чтобы кто-то похвалил. Просто мне нравилось смотреть на мир через видоискатель.

Вот он, её собственный цвет. Тот самый, который спрашивала Черепаха у Леона. Не зелёный лягушек, не серый камней, а свой собственный. Он проявлялся, когда Полина смотрела на мир через видоискатель.

Я спросил, что случилось с фотографией. Полина пожала плечами. Ничего особенного. Просто перестала. В старших классах уже было не до того, нужно было готовиться к экзаменам. Потом институт, работа. Времени не было.

Я предположил, что дело, возможно, не во времени. Фотография была для неё. Только для неё. Никому не нужная, никем не оцениваемая, не приносящая пользы другим. Может быть, именно поэтому она отпала первой? Потому что всё, что было «просто для себя», казалось ненастоящим, неважным, не заслуживающим места в жизни? Полина не ответила, но я видел, что вопрос попал в цель. В её взгляде появилась влага, и она быстро отвела глаза.

На одной из следующих сессий мы заговорили о её отношениях с Сашей. Они познакомились три года назад на корпоративе. Он работал в соседнем отделе, подошёл, завязал разговор. Полина помнила, как подумала тогда: «Он хороший. С ним будет спокойно». Не «он мне нравится», не «я хочу его узнать», а «с ним будет спокойно». Она выбирала его как выбирают надёжную машину или квартиру в хорошем районе.

Полина описывала их отношения так же, как описывала работу: всё функционирует, претензий нет. Он заботливый, надёжный, не пьёт, не гуляет. Идеальный партнёр на бумаге. Он никогда не повышал голос, не критиковал её внешность, не требовал невозможного. Но когда речь зашла: в чём она счастлива с ним, Полина замолчала. Её взгляд ушёл куда-то внутрь, словно она искала там ответ и не находила.

– Мне с ним спокойно, – сказала она наконец.

Я подметил, что «спокойно» – это про отсутствие плохого. А что про присутствие хорошего? Полина задумалась. Он её любит. Это разве не хорошее? Он любит её, согласился я. А она его?

Полина опустила глаза. Её пальцы снова нашли край блузки. Она не знала. Она не понимала, что это значит – любить. Она делает для него всё: готовит, заботится, подстраивается. Разве это не любовь?

Я сказал, что это может быть забота, может быть привычка, может быть страх остаться одной. А может быть и любовь. Вопрос в том, знает ли она разницу.

– Нет, – сказала она тихо. – Не знаю. Я не уверена, что вообще понимаю, что я чувствую. К кому угодно.

Это было важное признание. Полина так долго жила чужими чувствами, что потеряла доступ к своим. Она знала, чего хотят другие, и давала им это. Но что хочет она сама, что чувствует, чего ждёт от жизни, было для неё тайной за семью печатями. Она была идеальным зеркалом, но в зеркале не было никого.

Я предложил ей эксперимент. Простой, но для неё очень сложный. Эту технику я называю «день своих выборов». Она помогает людям, которые разучились слышать себя за шумом чужих ожиданий.

Суть проста: попробовать один день принимать решения, не думая о том, что хотят другие. Маленькие решения: что съесть на завтрак, какую музыку послушать по дороге на работу, куда пойти после. Не то, что понравится Саше или что оценит начальник. Не то, что «правильно» или «полезно». То, чего хочет она сама. Если вообще сможет это услышать.

Полина выглядела испуганной. По-настоящему испуганной, словно я предложил ей прыгнуть с парашютом. Как она поймёт, чего хочет? Она так давно не задавала себе этот вопрос, что не знала, где искать ответ. В том и эксперимент, сказал я. Не найти готовый ответ, а попробовать прислушаться. Возможно, ответ будет тихим, возможно, его придётся подождать. Но он где-то есть.

На следующей сессии она пришла другой. Я заметил перемену в том, как она держалась. Она села чуть глубже в кресло, её плечи были расслабленнее. Она рассказывала об эксперименте с выражением человека, который побывал на другой планете.

– Это было странно, – начала она. – Утром я стояла у холодильника и думала: что я хочу на завтрак? Обычно я делаю яичницу, потому что Саша её любит. А сама я не знаю, люблю ли я яичницу. Стояла минут пять и не могла понять.

– И что в итоге?

– Сделала овсянку. С бананом и мёдом. Саша удивился, но ничего не сказал. А я ела и думала: вкусно. Мне вкусно. Не ему, не кому-то, а мне.

Я спросил, что она чувствовала. Полина замолчала, подбирая слова. Было странно, непривычно, немного виновато, будто она делала что-то запретное. Но ещё она не знала, как это сказать… Как будто она немножко есть. Чуть-чуть существует сама по себе, а не как приложение к кому-то.

Это был её первый шаг. Как у Леона, когда он сел на мёртвый сук и перестал отражать мир вокруг. Овсянка вместо яичницы – такая маленькая вещь. Но для Полины это было начало.

Мы продолжили эту работу. Полина училась замечать свои желания и давать им право на существование. Это было непросто. Годами натренированный рефлекс подстраиваться срабатывал автоматически, и часто она ловила себя уже постфактум: опять согласилась на ресторан, который выбрал Саша, опять взяла на себя чужую работу, опять сказала «да» когда хотела сказать «нет».

Но понемногу что-то менялось. Она купила недорогую камеру. Не для того, чтобы стать фотографом, просто попробовать снова. Первые снимки были неуклюжими, любительскими. Но когда она бродила с камерой по городу, она чувствовала себя. Не отражением чьих-то ожиданий, а собой. Той девочкой, которая могла часами снимать листья и тени и ничего не хотеть от мира.

На одной из сессий она рассказала случай, который стал поворотным моментом.

– Я сделала серию снимков, – начала она, и в её голосе было что-то новое. – Просто тени на стене в подъезде. Саша спросил, зачем это. Раньше я бы начала объяснять, оправдываться, искать рациональное обоснование. А тут я просто сказала: незачем. Просто понравилось, как свет падает.

– Как он отреагировал?

– Не понял. Посмотрел странно и пожал плечами.

– А вы?

Полина улыбнулась. Настоящей улыбкой, которую я видел у неё в первый раз.

– А я не стала объяснять и извиняться. Просто улыбнулась и убрала камеру. Это было страшно. Но хорошо. Как будто я сказала: это моё, и мне не нужно твоё одобрение.

У каждого из нас есть свой цвет. Что-то, что делает нас нами: предпочтения, вкусы, мнения, желания. У кого-то этот цвет яркий и очевидный с детства. У кого-то он прячется под слоями адаптаций и компромиссов. Но он есть. Он всегда есть.

Проблема угождения в том, что оно работает. Когда ты удобен, тебя принимают. Когда ты подстраиваешься, тебя любят. Это не иллюзия, это правда. Но есть вопрос: кого любят? Тебя или ту версию себя, которую ты показываешь? И если убрать все маски, все подстройки, все отражения, останется ли кто-то, кого можно любить?

Как понять, что вы потеряли свой цвет? Есть несколько признаков. Вам сложно ответить на простой вопрос «чего ты хочешь?», не думая о других. Вы не помните, когда в последний раз делали что-то только для себя, без пользы и оценки. Вы чувствуете пустоту, когда остаётесь одни, и не знаете, чем её заполнить. Вы замечаете, что с разными людьми вы разный, и не понимаете, какой из этих версий настоящий вы.

Что с этим делать? Начните с маленьких выборов. Один раз в день принимайте решение, не спрашивая мнения других и не думая о том, что они подумают. Что хотите съесть именно вы? Какую музыку послушать? Куда пойти? Это упражнение кажется примитивным, но для человека, который годами жил чужими желаниями, оно может стать откровением.

Потом попробуйте вспомнить: что вы любили в детстве, до того, как научились подстраиваться? Чем занимались, когда никто не смотрел? Что приносило радость без всякой пользы и цели? Это ваш след, ваша ниточка к себе. Может быть, то увлечение давно забыто, может быть, оно кажется детским и глупым. Но в нём есть что-то настоящее, что-то ваше.

И наконец, попробуйте вести «дневник откликов». В течение дня отмечайте моменты, когда внутри что-то шевельнулось: понравилось или не понравилось, захотелось или оттолкнуло. Не анализируйте, не оценивайте, просто фиксируйте. «Увидела красный шарф в витрине – что-то ёкнуло». «Коллега предложила пообедать вместе – внутри сжалось». «Услышала песню – захотелось остановиться и дослушать». Эти микроотклики и есть ваш внутренний голос. Он никуда не делся, просто вы разучились его слышать за шумом чужих ожиданий.

Хамелеон из басни потерял свой цвет, потому что слишком долго отражал чужие. Он стал мастером подстройки и заплатил за это собой. Но в финале, когда он перестал отражать мир вокруг, его собственный цвет начал проступать. Неясный, робкий, как росток.

Это и есть путь обратно к себе. Не яркий триумф, не мгновенное преображение. Медленное прорастание того, что было похоронено под слоями чужих ожиданий. Терпеливое восстановление права быть собой, а не отражением.

Полина до сих пор работает ассистентом. Она по-прежнему хороша в своём деле, по-прежнему умеет предугадывать желания босса. Этот навык никуда не делся, и она не пытается от него избавиться. Он полезен, он помогает ей в работе. Разница в том, что теперь она знает: это инструмент, а не она сама.

Теперь у неё есть что-то ещё. Вечера, когда она бродит по городу с камерой и снимает то, что никому не нужно: трещины в асфальте, отражения в витринах, голубей на карнизе. Утра, когда она ест то, что хочет сама, и не чувствует за это вины. Моменты, когда она говорит «нет», и мир не рушится.

Недавно она показала мне несколько снимков. Чёрно-белые, странные, непрактичные. На одном была тень от пожарной лестницы на кирпичной стене. На другом – старик на скамейке, снятый со спины. На третьем – её собственные ноги в кедах на мокром асфальте.

– Саша говорит, что не понимает, зачем это, – сказала она. – И я больше не пытаюсь объяснить. Мне нравится. Этого достаточно.

Её цвет пока неяркий. Он только начинает проступать после стольких лет молчания. Робкий, как тот росток из басни. Но он есть. Он настоящий. Он её. И когда она смотрит в зеркало, теперь она видит не только отражение чьих-то ожиданий. Она видит себя.

3. МНЕ СТРАШНО БЫТЬ СОБОЙ

«Если вы намеренно собираетесь быть меньше, чем можете быть, предупреждаю: вы будете глубоко несчастны всю оставшуюся жизнь».

– Абрахам Маслоу

Иногда на консультацию приходит человек, и ты сразу видишь несоответствие. Он говорит тихо, сидит чуть сутулясь, словно старается занимать поменьше места. Но что-то в нём выдаёт другое. Плечи развёрнуты шире, чем он хотел бы показать. Взгляд на секунду становится острым, а потом снова тускнеет. Голос мог бы звучать уверенно, но намеренно приглушён. Такие люди часто не понимают, зачем пришли. Они рассказывают о тревоге, о неудовлетворённости жизнью, о смутном ощущении, что что-то не так. Но когда начинаешь разбираться, оказывается, что проблема не в том, чего им не хватает. Проблема в том, от чего они отказались.

Есть расхожее представление, что люди боятся своей слабости, что мы страдаем от неуверенности, от ощущения собственной недостаточности. И это правда. Но есть и другой страх, о котором говорят гораздо реже: страх своей силы, того, на что ты в действительности способен.

Звучит странно: разве сила не то, к чему мы все стремимся? Но подумайте, что происходит, когда вы признаёте свою силу. Вы больше не можете прятаться за «не могу», «не умею», «не получится». Вы теряете право на оправдания. Если вы сильный, с вас другой спрос. Если вы можете, почему ничего не делаете? Сила означает ответственность. А ответственность означает, что, если что-то пойдёт не так, виноваты будете вы – не обстоятельства, не другие люди, не невезение. Вы, потому что могли, знали и сами это выбрали.

Для некоторых людей этот груз кажется непосильным. Проще сказать себе: я обычный, я как все, я не создан для чего-то большего. И они прячут свою силу, как прячут что-то постыдное, закапывают талант в землю, как в известной притче. Возможно, они ленивы или не понимают ценности своих способностей. Но чаще, они боятся того, что будет, если их используют.

Такие люди становятся меньше, чем могли бы быть. Выбирают работу попроще, отношения попроще, жизнь попроще. Говорят «это не для меня», когда на самом деле это именно для них. И живут с постоянным фоновым ощущением, что что-то не так, что предали кого-то важного. Только не понимают, кого именно.

ЛЕВ СРЕДИ ОВЕЦ

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/3

Он рос в загоне. Вонь, навоз и шерсть.
Он ненавидел цифру «пять», любил лишь «шесть».
Шестёркой быть удобно. В стаде, в массе.
Он жрал траву. Давился ей на трассе
Пищеваренья. Но рвало по утрам.

Хотя твердил он: «Я овца. Я тут. Я там,
Где все». Хотя хребет трещал от мощи,
Он делал вид, что он слабей и проще.
Сбивал клыки о камни, чтоб не ныли.
Чтоб не мешали блеять. Чтоб забыли.

Пришёл Матёрый. В шрамах, не от фарта.
В глазах ни жалости, ни страха, ни азарта.
Толкнул юнца к воде: «Смотри, урод.
Ты видишь гриву? Видишь этот рот?

Ты – хищник. Танк. Машина для убийства.
Кончай дрожать. Кончай свои витийства».
Юнец отпрянул. Вжался брюхом в грязь.
«Нет! Это глюк! Я – агнец! Я не князь!
Отстань! Я не хочу! Мне страшно быть собой!»

Матёрый рыкнул: «Ты рождён дать бой.
Ты можешь править. Можешь защищать.
Тебе лишь нужно рык свой выпускать».
«И что потом? – юнец визжал в ответ. —
Решать, кто жив, кто мёртв? Держать совет?

Искать еду? И отвечать за стаю?
Нет. Я пас. Я лучше здесь сгниваю.
Быть Львом – ведь это груз. Ответ и боль.
А здесь я – жертва. Маленькая роль.
Здесь виноват не я. А пастухи.

Здесь мне прощаются мои грехи.
Мне проще здесь, в тепле, среди овец.
Иди ты к чёрту, старый лжец!»
Матёрый плюнул. И ушёл во тьму.
А ночью волки подошли к холму.

Загон взревел. Метнулось стадо вбок.
А Лев… не побежал. Он лёг. В песок.
В навоз и жижу. Зажмурил жёлтый глаз.
«Меня здесь нет. Я – тень. Я просто пас».
Он слышал хруст. Он слышал стон овец.

Он чуял кровь, горячий, злой свинец.
Волк наступил ему на лапу. Рыкнул.
Но не загрыз. Он к запаху привык.
От Льва не пахло львом. Разило страхом.
И волк прошёл. Оставив его прахом.

Рассвет. И тишина. Живых одна лишь треть.
И он живой. Ему бы умереть,
Сгорая от стыда.
Но нет. Он встал. Стряхнул

С себя ошмётки шерсти. И вздохнул.
Он посмотрел на трупы тех «друзей»,
Кого он мог спасти. Но жизнь своя – ценней.
И он остался. Жрать траву и гнить.
Свою природу в страхе хоронить.

И выпали клыки от сена и тоски.
Свалялась грива в сальные куски.
Он растолстел. Одышка. Диабет.
Он прожил долгий, жалкий, серый бред.
Он стал «Старейшиной». Учил ягнят:

«Сиди потише. А не то съедят.
Ты на меня смотри: я выжил, я мудрец.
Смирение – вот доблесть и венец».
Он верил в это. Врал себе в лицо.
Нося на шее рабское кольцо.

Лев не погиб. Но он уже не лев.
Он стал скотом, он подавил свой гнев.
На жалобы о том, как мир жесток, Как страшен лес.
Хотя он сам в ярмо залез.
И жизнь свою потратил лишь на то,

Чтоб ныть о том, как этот мир жесток.
Хотя он сам надел свой поводок…

Мораль простую здесь найдёшь:
Трагедия не в том, что ты умрёшь.
А в том, что ты в себе себя убьёшь.
Ты выживешь. Ты будешь сыт и пьян.
Ты оправдаешь каждый свой изъян.

Но в зеркале, когда пойдёшь попить,
Ты будешь видеть
Того, кого забыл включить.
Ты будешь видеть гриву и оскал,
Который ты
На сено
Променял.

Артём подошёл ко мне после выступления на форуме для предпринимателей. Молодой человек лет двадцати восьми, высокий, широкоплечий, но при этом будто старающийся занимать поменьше места. Он дождался, пока разойдутся другие слушатели, и спросил негромко, почти извиняясь: «Наверное, моя проблема не стоит вашего времени, но может, поговорим?»

На первой сессии я смог рассмотреть его внимательнее. Невыразительная одежда, тихий голос, привычка смотреть чуть в сторону. И что-то в его лице говорило о совсем другом человеке, который как будто спрятался внутри. Как лев из басни, который научился горбиться и прятать взгляд, чтобы не выделяться среди овец.

Запрос он сформулировал расплывчато: всё вроде нормально, но ничего не радует. Работает системным администратором в небольшой компании. Работа несложная, коллектив нормальный, зарплата средняя, квартира съёмная, отношений нет. Всё ровно и серо, как бесконечный ноябрь.

На первых сессиях мы работали с тем, что стоит за этим «ничего не радует»: исследовали, когда появилась эта пустота, что её запускает, как она влияет на его решения. Артём говорил о работе, которая не вызывает ни интереса, ни отвращения. О выходных, которые проходят за сериалами и компьютерными играми. О редких встречах с друзьями, после которых он чувствует себя ещё более пустым. Обычная история молодого человека, застрявшего в рутине. Но что-то здесь было не так.

Я обратил внимание на то, как он рассказывал о коллегах. Он знал про каждого всё: кто в чём силён, у кого какие проблемы, кто с кем конфликтует. Он видел систему целиком, понимал, как она работает, замечал неэффективности. И при этом говорил обо всём этом отстранённо, как наблюдатель из-за стекла.

– Вы когда-нибудь предлагали что-то изменить? – спросил я.

Он пожал плечами, задумался…

– Зачем, это не моя зона ответственности.

– А если бы была?

Пауза. Он посмотрел в окно.

– Я не руководитель. Я технарь.

Он произнёс это как констатацию факта. Но я заметил, как его плечи чуть напряглись. Знакомая реакция. Лев из басни тоже напрягался, когда случайно ловил своё отражение в воде.

Перелом произошёл на пятой сессии, когда я попросил его рассказать о школе и университете. Он начал говорить неохотно, но постепенно увлёкся. Оказалось, что в школе он был старостой класса, организовывал мероприятия, решал конфликты. В университете возглавлял студсовет факультета. Он описывал это так, будто говорил о ком-то другом: тот парень собирал команды, придумывал проекты, вёл за собой людей. На последнем курсе декан предлагал ему остаться в аспирантуре и возглавить студенческое научное общество.

– Что случилось потом?

Артём пожал плечами.

– Закончил универ и пошёл работать. Системным администратором.

Это не укладывалось. Человек, который возглавлял студсовет, которого звали в аспирантуру, а он вдруг системный администратор?

Я поинтересовался почему.

Он замолчал надолго. Его руки лежали на коленях, и я видел, как пальцы сжались в кулаки.

– Потому что мне надоело, – сказал он наконец. – Надоело за всех отвечать. Надоело быть крайним. Надоело, когда всё на тебе и все от тебя чего-то ждут. Я хотел просто работать и получать зарплату. Без всего этого.

– Без чего именно?

– Без ответственности. Без того, чтобы всё зависело от меня. Без этого постоянного напряжения, когда ты принимаешь решения и не знаешь, правильные они или нет.

Он говорил об этом почти с отвращением. Как о чём-то, от чего он сбежал и не хочет возвращаться. Как лев, который устал быть львом и решил стать овцой. Спилить клыки, забыть про гриву, научиться жевать траву.

– И как вам теперь? Без этого?

– Спокойно, – ответил он. И после паузы добавил тише: – Пусто.

Мы стали исследовать этот выбор подробнее. Что именно случилось на последнем курсе? Артём рассказал о проекте, который он возглавлял. Большое межфакультетское мероприятие, несколько месяцев подготовки, десятки людей в команде. Он вложил в это всё: время, силы, душу. И оно провалилось. Не полностью, мероприятие состоялось, но получилось хуже, чем он планировал. Подвели люди, на которых он рассчитывал, случились накладки, которых он не предусмотрел. Университетское начальство осталось недовольно.

Объективно это был небольшой провал. Рабочий момент, который случается у любого организатора. Но для Артёма он стал катастрофой.

– Я столько сил потратил. И в итоге оказался виноват. Все, кого я просил помочь, куда-то делись, а отвечать мне. Как будто я один всё это затеял.

– И что вы тогда решили?

– Что больше никогда. Больше никогда не буду подставляться. Буду как все. Делать свою работу и ни за что не отвечать.

Слова прозвучали с такой убеждённостью, будто это было единственно возможное решение. Как будто один неудачный опыт доказал раз и навсегда, что брать на себя ответственность опасно. Это был его момент выбора – тот самый, когда лев из басни решил остаться в стаде. Когда страх оказался сильнее силы.

Мы стали работать с этим убеждением. Что на самом деле произошло тогда? Что он потерял? Его исключили? Нет. Перестали уважать? Нет, многие потом говорили, что он молодец, что вытянул сложный проект. Пострадала его карьера? Нет, декан по-прежнему звал в аспирантуру.

– Так что вы в действительности потеряли?

Артём долго думал.

– Я потерял ощущение, что могу всё контролировать. Что если я хорошо постараюсь, всё точно получится. Оказалось, что можно сделать всё правильно и всё равно проиграть.

– И это невыносимо?

– Да, это невыносимо.

Лучше вообще не пробовать, чем пробовать и не знать, чем кончится. Вот она, суть. Артём не боялся провала как такового. Он боялся неопределённости. Боялся того, что результат не гарантирован. Что можно вложиться и не получить того, на что рассчитывал. Роль исполнителя защищала его от этого страха: сделал задачу, получил зарплату. Никаких сюрпризов, никакого риска, никакой ответственности за то, что находится за пределами его маленького участка.

Но вместе с риском он отрезал себя от жизни. От настоящей жизни, где результаты не гарантированы, но именно поэтому они ценны. На одной из сессий я предложил ему эксперимент.

– Закройте глаза и представьте себя через десять лет. Вам тридцать восемь. Вы по-прежнему системный администратор, может быть, в другой компании. Зарплата чуть выше, должность та же. По-прежнему всё ровно и серо. Утром на работу, вечером домой, выходные за сериалами. Ничего не болит, ничего не радует. Как вам там?

Он закрыл глаза. Лицо его стало напряжённым, а руки сжали подлокотники кресла.

– Тошно. Пусто. Как будто жизнь прошла, а я её пропустил.

Голос был глухим.

– А теперь представьте другой вариант. Вам тридцать восемь, и вы рискнули. Взяли на себя что-то большее. Может быть, получилось. Может быть, нет. Но вы попробовали. Как там?

Пауза была долгой.

– Страшно. Но живо. Словно я есть.

Он открыл глаза, и в них было что-то новое. Какая-то острота, которой раньше не было.

– Знаете, что я понял? Я всё равно боюсь. В обоих вариантах. Только в первом я боюсь того, что будет, а во втором того, чего не было. И второй страх хуже.

Это было важное осознание, похожее на выбор льва из басни: страх перед миром или страх перед собой. Но до изменений было ещё далеко. Артём понимал проблему, но годы привычки не отпускают так просто.

Постепенно мы начали работать с его внутренним «защитником», той частью, которая когда-то решила спрятаться и с тех пор оберегала его от любого риска. Она не была врагом, она честно пыталась его защитить. Просто её методы давно устарели. Постепенно Артём начал замечать моменты, когда эта часть включалась. На работе возникала идея, как улучшить процесс, и сразу внутренний голос: не высовывайся. Знакомый предлагал вместе запустить небольшой проект, и голос: ещё чего не хватало, опять за всех отвечать. Девушка проявляла интерес, и голос: в отношениях тоже придётся отвечать, лучше не начинать.

Первый шаг был маленьким. На работе он предложил руководителю идею по оптимизации одного процесса. Не проект на полгода, не революция. Просто небольшое улучшение, которое он видел давно, но молчал.

На следующей сессии я поинтересовался результатом.

– Ничего страшного, – ответил он. – Руководитель сказал «хорошая идея, давай попробуем». И они попробовали. И получилось.

Он усмехнулся.

– Глупо, да? Столько лет молчать, а потом сказать одно предложение, и ничего ужасного не происходит.

Я сказал, что это не глупо. Это нормально. Страх не уходит от понимания. Он уходит от опыта.

Если вы узнали в этой истории себя, хочу сказать важную вещь. Как понять, что это про вас? Есть несколько маркеров. Вы часто произносите «это не моё», когда речь идёт о чём-то большем, чем вы привыкли. Вы знаете ответ на совещании, но молчите, потому что «а вдруг ошибусь». Вы видите, как можно сделать лучше, но не предлагаете, потому что «это не моя зона ответственности». Вы отказываетесь от возможностей, которые требуют проявить себя, и объясняете это разумными причинами. Вы чувствуете глухое раздражение или тоску, когда видите, как другие делают то, на что вы тоже способны.

Вы не обязаны сразу становиться львом. Вы не обязаны завтра бросать работу, открывать бизнес, брать на себя руководство миром. Изменения начинаются с малого. Попробуйте заметить моменты, когда вы делаете себя меньше, чем есть на самом деле. Когда вы знаете ответ, но молчите. Когда видите решение, но не предлагаете.

Когда чувствуете силу, но прячете её. Что происходит в эти моменты? Какой голос включается? Что он говорит? Это не голос врага. Это голос защитника, который когда-то, возможно, спас вас от реальной или воображаемой опасности. Но защита, которая была нужна в прошлом, может стать тюрьмой в настоящем.

Вот простое упражнение, которое можно сделать прямо сейчас. Вспомните последний раз, когда вы промолчали, хотя хотели сказать. Или отказались, хотя хотели согласиться. Или сделали себя меньше, чем чувствовали.

Вспомнили? Теперь обратите внимание на тело. Где вы ощущаете это воспоминание? В горле, которое сжимается? В груди, где что-то давит? В плечах, которые хочется опустить? Это и есть место, где живёт ваш внутренний защитник. Попробуйте мысленно обратиться к нему. Не спорить, не переубеждать, просто спросить: чего ты боишься? Что случится, если я проявлю силу? Что самое страшное может произойти? Обычно ответы оказываются не такими страшными, как кажется. Да, вас могут отвергнуть, вы можете потерпеть неудачу, можете оказаться виноватым. Но вы не умрёте. И вы не станете меньше от того, что попробовали. Вы станете больше.

И ещё один эксперимент. Вспомните момент в своей жизни, когда вы были собой в полную силу. Когда не прятались, не извинялись за своё существование, не делали себя меньше. Может быть, это было в детстве, может быть, в юности, а может быть, совсем недавно, всего на несколько минут. А теперь конкретное задание на неделю. Выберите одну ситуацию, где вы обычно молчите, и скажите. Не революцию, не манифест. Одно предложение. Одну идею. Одно мнение. Как Артём, который предложил руководителю небольшое улучшение. Заметьте, что произойдёт. Скорее всего, ничего страшного. А если страшное всё-таки случится, вы обнаружите, что способны это пережить. Страх уходит не от понимания. Он уходит от опыта.

Что вы тогда чувствовали? Как это ощущалось в теле? Что было возможно? Тот человек не ушёл. Он всё ещё внутри вас. Он не умер, он просто спрятался. Как лев, который лёг в грязь и закрыл глаза. Но львиная природа не исчезает от того, что её не используют. Она ждёт.

В басне есть образ, который я написал намеренно жёстким. Лев смотрит в воду и видит своё отражение: гриву, клыки, оскал. И отказывается признать, что это он. Кричит: «Это глюк! Я агнец!» Знакомо? Сколько раз вы смотрели в своё отражение и не узнавали того, кем могли бы быть? Сколько раз говорили себе: это не я, это что-то другое, я не такой, я проще, я обычнее, я как все? Вы не как все. Никто не как все. Каждый человек уникален, у каждого свой набор талантов, свой потенциал, своя сила. Вопрос не в том, есть ли она у вас.

Вопрос в том, позволите ли вы ей проявиться. Артём не стал генеральным директором и не открыл свой бизнес. По крайней мере, пока. Он начал с меньшего: перестал прятать свои идеи на работе, согласился помочь другу с проектом, начал отношения с девушкой, которая давно ему нравилась. Маленькие шаги, каждый из которых требовал преодолеть внутреннего защитника. Каждый раз, когда он делал что-то новое, этот голос включался: не высовывайся, будет хуже. И каждый раз Артём отвечал ему: я слышу тебя, но я всё равно попробую. Не потому, что перестал бояться. А потому что понял: бояться и не делать – это тоже выбор. И цена этого выбора слишком высока.

На последней сессии он сказал фразу, которую я запомнил:

– Я думал, что, если я спрячусь, мне будет спокойно. А оказалось, что спокойствие и пустота – это разные вещи. В пустоте спокойно, да. Но в ней нельзя жить.

Он всё ещё боится. Он всё ещё иногда хочет спрятаться. Но теперь он знает, что страх не причина отказываться от себя. Что можно бояться и всё равно делать. Что между «спрятаться» и «рискнуть» есть третий вариант: шагнуть, пусть и дрожащей ногой.

Лев из басни так и не поднял голову. Он прожил долгую, серую жизнь среди овец, учил ягнят смирению и умер, так и не став тем, кем мог бы быть. Его клыки выпали от травы, грива свалялась в колтуны. Он выжил. Но он не жил. Вам не нужно становиться царём джунглей. Вам просто нужно позволить себе быть тем, кто вы есть.

Со своей силой, со своим потенциалом, со своей способностью влиять на мир вокруг. Это пугает. Это означает ответственность. Это означает, что результат не гарантирован. Но однажды вы посмотрите в зеркало и увидите того, кем могли бы быть. И у вас будет выбор: отвернуться или встретиться взглядом.

Грива не отрастёт сама. Но она и не исчезла насовсем. Она ждёт.

4. БЕЗ ФУНКЦИИ Я ТРУП

«Человек не выдерживает бессмысленности, а не страдания».

– Виктор Франкл

Тишина имеет разную плотность. Бывает тишина отдыха, когда ты наконец выдохнул после долгого дня и можешь просто сидеть, ни о чём не думая. Бывает тишина ожидания перед чем-то важным. А бывает тишина, которая наступает, когда то, что наполняло твою жизнь смыслом, вдруг заканчивается, и ты остаёшься один на один с пустотой, которую раньше не замечал. Эта последняя тишина самая тяжёлая. Она не успокаивает и не даёт отдыха. Она давит, потому что в ней нет ничего, за что можно было бы ухватиться.

Раньше утро начиналось с задач: встать, собраться, ехать, делать, решать, отвечать. А теперь утро начинается с вопроса, на который нет ответа: зачем вставать? Я замечаю это у людей, которые долгие годы были кем-то очень определённым. Не просто работали, а были своей работой. Врач, тридцать лет спасавший жизни. Директор школы, знавший по имени каждого ученика. Военный, который командовал людьми и нёс ответственность за их судьбы. Для них профессия была не способом заработка, а способом существования. Они не делали что-то, они были кем-то.

И когда это заканчивается, неважно почему – будь то пенсия, сокращение или болезнь – человек обнаруживает себя в странном положении. Тело на месте, здоровье более-менее в порядке, семья рядом, деньги есть. Всё есть. Кроме ответа на вопрос: а кто я теперь?

Это не депрессия в классическом смысле, хотя симптомы могут быть похожи. Это экзистенциальный вакуум, как называл его Виктор Франкл. Пустота, которая образуется, когда смысл, державший жизнь, исчезает, а нового смысла ещё нет. Или человек не верит, что он возможен.

Самое коварное в этой ситуации то, что окружающие часто не понимают, в чём проблема. «Радуйся, – говорят они, – наконец-то можешь отдохнуть! Путешествуй, занимайся хобби, проводи время с внуками». И человек кивает, потому что логически это звучит правильно. Но внутри что-то сопротивляется, что-то говорит: это не жизнь, а доживание. Некоторые пытаются заполнить пустоту активностью. Записываются на курсы, начинают ремонт, берутся за дачу с удвоенной энергией. Иногда это помогает, иногда нет. Потому что дело не в занятости как таковой, а в ощущении, что ты нужен.

Что твоё существование имеет значение. Что если тебя не станет, что-то изменится. Когда человек тридцать лет был незаменимым винтиком в большой машине, а потом машина поехала дальше без него и даже не заметила его отсутствия, это бьёт сильнее, чем кажется со стороны. Это не про обиду и не про уязвлённое самолюбие. Это про фундаментальный вопрос: если мир прекрасно обходится без меня, то зачем я?

НЕНУЖНЫЕ ЧАСЫ

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/4

Он был Титан. Владелец всех минут.
Вершил судьбу. Прокладывал маршрут.
Сто лет над городом. Как царь и Бог.
Никто без стрелок сделать шаг не мог.
Свиданья, казни, поезда, обед.

Без воли Башни жизни просто нет.
Вся суть его в ударе молотка.
Власть абсолютна. Твёрдо. На века.
Но век сменился. Цифра. Кремний. Ток.
В кармане каждом – времени поток.

Смартфоны, гаджеты. Холодное стекло.
Его величие куда-то утекло.
Толпа течёт. Не поднимая глаз.
Плевать им на его «Который час?».
Он стал невидим. Тень на кирпиче.

Ненужный груз на городском плече.
Влетел Сквозняк в прорехи старых плит.
«Зачем стучишь? Ведь мир тобой забыт.
Остановись. Расслабь пружинный жгут.
Внизу тебя давно уже не ждут.

Ты волен. Слышишь? Просто будь собой.
Будь Памятник. Эстетика. Покой.
Встречай рассвет. И провожай закат.
Смотри на птиц. Им не нужен циферблат».
Часы очнулись. Скрипнула ось в ответ:

«Я – не Декор! Я – не пустой предмет!
Я – Функция! Я – Долг! Я – Инструмент!
Я не умею «быть» в один момент.
Звонить для птиц? Для неба? Просто так?
Нет. Это смерть. И стыд. И кавардак.

Я создан, чтоб Дробить! И чтоб Вести!
А не «свободу» жалкую нести!»
Ветер ушёл. И потянулись дни.
Часы считали их в пустую высь.
Никто не слышал. Стрелки, как ремни,

Тянули время. В никуда неслись.
Но с каждым днём всё тише скрип внутри.
Всё реже бой. Всё глуше медный звон.
Вопрос сверлил: «Очнись и посмотри —
Мы не нужны. Всё это бред и сон.

Зачем считать секунды в пустоте?
Зачем идти, когда никто не ждёт?»
И в одну ночь, в декабрь, в темноте,
Часы застыли. Встал их мёрзлый ход.
Тут не поломка. Нет. Ведь мастер проверял.

Он тронул шестерни – они целы.
Он смазал ось – исправен был металл.
Но стрелки мертвы. Будто не из стали,
А из вопроса, где в ответе – ноль.
Мастер чинил холодные детали.

Он не умел чинить пустую боль.
Прошли года. Туристы иногда
Глядят наверх: «Смотри, какая башня!
Часы стоят. Наверно, ерунда
Какая-то внутри. Пойдём, тут страшно».

А там, внутри, в пыли и паутине,
Пал механизм. Ржавый. Ледяной.
Нет, он не сгнил. Он просто в карантине
От жизни, что казалась не его.
И знаешь, что там самое больное?

Он мог бы жить. Он мог бы по-другому.
Звонить для птиц. Для ветра. Для покоя.
Стать чем-то новым. Не рабом былому.
Он вывел формулу: «Без функции я труп».
И умер заживо. Отрезав всё, что было.

Замкнулся этот идеальный круг:
Он выбрал форму. Суть его забыла.
Застывший истукан. Глухой фасад.
Но если вслушаться в ночную тишину,
Там слышен скрежет. Это он назад

Пытается командовать. Во тьму.
«Они не понимают… Я – часы…
Я жду… Они вернутся… Спросят: "Сколько?"
И я отвечу… Я ещё в разы нужнее стану…
Мне б дождаться только…»

Итог жесток. Как лезвие ножа:
Кто спутал Личность с Функцией своей,
Тот умирает, за неё дрожа,
Боясь свободы больше, чем цепей.
Ему кричат: «Дыши! Ты не деталь!»

Но он уже надгробие себе.
Ему себя ни капельки не жаль,
Он верен лишь проигранной борьбе.

А быть «бесполезным» – временный испуг.
Но ужас в том, чтоб заживо истлеть,

Когда ты мог порвать порочный круг
И на себя
Иначе
Посмотреть.

Ключевой момент здесь не функция сама по себе, а страх её потерять. Ветер предлагает часам другую жизнь: стань памятником, звони для птиц, встречай рассвет. Это не издёвка и не насмешка. Это реальная альтернатива, реальный выход. Но часы отвечают: «Я не декор! Я не пустой предмет!»

Вот где ловушка. Часы настолько срослись со своей функцией, что любое другое существование воспринимают как унижение. Быть полезным в прежнем смысле или не быть вообще. Третьего не дано. И они выбирают не быть. Обратите внимание: мастер приходит, проверяет механизм, всё исправно. Шестерни целы, ось смазана, металл в порядке. Технически часы могут работать, но стрелки мёртвые – потому что сломалось не железо, а смысл.

Знакомо ли вам это чувство? Когда всё вроде бы на месте, но внутри пусто? Когда тело здорово, но душа словно остановилась?

Бориса привела ко мне жена. Не буквально за руку, но фактически это было именно так. Она позвонила, объяснила ситуацию, записала его на приём. Он пришёл, потому что не хотел её расстраивать. Не оттого, что сам чего-то хотел.

Ему было пятьдесят пять. Два года назад он вышел в отставку в звании полковника. Тридцать два года службы: училище, гарнизоны, командировки, должности. Последние десять лет руководил подразделением, под ним было больше двухсот человек. Он знал каждого. Он решал их проблемы, строил их карьеры, отвечал за их жизни. Это было тяжело, это было изматывающе, но это было настоящим. А потом был торжественный ужин, грамота, рукопожатия, напутственные речи. И на следующее утро он проснулся в квартире, где было тихо.

Никаких звонков в шесть утра, никаких срочных совещаний, никаких подчинённых, которым нужно его решение. Просто тишина.

– Первые месяцы я думал, что просто устал и мне нужно отдохнуть, – рассказывал он ровным, почти безэмоциональным голосом. Потом думал, что нужно найти занятие. Пошёл на рыбалку. Несколько раз съездили с женой отдохнуть. Начал ремонт на даче. Всё это как-то… не то.

Он говорил, глядя куда-то мимо меня, и его руки лежали на коленях неподвижно, как у человека, который привык держать себя в руках при любых обстоятельствах.

Я спросил, что было бы «то».

– Не знаю. Раньше я знал, зачем просыпаюсь. Теперь не знаю.

Это не было жалобой, скорее констатация факта, как доклад о состоянии дел: проблема обозначена, решения нет.

На первых сессиях мы работали над тем, чтобы он смог говорить не как офицер, докладывающий обстановку, а как человек, который что-то чувствует. Это оказалось непросто. За тридцать два года службы он научился виртуозно контролировать эмоции, и теперь этот навык работал против него. Он не то чтобы не хотел говорить о чувствах. Он честно не знал, что чувствует. Как будто эта часть была отключена за ненадобностью много лет назад.

Перелом случился, когда я спросил его о снах. Борис чуть помедлил перед ответом, и я заметил, как его челюсть на мгновение напряглась.

– Один сон повторяется, – сказал он. – Я на службе. Всё как раньше. Совещание, задачи, люди. Я нужен, я на месте, всё понятно. А потом я просыпаюсь.

– Что тогда?

– Тогда я несколько секунд не понимаю, где я. А когда понимаю, мне не хочется вставать. Его голос не изменился, но я видел, как побелели костяшки его сжатых пальцев.

– Что происходит в эти секунды, когда вы понимаете, что это был сон?

Долгая пауза. Он смотрел в окно.

– Там, во сне, я существую. А здесь я не знаю, существую ли.

Мы стали исследовать эту границу между «существовать» и «не существовать». Что значило для него быть? Когда он чувствовал себя живым? Что делало его реальным в собственных глазах? Постепенно вырисовывалась картина. Борис никогда не был просто Борисом. С восемнадцати лет он был курсантом, потом лейтенантом, потом капитаном, майором, подполковником, полковником. Его идентичность строилась на погонах, на должности, на ответственности. Каждое утро он надевал форму, и вместе с ней надевал себя. Без формы оставалось тело, но не человек. Его отец тоже был военным. Дед погиб на войне.

В семье служба была не профессией, а призванием, священным долгом. Мальчиком Борис смотрел на отца в форме и знал, что хочет быть таким же. И он стал. Он выполнил программу. Он был хорошим сыном, хорошим офицером, хорошим командиром. Он был хорошей функцией. Как те часы на башне, которые не знали другого способа существовать.

– А кем вы были до училища? – спросил я однажды.

Борис посмотрел на меня с лёгким недоумением, и спросил: в каком смысле?

– В детстве, в школе: чем увлекался, о чём мечтал, кроме армии?

Он задумался. Задумался надолго, и это само по себе было ответом.

– Не помню. Кажется, я всегда знал, что буду военным.

Другого варианта как будто не существовало. Как и для часов из басни: либо отмерять время, либо не быть вовсе.

– А если бы существовал?

– Не знаю. Я никогда об этом не думал.

Это было важно. Борис не выбирал свой путь как один из возможных. Он шёл по нему как по единственному. И когда этот путь закончился, он оказался в точке, где нет дорог вообще. Часы из басни оказались в такой же точке, когда башню снесли.

Постепенно мы начали исследовать его представление о себе. Кто такой Борис без погон? Что в нём ценного помимо того, что он умеет командовать? Что он любит, не из позиции «должен», а из позиции «нравится»? Эти вопросы ставили его в тупик. Он привык думать категориями долга и задач, а не желаний и удовольствий. Ветер из басни предлагал часам звонить для птиц, встречать рассвет. Борис тоже не понимал, зачем это нужно.

На одной из сессий я предложил ему эксперимент.

– Представьте, что вам восемнадцать, – сказал я. Вы стоите перед выбором. Армия по-прежнему существует как вариант, но теперь это именно вариант, не предрешённость. Что бы вы выбрали?

Он закрыл глаза и долго молчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я вдруг вспомнил, что в школе любил возиться с радиоприёмниками. Собирал их, чинил. Это было интересно, пока отец не сказал, что мужчина должен заниматься серьёзным делом.

– Интересно ли ему это сейчас?

Он открыл глаза и посмотрел на меня так, как будто впервые увидел.

– Не знаю. Я тридцать семь лет не вспоминал об этом.

Это был маленький шаг, но важный. Впервые он обнаружил в себе что-то, что не было связано с функцией. Что-то, что просто было, без цели и пользы. Потом были другие шаги. Он нашёл на антресолях старый приёмник, который чинил ещё подростком. Долго смотрел на него, потом достал инструменты и провёл вечер, разбирая схему. Жена рассказала ему потом, что это был первый вечер за два года, когда он не сидел перед телевизором с пустым взглядом.

Он не стал великим радиолюбителем и не открыл в себе нового призвания. Но он обнаружил важную вещь: можно делать что-то просто потому, что это интересно. Не ради результата, не ради пользы, не ради долга. Просто так.

– Знаете, что странно? Я всю жизнь думал, что ценность человека в том, какую пользу он приносит. А сейчас я сижу и паяю какую-то ерунду, которая никому не нужна. И мне хорошо. Как это объяснить?

– Нужно ли объяснять?

Борис усмехнулся. Это была первая улыбка, которую я у него видел.

– Наверное, нет. Наверное, в этом и смысл, что объяснять не нужно.

Если вы узнали в этой истории себя или кого-то из близких, хочу сказать вам важную вещь. То, что вы переживаете, это не слабость и не неблагодарность. Это нормальная реакция на потерю того, что было стержнем вашей жизни. И выход из этого состояния существует, хотя сейчас он может казаться невозможным.

Первое, что стоит сделать: признать, что то, что вы чувствуете, имеет право на существование. Вам плохо, потому что чувствуете себя неправильным или избалованным человеком? Или вам плохо, потому что вы потеряли смысл, а без смысла довольно тяжело. Это не слабость, это человечность.

Попробуйте написать письмо самому себе. Не тому себе, который был на должности, а тому, который существовал до неё. Что он любил? Чего хотел? О чём мечтал, пока жизнь не превратилась в функцию? Возможно, вы удивитесь тому, что вспомните.

Спросите себя честно: что я умею делать, кроме своей профессии? Не для пользы, не для результата. Что мне просто интересно? Что я откладывал на «потом» всю жизнь, потому что было некогда? Это «потом» наступило. Может быть, оно наступило не случайно.

И ещё одно. Ценность человека не равна его полезности. Вы не инструмент, который можно выбросить, когда он перестаёт работать. Вы человек. А человек имеет право просто быть. Не делать, не служить, не приносить пользу. Просто быть. Встречать рассвет. Провожать закат. Смотреть на птиц, которым не нужен циферблат.

Ветер в басне предлагал часам: звони для птиц, встречай рассвет. Попробуйте найти своё «для птиц». Что вы могли бы делать не ради результата, а просто потому, что это живое? Запишите три варианта. Не оценивайте их. Просто запишите.

Часы из басни выбрали остановиться, потому что не смогли принять другую жизнь. Они решили, что без функции они ничто. И стали ничем, хотя могли стать чем-то другим. Не менее ценным, просто другим. Борис не стал великим радиолюбителем. Он стал дедом, который возится с внуком над старым приёмником, объясняя, как работает транзистор. Он стал мужем, который впервые за тридцать лет спросил жену, чего она хочет, а не что нужно сделать. Он стал человеком, который позволил себе просто быть.

Его стрелки не остановились. Они пошли по-другому. Медленнее, спокойнее, не отсчитывая чужие задачи, а отмеряя его собственное время. То, которое принадлежит только ему.

5. НЕ СМЕЙ ГРУСТИТЬ!

«Человек становится просветлённым не воображая фигуры света, а делая тьму сознательной».

– Карл Густав Юнг

Женщина произнесла эту фразу, обращаясь к дочери-подростку, и я невольно услышал её в очереди за кофе. Девочка лет четырнадцати стояла с красными глазами, явно расстроенная чем-то, а мать энергично встряхивала её за плечо и улыбалась так широко, будто пыталась улыбнуться за двоих. «Улыбнись! Люди смотрят. Нечего тут сырость разводить». Девочка послушно растянула губы, но глаза остались мёртвыми. Мать удовлетворённо кивнула. Я стоял и думал о том, сколько раз слышал подобное в разных вариациях. «Не грусти, всё будет хорошо». «Хватит ныть, другим ещё хуже». «Думай о хорошем».

«Ты же сильная, соберись». «Слезами горю не поможешь». Эти фразы произносятся с самыми лучшими намерениями, и именно поэтому они так разрушительны. Мы живём в культуре, которая объявила войну негативным эмоциям. Грусть стала чем-то неприличным, злость опасным, страх постыдным. Нам говорят, что нужно «мыслить позитивно», «фокусироваться на хорошем», «не позволять себе раскисать». Социальные сети полны мотивационных цитат о том, что счастье это выбор и что каждый день нужно начинать с улыбки. Бизнес-тренеры учат, что негатив отпугивает успех. Популярная психология твердит про «высокие вибрации» и «притяжение хорошего».

И люди стараются соответствовать этому стандарту. Улыбаются, когда хочется плакать. Говорят «всё отлично», когда внутри всё рушится. Прячут горе, злость, разочарование, страх, потому что показать их означает признать свою слабость, своё несовершенство, свою неспособность «справляться». Я называю это токсичным позитивом, хотя термин не мой. Это когда позитивное мышление превращается из инструмента в тюрьму. Когда требование быть счастливым становится ещё одним источником страдания. Когда улыбка перестаёт быть выражением радости и превращается в маску, которую нельзя снять.

Проблема в том, что эмоции не исчезают от того, что мы их игнорируем. Они просто уходят глубже: в тело, в подсознание, в отношения. Подавленная грусть превращается в хроническую усталость. Невыраженная злость становится пассивной агрессией или болезнями. Непрожитый страх парализует жизнь исподтишка, не давая рисковать и пробовать новое. Горе, которому не дали места, застывает внутри камнем и не даёт двигаться дальше.

За годы практики я встречал это десятки раз, и на очных сессиях, и в онлайн-формате, когда человек сидит перед камерой в своей квартире и думает, что экран защищает от моего взгляда. Людей, которые разучились плакать. Которые не помнят, когда последний раз по-настоящему злились. Которые на вопрос «что вы чувствуете?» отвечают «я думаю, что…», потому что доступ к чувствам заблокирован так давно, что они уже не различают мысли и эмоции.

Однажды ко мне пришла женщина, которая не плакала двадцать лет. Двадцать лет. Она рассказывала об этом с гордостью, как о достижении. А потом, через несколько месяцев терапии, заплакала на сессии и испугалась так, будто с ней случилось что-то ужасное. «Что со мной не так?» – спросила она сквозь слёзы. И я ответил: «С вами наконец всё так».

Что происходит, когда целое общество решает запретить «негативные» эмоции? Я попробовал представить это в истории одного города.

ГОРОД БЕЗ СЛЁЗ

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/5

Был город дивный – Радоград.
Сиянью каждый житель рад.
В нём был всего один закон,
Что правил с дедовских времён:

«Печаль преступна и вредна,
И быть наказана должна.
Улыбка – вот закон и суть!»
И чтоб с пути не повернуть,

Носили все, и стар, и млад —
Лишь маски, что всегда бодрят,
С разрезом губ до самых ушек,
Для взрослых, деток и старушек.

И Стража Радости, как тень,
Вела дозор и ночь и день.
Она следила, чтоб никто
Не смел печалиться. За то,
Что без улыбки ты, устав,
Могли влепить огромный штраф.

Закон был строг, в граните слит:
«Пусть сердце ноет и болит,
Но смех в ответ звенит, как медь.
Не смей грустить, не смей скорбеть!»

Но горе – мощная река,
Ей не страшны оковы замка.
И люди, прячась по ночам,
Своим неверящим очам
Давали волю. Слёзы – соль
Сливали в землю, пряча боль.

Никто не видел, как вода
Уходит в почву без следа,
И под землёй, из года в год,
Копился тихий слёзный гнёт,
И превращался город-сад
В солёное болото, в ад.

И как-то девочка упрямо
Спросила: «Почему, о мама,
Так пахнет сыростью земля,
И плачут ночью тополя?».

Но мать, сжав руку добела,
От страха еле прошипела:
«Молчи! Нас радость сберегла!
А под землёй лишь прах и мгла!»

И в день Великого Парада,
Когда лилась рекой бравада,
Земля устала. И разлом
Прошёл под городом, как гром.

Не дождь с небес, не ураган —
Из-под земли бил океан!
Солёный, горький, как упрёк,
На город хлынул слёз поток.

Он рвал фасады, бил в лицо,
Срывая маски подлецов,
И рушил светлые дома,
Что возвела гордость ума.

И Радоград был смыт дотла.
Когда вода с руин сошла,
На главной площади, в грязи,
Кто выжил собрались вблизи.

Узрев друг друга в первый раз
Без масок, без поддельных фраз,
Стояли люди под луной
И видели – один, другой —
Не блеск улыбок, а черты
Живой, измученной души.

И кто-то плакал, не таясь,
И эта истинная связь
Была честнее и важней,
Чем тысячи «счастливых» дней.

Мораль сильнее, чем слова:
Душа – не гладь, а тетива,
Что рвётся, если вечно гнуть.
Пытаясь горе обмануть.

Улыбкой ты не лечишь рану,
Ты даёшь почву для вулкана.
Ведь сила – не в притворстве масок,
А в всей палитре души красок.

Анна записалась ко мне на онлайн-сессию с жалобой на панические атаки. Ей тридцать два года, успешный PR-менеджер в крупном медиахолдинге, замужем три года, внешне благополучная жизнь. Панические атаки начались полгода назад без видимой причины и с тех пор случались всё чаще. Она держалась очень собранно и рассказывала о своей проблеме так, будто делала презентацию для клиента: структурированно, с фактами, без лишних эмоций. Я отметил это несоответствие между темой разговора и тем, как она об этом говорила. Панические атаки – это пугающий опыт, а Анна описывала их так, словно речь шла о неполадках в компьютере. Как жители Радограда, она научилась носить маску невозмутимости, даже когда внутри всё рушилось.

– Как вы себя чувствуете, когда рассказываете об этом?

Она на секунду замялась.

– Нормально, – ответила она. – Это просто физиология, выброс адреналина, ничего страшного.

Это она понимала головой. Когда я спросил, что она чувствует, Анна посмотрела на меня с лёгким недоумением, словно вопрос был странным.

– Я стараюсь не зацикливаться на чувствах. Это непродуктивно.

На следующих сессиях я узнал больше о её жизни. Анна выросла в семье, где эмоции не поощрялись. Отец был военным, мать работала бухгалтером, и оба ценили сдержанность, рациональность и самоконтроль. Устраивать истерики было не принято. Её семья была маленьким Радоградом, где Стража Радости следила за каждым проявлением грусти. Если Анна плакала, мама говорила: хватит сырость разводить, иди умойся и возвращайся нормальным человеком. И она шла, умывалась и возвращалась.

– Что вы делали с теми чувствами, из-за которых плакали?

– Ничего. Переставала плакать, и всё, – ответила Анна. – Чувства куда-то девались. Проходили, наверное.

– Или прятались.

Она не ответила, но что-то мелькнуло в её лице. Какое-то узнавание, которое она тут же спрятала за привычной собранностью.

Постепенно картина становилась яснее. Анна не просто «не зацикливалась» на чувствах, она систематически их подавляла с детства. Научилась не плакать, не злиться, не бояться. Во всяком случае, не показывать этого ни другим, ни себе. Научилась быть «нормальным человеком», то есть человеком без неудобных эмоций. В её личном Радограде маска улыбки давно приросла к лицу.

И это работало. Много лет работало. Анна была успешной, собранной, надёжной. Коллеги восхищались её стрессоустойчивостью. Муж ценил её спокойствие. Она сама гордилась тем, что «не ведётся на эмоции».

А потом начались панические атаки.

На одной из сессий я попросил описать, что происходит прямо перед приступом.

– Ничего особенного, – ответила Анна. – Обычный день, совещание или метро, и вдруг накатывает.

– Вообще ничего не предшествует? – уточнил я. Анна задумалась.

– Иногда бывает странное чувство, – сказала она. – Как будто что-то поднимается изнутри, что-то большое. Но я не знаю, что это.

Когда это чувство поднимается, она пытается его остановить, подавить, отвлечься. И тогда – паническая атака.

Я дал этим словам повисеть в воздухе, и через несколько секунд Анна посмотрела на меня с каким-то новым выражением.

– Я сама вызываю эти приступы? – спросила Анна.

Я сказал, что, возможно, паническая атака – это способ её тела сказать то, что она не позволяет себе сказать иначе. Что-то поднимается изнутри, вы пытаетесь это задавить, и оно взрывается.

Но Анна не знала, что это. Правда не знала.

– Может быть, пора узнать?

На следующей сессии мы попробовали технику, которую я использую с людьми, утратившими контакт со своими эмоциями. Это работа через тело, потому что тело помнит то, что голова забыла или никогда не знала.

Я предложил Анне закрыть глаза, сосредоточиться на теле и описать, что она чувствует физически.

– Это странно, – сказала она через минуту. – Как будто что-то сжимается в груди. И в горле ком.

Я предложил ей побыть с этим ощущением, не пытаться его изменить или убрать, просто почувствовать.

Анна молчала, и я видел, как её дыхание становится глубже, как меняется выражение лица. Потом она сказала очень тихо:

– Там страшно, – прошептала она.

Я спросил, что именно страшно. Анна не знала. Просто страшно. Будто если почувствует по-настоящему, то развалится на части.

А что если не развалится? Она открыла глаза, и в них стояли слёзы, которые она тут же попыталась сморгнуть.

Она извинилась, не зная, что на неё нашло.

– Не нужно извиняться за слёзы, – сказал я.

– Я просто не привыкла. Это непрофессионально.

Голос Стражи Радости, которую она носила внутри, был безжалостен.

– Мы не на работе. И даже если бы были: вы человек, а не функция. Людям можно плакать.

Анна смотрела на меня так, будто я сказал что-то невероятное. Мама всегда говорила ей, что слезами горю не поможешь. Что нужно собраться и решать проблему, а не раскисать.

– И как это работает, когда проблема в том, что вам плохо? Какое «дело» может это решить?

Она не ответила. Слёзы всё-таки потекли по щекам, и она их не стирала.

«В этот момент что-то изменилось». Не оттого, что Анна вдруг «исцелилась», а потому что впервые за очень долгое время она позволила себе чувствовать и не пытаться это контролировать.

На следующих сессиях мы исследовали, что именно она так старательно не чувствовала все эти годы. Оказалось, много всего. Горе по бабушке, которая умерла, когда Анне было четырнадцать, и которую она не оплакала, потому что «надо было поддержать маму». Злость на мужа, который много работает и мало бывает дома, но которую нельзя выражать, потому что «он же старается». Страх за отца, у которого проблемы с сердцем, но о котором не принято говорить вслух. Разочарование в работе, которая давно перестала приносить радость, но уйти нельзя, потому что «куда я денусь».

Всё это жило внутри, непризнанное, невыраженное, накопленное за годы. И периодически пыталось вырваться наружу, а Анна привычно запихивала это обратно, и тогда оно взрывалось паникой.

– Получается, я всю жизнь жила на вулкане? – спросила однажды Анна.

– Или над затопленным подвалом. Туда всё сливалось, а вы делали вид, что подвала нет.

– И что теперь? Открыть люк и захлебнуться?

– Или открывать его понемногу и учиться плавать.

Работа заняла несколько месяцев. Анна училась распознавать свои эмоции, называть их, давать им место. Это было непросто, потому что за тридцать два года привычка подавлять стала автоматической. Иногда она ловила себя на том, что злится, только когда начинала болеть голова. Или понимала, что боится, только когда замечала, что сжимает челюсти.

Мы ввели простое правило: каждый день находить пять минут, чтобы спросить себя «что я сейчас чувствую?» и честно ответить. Не «всё нормально», не «ничего особенного», а конкретно: грусть, раздражение, тревога, радость, скука. Любое чувство, которое есть в этот момент.

– Это так странно, – рассказывала Анна. – Оказывается, я чувствую гораздо больше, чем думала. Просто раньше не замечала.

С тех пор как она начала замечать свои чувства, панических атак стало меньше – не ноль, но реже. И они не такие сильные. Как будто давление снизилось. Анна помолчала, подбирая слова.

– Я заплакала при муже. Первый раз за три года брака. Он так испугался, думал, что-то случилось. А я просто смотрела фильм, и там был грустный момент. И я заплакала. И ничего страшного не произошло. Он обнял меня, мы досмотрели вместе.

Она улыбнулась.

– Знаете, это было хорошо. По-настоящему хорошо. Не притворяться, что мне всё равно.

На одной из последних сессий мы говорили о её старом правиле «не раскисать».

– Оно защищало меня, – сказала Анна. – Когда была маленькой, это был способ выжить в семье, где эмоции не приветствовались. Способ быть хорошей дочерью. Но сейчас мне не нужна эта защита. Сейчас я могу выбирать: показать чувства или нет. Раньше выбора не было, я просто не чувствовала. А теперь чувствую и решаю, что с этим делать.

Я спросил, что бы она сказала себе маленькой, той девочке, которую отправляли умываться. Анна задумалась, и её глаза увлажнились.

– Я бы сказала: ты имеешь право плакать. Плакать не стыдно. Грустить не стыдно. Бояться не стыдно. Ты не становишься плохой от того, что у тебя есть чувства. Ты становишься живой.

История Анны не уникальна. Я встречал её в разных вариациях много раз: люди, которые так хорошо научились «держать себя в руках», что потеряли контакт с тем, что в этих руках держат. Которые так старательно улыбались, что разучились различать собственные чувства. Которые так долго были «сильными», что забыли, как это – быть просто живыми.

Токсичный позитив – это не про то, чтобы быть счастливым. Это про то, чтобы казаться счастливым. Это требование носить маску радости независимо от того, что происходит внутри. И это разрушительно, потому что эмоции, как вода в басне, не исчезают от того, что их прячут. Они копятся, давят, ищут выход. И в конце концов находят его: через тело (болезни, панические атаки, хроническая усталость), через поведение (срывы, зависимости, пассивная агрессия), через отношения (отчуждение, неспособность к близости).

Как понять, что вы живёте в своём личном Радограде?

Обратите внимание на то, как вы реагируете на собственные «негативные» эмоции. Если грусть вызывает стыд («что я раскисла»), если злость пугает («нельзя злиться, это плохо»), если страх кажется слабостью («надо быть сильной»), это сигнал, что вы усвоили правила города без слёз. Посмотрите, как вы реагируете на чужие эмоции. Если ваша первая реакция на чью-то грусть это «ну не расстраивайся, всё будет хорошо», если злость другого человека вызывает желание её погасить, если чужие слёзы вызывают дискомфорт и желание, чтобы они поскорее прекратились, возможно, вы транслируете другим то, что усвоили сами.

Проверьте, есть ли у вас доступ к своим чувствам. Попробуйте прямо сейчас ответить на вопрос: что я чувствую в этот момент? Не что думаю, не что должна чувствовать, а что реально происходит внутри. Если ответ приходит легко и конкретно («лёгкая грусть», «любопытство», «усталость»), у вас хороший контакт с собой. Если ответ «нормально», «ничего особенного» или долгая пауза с непониманием вопроса, возможно, связь нарушена. Что с этим делать?

Начните с легализации чувств. Это значит дать себе внутреннее разрешение чувствовать всё, что чувствуете. Грусть, злость, страх, зависть, разочарование, обида – всё это нормальные человеческие эмоции. Они не делают вас плохим человеком, они делают вас живым. Попробуйте сказать себе, можно вслух, можно мысленно: «Я имею право злиться», «Мне можно грустить», «Бояться нормально». Звучит просто, но для многих людей это революция.

Найдите безопасное место для эмоций. Не обязательно показывать все чувства всем людям, это было бы неразумно. Но нужно иметь хотя бы одно место, где можно быть настоящим. Это может быть терапия, близкий друг, дневник, одиночество в машине на парковке. Где угодно, лишь бы там можно было снять маску.

Учитесь замечать телесные сигналы эмоций. Тело знает раньше, чем голова: сжатые челюсти (злость), ком в горле (грусть), холод в животе (страх), тяжесть в груди (тоска). Когда замечаете такой сигнал, не отмахивайтесь от него, а спросите себя: что я сейчас чувствую? О чём моё тело пытается мне сказать?

Попробуйте написать письмо той части себя, которая научилась не чувствовать. Расскажите ей, что понимаете, почему она появилась. Что она защищала вас как могла. Что вы благодарны за это. Но что сейчас вы в безопасности и можете позволить себе чувствовать. Что чувства не убьют вас, даже самые сильные. Что вы справитесь.

И помните: цель не в том, чтобы постоянно «разрешать себе негатив» или купаться в страданиях. Цель в том, чтобы иметь доступ ко всему спектру своих переживаний. Радоваться, когда есть чему радоваться. Грустить, когда есть о чём грустить. Злиться, когда есть на что злиться. И не тратить силы на то, чтобы притворяться, что чувствуешь что-то другое.

Когда мы перестаём воевать со своими эмоциями, происходит удивительная вещь: они перестают быть такими страшными. Грусть, которой дали место, проходит быстрее, чем грусть, которую пытаются задавить. Злость, которую признали, не превращается в разрушительную ярость. Страх, который назвали, теряет часть своей власти.

В начале этой главы я рассказал о девочке в очереди за кофе, которую мать учила «не разводить сырость». Я не знаю, что стало с той девочкой, но я знаю, что происходит с детьми, которые вырастают с таким посланием. Они становятся взрослыми, которые не умеют плакать, которые боятся своих чувств, которые живут в личном Радограде, где маски приросли к лицу.

А потом земля трескается. У кого-то это панические атаки, как у Анны. У кого-то депрессия, которая приходит непонятно откуда. У кого-то болезни, отношения, которые разваливаются, жизнь, которая вдруг теряет смысл. Подземный океан слёз находит выход, хотим мы того или нет. Жители Радограда в басне собрались на руинах и впервые увидели друг друга без масок. И кто-то плакал, не таясь. И эта истинная связь была честнее и важней, чем тысячи счастливых дней притворства. Не нужно ждать, пока город рухнет, чтобы снять маску. Можно сделать это сейчас. Можно позволить себе чувствовать. Можно заплакать, если хочется плакать. Можно признать, что иногда бывает плохо, страшно, грустно, одиноко.

Это не слабость. Это честность. И это единственный способ по-настоящему жить, а не только делать вид.

6. НЕПЛОХО, НО МОГЛА БЫ ЛУЧШЕ

«Тот, кто боится сделать плохо, не сделает ничего».

– Сенека

У каждого есть этот голос. Тот, который появляется, когда вы заканчиваете что-то важное. Написали текст, сделали проект, нарисовали картину, приготовили ужин для гостей. Вы смотрите на результат, и на секунду чувствуете удовлетворение. А потом он включается. «Здесь можно было лучше». «Вот эта часть слабовата». «У других получается интереснее». «Нормально, но не более того». «Кто тебе сказал, что ты вообще умеешь это делать?»

Голос звучит как ваш собственный, и поэтому ему так легко верить. Он кажется голосом разума, объективной оценки, здравого смысла. Он как будто хочет вам добра: подталкивает к совершенству, не даёт расслабиться и довольствоваться посредственным. Но если прислушаться внимательнее, становится заметно кое-что странное.

Этот голос никогда не бывает доволен. Никогда. Сколько бы вы ни старались, как бы хорошо ни сделали, он всегда найдёт изъян. Всегда скажет, что можно было лучше. Всегда сравнит с кем-то, у кого получилось идеальнее. Я называю этот голос внутренним критиком, хотя у него много имён. Кто-то зовёт его перфекционизмом, кто-то просто неуверенностью в себе. Но суть одна: внутри живёт часть, которая оценивает всё, что вы делаете, и почти никогда не ставит высший балл.

В небольших дозах критик может быть полезен. Он помогает замечать ошибки, не останавливаться на достигнутом, расти и развиваться. Проблема начинается, когда критик захватывает власть и его голос становится единственным, который вы слышите. Когда похвала себе кажется нескромностью, а удовлетворение результатом означает застой. Когда каждое достижение обесценивается раньше, чем вы успеваете им насладиться.

Эта история повторяется из года в год. Меняются лица, города, профессии, но суть остаётся. Люди, которые объективно успешны, чувствуют себя неудачниками. Которые достигли многого, но не могут этого признать. Которые работают в три раза больше других, но всё равно считают, что недостаточно стараются. Критик внутри них неутомим и беспощаден, и никакое количество достижений не может его насытить.

Одна клиентка рассказывала мне, как получила престижную премию в своей области. Это было признание на уровне страны, награда, о которой мечтают тысячи специалистов. А она сидела на церемонии и думала: «Они ошиблись. Скоро поймут, что я не заслуживаю. Есть люди гораздо лучше меня». Премия стоит у неё дома на полке, и она до сих пор не чувствует, что заслужила её по-настоящему.

Другой клиент, предприниматель, построивший успешный бизнес с нуля, искренне считал себя посредственностью. «Мне просто повезло», говорил он. «Я оказался в нужное время в нужном месте. Любой на моём месте справился бы лучше». Десять лет работы, сотни решений, риски, бессонные ночи, и всё это он объяснял везением.

Критик умеет обесценивать всё. Успех – это случайность или низкая планка. Похвала – это вежливость или незнание ваших реальных способностей. Результат – это компромисс, недоработка, стыд. И вот что самое коварное: критик выдаёт себя за союзника. Он говорит, что защищает вас от позора, от критики других, от разочарования. Что если вы сами первыми увидите свои недостатки, никто другой не сможет вас ими ранить. Что если вы будете достаточно строги к себе, то наконец станете достаточно хороши. Но это ловушка. Потому что «достаточно хорошо» для критика не существует. Это недостижимый горизонт, который отодвигается с каждым шагом. И пока вы гонитесь за ним, жизнь проходит мимо, а вы всё стираете и стираете свою статую в надежде достичь совершенства.

ТЕНЬ МАСТЕРА

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/6

Жил Мастер, чей резец был смел,
Он с камнем делать всё умел.
Но рядом с ним, темна, строга,
Ходила Тень – его слуга.

И что бы Мастер ни творил,
Хрип тени за плечом твердил:
«Здесь грубоват изгиб плеча,
Ты рубишь камень сгоряча!

А вот у мастера другого
Работа вышла бы толково!»
И Мастер, веря злым словам,
Свой труд швырял к чужим ногам.

Он бил, крошил и начинал,
Покоя сутками не знал,
В надежде, что наступит день,
Когда его похвалит Тень,
Что скажет: «Вот он, идеал!
Ты славы и венца достал!»

И вот, закончен главный труд,
Что чудом из чудес зовут.
Тут статуя – свершенства лик,
Прекрасен каждый штрих и блик.

«Ну, что, довольна?» – он спросил,
Теряя свой остаток сил.

Тень обошла творенье то
И молвила: «Красиво, но…
В нём жизни нет, он хладный лёд.
Теперь давай наоборот:
Добавь души, но чтоб при том
Сей Идеал остался в нём!»

Сломался Мастер. С плеч долой
Упал и молот роковой.
Он на колени тихо пал
И к Тени с горечью воззвал:

«Скажи, чего боишься ты?
Какой боишься пустоты?
Чего ты ищешь столько лет
Во мне, чего во мне и нет?»

И Тень, ссутулившись, в ответ
Прошелестела: «Много лет
Боюсь я одного – суда:
Что скажут: «Это ерунда!».
Увидят в камне твой порок,
И ты останешься продрог,
Один, покинутый навек…
Неидеальный человек».

И Мастер, вняв её мольбе,
Решил не изменять себе.
«Да, ты права, – он прошептал, —
Изъян – начало всех начал
Позора. Я исправлю. Да.
И станет чище красота».

И он продолжил. Он скоблил,
Он камень в крошку превратил.
Снимал он слой за слоем прочь,
Несовершенство превозмочь.

«Вот здесь не так. И тут шершаво…»
Он стёр плечо. Он стёр суставы.
Он стёр лицо, чтоб идеал
Из глубины скалы восстал.

И вот… финал. У ног его —
Лишь горка пыли. Ничего.
Камень исчез. Истёрт дотла.
Зато ошибка не пришла.

И Тень шепнула: «Молодец.
Теперь ты истинный творец.
Ты создал ноль. Ты создал прах.
Зато мы победили страх».

Мораль берёт нас в оборот:
Наш Критик – страж у тех ворот,
Куда творец и не войдёт,
Пока боишься быть смешным.

Ты веришь шёпотам ночным,
Что лучше ничего не дать,
Несовершенство показать —
Нельзя.

И в этой битве за «фасад»
Мы превращаем жизнь в ад.
Боясь, что кто-то скажет: «Нет»,
Мы сами…
Гасим в себе свет.

Вероника пришла ко мне в сорок один год. Арт-директор в крупном рекламном агентстве, известная в профессиональном сообществе как человек с безупречным вкусом и невозможно высокими стандартами. Клиенты её обожали, коллеги уважали и немного боялись. Со стороны это выглядело как история успеха, и именно поэтому её запрос меня заинтересовал: она сказала, что перестала получать удовольствие от работы. Раньше это было страстью, а теперь просто усталость. Как Мастер из басни, который разбивал статую за статуей, потому что Тень за плечом никогда не была довольна.

Я наблюдал за ней на первых сессиях. Вероника говорила быстро и чётко, как на деловой встрече, структурировала свои мысли, давала информацию порциями. Так люди отчитываются о проекте перед заказчиком. Она рассказывала о выгорании, об усталости, о потере смысла, но в её голосе не было ни растерянности, ни боли. Только деловитая констатация факта. Как будто речь шла о неполадках в системе, которые нужно диагностировать и устранить. Её внутренняя Тень была такой же деловитой и безжалостной.

Постепенно я узнавал её жизнь, и картина вырисовывалась характерная. Вероника работала по двенадцать-четырнадцать часов в день не оттого, что этого требовала должность, а потому что не могла выпустить проект, пока не убедится, что он идеален. Она переделывала макеты по десять раз – как Мастер из басни, который снова и снова скоблил свою статую в поисках совершенства. Дизайнеры в её отделе знали: если Вероника молчит, значит, всё нормально, а если начинает говорить, значит, будут правки, и правок будет много.

Однажды она призналась, что просыпается в три ночи с мыслью о презентации, которую показали клиенту вчера. Лежит в темноте и прокручивает: там был неправильный оттенок синего, заметили или нет, что подумали, нужно было ещё раз проверить, почему не проверила.

Её проекты получали награды. Клиенты возвращались снова и снова. Объективно она была одной из лучших в своей области. Я спросил, как она сама оценивает свои достижения. Вероника посмотрела на меня так, будто вопрос был странным.

– Награды дают не за лучшее, – сказала она. – За хорошее. Это значит, что я так и не достигла того уровня, на котором хочу быть.

– Какой это уровень?

Она задумалась, и я заметил, как что-то мелькнуло в её лице. Замешательство. Растерянность.

Она не знала ответа. Но была уверена, что поймёт, когда наконец туда доберётся. Куда «туда» – тоже оставалось неясным.

Я отметил эту формулировку. Цель, которую невозможно определить, и потому невозможно достичь. Горизонт, который отодвигается с каждым шагом. Классическая ловушка перфекциониста. Тень из басни никогда не говорила «достаточно», потому что для неё этого слова не существовало.

На одной из следующих сессий мы говорили о голосе, который она слышит, когда смотрит на готовую работу и видит недостатки. Я спросил, свой это голос или чей-то ещё. Вероника удивилась вопросу – какой ещё чей-то, конечно свой. Тогда я спросил, когда она впервые услышала эти слова – «можно лучше», «недостаточно хорошо», «ты способна на большее» – и кто их произносил.

Вероника замолчала надолго. Я видел, как она уходит куда-то внутрь себя, перебирает воспоминания. Её руки, до этого спокойно лежавшие на коленях, сцепились в замок.

– Мама, – сказала она наконец. – Мама всегда так говорила.

И тогда полилась история. Не сразу, а кусками, фрагментами, словно Вероника сама впервые складывала эти куски в общую картину.

Вероника рассказывала об этом ровным, почти бесстрастным голосом. Словно перечисляла факты из чужой биографии. Но я видел, как побелели костяшки её сцепленных пальцев.

– Что вы чувствовали, когда мама так говорила?

– Что я недостаточно хорошая. Что нужно ещё стараться. Что однажды я сделаю что-то такое, и она наконец скажет: «Отлично. Я горжусь тобой». Просто «горжусь». Без «но».

– И она сказала?

Вероника подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Не боль даже, а какая-то застарелая, привычная тоска.

– Нет. Она умерла пять лет назад. Так и не сказала.

Это был момент, когда защита дала трещину. Вероника впервые связала свой внутренний голос с реальным человеком из прошлого. Увидела, что критик внутри неё говорит маминым голосом, повторяет мамины слова, добивается маминого одобрения, которое уже невозможно получить.

На следующих сессиях мы исследовали эту связь глубже. Мать Вероники сама была художницей, талантливой, но так и не реализовавшейся. Всю жизнь проработала учителем рисования в обычной школе, мечтала о выставках, о признании, о большой карьере, но не решилась рискнуть. Боялась, что её работы окажутся недостаточно хороши. Боялась критики, отказа, провала. И осталась в безопасности школьного кабинета, среди детских рисунков и гуашевых красок.

Своё разочарование, свои несбывшиеся амбиции она вложила в дочь. Вероника должна была достичь того, чего не достигла мать. Вероника должна была быть лучшей. Вероника должна была доказать, что в их семье есть настоящий талант. И требовательность матери была формой любви, возможно, единственной формой, которую та знала. Но эта любовь никогда не насыщалась, потому что мать сама не верила, что «достаточно хорошо» существует. Вероника унаследовала эту ненасытность. Стала сама себе матерью: строгой, требовательной, вечно недовольной. Критик внутри неё был не врагом, а защитником.

Он говорил маминым голосом, потому что когда-то, в детстве, этот голос был единственным способом получить хоть какое-то одобрение. Как Тень из басни, он прирос к Мастеру и стал казаться частью его самого. Если Вероника первой находила недостатки в своей работе, мать не могла ей ими уколоть. Если Вероника сама себя критиковала, это было не так больно, как услышать критику от мамы. Проблема в том, что мамы больше нет. А критик остался. И продолжает защищать от боли, которой больше не существует. Я предложил Веронике технику, которую использую с людьми, чей внутренний критик вышел из-под контроля. Попросил её поговорить с этой внутренней частью напрямую.

Закрыть глаза и представить, что критик сидит напротив неё. Не абстрактный голос, а конкретный образ.

– Как он выглядит?

Она помолчала, прислушиваясь к себе.

– Женщина. Строгая, с поджатыми губами. Сидит очень прямо, как будто проглотила линейку. Смотрит так, будто уже знает, что найдёт недостатки.

– На кого она похожа?

– На маму. И на меня. Что-то среднее.

– Что бы вы хотели её спросить?

Вероника открыла глаза и посмотрела на меня.

– Почему тебе никогда не достаточно? Что нужно сделать, чтобы ты наконец сказала «хватит, ты молодец, можешь отдохнуть»?

– Спросите её. Прямо сейчас, внутри себя. И послушайте, что она ответит.

Вероника снова закрыла глаза. Прошло несколько секунд. Я видел, как меняется её лицо, как проступает что-то детское, уязвимое.

– Она говорит, что боится, – произнесла Вероника тихо. – Боится, что если похвалит, я расслаблюсь. Перестану стараться. И тогда все увидят, что я на самом деле посредственность. Она думает, что защищает меня. От стыда. От провала. От того, чтобы быть отвергнутой.

– И как это работает? Эта защита?

Вероника помолчала, и когда заговорила, в её голосе была горечь.

– Никак. Я всё равно чувствую себя посредственностью. Всё равно боюсь провала. Всё равно жду отвержения. Только ещё и измотана до предела. Она защищает меня от боли, которая и так уже внутри.

Это стало переломным моментом. Не потому, что Вероника вдруг «исцелилась», а потому что она увидела механизм. В отличие от Мастера из басни, который так и не понял, что Тень можно просто отпустить. Критик появился как способ выживания. Маленькой девочке, которая хотела маминой любви, нужен был инструмент. Если я буду достаточно строга к себе, мама будет довольна. Если я первая найду свои ошибки, мама не сможет меня ими ранить.

Критик был союзником. Но теперь, тридцать лет спустя, он превратился в тюремщика. Мастер из басни тоже когда-то думал, что Тень помогает ему стать лучше, пока не обнаружил, что рука больше не поднимается без её разрешения. Процесс занял несколько месяцев. Вероника училась замечать голос критика и отделять его от себя. Не заглушать и не воевать с ним, потому что это только усиливает его власть, а замечать. Вот он включился. Вот что он говорит. Вот чего он боится. Спасибо за заботу, но я справлюсь сама. Постепенно она научилась ловить момент, когда критик активируется. Обычно это происходило в конце проекта, когда работа была почти готова.

Внутри поднималась тревога, и критик начинал нашёптывать: здесь не так, и тут можно лучше, и вообще, ты уверена, что это достаточно хорошо? Раньше Вероника автоматически слушалась и уходила в очередной раунд правок. Теперь она замечала этот момент и спрашивала себя: это реальная проблема или это мой критик? Если реальная, она исправляла. Если критик, она говорила ему: я слышу тебя, я понимаю, что ты волнуешься, но сейчас работа закончена.

На последней сессии она рассказала о проекте, который только что сдала. Сделала его за неделю вместо обычных трёх. Клиент был в восторге. Критик, конечно, говорил, что она халтурила, что можно было лучше, что настоящий профессионал так не поступает. Но Вероника слышала его голос словно из другой комнаты. Он говорил своё, а она занималась своими делами.

И тогда она поняла одну вещь.

– Он никогда не будет доволен. Это не его функция. Его функция – защищать меня от критики, и единственный способ, который он знает, – это критиковать первым. Но мне больше не нужна такая защита. Один неудачный проект не делает меня неудачницей. И один удачный не делает меня гением. Я просто человек, который делает свою работу. Иногда лучше, иногда хуже. И это нормально.

Она помолчала и добавила:

– Мама тоже была просто человеком. Она любила меня, как умела. Этого было недостаточно, и это грустно. Но я больше не жду от неё одобрения. Она не может его дать. Зато я могу дать его себе.

История Вероники не уникальна. Внутренний критик живёт в большинстве из нас, просто у кого-то он громче, у кого-то тише. Он появляется в детстве как способ адаптации: если я буду достаточно строг к себе, родители будут довольны; если я первый увижу свои недостатки, никто не сможет меня ими ранить; если я буду достаточно стараться, меня наконец полюбят. Но детство заканчивается, а критик остаётся. И продолжает требовать совершенства, которое недостижимо, одобрения, которое невозможно заслужить, идеала, который существует только в его воображении.

Как понять, что ваш внутренний критик вышел из-под контроля?

Обратите внимание на то, как вы говорите о своих достижениях. Если каждый успех сопровождается «но» или «зато», если вы автоматически обесцениваете похвалу, если слово «гордость» кажется вам неуместным применительно к себе, это сигнал. Посмотрите на свои стандарты. Применяете ли вы к себе те же критерии, что и к другим? Или от себя требуете безупречности, а другим прощаете ошибки? Если бы ваш друг сделал то же, что вы, вы бы сказали ему то, что говорите себе? Скорее всего, нет. Проверьте, умеете ли вы останавливаться. Если работа никогда не кажется законченной, если вы переделываете снова и снова, если «ещё одна правка» превращается в бесконечность, это не стремление к качеству, а ловушка.

Что с этим делать? Начните с того, чтобы познакомиться с вашим критиком. Не воевать с ним и не пытаться уничтожить, потому что это не работает. Просто познакомиться. Заметить, когда он включается. Услышать, что именно он говорит. Понять, чего он боится.

Попробуйте такое упражнение. Когда критик в следующий раз начнёт вас атаковать, не отмахивайтесь от него, а спросите: чего ты боишься? Что страшного случится, если я приму эту работу как достаточно хорошую? От чего ты пытаешься меня защитить?

Ответы могут удивить. Критик обычно боится отвержения, унижения, одиночества. Он боится, что вас разоблачат как недостаточно хорошего и перестанут любить. И в каком-то смысле он пытается вас спасти, просто делает это разрушительным способом. Когда вы понимаете, чего он боится, вы можете ответить ему как взрослый человек. Да, возможно, кому-то не понравится моя работа. Я это переживу. Моя ценность не определяется мнением других людей. Я имею право быть несовершенным. Это не волшебная формула, которая заставит критика замолчать навсегда. Он часть вас и никуда не денется. Но вы можете изменить отношения с ним: научиться слышать его и не слушаться, замечать его страхи и не позволять им управлять вашей жизнью.

Есть ещё одна техника, которая помогла Веронике и многим другим. Представьте своего критика как отдельного персонажа. Закройте глаза и дайте ему образ: как он выглядит, во что одет, каким голосом говорит. Часто этот образ оказывается похож на кого-то из прошлого – родителя, учителя, того, чьи слова когда-то ранили. Когда критик обретает форму, с ним можно говорить. Спросите его: чего ты боишься? От чего пытаешься меня защитить? Выслушайте ответ. А потом скажите: «Спасибо за заботу. Но я взрослый человек и справлюсь сам». Это не заставит критика исчезнуть, но изменит ваши отношения с ним.

Мастер в басне послушался свою Тень до конца и стёр статую в пыль. Он победил несовершенство, уничтожив само творение. Тень была довольна, потому что не осталось ничего, что можно критиковать. Но не осталось и ничего, что можно было бы любить. Чем можно гордиться. Ради чего стоило бы жить. Совершенный прах – это всё ещё прах.

Ваш критик никогда не скажет «достаточно», потому что это не его работа. Его работа вечно искать изъяны. Но ваша работа другая: создавать, жить, пробовать, ошибаться и пробовать снова. И решать, когда остановиться, можете только вы.

В начале этой главы я говорил о голосе, который говорит «можно было лучше». Теперь вы знаете о нём немного больше. Знаете, откуда он берётся и чего боится. Знаете, что он не враг, но и не друг, а просто часть, застрявшая в старом страхе. Вы можете поблагодарить его за заботу. И мягко, но твёрдо сказать: «Спасибо. Но я сама решу, когда моя статуя закончена. И я не собираюсь стирать её в пыль». Потому что несовершенная статуя – это всё-таки статуя.

А идеальная пыль – это просто пыль.

7. ТЕБЕ ПОКАЗАЛОСЬ

«Насилие не всегда оставляет синяки. Иногда оно оставляет сомнения».

– автор неизвестен

Представьте, что в вашем доме есть зеркало. Вы смотритесь в него каждый день и видите себя. Своё лицо, своё тело, своё отражение. Вы привыкли ему доверять. Зеркало показывает правду, так устроен мир. А теперь представьте, что однажды зеркало начинает врать. Вы смотрите в него и видите не себя, а искажённую версию. Лицо перекошено, пропорции нарушены, в глазах что-то чужое. Вы отшатываетесь, но потом думаете: может, так и есть? Может, я всегда так выглядел, просто раньше не замечал? И вот вы смотрите в это зеркало снова и снова. И каждый раз оно показывает вам уродство.

И понемногу вы начинаете верить. Не зеркалу, а в то, что вы действительно такой. Что проблема не в отражении, а в вас. Что вы изначально дефектный, сломанный, неправильный. Это и есть газлайтинг. Только вместо зеркала – человек. Тот, кому вы доверяете. Партнёр, родитель, начальник, друг. Кто-то, чьё мнение для вас важно. И этот человек раз за разом говорит вам, что ваше восприятие неверно. Что вы слишком чувствительны. Что вам показалось. Что вы всё выдумали. Что проблема в вас. И вы начинаете сомневаться. Сначала немного. Потом всё больше.

Потом вы уже не знаете, чему верить: своим глазам, своим чувствам, своей памяти или тому, что говорит этот человек. И поскольку он говорит уверенно, а вы уже не уверены ни в чём, вы выбираете верить ему. Потому что так проще. Потому что если он прав, то всё объясняется: вы просто дефектный. А если он неправ, то что тогда? Тогда рушится весь ваш мир.

Газлайтинг – это не просто ложь. Это систематическое разрушение вашей способности доверять себе. Это когда вам говорят «этого не было», и вы начинаете думать, что действительно не было. Когда вам говорят «ты слишком остро реагируешь», и вы начинаете извиняться за свои чувства. Когда вам говорят «ты сумасшедшая», и вы начинаете всерьёз задумываться: а может, правда? Это происходит незаметно. Не сразу. Сначала маленькие вещи, которые легко объяснить. Потом всё больше и больше. И однажды вы обнаруживаете, что больше не знаете, кто вы. Не знаете, что чувствуете. Не знаете, что правда, а что нет. Вы смотрите в зеркало и видите то, что вам показали. И верите, что это вы.

СТЕКЛОДУВ И ГЛИНЯНЫЙ ГОРШОК

Послушать басню в исполнении автора:

https://alexlisovoy.ru/book/7

В мастерской, где свет играл,
Жил Стеклодув, он создавал
Хрустальный мир, где нет изъяна.
А рядом с ним, в тени, туманно,
Стоял Горшок из глины, прост,
Без блеска, без высоких звёзд.

Он был сосудом для воды,
Для молока, для теплоты.
А Стеклодув – был бог, творец,
Своих творений злой венец.

И вот, в движении своём,
Что было вверено огнём,
Маэстро, в творческом пылу,
Скользнув, Горшка толкнул в углу.

И треск раздался, тонок, сух,
Что резал и Горшок, и слух.
«Ты сделал больно мне, пойми…» —
Горшок промолвил. «Чёрт возьми! —
Ответил Мастер. – Что за бред?
В моих движеньях фальши нет!
Тебе почудилось. И впрочем,
Твой материал не так уж прочен,
А я безукоризнен, я отточен».

И снова, в танце рук своих,
Он задевал его. И стих
Горшок. Но трещины-лучи
В его душе росли в ночи.

Он чувствовал, как расползался
По телу холод, как менялся
Привычный мир. Он вновь сказал:

«Я чувствую! Я не солгал!
Ты ранишь…». Мастер фыркнул: «Снова?!
Какая чушь! Даю вам слово,
Вы слишком хрупкий! Вы – проблема!
Вот в чём вся суть, вся теорема!

«Взгляните на мои творенья,
В них нет ни тени от сомненья!
Так может, дело в вас?
Вы просто созданы для сглаз,
Для трещин, сколов и потерь…
Не веришь? Так возьми, проверь».

Горшок замолк. И взгляд упал
В себя, как в опустевший зал.
Быть может, прав он? Может, я —
Лишь пыль, ошибка бытия?
Он прав, я прах, я просто глина,
И в этом вся моя причина».

И тут творца неловкий взмах
Разбил его сомнения в прах —
И черепок отпал, блестя,
Души раскол в себе неся.

Горшок взглянул на свой изъян,
На этот рваный, страшный шрам.
И прошептал: «Он был так прав…
Во мне гнилой, дефектный нрав.
Я треснутый. Я изначально
Был создан, видно, так печально».

Он не заплакал. Не вскричал.
Он просто тихо замолчал.
Он умер в тот же день, в углу,
Приняв на веру ту хулу,
Что боль его – его лишь плод.

А Мастер, не заметив тот
Исход, творил хрустальный лес,
И был собой доволен бес.

Не дай себя перечеркнуть:
Есть ложь, что входит в кровь, как ртуть,
Жестоко искажая суть.
Она не спорит, а даёт
Взамен твоих зеркал – своё.

Но в нём ты видишь лишь уродство,
Своё врождённое сиротство.
И, чтоб не спорить с отраженьем,
Ты сам становишься лишь тенью.

Газлайтинг разрушает изнутри – медленно, незаметно, безжалостно. Обратите внимание: Стеклодув ни разу не признаёт, что причинил боль. Он отрицает, переворачивает, обвиняет. «Тебе почудилось». «Твой материал не так уж прочен». «Вы – проблема». Это классическая схема: не я сделал тебе больно, а ты слишком хрупкий, чтобы выдержать нормальное обращение.

Ключевой момент в басне – когда Горшок начинает говорить голосом Стеклодува. «Он прав, я – прах, я – просто глина». Это интернализация. Жертва перестаёт нуждаться в абьюзере, чтобы себя разрушать. Она сама продолжает его работу. Внешний голос становится внутренним. И тогда Горшок умирает не от удара, а от того, что поверил в ложь о себе.

Финал я сделал намеренно страшным. Стеклодув не замечает смерти Горшка. Он продолжает творить свой хрустальный лес. Для него это был не человек, а предмет. Помеха. Что-то, что мешалось под ногами. И это тоже часть правды о газлайтинге: для того, кто его совершает, вы часто не существуете как отдельная личность с правом на свои чувства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.