Иван Хиль
Метаморфоз

Первая глава

Ночь… Сгущающаяся магия, укутывающая просторы в черный шелк и дарующая покой всем желающим или, по крайней мере, предоставляющая такую возможность. Она загадочна и удивительна, ведь в ней сокрыты человеческие тайны и страхи, которыми одни восхищаются, другие боятся, а третьи переживают, но никто не остается равнодушным перед ее величием. И сегодняшняя ночь не была исключением: она дала мне ответы на волнующие вопросы, открыла занавес перед загадками моего сознания и развеяла туманное будущее. Не буду тянуть и начну с самого начала.

Смеркаться начало совсем недавно и тени постепенно заступали на свои посты. Они шли ровно за мной, как за своим духовным наставником, несущим тьму в светлый мир. Появляясь словно из ниоткуда и возвращаясь в никуда, я шел на встречу с давним другом Йенсом, с которым мог разговаривать сутки напролет, не замечая, как летит время. Йенс и я были полными противоположностями в характере и поведении и то, чего не было у него, обязательно было у меня. Мы были, как два полушария одного огромного мира полного светлого и мрачного, доброго и плохого, сильного и слабого. В нашем тандеме я был неким антагонистом, а Йенс в свою очередь олицетворял протагониста, что мне всегда нравилось в нем. Легко быть падким и ничтожным, сдаваясь под натиском окружающего мира, а сохранять лицо и не терять силу духа – это стоит невероятных усилий. Таков был мой друг, каким я видел его до сегодняшней ночи.

Ступив за порог знакомого дома, меня насторожила атмосфера, витающая в воздухе: в нем пахло тем, что казалось мне совсем не чуждым, чем-то… напоминающим запах смерти. Я осторожно поднимался по винтовой лестнице, что вела на чердак со стеклянным полностью прозрачным потолком, уставленный всюду декоративными цветами со всех уголков света, очаровывающий с первого взгляда и не оставляющий равнодушным ни одного гостя.

Ступеньки закончились, и я ступил на скрипучий мелодичный пол чердака. Увиденная сцена чуть поуспокоила, но не лишила настороженности: Йенс медитировал при свете яркой луны, оставляя четкий силуэт на полу, а яркие звезды на заднем фоне чарующего неба дополняли картину.

– Йенс? Все в порядке? Я почуял что-то неладное.

– Ранет, – Йенс отошел от медитации и обратился ко мне, – ты же прекрасно знаешь, что ничего никогда не бывает в порядке, хаотичность в наших головах не даст нам того, чего мы так желаем.

– На пороге твоего дома я почуял некое веяние смерти и подумал, что произошло нечто страшное.

По его лицу было видно, что его терзают внутренние сомнения и переживания.

– Ранет… ты мой самый близкий друг на всем белом свете, мой преемник, мое наследие, прошу тебя, воплоти в жизнь нашу мечту, добейся того, чего мне уже не достичь.

– Йенс, я не понимаю, что происходит?

– Я нахожусь на краю жизни, я… я умираю и чувствую, как уходят мои силы и тело слабеет с каждым сказанным словом.

Шок – это единственное, что я испытывал от такого заявления.

– Что случилось?

– Случилось то, что невозможно исправить, поэтому я хочу, чтобы ты выслушал и понял меня, надеюсь мне хватит сил рассказать всё, что я прежде держал в себе, даже от тебя.

Он предложил мне расположиться на кресле с откидным верхом, чтобы великолепное ночное небо дало моему воображению максимум фантазийных сил и погрузило в его историю целиком, превращая слова и мысли в картины, вырисовывающиеся прямо на пролетающих облаках. Так речи Йенса перестали обращаться ко мне и повествование перешло в свое собственное течение.

Каждая жизнь имеет свое начало и верное начало приводит к верному пути, а он в свою очередь завершает логически верным концом, таков жизненный уклад, который диктуют нам миллионы, нужно всего лишь прислушаться к их учениям, словам и советам. Но назревает тогда вопрос если все всё прекрасно знают, почему же они увязли в себе и своих проблемах и не находятся в гармонии с собой, даже близко не достигнув идеалов собственных мечтаний? Да потому, что есть общепризнанная идея жизненного пути, навязываемая обществом и заставляющая тебя под чужим гнетом слепо следовать ей, обманчиво вводя в состояние “белки в колесе”. Как бы не было смешно, но большинство и правда следует за этой мечтой и думает, что так и должна протекать жизнь. Таким и я остаюсь по сей день. Тем, кто живет сказками тех, кто о них рассказывал, тем, кто верит до сих пор в человеческую чистую натуру, тем, кто опирается на опыт предыдущих поколений, готовый непоколебимо идти за авторитетным лидером, даже если слова и действия противоречат логике, а противоречат они довольно часто.

К примеру, посмотри на старшее поколение, попробуй разглядеть среди удручающего взгляда, уставших глаз и морщин простую не наигранную улыбку, такую, которую способны показать нам лишь дети, непонимающие еще всей абсурдности этого мира. Сколько не пытайся не разглядишь, поверь мне, я пытался. Даже намек на искреннюю радость, затаившуюся в поникшем человеке, давно ушел с надеждой вон из головы, а на замену пришло осознание себя, поселившееся настолько глубоко в мозгу, что теперь, глядя в зеркало, они больше не узнают в себе черт былых лет, чувствуя смешанно ненависть и боль, смягчая удар наркотиками и алкоголем, что так нужны нашим головам.

Не буду затягивать и возьму точку отсчета собственной истории с моих нестабильных времен, когда я только начинал вливаться в современную среду безрассудства, так как иную общество не могло предоставить, отодвигая этот процесс настолько долго, сколько мог. Либо мир боли, лжи, насилия, убийств и смертей, либо забвения, невежества и бесчисленных иллюзий, таков был не писанный закон. До последнего я держал равновесие, не бросаясь в крайности, жаль, что усидеть на заборе не удалось, и я, побывав за одной из баррикад, скоро паду в иную. Поначалу, я не особо понимал, что тону с огромным грузом ответственности, навечно привязанным к ноге, но спустя время, на секунду остановившись и обернувшись назад, я ужаснулся, смотря в прошлое, которое никак не переписать. История начнется тогда, когда мой мир находился на завершающей стадии конструирования, с момента, когда запустилась цепная реакция событий, толкающая меня с каждым новым шагом навстречу глубокой пропасти беспросветного второго выбора.

Я никогда не хотел оказаться в середине всех мыслимых и немыслимых событий, как и быть в центре бездумной толпы, но тот школьный день злополучной весенней поры заставил пересмотреть мои взгляды и приоритеты, замешав в вихре сумасшествия.

Был очередной день простого человека, живущего неприметной размеренной жизнью. Яркий свет и свежий воздух наполняли мое окружение теплотой природных стихий, заставляя почувствовать все величие нашей общей Матери-Природы. Она была так ласкова ко мне, что я проникался ее ветрами нежно несущими меня на своих крыльях, но не в рай, как могло показаться, а прямиком в ад, которым заправлял родоначальник моего внутреннего безумия – Мади.

Истинное воплощение современности – так кратко можно описать ублюдка, обладающего извращенным умом, больной фантазией, сексуальной озабоченностью и жаждой насилия. Это было животное, с которым мне суждено было встретиться, при довольно странных обстоятельствах.

Проходя по старой, знакомой улице я взглянул на ветхий полуразрушенный дом из которого доносились громкие пронзительные крики, рассекающие воздух с невероятной скоростью, которые просто не могли не привлечь внимание. Судя по голосам в доме было двое, и ситуация набирала скверный оборот: стены дрожали от беготни, а стекла, от громкости криков, готовы были вылететь в любую секунду. Внезапно с ржавых петель слетела скрипучая, массивная дверь и из дома выбежала прекрасная белокурая девушка в разорванном платье, со слезами на глазах и вся в кровоподтеках. Она бросилась ко мне: ее голос дрожал, а руки тряслись в истерике – тот, кто ее преследовал явно не желал добра.

– Успокойтесь, успокойтесь, что случилось? – спросил я, пытаясь понять, что произошло.

Она начала задыхаться и, потеряв дар речи, единственное, что могла сделать, это указать своей дрожащей рукой на дверной проем, в котором с больной улыбкой и сигаретой в зубах стоял худощавого телосложения мужчина средних лет, показывающий всем своим видом наслаждение от страданий девушки. Он неспешным шагом начал приближаться к нам, усиливая испуг девушки, и она, спрятавшись у меня за спиной, сквозь страх и боль, едва смогла издать жалобный стон о помощи.

Ее мольба вдохновила меня на редкую стойкость, которая не была присуща мне, хотя страх от непонимания что будет дальше, все еще выравнивал эфемерные чаши весов. Что же насчет Мади? Мади эта ситуация забавляла. Изуверская маниакальная радость красовалась на его лице, приводя меня в недоумение, как страдания другого человека могут приносить хоть какое-то удовольствие. Лишь спустя года я понял, что страдания и неудачи других очень странным образом бодрят нас, заставляют почувствовать себя не таким уж говном, каким являемся на самом деле. Такова удивительная природа нашего сознания, собственные недостатки скрашиваются неудачами наших соседей, принося такое же наслаждение, как минимальное ощущение власти над слабыми и зависимыми, пьянящее, как этанол. Такой была одна из безумных капель в море, прежде туманного для меня мира.

Мади почти сблизился и, остановившись в паре шагов, произнес своим прокуренным голосом, растягивая слова и вдыхая дым сигареты: “Зря ты решила показать свой характер, ты не в том состоянии, чтобы указывать мне, что и когда делать, уличная девка”.

После угрозы, прозвучавшей сквозь меня, Мади выдержал паузу, бросил сигарету на землю, потушил ее своим сапогом и добавил: “Неблагодарная тварь, живешь в моем доме, ешь мою еду, спишь на кровати, а не на полу, и после всего этого смеешь возмущаться и дерзить?!?!”

Тут его нервы начали сдавать. Я решил, что стоять как истукан, не лучший вариант показать себя, раз уже ввязался в то, откуда так просто не выйду и сказал: “Пожалуйста, хватит, посмотрите до чего вы довели бедную девушку, на ней живого места не осталось.”

Мади позабавила моя вежливость и его злоба на секунду пропала.

– Малец, – обратился ко мне маньяк и его лицо вновь стало каменным, – ты действительно не понимаешь, во что себя втягиваешь? Все, что сейчас происходит, тебя никак не касается и если ты не хочешь серьезных проблем – советую свалить нахуй с моего пути! Что же насчет тебя, моя маленькая принцесса – я ставлю тебя перед выбором: либо возвращаешься домой и не смеешь больше перечить мне, либо съезжаешь на улицу, без документов и денег, живя отныне на помойке! Выбор за тобой.

Его слова разожгли во мне невиданный прежде огонь, двигая идти в любой неравный бой во имя справедливости.

Когда девушка вышла из-за моей спины, я поверил, что она откажется от его мерзкого предложения, и готовился предоставить кров, лишь бы она не возвращалась в проклятый старый дом, но, к несчастью, его слова успели сломать ее: она всем своим видом показывала, что не желает больше терпеть такого отношения к себе, но что хотели сказать глаза не могли произнести губы.

– Ну, что скажешь? – спросил ее Мади, прекрасно понимая, что отпора он не получит.

Ее дух был сломлен и потому, молча склонив голову и прихрамывая на окровавленную ногу, она пошла обратно в дом, рыдая и пытаясь прикрыть лицо руками. Мразь с желтыми, кривыми зубами, черными, как уголь глазами торжествовала, отразив издевательскую ухмылку. Ситуация была благополучно разрешена и Мади достал из кармана еще одну сигарету, зажег ее и выдыхая смолянистый дым, неспешно направился домой, оставляя меня с мучительными мыслями наедине. Я стоял и смотрел ему вслед, без понятия, что делать дальше и как поступить, пока не увидел в окне ее. Она прислонила к стеклу ладонь, и со слезами на глазах умоляла вытащить ее из безжалостного рабства. Как бы это глупо не звучало, но я не мог поступить иначе, кроме как вернуться. Прямо сейчас врываться в дом маньяка было опасно, так что я ушел, но лишь для того, чтобы приготовиться и пойти на всё ради той, которую знаю буквально пять минут.

********

Сценарий завтрашнего дня назревал во мне с прошлого вечера и преобразовался в четкий план на следующее утро. Я никому не рассказывал о том, что собираюсь сделать, как и не рассказывал прежде ни о чем сокровенном. Причина кроется в моих откровениях с людьми и недопонимании, возникающем между нами. Я предоставлял свое сердце собеседнику, рассказывающее за меня, об изобилии красок в моей жизни, о пережитых ярчайших звуках, доносившихся с вышины синих облаков, о теплых словах, сила которых вылечивает действеннее дорогостоящих лекарств, но люди редко желают отвечать взаимностью и открывать свои сердца, таящие в себе секреты ящика Пандоры. Но так было не всегда, когда-то они были юны, наивны и глупы и их души были распахнуты для всего мира, воспевая оды и серенады друг другу и мечтая стать тем, о ком говорят живописцы и творцы в несметных художественных работах – человеком с большой буквы: созидающий и обновляющий, помогающий и возносящий, борющийся и стоящий. Вот только чистые души невинных ослеплены неосведомленностью, что окружающая грязь поглощает, искушая соблазном, порабощая и создавая себе послушников, восстающие, вопреки здравому смыслу, против себя и родной семьи, упиваясь цинизмом и холодным расчетом, стирая невидимым ластиком очертания индивидуальности. Конечно есть, были и будут исключения, единицы не подвластные чарам грязи, но их порабощение лишь вопрос времени не более того, и если она сама их не одолеет, то ее приверженцы завершат начатое. Она всегда побеждает. Всегда.

Тяжелы были мои шаги, как и голова полная мыслей, старающаяся не забыть действия, как окажусь внутри дома Мади. Шаг за шагом и я уже стою перед дверью в мир безумия, боли и насилия. Внутри была гробовая тишина и мною было решено не медлить, открывая вечно не запертую входную дверь.

Первый удар атмосферы пришелся на ноздри: мерзкие, устоявшиеся запахи пота, табака и спирта витали вокруг, как завсегдатаи сего заведения. Второй удар приняли на себя глаза: горы мусора, в котором было все, начиная от грязной одежды и заканчивая гнилыми объедками, располагающиеся аккурат в определенных местах, создавая тем самым лабиринт, ведущий в зловещие покои местного графа Дракулы.

Девушки нигде не было видно, поэтому я начал двигаться вглубь. Перемещаясь по дому с осторожностью, я медленно проверял каждую комнату, находя все новые и новые горы мусора. Чем дольше продолжались поиски, тем больше одолевали сомнения и неприятные мысли о том, что могло случиться здесь за прошедшие сутки. Я уже собирался уходить, как вдруг, в тишине, услышал едва слышный плач. Это была она, в этом не было сомнений, я чувствовал это! Звук исходил от стены. Внимательно взглянув на нее, я заметил очертания скрытой двери на которой не было ручки, поэтому, немного надавив, я смог сдвинуть ее и тихо, пытаясь не выдавать себя, толкал, пока не протиснулся в скрытую комнату. На первый взгляд это была очень странная спальня со странным освещением, но присмотревшись внимательнее, я пришел в настоящий ужас, ведь это была комната пыток.

Все стены были увешаны бесчисленными фотографиями насилия над неизвестными девушками. Сотни лиц, полные отчаяния и страданий смотрели на меня своими кровоточащими глазами и молчаливо кричали. Их боль озарялась слабым кровавым светом, исходящим от лампочки, что мигала каждую секунду и издавала неприятный характерный треск. Помимо страшных фотографий по комнате были разбросаны инструменты для пыток, которых было попросту не счесть. Это вызывало не поддельные пугающие мысли. Ядовитый страх в переплетении с переживанием медленно возникали в ногах и струились внутри меня, медленно поднимаясь к сердцу и, как только достигли своей цели – пронзили отрезвляющей мыслью – я нахожусь в доме того, с кем совсем не стоит связываться! Как же глупо было прийти сюда в одиночку! Я корил себя за столь необдуманный поступок, не понимая, что действую одурманенный чарами, правда какими – я осознаю лишь сейчас.

– Жизнь невинной находится в моих руках, – произнес я тихо, чтобы придать себе упорства, – этот маньяк мог в любую секунду перейти черту и в порыве ярости убить ее – не время отступать! – эти слова подтолкнули меня пройти дальше, вглубь в комнаты.

От дальней кровати исходил тихий женский плач, который принадлежал той самой бедной девушке. Мади нигде не было, и я старался максимально не шуметь – неизвестно, где пропадал этот маньяк. Оказавшись возле девушки, первое что я заприметил – это полностью заплаканную подушку. Одному богу было известно сколько она здесь находилась до попытки побега. Ее прекрасные локоны сияли в столь мерзком месте, как первый луч солнца после долгой ночи. Желание прикоснуться к прекрасному созданию одолевало меня, и я со всей любовью прильнул к ее волосам. Почувствовав ранее непонятное тепло от человека, она не попыталась отстраниться и лишь приподняла голову, одарив своим прекрасным взглядом: на ее удивительных голубых глазах сияли кристально чистые слезы, словно ангел оплакивал грехи человечества. Между нами возникла такая прочная и притягательная связь, что мы попросту смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. В это время она схватила мою руку и отчаянно сжала, что оставила после себя сильно заметные следы. На секунды я потерял бдительность и не заметил, как в комнате появился третий лишний – тот, кого я хотел увидеть в самую последнюю очередь.

Хозяин заявился домой и, схватив меня за куртку, выкинул из комнаты в горы мусора. Это мгновенно привело меня в чувство и спустило с небес на землю. Внезапно обрушившийся шквал ударов становился с каждым разом все сильнее и болезненнее. Сознание помутнело от столь резкого нападения, но Мади не дал потерять сознание и, переведя дух, взглянул на отчаянного нарушителя его извращенных покоев.

– Ты!?!? Я говорил тебе свалить нахуй? Говорил тебе не лезть не свое собачье дело? Насмотрелся говнофильмов и решил вломиться в мой дом, украв мою любимую шлюху? Ты кем себя возомнил? Ебаным героем? Ты знаешь, как заканчивают герои? Их находят с дыркой во лбу и вырезанным сердцем в грязной канаве, дабы показать – они обычные смертные, как и все остальные. Только сила решает кто прав, а кто виноват, кто будет жить, а кому придется умереть, но ничего, этот урок ты усвоишь навечно!

Он схватил ржавый охотничий нож, воткнутый в стену, и направился на побежденного меня. Комнату залил безудержный смех. Я не мог поверить в то, что сейчас происходило – это походило на ночной кошмар, из которого я пытался выбраться, но как бы сильно я не щипал себя, проснуться не получалось.

Глаза Мади засияли с маниакальной яростью и его нож устремился в мою грудь. Какая-то невероятно интуитивная ловкость помогла мне остановить полет лезвия, зажав его обеими руками в самую последнюю секунду. Давление Мади было велико, однако всплеск адреналина помогал мне в борьбе за собственную жизнь. Он напирал на меня все больше и больше, и когда все мои внутренние силы были направлены на сдерживание, Мади резко повел нож в сторону, чего я совсем не ожидал, и лезвие вонзилось глубоко в живот. Я в ужасе завопил. От крика поверженного врага Мади испытал звериное наслаждение и, замахнувшись ножом, приготовился нанести смертельный удар. Я закрыл глаза, умоляя судьбу спасти, не позволив исчезнуть из жизни вот так, среди гор мусора и с ржавым ножом в груди, и она меня услышала – вместо света в конце туннеля меня ожидало нечто другое.

Жуткий нож вонзился в пол, в сантиметрах от моего тела.

– Поднимайся! – громко скомандовал Мади. – Будь моя воля, я бы зарезал тебя на месте, но я не вправе вершить судьбы без ведома Тинна.

Он вырвал из трухлявого пола нож и, подняв на ноги, заставил идти на улицу. Его постоянные касания зажженной сигаретой изводили меня, а если я начинал кричать, он подставлял к горлу нож и продолжал развлекаться со мной, как с игрушкой, параллельно затыкая ладонью рот – ему очень не хотелось привлекать лишнее внимание. Я надеялся, что в такое ранее время появится хотя бы одна смелая душа, что придет на помощь, но чуда не произошло: встречающиеся немногочисленные люди посматривали на нас вскользь, пытаясь не пересекаться взглядами подолгу – они опасались за собственную жизнь и потому обходили стороной. Мне не на кого было положиться, кроме как на самого себя.

Мы шли к некоему Тинну, про которого был наслышан, но ни разу не встречал вживую. “Яблоко от яблони недалеко падает” – как проклятие звучала одна и та же пословица из уст абсолютно каждого жителя города, при упоминании семьи Тинна. Она же звучала и у меня в голове, пророча увидеть подонка в тысячу раз хуже, чем Мади – жестокого и беспринципного, которого боятся и уважают и без чьего ведома не происходит ничего вокруг. Ничем хорошим встреча с Тинном закончиться не могла. Быстрая смерть или медленная? Выбор был явно невелик.

Дом Тинна находился на окраине города и выделялся среди остальных своей запредельной роскошью. Соседей у Тинна не было только расстелившиеся сады, аллеи, да холмы, на одном из которых он и построил свое поместье. Перед главным входом на территорию он возвел массивные железные ворота, через которые мы прошли и попали на бескрайний участок, расплывающийся у меня перед глазами от серьезной кровопотери. Я предполагал, что Мади поведет меня в особняк семейства Тинна, но вместо этого мы подошли к гаражному комплексу, что аккурат прилегал к железным вратам.

Владения Тинна и Мади разительно отличались, что по объемам, что по содержанию и приводили к искреннему недоумению – что же связывает этих двоих, находящихся на столь отдаленных социальных ступенях? Как неудивительно, но ответ лежал, как всегда, на поверхности и это были грязные деньги. Я не слукавлю, если скажу, что именно деньги, зачастую, причина всего, что происходит в нашем огромном мире. Где-то война? Значит кто-то хочет завладеть большим, чем имеет сейчас, прибегая к самому экстремальному и радикальному методу – истреблению и порабощению несогласных. Где-то кризис? Значит кто-то хочет возвыситься над остальными, зная, что располагает жизненно важным ресурсом, и неважно сколько жизней унесет жажда очередного безумца, что ставит на чаши весов человеческие судьбы в противовес заоблачным цифрам денежного эквивалента, гораздо важнее и досаднее, что многие согласны пойти на такие жертвы, дабы ухватить малую долю того, что получит главный безумец. Человек, как продукт, как сырье, как материал, как средство, как инструмент и у каждого на лице красуется заветная цена, за которую он сделает, что угодно и будет кем угодно, лишь заплати. Не мы движим и распоряжаемся деньгами, а они нами, там, где их много там и встречаются все семь смертных грехов в избытке. Некогда верующие, вкусившие запах запретного плода обманывают миллионы, лицемерно запудривая мозги и строя целые состояния на тех, у кого каждая монета и купюра на счету. Некогда обычные идиоты, уставшие работать на простых и не сильно прибыльных работах, обучившиеся за пару лет красноречию и обросшие связями, начинают руководить целыми регионами, структурами, районами, организациями, судами и даже страной, подпитывая свое неугомонное эго идиота воображаемым величием и поддержкой ослепленных иглами пропаганды и иллюзорным отсутствием альтернативы, забирая последнее из карманов тех, кто по закону является их работодателем. Некогда разумные девушки, потратившие на образование ни один год жизни, вынуждены работать в плохо финансируемой, но жизненно необходимой и лично им интересной сфере, сводя концы с концами, либо переходить в проституцию прямую или косвенную, зачастую бросая прошлое место работы, из-за прибыльности в продаже тактильных ощущений, с осознанием – лучше, как заключенная птица, но в тепле и золотой клетке, чем в коробке и без гроша в кармане, но как свободный человек. Это смерч бушующий и не утихающий, и никто не пытается остановить его – согласные смирились, а несогласные молчат, давая волю продолжать. Деньги заменили нас самих на безвольных организмов, стерев черты тех, кем мы являлись когда-то давно – людьми, если вообще, когда-либо ими были…

Путаница в голове, кровоточащая рана и скорая подступающая смерть. Ад и не думал заканчиваться на столь интересной минуте.

Мади толкнул меня в темное помещение, провонявшее бензином и маслом, что находилось в гаражном комплексе, а сам пошел за Тинном. Я не собирался сдаваться и, собравшись с силами, поднялся на ноги, попутно думая, как отсюда выбраться. Нащупав дверь, я попробовал надавить на ее и открыть, но это было безнадежно – замок висел с противоположной стороны. От перенапряжения меня поразил резкий импульс боли в животе, и я свалился на пол. Лежа на холодном бетоне, я старался меньше двигаться, чтоб не спровоцировать новые приступы боли и позволил глазам привыкнуть к темноте, чтобы найти альтернативный путь к отступлению. Адаптация проходила плавно и мне даже удалось высмотреть вентиляционную решетку из которой шел воздух, но когда я попытался вновь встать, в самый неподходящий момент открылась дверь и солнечный свет ослепил меня. В гараж вошло не меньше десятка человеческих силуэтов, что, в свою очередь, сразу сгруппировались вокруг. За ними в помещение зашла фигура просто огромных размеров и, закрыв за собой дверь, щелкнула настенный выключатель. Солнечный свет показался цветочками, по сравнению с тем ударом яркого света, который заполонил помещение и обжег мне глаза. Я не мог видеть лица того подонка, что заставил меня страдать, но подсознательно чувствовал – это был Тинн. Сетчатка глаза буквально горела, все тело испытывало агонию, а черные силуэты закружились вокруг. Мне завязали руки за спиной, и Тинн начал разбираться в деталях происходящего.

– Скажи-ка на милость, Мади, почему в такой ранний час, у меня в подсобке лежит окровавленный полутруп, которого через полчаса придется хоронить в лесу?

– Прости Тинн, тут полный пиздец творится со вчерашнего дня: то баба начнет проявлять свой характер, то какой-то мудак захочет поиграть в героя. Баба вроде поуспокоилась и больше не бузит, а герой вот, как видишь, доигрался, лежит в крови и подыхает, как собака. Взял ублюдок и прямо с утра вломился в мой дом, чтобы украсть мою принцессу, – тут он надменно обратился ко мне. – Малец, что тебе там в голову ударило, раз на такое пошел?

Волна смешков прокатилась по комнате.

– Ладно Тинн, я пришел не шутки разводить, а спросить, что будем делать с этим героем, но похоже это лишний вопрос – отправлю кого-нибудь за лопатами.

– Подожди, не спеши. Ты его только привел и хочешь сразу за лопаты? Дай мне пять минут спокойно поговорить с покойником. Закопать мы и так всегда успеем.

Тинн перестал стоять на месте, и показав всем на выход, подошел к моему почти бездыханному телу и, схватив за волосы, поднял мою голову.

– Слушай меня внимательно, ты либо пиздец тупой, либо чертовски смелый. Идти к Мади безоружным – это сравнимо с суицидом, он же чертов демон во плоти! Дом – сплошная помойка, со спрятанными повсюду ножами, пистолетами и заточками. А то, что он делает с бедными девочками. Я конечно тоже люблю изврат, но он возвел его в абсолют больной фантазии, увесив все стены фотографиями прошлых жертв. Одно слово – Нечто! Ой… кажется я немного увлекся, пока ты тут подыхаешь. К сути! Твоя наглость поразила меня. Мне нужны такие люди, как ты. Но наглость – это лишь часть качественного человека, в тебе должны быть покорность, исполнительность, сила и непоколебимость по отношению к общему делу. Ты понимаешь к чему я клоню?

Тинн готовил меня к предложению от которого невозможно было отказаться. Выбор дался скорее, как некое инстинктивное решение, чем осознанное.

– Ты там подох что ли? – Тинн ударил меня по щеке. – Просыпайся, твое время истекает, а с ним и мое терпение. Если ты еще слышишь меня, то скажи-ка, ты с нами или против нас?

Протянув из последних сил фразу “С вами”, Тинн отпустил мою голову, от чего я сильно ударился о пол и потерял сознание окончательно. Что случится, когда в следующий раз откроются глаза, если вообще откроются – это было скрыто за пеленой затухающего в ту секунду разума.

Йенс отошел от повествования и выдохнул. Было видно, как тяжелая ноша спадает с его плеч.

– Ранет, пожалуйста, давай сделаем перерыв, – попросил Йенс, оторвавшись от истории.

Я согласился, и мы встали с насиженных мест, немного размялись и легли на пол, устремив взор на удивительную красоту нашего мира – на звездопад. Тысячи звезд пролетали по небу и медленно гасли, поражая своей красотой. Сознание медленно очищалось и погружалось в ночную тишину. Йенс также успокаивал тревожную душу, чтобы восполнить силы для продолжения исповеди. Было заметно, как сильно мысли и воспоминания тяготили его и с каждым сказанным словом внутренняя машина психологического давления ослабевала, даря надежду на отказ друга от самозабвенной смерти, отдав предпочтение жизни. Ну а пока, мгновение тишины затягивало с головой, и я, прикрыв глаза, затаил дыхание в ожидании.

– Ранет, не хочется отвлекаться, но я так долго вынашивал одну мысль о такой повседневной вещи, как ложь, что, с твоего позволения, хочу поведать ее. Замечал ли ты, что человеческий мир, который сотворили миллиарды людей до нас, уже давно потонул в собственной лжи. Ложь с экранов, афиш, газет, книг, и даже в человеческих глазах. Ложь повсюду. Она захватила разум каждого неподготовленного к изобилию столь неочищенной информации. Причем абсолютно любая информация может рассматриваться с нескольких сторон и, наверняка, она будет покрыта слоями неправды, выдумок, сплетен, приправлена каплями клеветы, неточностей и врак, особенно, если истина приведет к глобальному срыву покров. Даже близкие люди, бывает, ведут тебя по ложному пути лишь потому, что так делает большинство. Они, не замечая ошибок или пытаясь прикрыть свои собственные бездумные действия благими намерениями, направляют родных детей в ту же пропасть, в которой оказались сами, в пропасть под названием житейская проза, в которой один прописанный сюжет трактуется для всех непросвещенных. И люди сходят с ума, но живут по написанному, как персонажи совсем не детских сказок. Живут, теряя собственное лицо, растворяясь в серости летящих дней, не понимая, что жизнь прожить – это не книгу пролистать, а открыть ее, выделить новые границы, показать с иных углов, перевернуть, переоценить привычное и указать новый вектор направления. И согласись, человеческий мир был бы гораздо прекраснее и более развит будь мы более открытыми друг к другу, менее боязливыми и менее алчными. Цивилизация прыгнула бы на века вперед, страницы вселенной открывались одна за другой, все более недосягаемые горизонты покорялись человечеству и даже самый избитый вопрос про смысл существования обрел бы свой логический ответ. Там, вдалеке, за тысячами звезд истина ждет нас, но мы не торопимся освободиться от пут приземленного узколобого сознания.

На столь удручающей ноте Йенс прервал свою мысль, выдохнул и погрузился в омут своих воспоминаний.

Очнулся я в большом фамильном поместье семьи Тинна. Его владения походили на замок короля, стоящий величественно на отшибе высокого холма, смотрящий по обе стороны на просторы темного, густого и дремучего леса. Вход на территорию и сами владения разделяла длинная дорога с несколькими ответвлениями, ведущие в самые страшные места тинновских угодий и в некоторых, не по своей воле, мне суждено было оказаться в будущем. Места, покрытые тьмой и мраком, состоящие из непроходимых лабиринтов и нескольких тупиков, где только один путь верный, а остальные приведут в смертельную ловушку. Я догадываюсь какое впечатление может сложиться о Тинне, и слово экстраординарный описывает его, скажем так… слишком поверхностно.

Солнечные согревающие лучи лились сквозь зазор толстых вельветовых штор прямо на мое перебинтованное холодное тело, укутанное в дорогостоящее одеяло на изысканной кровати. В кресле, перед каменным камином сидел задумчивый Тинн, смотря, как трещат древесные угольки, и попивая из бокала вино многолетней выдержки из семейных запасов, заготовленное еще во времена крепостного права лучшими крестьянами винодельческого искусства. Взгляд устремлен на пламя, ни одного лишнего движения, ни одного лишнего звука, даже вздоха. Тинн был погружен в серьезные размышления и все его сосредоточение было на возможном трупе, что лежит в его роскошной кровати. Трудно сказать, какие именно мысли его посещали в тот момент, но с моим первым вздохом, на лице Тинна отразилась радостная улыбка.

– Наконец-то ты проснулся! Хорошо же Мади отделал тебя вчера. Мои лучшие доктора проработали над тобой несколько часов и сказали, что шансы на выживание невелики, но раз ты проснулся – это первое доказательство, что моя ставка на тебя оказалась не ошибкой, – Тинн выпил остатки вина и отложил бокал в сторону. – Ну, а теперь поговорим о деле…

Разговор протекал для меня в отстраненном состоянии: тело ныло, разум просил покоя, а совесть мучала мыслями о судьбе той, которая перевернула мою жизнь с ног на голову за одно мгновение, однако я заставлял себя слушать, как бы сильно не раздирало внутреннее противоречие.

Тинн поведал о том, что вот так просто в свои ряды он никого не пускает и у него есть три испытания для проверки твердости духа, разума и тела, и их провал означал для меня лишь один исход. Первое испытание заключалось в доказательстве верности: “решить вопрос” с одним из приближенных – Рэгетом – главарем банды “Болотных”, позволившим себе нагло воровать из-под носа босса, утаивая часть прибыли от торговли наркотиками. Главарь “Болотных” знал каждую ручную шавку Тинна в лицо и потому тщательно скрывался от их поля зрения. Я же был новым лицом в банде и от меня он прятаться не станет, так что моя кандидатура идеальна для подобного задания. Второе испытание Тинна вынуждало меня перешагнуть через свои моральные и человеческие принципы и, растоптав лицо прошлого себя, совершить громкое преступление. Неважно, как и когда я преступлю закон, были лишь два условия: уйти от правосудия, и чтобы об этом знал каждый в городе. Убью человека или ограблю банк, похищу что-нибудь или взорву – это не имело никакого значения. Условия третьего испытания Тинн озвучивать не стал и, лишь ехидно ухмыльнувшись, обмолвился: “Как сделаешь всю работу, приходи в мои владения, тебя будет ждать финальное испытание. Если ты его переживешь, мы начнем подготовку к церемонии посвящения и становления полноценным членом моей банды.”

Пролежав еще около получаса, я кое-как поднялся на ноги и вяло последовал к выходу. Тинн пошел за мной для заключительных наставлений и для сопровождения. Он хотел сохранить конфиденциальность своих владений и, завязав мне глаза в прихожей, повел сквозь загадочные лабиринты наружу. Из-за невозможности увидеть мир вокруг, мое бурное воображение достраивало причудливые картины окружения, опираясь на почву под ногами, завораживающие звуки и заигрывающий ветер. Меня разрывало между желанием узреть воочию красоту хитросплетений садов, аллей и лесных угодий Тинна и страшным наказанием, что последует затем. На выходе я наконец смог снять повязку и встретился взглядом со знакомым ублюдком, что покуривал импортную сигарету, облокотившись на железные ворота.

– Посмотрите-ка, наша соня проснулась! Мы тебя уже хоронить собирались, а ты взял и оклемался, к нашему всеобщему сожалению, – съязвил с места Мади, источая с выпущенным дымом, всю свою черную желчь.

– Еще бы он не оклемался! Такие деньги отдал за твой чертов порез! Ты не мог более аккуратно резать, не задевая жизненно важных тканей, что быстро срастаются лишь благодаря дорогостоящим медикаментам.

– Знал бы, что он тебе понадобится, резал бы поаккуратнее, – издевательски произнес Мади и начал тыкать воображаемым ножом.

– Ладно, хватит, принимайтесь за работу, – бросил Тинн, но не успев развернуться, на секунду окликнул Мади. – И да, приглядывай за нашим парнем. Будем считать, что это твоя отработка за прошлые грехи и не забывай отчитываться – не люблю сюрпризы. Ну что вылупились – за работу!

Не успел я выйти за территорию, как дорогу преступил Мади, и уставившись мертвым волчьим взглядом, достал изо рта сигарету и произнес лишь одну фразу: “Я говорил тебе свали с моего пути, не втягивай себя в это, но нет, ты не послушал и теперь ты мой!”

Впустив в легкие побольше дыма, Мади пустил его мне в лицо и, истерично рассмеявшись, двинулся прочь, пока я продолжал стоять, буквально сжигая в кулаках неистовое пламя ярости и непременно обрушился бы на ублюдка если каждое движение не причиняло жуткую боль в области живота. Наши пути с Мади разошлись – он пошел в свое королевство, а я в свое.

Обычно мой дом пустовал, но в тот день, после длительных рабочих командировок вернулись родители. Они приезжали на несколько часов, отдыхали, подготавливались к следующей рабочей поездке и вновь отправлялись в разъезды. Когда я заявился домой, они как раз собирались уезжать. Меня одолевало желание рассказать во что втянул себя по собственной глупости, но не стал – истина была слишком опасна, да и подставлять своих родных под удар я не мог себе позволить – они и так настрадались в своих жизнях. По сей день помню, как они рассказывали свои маленькие истории из пережитой трагичной жизни. Отец жил в небогатой семье, с жестоким отцом и добродушной матерью во времена войн, репрессий, голода, болезней и прочих ужасов двадцатого века. С ранних лет он постигал трудности взрослой жизни, зарабатывая не лишнюю копейку кем подвернется, а после работал до поздней ночи по дому. Случались эксцессы и любая рабочая, семейная или житейская неудача расценивалась его отцом, как нечто непростительное, сравнимое с преступлением, поэтому наказание не заставляло себя долго ждать. Сглаживало ситуацию только отношение матери, противостоящая приступам неоправданной жестокости по отношению к собственному сыну, получая тяжелые удары и пощечины взамен. Сам глава семейства работал на кирпичном заводе по двенадцать часов, вдыхая каждый день ядовитую производственную пыль. С годами его дыхание стало таким учащенным и тяжелым, что стало трудно разобрать, что он говорит сквозь долгий и болезненный кашель. Работа приносила сущие копейки, которых едва хватало на семью и вечерние излияния, чтобы утопить в очередном стакане надежды и мечты. Поздней ночью, когда алкоголь заканчивался, он возвращался домой и заставлял сына отчитываться за проделанную работу, начиная винить за все проблемы и неудачи. Мать продолжала защищать свое чадо, но что могла противопоставить хрупкая женщина, озверевшему от алкоголя, человеку. Она сильно страдала последние годы, скрывая от родных неизлечимую болезнь и борясь с ней отважно и до последнего. Описанная картина продолжалась, пока не началась очередная бессмысленная война, забравшая главу семьи на фронт. Ему было не впервой участвовать в кровопролитных боях, чудом выживать и возвращаться героем с искалеченной психикой, на руках которого, несмываемая кровь друзей и врагов. На фронте было жаркое пекло, положившее в землю ни один миллион судеб с обеих сторон, но удача в этот раз не сопутствовала измученному герою, переживший несколько войн и смену эпох. Земля забрала его в свои холодные покои, чего уставшая душа давно желала. Горечь от потери хоть и жестокого, но родного человека в семье переживалась тяжело. Мой отец пытался заменить главу семейства, работая круглые сутки на грязных производствах, где нуждались в рабочих руках, пока состояние матери стремительно ухудшалось. Она больше не могла притворяться и рассказала все отцу, который ринулся тратить все заработанные деньги на поиски лекарства, которого попросту нет. Спустя время она перестала пить и есть, лежа тихонько в своей кровати, провожая таявшие часы жизни. Отец всячески пытался приободрить ее, проводя все свободное время рядом, но болезнь прогрессировала и боль становилась нескончаемой и невыносимой. Когда отца не было рядом, она кричала и плакала, но искренне пыталась улыбаться при виде сына, который до последнего надеялся на чудо, что мать выкарабкается и снова встанет на ноги. Однако чуда не произошло. Спустя несколько дней она заснула вечным сном, держа в руках ладонь сына, спящего по соседству на маленьком кресле. Мать – это единственное, что заставляло моего отца оставаться в здешних краях и не покидать родной дом, но когда последняя ниточка оборвалась, он отправился на зов сердца, туда, где мир казался счастливее, красивее и ничто не будет напоминать ему о печальном прошлом.

Вспоминая былое отца, я не могу промолчать про печальную судьбу моей матери, что оказалась в не менее тяжелых условиях – в послевоенные годы в большой семье из девяти человек. И ее кошмар начался угрюмым вечером летнего дня, не предвещающий быть каким- то особенным. Ей было семь лет и легкое непонимание происходящего присутствовало в невинных детских глазах, отражающие, как невидимый огонь превращает в пепел ее – маленькую девочку и то прежнее, что когда-то знала она. Бабушка, как самая старшая в семье, собрала вокруг кровати шестерых детей, державшихся за руки и не скрывающих порывов слез от гнетущей беспомощности. На кровати лежала молодая женщина, вскормившая за свой короткий срок шестерых малышей и оберегавшая их от болезней и невзгод, к несчастью, ценой собственной жизни. В кругу не стоял только один человек, который и был одной из причин скоропостижной смерти женщины, которую он некогда любил и боготворил. Отец семейства пропускал очередную опрокинутую стопку, жалея себя и утопая в алкогольных морях, охмеленный и безмятежный, однако и его век не предвещал быть длинным и через полгода он присоединился к той, к кому любовь вела в прошлом, лежа по правую руку расстоянием в несколько сантиметров под двухметровым слоем земли. Бабушка не способна была выдержать навалившиеся на нее проблемы и содержать огромную семью на мизерную пенсию и решение далось болезненно для каждого члена семьи: отправляться и отправлять в детский дом после пережитых накануне смертей никто не желал, но выбор никто не давал. Следующие долгие десять лет прошли для маленькой девочки, ее сестер и младшего брата в деревянных стенах старого приюта в окружении суровых надзирателей и не менее жестоких сирот, питаясь посредственной едой, походящей больше на бутафорную, чем на настоящую, засыпая на железных ржавых кроватях в обнимку с затхлым одеялом и с надеждой очутиться вновь дома, в кругу семьи, счастливой и беззаботной, но наступающий день разрушал все светлые надежды и самые прекрасные года жизни прошли для детей, как в тюрьме – в кромешном мраке, от звонка до звонка. Никто не верил, что из беспризорников вырастет хоть что-то, кроме будущих преступников и опустившихся граждан, поэтому ужасное отношение к детям с годами не менялось. Спустя десять лет детей выпустили на свободу, но жить как по-старому, уже не получалось. Бабушка к этому времени умерла, а родительский дом наводнили непроходимая тоска и печаль о беззаботном детстве, в котором навечно поселились любимые бабушка, мать и отец. Поэтому, выйдя из заключения, большая семья разлетелась, как перелетные птицы, скрываясь за темными тучами и перистыми облаками, чтобы забыть прошлое, встретить настоящее и проснуться в будущем. Так судьба и свела моих родителей в случайной встрече, переплетая их, как запутанный клубок ниток из печального прошлого, в общее настоящее и совместное светлое будущее.

– Знаешь, Ранет, пересказывая старинное родителей, мне хочется верить, что институт семьи, уничтоженный и превратившийся в институт фикции, еще возможно возродить. Ведь без семьи мы просто ничтожные существа, заблудившиеся во лжи, быте и суете жизни, следующие в неизвестном направлении на блеск обнадеживающего света, черствея, подавляя внутренние чувства, убивая живую часть себя и полагая, что искра потухшей звезды в мертвых глазах не угасла навсегда.

Вот такие были мои родители: очарованные любовью к друг другу, они позабыли страшное прошлое и несли в мир светлое так, как у них получалось. Они стремились вырастить во мне только лучшие и положительные качества, чтобы мне жилось легче и весь окружающий ужас жизни обошел стороной, но у них не получилось. Путь, по которому вели меня близкие люди, привел в безумный лабиринт из бесконечных тупиков, из которого я до последнего верил, что выберусь, пока не ощутил, что заблудился и выхода попросту нет.

Оказавшись дома, я незаметно проскользнул в свою комнату и завалился на кровать прямо в одежде, заснув настолько мгновенно, насколько это возможно. Я проспал почти двое суток, мучаясь время от времени дурными мыслями о том, как мне выбраться из ловушки в которую сам и угодил. Мысли буквально пожирали меня изнутри, вынуждая кричать, заставляя страдать, а тело трястись в панике с перерывами на надежду бескровного исхода. Исхода, который так и не наступил.

********

Ее лицо, ее глаза, ее слезы, ее дыхание. Я прикасаюсь к ним, но они ускользают от меня в серый туман вновь, вновь…и вновь. Опять кошмар. Несколько дней прошло с того дня, как я был на волоске от смерти, но вернулся. Раны практически зажили, а силы восстановились. Одно болело до сих пор – это душа, измученная терзаниями совести. Я не мог вечно прятаться в четырех стенах, с каждым часом осязая давящие стены все сильнее и сильнее, пора было действовать и, собравшись с мыслями, я ступил за порог дома в темную пучину.

Я мало знал о том, где ошивается главарь банды “Болотных” и только один человек мог помочь мне тогда – Мади. Мрачная погода сопровождала меня на пути к его дому: тяжелый дождь капал с небес крупными каплями, разбиваясь холодными осколками по лицу, пока где-то вдалеке разносились вспышки грозовых туч. Ни одна живая душа не желала оказаться сейчас на улице, и я в том числе, но мне предстояло встретиться с жестоким роком, потому заставлять его ждать было некрасиво.

И снова он – проклятый старый дом во всем своем невообразимом ужасе: сквозь грязные разводы пыли, дыма и грязи на окнах сочился тусклый желтоватый свет и стелился на заросшую оземь, крыша протекала от ветхости конструкции, а старый фундамент все больше тянул дом в подземные глубины.

Все чувства взбудоражились, пробуждая гнев с новой силой и заставляя сердце отбивать бешеный темп. Внутренний огонь поддерживал меня и, испытывая его помощь на себе, я постучал в огромную дверь. Дверь отварилась словно сама по себе, и я вновь оказался в чертогах дьявола. Проходя мимо знакомых гор мусора и пустых помещений, я сразу направился к потайной комнате. Дверь была не закрыта, и я увидел незнакомку в том же разорванном платье: изрезанную, избитую, обессиленную и с красными глазами от непрекращающихся слез. Я бросился к ней, желая обнять, но боясь причинить боль, лишь прильнул руками к ее лицу и, поправив волосы, попробовал успокоить бедную девушку.

– Не бойся, это я – Йенс, я вытащу тебя отсюда, – смотря на порезы и побои, учиненные Мади, в голове созрел внезапный план побега, что должен был внушить девушке надежду, придав сил на сопротивление, но она была так подавлена, что будто не слышала и не понимала моих слов. – Пожалуйста, посмотри на меня, я не сделаю тебе ничего плохого, нам надо срочно бежать отсюда, пока не поздно, – я взывал сопротивляться выученной беспомощности, что подавляла волю к борьбе и свободе, отчего ее глаза испуганно забегали, но она по-прежнему не могла их поднять. Я не отступал и было заметно, как в бедной девушке зарождалась внутренняя борьба: дыхание участилось, а глаза забегали еще быстрее, стараясь безуспешно взглянуть на меня.

Внутреннее противостояние самое сложное испытание через которое мы проходим в жизни, но испугавшись и отступив однажды, мы оказываемся заперты внутри себя если не навечно, то на очень долгое время. И я тогда очень боялся, что в какой-то момент она оступится и проиграет, замкнувшись в себе так глубоко, что никому и никогда не удастся помочь ей выбраться из внутреннего заточения.

С приходом ужасных дурных мыслей ее глаза закрылись. Я почувствовал себя проигравшим в этой битве, неспособным помочь нуждающемуся человеку. От подступившего чувства беспомощности я медленно опустил взгляд и закрыл глаза вместе с незнакомкой. Новая буря захлестнула мое сознание, вынуждая мои руки опуститься, постепенно отдаляя от лица заточенной, но вдруг что-то продолжило держать их навесу. Я поднял удивленный взгляд и на меня взглянули два голубых озера, сияющие в слезах. Она отпрянула ото сна в который погрузил ее маньяк и впервые за долго время пыталась улыбаться, неловко, но так искренне.

Я никогда не забуду той искренней чистоты, которую встречал столь редко и буду хранить тот момент глубоко в сердце, где никто не достанет, не высмеет, не омрачит и не опорочит его. Короткий миг, но такой яркий, как приятные мгновения нашей мимолетной жизни, в которой не успеваешь обернуться, а уже подрос и стал скучным взрослым, оборачиваешься еще раз и у тебя уже дети, совершаешь в последний раз старую ошибку, и уже лежишь в окружении близких людей, не понимая, что это были за года и какой в них был смысл, а все потому, что ты вернулся туда, откуда пришел.

Незнакомка пришла в себя, и я готов был забрать ее из этого проклятого места, но, как заведено по закону подлости, в самый неподходящий момент вернулся он. Увидев нас вместе, Мади без раздумий достал пистолет и совершил оглушительный выстрел рядом с моим ухом, тем самым дезориентировав. Второй выстрел предназначался в мою голову, но Мади хотел видеть лицо подлеца, что вторгся в его владения, поэтому, отбросив ладонью девушку, он повалил меня на пол и представил дуло ко лбу. Знакомое лицо поуспокоило его, но Мади не торопился убирать оружие в кобуру. Его глаза горели, желание нажать на спусковой крючок читалось по двум горящим огонькам. Неожиданно его стальной взгляд сменился на надменную улыбку, а следы ненависти испарились. Пистолет медленно возвращался в исходное положение, сопровождаясь легким смехом и кашлем от зарождающихся туберкулеза и рака легких. Мади спокойно достал из кармана сигарету, зажег спичку и затянул долгожданный дурманящий дым. Я же быстро поднялся на ноги и бросился к девушке. Не пытаясь нас разлучить, Мади горделиво встал над нами, как стоят над поверженными врагами.

– Зачем ты пришел? – спросил презрительно Мади, пуская в нас дымные кольца.

Ответ не последовал. Мои усилия были направлены на приведение в чувства девушки, что после удара, бессознательно лежала на полу.

– Знаешь, Ранет, – обратился ко мне Йенс, прервав повествование, – а я ведь даже не спросил ее имени, оно, как и вся ее жизнь навсегда остались для меня мучительной тайной. Боже, как бы я хотел найти ее сейчас и сказать прости… прости за все.

Взгляд Йенса сфокусировался на одной точке и в его глазах читалась жалость за содеянное. В прошлых разговорах он не упоминал о чем-то таком, о чем жалел, да и в целом наши разговоры протекали скорее в позитивном русле, чем в негативном, касаясь его вскользь, и то с улыбкой. Он закрыл глаза, сложил руки, как в исповедальне и его губы начали нашептывать в пустоту: “Я не знаю, где ты находишься, но я хочу, чтобы ты услышала – мне очень жаль. Прости меня, за мои слабости, за мои ошибки, за то, что принес столько боли, прости за все…моя первая любовь.”

Это послание было отправлено сквозь привычную тишину, но я чувствовал ее струящуюся магическую энергию и думаю оно обязательно было доставлено, хоть нам и не узнать наверняка.

Йенс прислонил руку к стеклу и с горечью произнес: “Ранет, я был так близок, чтобы освободить ее разум, и в ту же секунду потерял… Я держал ее едва теплую руку и видел, как она просыпается и открывается, но этот ублюдок отнял ее у меня…”

Его внешнее спокойствие поражало: я незамедлительно начал бы кричать, рвать на себе одежду и пытаться убежать от себя, но не Йенс, он всегда держал удар перед судьбой, и я до сих пор не понимаю, что сломало его, забросив на “черные края жизни.”

Лирическое отступление закончилось и Йенс продолжил.

Я сидел на полу и прижимал к груди бедную девушку, как маленькое дитя. Она очнулась, но больше не плакала, просто неподвижно сидела и позволяла себя обнимать, как тряпичную куклу. В ней больше не было прежней жизни: оболочка сохранилась, но содержание улетучилось туда, куда человеку никогда не добраться.

– Зачем ты все это делаешь? – сдерживая яростный гнев и не отпуская девушку, спросил я Мади.

– Зачем?!?!?! – недоумевающе воскликнул он со всей силой почерневших легких. – Я скажу тебе зачем! Когда тебя с самого рождения бросают в помойную яму, обрекая на вечную жизнь бесполезного ублюдка, ничтожества, перебивающегося от зарплаты до зарплаты, случайными подработками и растущими долгами, у тебя нет другого выхода, кроме как научиться жить по законам диких джунглей. Пока родители были живы, я пытался сосуществовать в проклятом социуме, учиться, работать, постепенно свыкаясь с незавидной судьбой, но когда их убили за какие-то жалкие пару тысяч, я потерял самого себя. Ни родственников, ни друзей, ни семьи, я остался совсем один в этом большом мире, не зная куда податься. За родительские долги меня выгнали из съемной квартиры, и я начал жить на улице, питаясь в приютах для бомжей и побираясь, где придется. От прохожих я получал жалкие копейки, что сопровождались броскими взорами и издевательскими насмешками, будто я презрительное существо, не заслуживающее ничего, кроме собачьей смерти. От такого отношения и постоянного голода я начал звереть: перестал разговаривать, бросался на людей и жрал все, что подвернется под руку, не гнушаясь мышей, голубей, кошек и всего, что хоть отдаленно напоминало еду. Тогда я впервые убил человека из-за еды. Я не ел ничего человеческого несколько недель и уже долго вынашивал идею, как ограблю кого-нибудь слабого, беспомощного, беззащитного и наконец утолю свой голод. Жертву я выбрал случайно, заприметив хромую, трясущуюся старушку, которая могла оказать минимум сопротивления. Все произошло так, как я и представлял: отнять жизнь также легко, как и дать. Чужая кровь впитывалась в мою кожу, подкармливая демона внутренней справедливости, дарующего нечеловеческую силу и успокоение за человеческую кровь. Смотреть на людей сверху и чувствовать превосходство вершителя судеб – ни с чем ни сравнимое чувство. После первой жертвы, смерти стали для меня обыденным делом и ради еды, и новой порции внутреннего баланса я с удовольствием шел на новые и новые убийства. Я думал, что рано или поздно меня поймают и бросят гнить в тюрьме, но этого не произошло ни в первый, ни в последующие годы. Так продолжалось, пока я не встретил Тинна, который увидел во мне потенциал и предложил грязную работу за хорошие деньги. От такого предложения я не мог отказаться и после успешно выполненной работы ко мне пришло осознание – вот он мой жизненный путь, путь дикого зверя, который берет от жизни все, что захочет силой и насилием…

Я не хотел больше слушать эту мразь с его откровениями, но как горько не было бы это признавать, я все-таки проникся его историей.

– А зачем ты мучаешь ее, она же ни в чем не виновата! – перебил я Мади, и он быстро перестроился на нападки.

– А за что страдал я? Я это заслужил? Жить в грязи, как свинья, питаясь из помойного ведра? Нет! Никто не заслужил, но люди продолжают жить, как скот, несмотря на прописанные в законах права человека, блядские благотворительные организации и бесполезные фонды, пиздеж про высокую человеческую ценность, про развитие социальной структуры и прочую хуйню и знаешь почему?

Я не знал ответа, да и отвечать не стал бы, если и знал.

– Потому что мы живем в чертовски мудацком обществе, что предпочитает верить в приятную красноречивую ложь, смотреть на творящееся безумие закрытыми глазами и молчать, думая, что его это не касается. Вот почему тобой заинтересовался Тинн! Ты не хочешь молчать, как другие, ты готов действовать и действуешь, когда считаешь, что поступают несправедливо, нечестно и аморально, но тебя запутали во всей этой паутине из ложных установок. Ничего, мы быстро вправим тебе мозги на место, но сначала ответь на один ебучий вопрос, пока я не прикончил тебя на месте: “Зачем, твою мать, ты приперся?”

Его слова были, как яркий свет в густом тумане, рассеивающий плотные сгустки изречениями, наполненные естественной, прозрачной и неприглядной чистотой. Справедливость – громкое слово, что тихо откликается в нашей жизни. Ее услышишь чуть ли не в каждом абзаце отъявленного лжеца и подлеца, но не увидишь ни на просторах поднебесных мегаполисов, ни среди крохотных умирающих поселений. Ее иллюзорное присутствие питает нас, как дурманящий нектар, в уповании на всемирное возмездие для тех, кто позволяет себе лишнего, но люди не осознают, что мы творцы собственной справедливости и нарушенный баланс восстанавливается не чужими силами, а собственными усилиями, и как мне не противно это говорить, но я понимаю, что движет Мади и схожими подонками – чувство восстановленной справедливости, за которое платят, зачастую, посторонние, непричастные люди.

Мой внезапный план бежать с девушкой провалился и потому мне ничего не оставалось, как вернуться к тому, зачем первоначально пришел. Я объяснил Мади, что явился за дополнительной информацией о Рэгете. Он был хорошо осведомлен и сообщил, что Рэгет прячется у своих, на болотах, на бывшей военной базе. Путь я знал, поэтому поторопился к выходу, чтобы наконец покинуть проклятую комнату и этот чертов дом. На прощание я обхватил руку девушки и прошептал: “Я вернусь за тобой”. Мади не мог услышать, что я сказал, но среагировал приставленным к моей голове пистолетом и произнес всего четыре слова.

– Хватит…Испытывать…Свою…Судьбу.

Я взглянул на него через плечо, не желая оставлять ее вместе с ним, но все же отпустил руку девушки и удалился.

********

Весь оставшийся день я готовился к встрече с Рэгетом, но никак не мог представить, что же мне противопоставить отъявленному мерзавцу в качестве ответа за его проступки.

– На что я вообще подписался, – спрашивал я себя вслух, – иду выяснять отношения с ублюдком, за которым стоит не менее сотни головорезов, для которых человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша.

Мысли против затеи отправляться в путь брали вверх и когда желание отказаться достигло пика, один только пункт “за” заставил меня выйти против Рэгета и его банды, тот самый, что закрутил этот страшный водоворот.

Я покинул дом вечером, в самый разгар дождливой погоды, двигаясь по дороге на окраину города, пока асфальт не исчез из-под ног, а город – с поля зрения. Вспоминая детские походы в лес, я шел по следам от колес в сторону заболоченной местности к начинающейся лесополосе, что плавно перетекала в огромный лесной массив. Земля под ногами с каждым шагом становилась все мягче и мягче, но следы продолжали вести вперед. Дождь умеренно колотил по кустарникам и деревьям, под которыми я мог временно укрыться, не утопая во всемирном потопе. Слабое солнце уже практически село и мой едва различимый путь освещался остаточным явлением канувшего источника. До места назначения было совсем ничего и вот спустя несколько метров я увидел полуразрушенную военную базу, в которой уживалась банда “Болотных”.

Собирались “Болотные” в центральном ангаре для самолетов, сохранившийся до наших времен практически в первозданном виде, что не скажешь о взлетной полосе, разбитых дорогах и большей части полигона потонувшей в болотах. В центре военной базы красовались покосившиеся конструкции с разрушенными крышами и развалившимися стенами, выбитыми дверьми и разбитыми окнами, одиноко стоящими опорами и разбросанными кирпичными останками.

После долгих лет запустения база походила на древнюю крепость, окруженную трясиной и глубокими лесами, которой не хватало рыцарей, коней и войн, чтобы предположить, что я очутился в средневековье.

Мой план, что постепенно созрел в пути, заключался в следующем: говоря от имени Тинна, попытаться взять многочисленную банду чужим авторитетом и вернуть украденные деньги, без крови, без лишних проблем, как профессионал ведущий переговоры, по сути не являясь таковым. По крайней мере, я так понимал выражение Тинна “решить вопрос.”

Я медленно приближался к ангару: дождь усиливался, стягивая тучи и усиливая разряды грома и молнии, пока воздушные потоки толкали меня прочь с военной базы. Ангар был закрыт массивными воротами. Они выглядели, как новые и, по всей видимости, их поставили совсем недавно. За ними слышались оглушительная музыка, заносчивые крики и несмолкаемый гул людей, что беззаботно веселились, теряясь в наркотическом угаре. Время тянуть было не зачем, и я постучал в небольшой проем, походящий на входную дверь. Стук услышал местный охранник.

– Кто там? – прозвучал недовольный и грубый голос изнутри.

– Это Йенс, – пытался перекричать толпу и музыку я, импровизируя на ходу, – меня послал Тинн, мне надо поговорить с Рэгетом, по поводу его махинаций!

После этих слов Йенс чуть не рассмеялся от воспоминаний о том, как он вживался в роль одного из людей Тинна. Ему никогда не шли повадки твердолобого, агрессивного и слегка недалекого человека, но общество навязывает нам свои примитивные порядки поэтому приходится притворяться и делать то, чего не можешь и не хочешь, говорить то, что хотят слышать, а не то, что думаешь и становиться тем, кем никогда не хотел быть.

– Чего, блять? – постоянный вопрос для того, кто положил мозги на полку за ненадобностью, у кого бесконтрольно чешутся кулаки, а примитивные физиологические потребности – единственные потребности.

– Я от Тинна к Рэгету, – повторил я так, чтобы даже ребенок понял.

– Рэгет сейчас занят девочками и никого не принимает, – отказывался впускать меня охранник.

– Ты, блять, тупой или глухой? Меня послал Тинн, у него к Рэгету срочное дело и либо ты меня пропустишь, либо сюда заявится Тинн и оторвет твою бесполезную башку нахуй! Я доходчиво объяснил?

– Ладно, ладно, – забухтел недовольный охранник и дверные засовы принялись открываться.

Весь растрепанный и мокрый я зашел в ангар.

– Спасибо, – пренебрежительно процедил я и, бросив соответствующий взгляд, спросил, – где я могу найти Рэгета?

– Он в ложе, – ответил охранник и замолчал.

– Ну? Может покажешь, где это? – не сдержавшись от его тупости, бросил я.

– А, да, да, конечно, – спохватился охранник и повел в закрытую зону ангара.

Банда “Болотных” насчитывала огромное количество бойцов и вступали в ее ряды далеко не лучшие представители рода человеческого. В большинстве своем претенденты отбирались из банды Тинна, откуда они быстро отсеивались в силу отсутствия каких-либо полезных навыков, кроме грубой силы и умения не задавать лишних вопросов. После отсева им давали второй шанс и предлагали вступить в ряды “Болотных”. Головорезы “Болотных” считались второсортным, безмозглым отребьем, пригодным лишь для самой безумной и грязной работы. Мало кто отказывался от такого предложения, а все потому, что им больше негде было заработать столько, сколько получает квалифицированный инженер или врач частной клиники за год своей работы. Неудивительно, что большие деньги вскружили голову безумцам, и вакханалия, творящаяся в их головах, выбралась за пределы черепной коробки, поражая больше, чем домик ужаса Мади.

Проходя с охранником “Болотных” мимо извивающихся в танце человеческих масс, мое внимание привлекало такое, что не увидишь днем, да и ночью нужно знать места, чтобы узреть повсеместное разложение человеческого сознания. Ангар делился на три зоны: парковка, танцпол, и если можно так сказать зона отдыха в которой люди упивались, как будто завтрашний день не наступит, кололи в вены шприцы с субстанцией от белого до ярко-ржавого цвета, закусывая горой разноцветных таблеток и пластинок, а сигаретный дым запеленал все пространство, заменив воздух собой, как туман или смог. Кто-то трахался, где приспичит, другие валялись в мусоре, лужах мочи и рвоте от экстаза, те же, кто еще был свеж и полон сил рефлекторно танцевал, разгоняя мышцы, в такт бессмысленного потока звукового сопровождения, похожего на какофонию.

Сопровождающий вел меня, как он назвал “за кулисы”, в VIP-зону. В самом конце ангара находилась пожарная лестница, по которой мы поднялись на второй этаж и оказались на огороженной навесной площадке с четырьмя отдельными ложами, находящимися ровно над танцполом. Охранник указал в какой из них сейчас находится Рэгет и ушел обратно на пост.

Ждать, когда Рэгет закончит свои дела не было ни желания, ни времени, да и окружающая атмосфера была чем-то вроде пиршества дьявола, где за удовольствия заплатишь огромную цену… не сейчас, спустя года – если доживешь. Она искушала и меня, заманивая в свои сети и непременно бы задушила в них, не действуй я оперативно.

Отодвинув занавес и бесцеремонно войдя в указанное ложе, я увидел полуголого Рэгета, в окружении трех проституток. Они извивались перед ним как змеи, раздеваясь сами и раздевая его. Он же мирно лежал, закрыв глаза от удовольствия и раскрыв их лишь тогда, как почуял, что кто-то посторонний заявился в ложе.

– Ты еще кто такой? – воскликнул Рэгет.

– Я пришел поговорить, – произнес я более-менее сдержанно, не давая эмоциям свободу, что не скажешь об оппоненте.

– Поговорить? Это что, какая-то ебучая шутка? – вспыльчиво спросил он. – Почему ко мне вваливается всякая посторонняя шваль, а эти безмозглые долбаебы охранники ни сном, ни духом? – вспыльчивость Рэгета переросла в психический крик, с яростной жестикуляцией. – Что, блять, ни один пидарас не поднимется и не выгонит этого бомжа? Ладно, блять, ты добился своего, сейчас я покажу тебе такое “поговорить”, что на всю жизнь запомнишь, а после – найду того уебка, что пропустил тебя и заставлю сожрать собственные яйца!

– Я от Тинна, – перебил, но все также спокойно произнес я, не показывая опаски, держась на уровне тех кому подражал.

Вся его напыщенная злость сразу куда-то улетучилась. Он подошел ко мне почти вплотную, и смотря прямо в глаза, начал считывать мою ментальную сущность – действительно ли перед ним тот, за кого я себя выдаю. Он стоял и щурился на меня, как собака, жаждущая учуять страх и впиться в плоть, но страх затерялся и отошел на второй план – передо мной стояли определенные цели, которые я должен был достичь – на кону человеческая жизнь.

– Что Тинну от меня надо? – удивленно поинтересовался Рэгет, пытаясь увильнуть от ответственности. Он и не предполагал, что даже у стен есть уши и кражей из-под носа босса он выкладывает дорогу прямиком в могилу с его собственными инициалами.

– Рэгет, не надо, он всё знает и приказал “решить вопрос” с тобой. Верни всё, что должен, и он оставит тебя в покое, я не хочу насилия – это не мой метод, – я сказал это так уверенно, что сам поверил в сочиняемую на ходу легенду, однако Рэгет знал то, чего не знал я.

– Ты меня за идиота держишь? Тинн никогда и никого не прощает, а с тем, кто перешел ему дорогу, поступает очень легко – приказывает своим пешкам убить и раз ты пришел по мою душу, у меня не остается другого выхода, кроме как…

Неожиданная атака Рэгета застала меня врасплох: налетев всем телом, он схватил меня и, протащив через все ложе, резким толчком бросил на железное ограждение, через которое я перелетел и приземлился на танцпол. Ушиб от падения пришелся на левую часть тела, кратковременно парализовав ее, но на отлежаться времени не было – сверху летел Рэгет с горящими глазами и криком: “…убить тебя первым!”

Музыка стихла. Все, кто хоть чуть соображал и мог стоять на ногах, сбежался на переполох, приготовившись напасть на меня, но Рэгет попросил их отступить – ему надо было продемонстрировать силу и то, что позиции вожака никем и ничем непоколебимы.

– Братья мои, – заводя толпу, начал Рэгет, – сегодня в наше логово пробралась огромная мерзкая крыса, что вздумала распускать грязные и лживые слухи про вашего благородного и благочестивого лидера, подрывая его авторитет и ваше доверие! А что мы делаем с теми, кто идет против лидера? Мы поступаем с ними, как с врагами и безжалостно истребляем! Всевышний мне судья, если я неправ и пусть прольется кровь моя, а не врага если лжец я и слухи окажутся правдивы!

Рэгет завелся не на шутку, а ситуация окончательно вышла из-под контроля, когда показался длинный змеевидный кинжал.

– Я держу в руках настоящее сокровище тысячелетий, – гордо произнес Рэгет, подняв кинжал над головой, – это самый первый явинский кинжал, принадлежащий малазийской императорской династии, как символ власти на протяжении нескольких веков. Одним своим видом он внушал страх врагам императоров, но вкусить кровь ему далось лишь единожды, когда головорезы-революционеры проткнули сердце последнего сына из императорской семьи! Тогда он много путешествовал по миру, кочуя из страны в страну, из рук в руки, и никто не осмеливался использовать его по назначению, опасаясь, что на нем лежит древнее проклятие! Поговаривали, если кинжалом воспользуется кто-то посторонний, не из императорской семьи, то сам же и погибнет, но я убежден, что в моих венах течет кровь великих императоров Малайзии и потому имею право обратить кинжал против врагов своих! Кинжал называли “Крис” – в честь первой и последней жертвы, но с сегодняшнего дня у него будет новое имя и закрепится оно на века!

Рэгет наставил острие кинжала в моем направлении, ожидая поддержки разыгравшегося спектакля от толпы, и она злобно заревела.

Играть другого всегда тяжело: ты примеряешь шкуру чуждого тебе человека и пытаешься быть тем, кем никогда не был, удерживая в памяти все сказанное, все содеянное, надеясь избежать разоблачения в чужих глазах в самую критическую секунду, и здесь, примеренная маска не подвела меня и решила подыграть Рэгету.

– Ты хочешь назвать кинжал в мою честь… как это мило. Но к твоему сожалению, с сегодняшнего дня его будут называть не иначе, как Рэгет!

Толпа завелась пуще прежнего, подталкивая к прямой конфронтации – шоу было в самом разгаре.

Свет прожекторов направили на нас, все внимание приковано на танцпол и люди начали делать ставки: большинство ставило на Рэгета, как на очевидного победителя, не видя во мне соперника, так как не до конца понимали, кто я такой и что же тут делаю. Бездумная толпа желала хлеба и зрелищ – ничего не изменилось за столь большой промежуток времени – человек оставался человеком.

Бой предвещал быть интересным, но Рэгет медлил, а я не решался выступать против холодной стали. Я тогда не знал, что главарь “Болотных” характером вышел вспыльчивым, но по натуре пугливым и очень невнимательным. Это его и погубило. Находясь на вершине азарта и на чувстве превосходства, Рэгет попытался нанести мне удар в область груди со всего размаху. Удар, в который он вложил слишком много сил, получился неточный и, увернувшись, я отвел удар в сторону. Это ввело моего соперника в некоторое замешательство и пока он пытался сообразить, что произошло, я быстро перехватил руку, державшую кинжал, и поразил владельца.

Сраженный мгновенно пал замертво и, держась за собственное орудие убийства, испуганно взглянул на меня: на его лице читались безнадежность и страх приближающейся смерти.

Шоу, предвещающее невероятный бой, подходило к финалу, толком не начавшись. Толпа была сильно разочарована, но продолжала требовать зрелищ, даже если будет пролита кровь одного из своих. Эпоха Древнего Рима проявлялась вновь, и судьба Рэгета, как на гладиаторских поединках, решалась голосованием и, к сожалению, люди проголосовали не в пользу проигравшего. Я вытащил кинжал из Рэгета и приготовился нанести удар, но… но не смог. В голове зазвенели тысячи голосов совести, а тело сковали стальные невидимые цепи – это была светлая сторона, заложенная, как фундамент всего моего жизненного цикла, что в порыве адреналина и под маской инородной личности заигралась, но теперь возвращала сознание в исходное состояние.

В ту секунду я чуть не забыл зачем пришел на болота. Я оказался в шаге от того, чтобы сделаться убийцей, став в один ряд с Тинном, Мади, Рэгетом и толпой им подобных ублюдков. Взглянув на окровавленный кинжал и свои багряные руки, я с омерзением отбросил лезвие прочь. Крик, освистывание и всякий мусор, что подворачивался под руки, сопровождали мой уход, но я этого не замечал – сейчас мои мысли были о другом: действительно ли Рэгет говорил правду про истинный замысел первого испытания и если да, то какая будет реакция у тех, чьи лица омерзительно часто замелькали в моей жизни и памяти.

********

Я не помню, как вернулся домой после прошлой ночи, да и это было неважно. Мне нужно было срочно доложить о результатах первого испытания, так что, после недлительного и постоянно прерывающегося сна, я сразу направился к Мади.

Он стоял у двери своего дома и докуривал уже почти сгоревшую сигарету. Как только Мади завидел мою фигуру издалека, он закричал, встречая меня с радостными поздравлениями и похлопываниями по плечу.

– Неплохо ты поработал прошлой ночью, малец! Слухи о твоих разборках быстро разошлись по всему городу, – Мади говорил с такой вовлеченностью, будто видел все вживую. – Правда нас с Тинном смутила одна маленькая деталь – зачем ты оставил в живых эту трусливую крысу?

– Тинн просил “решить вопрос” и я “решил” его, Рэгет больше не будет проблемой.

Мои слова звучали так четко и уверенно, но они совсем не отражали моего истинного состояния: за короткий срок произошло слишком много невыносимого и, не виднеющийся за горизонтом конец всей этой истории, не добавлял обнадеживающих красок.

Мади скривил странную улыбку, из-за которой не было понятно остался ли он доволен ответом или нет.

– Больше не будет проблемой, говоришь? Ну ладно… – сплюнул Мади и переключился на другую тему. – Слушай, малец, ты что-то какой-то уставший? Давай-ка взбодрись! Я приготовил для тебя особенный подарок, который так и жаждет, чтобы его скорее распаковали. Заходи.

Мне трудно было представить, что может подарить такой человек, как Мади и ответ крылся в глубинах дома, в который я с настороженностью прошел. С его слов мой подарок лежит в комнате, в которой волочит свое существование его рабыня. Как только я зашел в комнату безумия, меня настигли мерзкие чувства, предостерегающие, что стоит приготовиться к худшему, однако в глаза ничего примечательного не бросалось: та же тюрьма с мрачной атмосферой, кричащими фотографиями со стен и мерзким кровавым светом. Из картины выбивалась только бедная девушка: полностью раздетая она лежала на кровати, уставившись в потолок, а на ногах и руках у нее были завязаны разноцветные праздничные ленточки.

– Что… что все это значит? – дрожащим голосом спросил я.

– Малец, не надо притворяться, здесь идиотов нет. Я вижу, как горят твои маленькие глазенки при одном лишь взгляде на мою сучку и раз ты вступаешь в наше братство, я позволю тебе воспользоваться ею один раз, но не ради удовольствия, а ради искупления. Ты крепко облажался с Рэгетом, малец, но благородный Тинн сжалился над тобой и преподнес тебе второй шанс. Докажи, что приказы Тинна – это не пустой звук для тебя и изнасилуй эту суку! Конечно ты можешь отказаться, но тогда у нас закроются сомнения, а в самом ли деле ты хочешь быть одним из нас или притворяешься и преследуешь другую цель, например, хочешь спасти маленькую бедненькую девочку, – он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, выдавая больной улыбкой истинный замысел подарка: либо я сломаюсь и стану такой же мразью, как он, либо Мади убьет меня за отказ.

Ставки в игре на жизнь повышались и Мади, недолго думая, решил идти ва-банк.

– Пока ты думаешь, я проверю свою девочку, не хочу, чтобы ты разочаровался в подарке, – в его голосе были нотки больного наслаждения перед неизбежным финалом, что привело к единственно правильной и справедливой реакции.

– Не смей трогать ее! – закричал я от внутренней боли и разрывающегося сердца.

Мади среагировал на это спокойно – он ожидал подобного.

– Не заводись, малец. Понимаю, сам уже хочешь насладиться юной девой и сил терпеть невмоготу, хорошо, не буду отнимать минуты отлично проведенного времени.

Опять его мерзкая улыбка снова и снова. Она мне снится до сих пор с того самого дня, как я впервые ее увидел. Она застряла у меня в голове и никак не хочет забыться, служа напоминанием о былых ошибках прошлого.

Ему нужен был лишь повод, незначительный повод, чтобы напасть, но я не давал его и тогда первый шаг совершил он. Мади достал свой ржавый нож, представил его к моему горлу и сказал: “Ты оттягивал эту секунду, как мог, но сейчас твой кошмар закончится, на острие моего ножа.”

Меня пробрала дрожь от его слов.

– Не переживай, все произойдет быстро… – прошептал Мади своим зловонным дыханием.

Я должен был умереть прямо здесь и сейчас, но стоило ножу коснуться моего горла в дверь постучал неизвестный. Ублюдок не хотел отвлекаться от долгожданного убийства, но с недовольством решил дать своему заложнику пару лишних минут. Заперев меня в своей проклятой комнате, он пошел к двери, я же прислонил ухо к стене и попытался подслушать разговор. Неизвестным оказался один из псов Тинна, что разговаривал с Мади очень неразборчиво, из-за чего доносились едва различимые отрывки предложений.

– Ты не вовремя.

– Он нужен …

– Для чего? Он же провалил испытание.

– Есть… Он сгодится.

– Почему бы не запрячь своих ребят?

– Ты хочешь, чтобы… Освободи нашего…

– А босс не подумал, что оставлять его в живых – это большая ошибка, может убрать, пока не поздно?

Ответ пса не было слышно, но похоже они решили отложить мое убийство, потому что через несколько секунд в комнату залетел недовольный Мади и велел немедленно выметаться.

– Проваливай и благодари великодушного Тинна за то, что дает таким жалким трусам, как ты, шанс исправиться! – сквозь зубы процедил Мади, с гневом и яростью произнося ненавистные слова. – Возле моего дома стоит наш человек – Монко, он расскажет тебе, что нужно делать.

Выходя из комнаты, Мади схватил меня за руку и с прожигающим взглядом произнес: “Твое везение не бесконечно, малец, судьбы не избежать. Когда-нибудь мы встретимся вновь и будь уверен – эта встреча станет для тебя последней.”

Он неохотно выпустил меня из своих цепких лап и, достав очередную сигарету, засмолил по новой, заходя в свою излюбленную мрачную комнату.

– Откажись! Ты же понимаешь, что проиграл! Откажись от затеи спасти ту, для которой жизнь уже закончилась, не уничтожай себя! – заговорил в голове странный приглушенный голос, что был до безумия настойчив и убедителен, но я гнал его прочь и, как упрямец шел дальше, все глубже погружаясь в лихой омут жизни.

Требовалось, как можно скорее вернуть утраченное доверие Тинна и, выждав подходящий момент, бежать отсюда, спасая себя и душу бедной девушки, но сначала я должен был встретиться с Монко и выполнить то, о чем он попросит.

Йенс остановил свое повествование и поднес руки к лицу, выдавая неприкрытый приступ боли.

– Аааааааа! – завопил на весь дом Йенс и обхватил голову руками.

Приближающаяся смерть даровала новую боль, надавливая на старые и долго заживающие раны.

– Ранет, давай выйдем на улицу, мне срочно нужен свежий воздух, – с дрожью в голосе произнес Йенс.

Я помог другу подняться на ноги, аккуратно спустил его по винтовой лестнице и вывел на небольшое крыльцо.

– Спасибо, ты даже не представляешь, как тяжело ощущать себя немощным стариком, которому необходима помощь друга для свершения обыденных вещей.

Как только я получил положительный ответ, я отпустил друга. Он облокотился на подоконник и устремил свой взгляд на те самые тени, что следовали за мной, но почему-то не смели зайти внутрь.

– Я вижу, как они смотрят на нас… Явились прямо к дому, но они выжидают… Ждут, когда я позволю им забрать себя… Они знают, что я слабею, поэтому позволили себе так нагло заявиться сюда, не боясь быть замеченными… Ну и пусть… Сейчас это меньшая из забот… Гораздо больше меня заботит твоя амнезия, Ранет, – здесь его взгляд переключился на меня. – Тебе удалось что-нибудь вспомнить из своей жизни?

Постоянные провалы в памяти начали беспокоить меня совсем недавно: до сегодняшней ночи я помнил лишь некоторые обрывки из жизни друга, что же до собственного прошлого, то о нем я знал ровным счетом ничего. Сейчас же, когда Йенс заговорил о моих провалах в памяти меня начало беспокоить нечто другое – мой друг явно знал кто я такой, но рассказывать всю правду, выкладывая карты на стол почему-то отказывался, желая, чтобы прозрение пришло ко мне со временем само, и оно приходило, в виде видений, будто все произошедшее приключилось и со мной тоже либо я был случайным свидетелем тех злополучных событий. Своими мыслями я поделился с Йенсом и на мои предположения он ответил, что я так близок к ответу, но также семимильными шагами отдаляюсь от него, обнадеживая простым заявлением – к концу истории я получу все ответы, хочу я этого или нет.

Пока я переваривал новую информацию, его состояние нормализовалось, а голова перестала колоть призрачными иголками изнутри. После вопроса о возвращении на чердак и положительного ответа, я помог другу вернуться на старое место и, наблюдая за сияющим небосводом, продолжил слушать.

На пороге дома Мади стояла небольшая фигура, скрытая капюшоном и темной одеждой – это и был тот самый Монко. Я не сразу познал истинную сущность этого человека – она открывалась мне постепенно, при непосредственном знакомстве и, скажем так, первое впечатление оказалось во истину обманчивым: мастер перевоплощений из друга во врага, из врага в друга, из партнера в предателя и из предателя в старого знакомого – это были лишь часть, отыгрываемых Монко ролей на отлично, что давались ему благодаря невероятно развитой харизме и тонкой технике манипулирования, против которой у меня не было никаких шансов.

Подойдя на достаточно близкое расстояние, Монко вступил со мной в диалог. Он показался первым нормальным человеком, которого я видел за последнее время.

-Это ты, Йенс? – спросил он и его рука, спрятанная в перчатке, потянулась с жестом уважения. – Приятно работать с таким интересным экземпляром, можно сказать самородком, найденным в залежах пресных однообразных примесей и блеклых колоритов индивидуализма. Твои глаза горят, а душа неистово пылает и нет никаких попыток унять разжигающееся пламя, только безостановочный и пробивающийся путь вперед. Тинн в тебе не ошибся, и сейчас я убеждаюсь в этом!

Его льющаяся неприкрытая лесть, подействовала на меня усыпляющим эффектом, и я, как наивный мальчик прислушивался к нему, однако волнения по поводу его связей с Тинном передергивали ниточки, заставляя сопротивляться успокаивающему голосу Монко. Я не хотел играть в игру “Кто лучше и красивее соврет” и задал прямой вопрос, в надежде услышать честный прямой ответ, что, либо разрушит рубеж внутреннего колебания по отношению к Монко, либо укрепит его, вот только глупо было ожидать от незнакомца искренности…

– А ты, как я понимаю, Монко, верно? – усталость проскальзывала в моих словах невысокими нотками. – Признаюсь честно, в последнее время мне тяжело доверять людям, потому, скажи честно, как ты связан с такой мразью, как Тинн? Неужели в этом богом забытом мире не осталось никого, кто хоть на каплю похож на нормального человека?

Мои слова заставили его снять капюшон и на раскрывшемся простом лице нарисовалась по-настоящему добрая приятная улыбка, которую я действительно хотел видеть тогда.

– Ох, Йенс, мы живем в настолько прекрасном и необъятном мире, что в нем всегда отыщется место и хорошим людям, и надежде, даже там, где на первый взгляд ничего хорошего ждать не приходится. Ты видел в рядах Тинна только моральных ублюдков, и понимаю какую гнетущую атмосферу создает их компания. Неудивительно, что ты считаешь меня таким же уродом, но позволь отвести все сомнения прочь. Мы едва знакомы, но я испытываю некое душевное родство – это сложно описать, но рядом с тобой я не чувствую нужды притворяться и носить маски. Я полностью открыт тебе, и чтобы быть до конца честным расскажу о себе все и отвечу на каждый заданный вопрос, чтобы разрушить стену между нами и зародить доверительное отношение. В жизни мне пришлось пройти тяжелый путь полный терзаний и, как большинству, выживать в непростое время. Брошенный еще на ступеньках приюта, я рос ослабленным, но очень способным мальчиком. Жестокие дети быстро сделали из меня объект насмешек, на которые, в силу физической слабости, я никак не мог ответить. Единственное место, где я был в безопасности и мог не бояться, была старая ветхая библиотека, никем не посещаемая и позабытая даже богами. Она-то и стала моим убежищем, но я не понимал, что нашел не просто убежище, а информационное оружие настолько мощное, что поможет мне свернуть горы. Безграничные накопленные знания, благодаря которым можно изучить каждую систему, каждую структуру, каждый механизм, каждую деталь, каждый элемент, каждую мелочь и научиться изменять их по-своему усмотрению. Этим оружием оказались книги. Книги обо всем: от элементарной физики до гениальных работ деятелей, мыслителей и ученых древности и современности. Я буквально вырос в этой библиотеке и обзавелся нужными знаниями, чтобы выйти в люди. Сойдя со ступень приюта, я начал искать работу, дабы не прослыть обузой общества. Я мечтал устроиться на местное предприятие или даже в небольшую фирму, но получить приглашение на нормальное место не получалось, так что я соглашался на все, что предлагали. Я грезил о повышении или переводе на более высокооплачиваемую должность, но ничего не происходило и тогда я устраивался на новое место. Так я сменил пять или шесть работ. На каждом месте я выкладывался на полную, выматывался до изнеможения, но вместо признания своих заслуг получил очень важный жизненный урок – будь исполнительным, честным и порядочным и умри в нищете или перевоспитай себя и возвысься над этими жалкими людьми, которые ходят на работу за очередной подачкой, которую они называют заработная плата и сам руководи своей жизнью, обретя полную независимость. И действовать меня заставило мое последнее место работы. Начальник небольшой забегаловки всегда недоплачивал своим работникам и на особом счету для него был я, который строго соблюдал распорядок и добросовестно исполнял рабочие обязанности, с радостью выходя на дополнительные смены. Я был так трудолюбив, что следил за другими работниками и особенно за своим начальником. За сотрудниками значительных проступков не наблюдалось, а вот за начальником была такая стопка правонарушений, что тянуло на уголовное дело, но когда я собирался представить бумаги высшему руководству – они невероятным образом исчезли, а из меня сделали козла отпущения и, повесив огромные долги ресторана, уволили задним числом. Погода была в тот день совсем паршивая. Дождь лил целые сутки, пронизывая холодом опустошенное тело и сломленный дух. Мысли о суициде приходили чаще, чем ты можешь представить, утонуть на дне реки – вот чего я тогда хотел, но я пересилил себя и утонул, но не в реке, а в своих любимых книгах, которые стали мне родными за столько лет. Я договорился с охранником приюта, чтобы он пропускал меня в библиотеку за символическую цену. Я рылся в несметных томах заплесневелой библиотеки, находясь в поисках себя и новых безумных ответов на накопившиеся вопросы. И тогда мне подвернулись две самые полезные книги, научившие меня выживать в диких бетонных джунглях, возведенные нашими предками. Одна книга была запрятанной рукописью одного из самых величайших авантюристов современности – Иоанна Каина, что также воспитывался в этом приюте, найдя в библиотеке свой дом. Эта книга состояла из собранных учений автора такому искусному ремеслу, как воровство и способам самосовершенствования в нем. Рукопись знатно поистрепалась, но я извлек максимум пользы из большей части, что сохранилась. Перебиваясь небольшими кражами, я приловчился и стал браться за более серьезные дела, здраво оценивая свои возможности. Спустя годы я превратился в профессионала мирового уровня в такой тонкой работе, как экспроприация и каждое совершенное дело – это целая загадка для следователей, что терялись в тщетных попытках зацепиться хоть за что-то, оставаясь вечно не у дел. Новый источник дохода хоть и давал мне повод для радости, но я желал мести, холодной и незамедлительной, и тогда в библиотеке, в луже от протекающей канализации, было найдено второе сокровище: книга о психологии, научившая меня манипулировать сознанием другого человека. Изучая ее от корки до корки, я подчерпнул столь глубинные познания о человеческой природе, что сразу загорелся идеей попрактиковаться на бывшем начальнике. Я названивал ему с неизвестных номеров, оставлял кровавые сообщения на работе, дома и в его любимом фитнес клубе, вытворял жуткие вещи с его мебелью, одеждой, телефоном и автомобилем, одним словом, превращал его жизнь в кошмар. Некогда прекрасная, размеренная жизнь за счет своих рабочих обратилась в жизнь с головными болями и постоянными приступами неконтролируемой паники. Я помню тот прекрасный день, когда полностью сломал его психику, как он когда-то мою. Он испуганно стоял на мосту, под которым пролетали тысячи автомобилей, а мимо проходили равнодушные зеваки, безучастно смотря на очередного отчаявшегося, что принял решение сравнять счеты с жизнью. На другой стороне стоял я, в шляпе и пальто, что скрывали меня и вдыхал запах подступающей справедливости. Погода была также не благосклонна, как и в злополучный день моего отчаяния: непрекращающийся дождь оплакивал улицы уже неделю, а гуляющий ветер неистово насвистывал за спину. Он никак не решался прыгнуть в холодную пучину, поэтому мне пришлось вмешаться. Я перешел на другую сторону и медленно приближался, чтобы он заметил меня. Я встал прямо за ним и взбудоражил его болезненные воспоминания, нашептывая на ухо: “Сделай это, иначе твой кошмар не закончится никогда. Я приду за твоей женой и детьми, ох… твои дорогие близняшки Мэри и Эльза будут смотреть, как собственная мать сходит с ума, царапая стены сломанными ногтями, в попытке задушить крики стен. Хватит быть последней тварью, не заставляй страдать свою семью за грехи недоумка отца, поломавшего жизни стольких хороших людей, что были выброшены на улицу, как расходный материал.” Паническая атака подступила, он узнал мой голос, того самого мучителя, который изводил его все это время. Роковая минута, когда он расслабляет руки и отдается гравитации, была самым прекрасным мгновением, что я когда-либо испытывал в жизни. Я наслаждался каждой секундой. Его тело с угасающей жизненной энергией распласталось внизу, на эстакаде. До самого вечера, пока медики не убрали труп, я просидел на перилах и долго размышлял, складывая осколки некогда разбитого автобиографического портрета в совсем новую картину, пока, наконец, не принял свое великое перерождение и не осознал какие небывалые и неизведанные пути открываются моему взору. Я наладил преступные связи по всему миру и после нескольких величайших краж вышел на Тинна, что предложил взаимовыгодное сотрудничество. Так мы и стали партнерами. Он мне не нравится, даже скорее вызывает отвращение, но работа есть работа. На этом моя история заканчивается, Йенс. Как видишь, я не хотел становиться тем, кем стал, но я приспособился и благодаря этому выжил. У меня больше нет секретов от тебя и, надеюсь, доверять и сотрудничать, отныне, будет гораздо легче.

Его рассказ потряс меня. Я проникся этим человеком: его честностью, его искренностью и хоть некое сходство между Монко и Мади проскакивало, по сравнению с последним, отвращение к нему не присутствовало.

– Спасибо, – в знак признательности поблагодарил я, – ты снял камень с моей души.

– Отлично, тогда приступим к делу, – воодушевленно произнес Монко, что грамотно перенимал эмоции и чувства собеседника и, как хамелеон, подстраивался под ситуацию. – Я наслышан о твоих подвигах на болотах, но как бы сильно я не хотел увидеть перед собой убийцу, я отчетливо вижу благородного экспроприатора, потенциал которого собираюсь раскрыть.

Монко приятельски положил руку на мое плечо и предложил отправиться за ним.

– Слышал ли ты последние новости? По всей стране прошла череда крупных ограблений редчайших произведений искусства и коллекционеры, чтобы сохранить свои дорогие реликвии спешно пытаются переправить иконы, картины и статуэтки за рубеж. Как раз одну из таких реликвий – статуэтку стоимостью в двадцать пять миллионов долларов, конфиденциально завезли в местный музей современного искусства. Они думали, что в нашем захудалом городишке она будет в безопасности, но они просчитались, и информация просочилась за пределы. Охрану усилят только завтра утром, так что приступаем к делу сегодняшней ночью. До полуночи мы должны осмотреться, наметить карту критически важных точек, узнать количество охраны, что за тип сигнализации используется, собрать снаряжение, незаметно проникнуть в музей, забрать статуэтку и также незаметно скрыться. Все понятно?

– Можешь не сомневаться во мне, я готов! – воскликнул я, проникнувшись планом Монко, и потеряв всякое понимание что и зачем делаю.

– Мне нравится твой настрой, но не трать его понапрасну, он нам еще пригодится.

Городской музей современного искусства, который мы собирались ограбить, принадлежал одному из самых могущественных людей города, что несколько лет боролся с Тинном за влияние во всех сферах бизнеса. Его звали Адриано Рикеццо и поговаривали, что в последнее время он серьезно сдавал позиции и собирался продать все имущество, перебравшись обратно в родную Италию. В день ограбления он был в другой стране и занимался переговорами о продаже раритетной статуэтки, даже не подозревая, что на его добро уже положили дурной глаз.

В музей, в день привоза реликвии посетителей не пускали, так что нам пришлось обосноваться на крыше соседнего девятиэтажного дома, откуда музей был, как на ладони. На крыше Монко раскрыл сумку и достал из нее два бинокля, схему музея и пару маркеров для заметок и пометок стратегически важных объектов. План ограбления вошел в стадию детальной проработки. Чтобы не привлекать лишнее внимание мы легли, после чего принялись осматривать здание и особенности внутреннего строения, подсчитывать сколько охранников и отмечать каждую мало-мальски важную деталь и мелочь. Отдельно Монко подчеркнул тип и характеристики охранной сигнализации и попросил пристально следить за постом охраны, записывая каждое действие сотрудников на рабочем месте, пока сам осматривал музей со всех сторон. Это было очень утомительно: наблюдать за теми, чья работа сводится к долгому сидению на стуле и медленному перелистыванию журнала в ожидании конца смены, но все же выполнил просьбу Монко.

Дело медленно шло к вечеру: фонари зажигались желтыми огнями, а улицы, некогда шумные от суетящихся и вечно бегущих людей, затихли, и только свист пролетающих мимо редких автомобилей с криками немногочисленных веселых компаний нарушали красоту тишины. С вечером пришел и конец рабочего дня: ведущие сотрудники музея разбрелись по домам, а дневная смена сдала пост ночной, заступающей на дозор. Их маршруты, обязанности и расположение не отличались, поэтому пора было переходить непосредственно к обсуждению плана.

– Так… – начал Монко, предлагая закончить наблюдение и обратить внимание на заметки и пометки, – судя по карте, музей делится на четыре исторические зоны и охранники посещали все залы, кроме одного, вход в который закрыт железными занавесами. Я осмотрел все доступные зоны и нигде из них не нашел нашей статуэтки. Понимаю, что вламываться в закрытую зону в надежде обнаружить нашу прелесть именно там – это неоправданный риск и шанс ошибиться слишком велик, но на кону немалые деньги, поэтому либо сейчас, либо никогда. Крыша в закрытой зоне не защищена занавесом, значит пробираться внутрь и отступать будем через крышу. Все необходимое снаряжение у меня с собой, от тебя требуется лишь строго выполнять команды и тогда все пройдет, как по маслу. Заранее обозначу время – выдвигаемся ровно в полночь. Часы заведены.

Монко достал из сумки бутылку воды и отпил немного.

– Промочишь горло перед делом? – вежливо предложил Монко и я согласился.

Его решимость, открытость и умение расположить заставляли чувствовать себя виноватым за то, что я так и не открылся ему полностью и не сказал самого главного – почему я вообще влез в это дело. Эта вина легко считывалась с моего лица и Монко незамедлительно воспользовался ею в целях манипуляции.

– Йенс, – обратился ко мне Монко, – что-то не так?

Я не был уверен до конца стоит ли признаваться в своих истинных намерениях, поэтому промолчал.

– Скажи мне, я же вижу – ты сам не свой.

Он взглянул на меня своим добрым притягательным взглядом, и я почувствовал магическое прикосновение тепла: то родное, близкое и согревающее, спрятанное глубоко внутри каждого из нас, но сокрытое от посторонних глаз.

– Если честно – да, я хочу убрать последнюю стену между нами и признаться зачем я влез в дела Тинна, зачем подписался быть одним из его людей и почему иду помогать тебе красть статуэтку.

Лицо Монко исказилось в натуральном недоумении и породило фальшивое незнание, о чем я собираюсь поведать.

– Я это делаю ради девушки, что находится в заточении у ублюдка Мади. Он убивает ее психологически, заставляя с каждым прожитым днем закапываться в мысленный песок все глубже, уводя от реальности, и я боюсь, что рано или поздно она уйдет в себя так глубоко, что не захочет возвращаться и останется там навсегда. Я пытался спасти ее, но не смог и чуть не оказался убит, поэтому сейчас я втираюсь в доверие Тинна, дабы усыпить бдительность маньяка и вызволить ту, которую люблю, не зная о ней ничего, даже имени. Я не уверен, что мой план выгорит, но оставлять ее на растерзание подонка, точно не намерен и сделаю все возможное и невозможное, чтобы спасти ее.

– Ох, Йенс… Я не знаю даже, что сказать… Я видел, что тебя что-то гложет, но предположить такое… Позволь дать тебе совет, не забывай кто ты на самом деле, когда надеваешь маску, а то в один прекрасный день посмотришь в зеркало и не узнаешь в нем знакомых черт.

Монко подошел ко мне и обнял меня так, что кости в теле захрустели. Я ощутил между нами такую гармонию, будто знаю его уже несколько лет и что не случись смогу опереться на него, ведь он никогда не подведет и не бросит в трудную минуту.ть

– Я рад, что остались такие люди, как ты, Йенс. Вы, подобно яркому лучику в беспросветной тьме, несмотря ни на что следуете своим заветам и пытаетесь сделать мир хоть на капельку чище и прекраснее. Возможно, именно в этом и состоит смысл нашей жизни, ведь остальное, если задуматься, второстепенно или даже бессмысленно. Не переживай, я помогу тебе освободить девушку и сбежать из города, но сначала надо заняться делом, мы не можем вернуться к Тинну с пустыми руками.

– Спасибо, – ответил я и пустил скупую слезу, поверив в благоприятный исход.

Пару минут и наручные часы Монко издали характерный щелчок – пора было выдвигаться. С помощью заготовленного на крыше троса, крюка и карабинов мы зацепились за центральный вентиляционный короб, перебрались на крышу и аккуратно приземлились на стеклянную поверхность. Я не упоминал, но у коллекционера была явно нездоровая тяга к стеклу: помимо стеклянных дверей, стен и лестниц, все здание состояло из разноцветных стеклянных ячеек в форме ромба, соединенных между собой стойким прозрачным материалом. Что было в музее не из стекла так это гладкий каменный пол, покрытый тонкой серебряной пылью, придающий обычному декоративному элементу черты новейшего произведения искусства. Благодаря отражающейся поверхности, тысячи переливов различных цветов играли с радостными посетителями ярким солнечным днем, а когда наступала ночь, жизнь замирала, но красота никуда не девалась. Жаль эту прекрасную фантазийную картину, воплощенную в реальность, видели только ночные охранники, неспособные ощутить весь чувственный масштаб и размах великого творения.

Ходить по стеклянной поверхности было неудобно: подошва скользила и каждый шаг предвещал громогласное падение с ярким, эффектным, но к сожалению, неприятным исходом, потому добирались мы до нужного зала осторожно, неторопливо ступая по крепким опорам. Постепенно мы оказались над огромным пустующим помещением, с огороженным пьедесталом по центру и золотой статуэткой на нем.

Цель оказалась в поле зрения, и Монко быстро полез в сумку за инструментами, параллельно оценивая ситуацию и сторонние факторы: уровень предполагаемой громкости, диаметр вырезаемой области, приблизительную толщину стекла и вероятную нагрузку на него. Работа Монко была по истине ювелирной: сопутствующий шум стремился практически к нулю, а то, как он просчитывает действия – мастер в деле, за ним можно наблюдать до беспамятства долго, пытаясь вникнуть в суть, но так не понять, как функционируют его руки и голова в совершенно бешеном тандеме.

– Хватай, вниз полезешь ты! – скомандовал Монко, передавая свободной рукой зажим и веревку.

Пока я крепил один конец вокруг себя, мой компаньон аккуратно достал вырезанную часть стекла, бесшумно положил рядом, и приказал готовиться к спуску, фиксируя другой конец веревки за компактную лебедку, а устройство к металлической опоре.

Зал озарялся лунным светом достаточно ярко, так что благополучный спуск зависел от мощностей лебедки, состояния веревки и внезапных обстоятельств, которые Монко держал в голове. Рассеивая музейный воздух своим присутствием, я медленно спускался к статуэтке. Ее сверкающие грани сияли, как свежевыточенная драгоценность, а изысканная поверхность отражала лунное сияние, музейные очертания и расплывающегося меня и чем меньше становилось расстояние между нами, тем более сверкающей и изысканной становилась она. Сие творение без сомнений имело внеземное происхождение, ибо представить его сотворенным человеческими руками было попросту невозможно – реликвия, как бескрайнее море успокаивала при одном лишь взгляде и при этом, подобно ласковому солнцу, согревала своими бесчисленными лучами.

Оказавшись на полу, я сразу же перешагнул за ограждение, небрежно снял защитное стекло и прислонил руку к статуэтке – меня пожирало изнутри это неистовое желание ощутить на себе спокойствие моря и солнечное тепло. Какое же приятное удовольствие настигло меня, когда по телу растеклась космическая энергия тысячи планет, повергнув в такое состояние неконтролируемого всемогущества, непостижимого богатства, безусловного превосходства и безграничной свободы, что на какое-то время выпал из реальности. Чуть поуспокоившись и придя в себя, я с жадностью схватился за реликвию и, потянув за веревку, через мгновение оказался наверху.

– Давай сюда! – нагло рявкнул Монко и вырвал статуэтку из рук, видя, как я смотрю на нее, прижимаю к себе и не тороплюсь расставаться. Я растерялся от столь резких перемен и настигшего чувства нежеланной, насильственной сепарации, но все встало на свои места, когда маски были сброшены. Осмотрев статуэтку со всех сторон, он обратился ко мне и произнес тяжелые, бесчувственные слова, что адресуют тем, на кого всегда было плевать.

– Прости меня друг, но игры кончились, ты нам больше не нужен… – сказал Монко, будто не было никаких откровений, обещаний и теплых слов.

Я находился у самого края вырезанной области и необходимо было легкое прикосновение, чтобы мое бренное тело предалось стихии воздуха и Монко совершил его без какого-либо сожаления и угрызения совести. Его прошлые слова были искусной декорацией, красивой лестью и просто наглой ложью, сейчас же раскрывалось истинное отношение Монко ко мне: безразличие и полное пренебрежение.

Сила свободного падения приняла меня, и я испытал первое в жизни тотальное опустошение и как все, что испытывается нами впервые, это глубоко проникло в мою душу и до конца дней стало частью меня, как глубокий шрам, спустя время утихающий, но все равно напоминающий о себе в суровые минуты настигающего апокалипсиса.

Несколько секунд я провел в бессознательной пустоте, лежа на серебряном полу под вой сигнализации и галдеж охраны: пока одни искали пульт от занавеса и ключи от стеклянных дверей, другие пытались руками поднять железное ограждение. Только благодаря их безуспешным попыткам, я нашел драгоценное время, чтобы прийти в себя и придумать, как выбраться отсюда. Опираясь на колено, я едва смог подняться – ноги подкашивались от общей усталости и ноющей боли, а перед глазами все расплывалось. Еще хуже стало, когда пришло осознание в каком плачевном положении оказался я, не до конца понимая, каким чудом умудрился выжить после падения с такой огромной высоты. Правда надолго задуматься над этим я не мог – занавес готов был подняться в любую секунду и то, что уготовит мне судьба, когда меня схватят – знать не хотелось. Бежать через крышу было невозможно – оба конца веревки валялись у моих ног, бежать через окна также не имело смысла – железные жалюзи были прочны, как титан и проще было научиться ползать по стенам, чем пытаться сломать их или добраться до пульта управления, находящегося в пункте охраны. Оставался только пол – это был последний вариант для безнадежно отчаявшегося меня.

Шум сапогов стих, попытки поднять ограждение прекратились и наступила небольшая пауза для размышлений, как вдруг одинокий крик с дальних залов, сообщавший, что пульт и ключ нашлись, заставил мою голову буквально взорваться и без раздумий начать опрокидывать тяжеленный пьедестал. Я даже не предполагал, что может из этого выйти и просто прикладывал максимум усилий, пока каменная глыба не начала наклоняться, набирая серьезные обороты для врезания в серебряный пол. Грохот, раздавшийся при падении, оказался настолько оглушающим, что все соседние здания проснулись и, включив свет, с тревогой высматривали окрестности в поиске источника шума. Тем временем вой полицейских сирен приближался, жалюзи начали медленно подниматься, а заветные ключи неслись к замочной скважине.

Пол раскололся основательно и пьедестал провалился в полое пространство, повредив боковые металлические опоры и городскую сточную трубу, что унесла своим течением моего каменного спасителя туда, куда стекаются все нечистоты и отходы города. Труба служила моим единственным способом выбраться наружу. До нее было не менее двадцати метров в высоту и по сохранившимся опорам я спокойно мог бы спуститься, вот только воплотить задуманное оказалось труднее, чем я думал. Ближайшая балка, за которую возможно было хоть как-то ухватиться, находилась в метрах пяти и без отчаянного прыжка до нее было попросту не достать. Решено было прыгнуть и, в случае успеха, оказаться на четверть к свободе, ну а в случае неудачи, что ж, очевидно разбиться насмерть.

За всеми возникшими импульсивными действиями и мыслями я позабыл самое главное: полиция уже здесь, занавес поднялся на четверть, а охрана прямо сейчас отворяет стеклянные двери. До прыжка в неизвестность оставался лишь миг, как в ту же секунду ворвалась полиция с охраной.

– Не двигаться, вы арестованы! – закричали полицейские и все пистолеты направили на меня.

Я зашел так далеко, что не намерен был с легкостью сдаваться властям: медленный спуск отныне был закрыт и только одна дорога оставалась для меня открытой – безумный прыжок прямо в сточные воды. Послав все к черту и понадеявшись на сопутствующую удачу, я без раздумий совершил отчаянный шаг, и во второй раз предался воздушному потоку… Больше я ничего не видел, ничего не слышал, ничего не чувствовал, отныне мое сознание было далеко, окутанное мерзкими, холодными и грязными водами, неизвестно куда стремящимися и неведомо куда несущими.

********

Очнулся я вдали от цивилизации, на грязном берегу вонючего болота, заросшего тиной. С первым глотком воздуха я понемногу начал приходить себя. Я не мог поверить своим глазам, что выжил, однако радость от удачного стечения обстоятельств быстро сменилась подступающим отчаянием из-за провалившегося плана: мне больше не завоевать доверие Тинна, а значит и не спасти девушку. Я стоял и бесцельно смотрел себе под ноги, пытаясь сдвинуться с места, но тело никак не хотело меня слушаться, пока внезапная, загоревшаяся в сознании мысль, не пронзила и, не зацепившись за нейрон, не понеслась сверкающими импульсами по застывшему телу. Она неслась, как мысль параноика или шизофреника, наполненная навязчивыми идеями и подталкивающая к самоубийству, лишь бы вера, которой запудрен мозг, ядовитым уколом распространилась по кровеносным сосудам здоровых, еще не заразившихся людей.

– Этот ужас закончится сегодня и если придется я убью каждого на своем пути! Не помню сколько раз я поднимался за последние дни, но я обязан продолжать – я нужен той, что рассчитывает на меня и если я сдамся сейчас, то кем буду если не ничтожеством? До сих пор судьба соблаговолила мне и раз я выжил, то стоит испытать удачу в последний раз и спасти бедную девушку либо проститься с жизнью раз и навсегда и перестать, как сказал Мади, оттягивать неизбежное!

Эти слова звучали моим голосом и из моих уст, но возникли далеко не в моем сознании, а в какой-то иной, только зарождающейся личности. Чужеродные слова непонятного создания, как заезженная пластинка непрерывно крутились в голове и, прогрызаясь все глубже в подсознание, перехватывали контроль над телом, чему я никак не мог воспротивиться. Оно повело меня по неизвестным топям вдоль мерзкого вязкого болота, перемешанного землей, тиной, городским мусором и прочими отходами. Поднявшись на пригорок, перед нами открылся знакомый вид на заброшенную военную базу и окружающие вековые деревья, что качались из стороны в сторону и устремившие свои печальные взоры на ангар, как на упадническую культуру разлагающегося мира. Сознание хорошо знало путь до города и направил мое отчужденное тело прочь с болот, сделав из меня стороннего наблюдателя.

Путь до владений Тинна был неблизкий и я боялся, что мое тело рано или поздно падет замертво, ибо существо, что пялилось на меня в ответ с зеркальной глади луж, не излучало позитивную энергию: взъерошенный бродяга в грязной, провонявшей одежде, что за дни беспокойного сна, продолжительного голода и нескончаемого безумия приобрел на побледневшем лице фиолетовые мешки под глазами, глубокие морщины, трясущиеся старческие руки и уставшие стопы, что едва волочились одна за другой, норовя при каждом шаге подвернуться. Тем не менее, вопреки здравому смыслу, тело продолжало двигаться к назначенной цели, без умолку повторяя: “Начатое должно быть завершено сегодня, никаких отлагательств, никакого отдыха, пока главный ублюдок не заплатит сполна, и девушка не будет спасена…”

Так мы проковыляли до огромной толпы, скопившейся у железных врат крепости Тинна. Намечалось нечто грандиозное, но что именно – я не знал и хотел любым способом избежать прямой конфронтации с людьми Тинна, однако чужеродное сознание уверяло, что мы обязаны туда попасть.

– Ранет, ты же помнишь, что было дальше? – оборвал свой монолог Йенс, как будто зная, что именно сейчас меня посетило озарение. В голове замерцали отрывки воспоминаний, повергшие в невероятный шок: вспомнился скальный амфитеатр, реконструкция порядков Древнего Рима, драка с Тинном и чья-то смерть, но чья именно сказать невозможно – в голове затерялся образ мертвеца. Застав в воспоминаниях гибель неизвестного, связь с прошлым оборвалась, как будто в установленную секунду погас свет и наступил непроглядный туман. Я попытался проанализировать полученную информацию и предположил самую логически верную, но при этом и самую безумную версию – неужели я был одним из людей Тинна и молча смотрел на то, что там происходило? А если я был одним из них, то почему изменился и изменился ли вообще? Кто я, черт побери, такой? Почему Йенс продолжает упорно манипулировать моим сознанием и давать по крупице информации? Какой в этом смысл? Я хотел задать все эти вопросы, но неизвестная сила внутри попросила меня обождать, и я прислушался к ней.

– Вижу, помнишь, – не дожидаясь моего ответа, продолжил Йенс, – но все равно позволь закончить историю с Тинном, я хочу выстроить картину в твоих глазах логически верно, без лишних домыслов и неверных интерпретаций, ведь тогда я был причастен к самому страшному греху – к убийству человека. Это было совсем на меня не похоже: молча смотреть в глаза просящего и бездействовать, наблюдая за тем, как он беспомощно хватается за жизнь. Я никогда не желал быть палачом, судьей или богом, но тогда во мне что-то изменилось. Равные люди стали делиться на правых и неправых, на благочестивых и нечестивых, на достойных и не достойных, на тех, кому протяну руку помощи и тех, кому позволю умереть. И эти ядовитые мысли подселило оно – чужеродное сознание, внушив уверенность, что в моих руках благословенный меч правосудия, который я обязан обернуть против своих врагов.

Йенс взглянул на звездное небо с легкой улыбкой.

– А ведь когда-то я был совсем другим: мягким, вежливым и добродушным не способным никому причинить вред, даже тем, кто желал мне зла или кого стоило, как минимум, опасаться. Помню, когда мне было семь лет, я гулял по лесу в студеную снежную пору и заприметил кровавые следы, тянущиеся с самой еловой чащи. Было уже поздно, но детское любопытство с необузданным желанием исследователя взыграло во мне, и я побрел прочь с протоптанной дорожки, утопая в метровых сугробах и непроходимых тропах. След тянулся не слишком далеко и спустя несколько метров, под еловой ветвью, начали проглядываться очертания молодого белого волчонка. Он свернулся в клубок и тихонько скулил, постоянно облизывая свою рану. Причиной послужил капкан, в который угодил малыш и в безуспешной попытке освободиться, он едва смог доползти до ближайшего дерева. Капкан крепко сжимал лапу и без посторонней помощи он обязательно бы погиб. Взрослые предупреждали меня, что я должен избегать диких животных, мало ли чего можно от них ожидать, но мое естество не могло позволить себе пройти мимо и потому, освободив волчонка из ловушки, я взял его на руки и понес в безопасное место. Он пытался вырваться из непривычных человеческих рук и кусал меня сквозь куртку и перчатки, правда усилия были так слабы, что почти не чувствовались, приводя к простой истине – ему срочно нужно помочь и накормить, иначе он умрет. Я приютил его в заброшенном деревянном сеннике: обустроил место для ночлега из подручных досок и соломы, продезинфицировал раны, перебинтовал и накормил обессиленного небольшими порциями мягкого мяса и напоил, принесенным из дома, топленым молоком. Выхаживал я его приблизительно неделю – его раны невероятно быстро затягивались, потому в довольно короткий срок он смог встать на все четыре лапы и передвигаться самостоятельно. Каждый раз, приходя к нему в сенник, он, как домашний, вилял хвостом и радостно запрыгивал, чтобы облизать. Его засиявшие голубые глаза и распустившаяся ярко-белая шерстка завораживали великолепием, но больше всего меня поражала его другая привлекательная особенность: два идеально ровных темных пятнышка на безупречно белой спинке добавляли шарма и без того чудесному зверьку. К концу подходила вторая неделя. Наступало время, когда я начал понимать, что как бы сильно я не хотел оставить волчонка, одомашнивать дикое животное неразумно, да и семья его заждалась, по которой он давно соскучился. Мы попрощались с ним там же, где и повстречались. Несколько минут мы стояли и смотрели друг на друга, с осознанием, что больше никогда не увидимся. Прощание могло бы продолжаться вечность если бы не приняли решение одновременно развернуться и не уйти своими дорогами, замешиваясь в двух противоположных чувствах: в невероятной боли от разлуки и спокойствии из-за разумности поступка. Даже тогда я помог тому, кого принято если не бояться, то избегать и не контактировать, но день, когда я вернулся с того света, заставил меня поступиться с некоторыми принципами.

Старое воспоминание про маленького лохматого друга порадовало уставшее сердце Йенса и мы вернулись к тому, на чем остановились.

Толпа, окружившая врата, рвалась внутрь, давя и растаптывая всех, кто под натиском споткнулся или потерял равновесие. Время от времени к владениям Тинна стекались достопочтенные гости перед которыми жалкие прихвостни услужливо расступались, дабы не разгневать главарей преступного мира и получить крошечный шанс на благословение пройти вместе с ними. Обычно всех шестерок оставляли за воротами: охрана сверялась со списком и, только убедившись, что гость приглашен, пропускала внутрь, но иногда за гостями проскакивал самый ушлый, прыткий и смелый, что безумным образом надеялся проявить себя в глазах своего босса и попасть на закрытую вечеринку, однако с такими разговор был короткий – человек оставался со сломанной рукой, выбитыми зубами, а если не повезет, то с пулей во лбу.

Обезумевшая толпа была очень плотной и дралась за каждый клочок земли, так что чужеродному сознанию ничего иного не оставалось, кроме как с боем пробиваться вперед. Как только сознание хватало человека и пыталось отвести в сторону на него сразу пытались наброситься, но завидев знакомое лицо ожившего покойника с ужасом отстранялись. Разобравшись так с парочкой шестерок, внутри толпы поползли слухи и люди принялись сами расступаться, не понимая, чего больше чураться: внешнего вида ходячего мертвеца или омерзительного стойкого запаха. Даже охрана не посмела препятствовать мне и позволила пройти, не рискнув остановить того, кого уже не должно было быть среди живых.

За воротами стелилась длинная кровавая дорожка, что вела в лабиринты Тинна, но куда конкретно – трудно было сказать. По обе стороны от нее стояли две шеренги лакеев, одетые в одинаковые красно-белые фраки, черные брюки и начищенные до блеска черные туфли, что приветствовали каждого гостя и создавали ощущение психоделической атмосферы Зазеркалья. Они преобладали в легком шоке от недоумения, как охрана пропустила такого, как я, но их работа продолжалась и велась беспрекословно. Среди сотен безымянных лиц, которых я никогда не видел прежде, записалось одно до боли знакомое, что я никак не ожидал увидеть здесь – лицо Рэгета. Новое унизительное положение заставило его стыдливо спрятать глаза: он хотел избежать контакта любой ценой, но столь удачно подвернувшуюся возможность – узнать некоторые детали мероприятия и поиздеваться над беспомощным поверженным врагом, чужеродное сознание не могло упустить.

– Жалкий и мало уважаемый лакей, подскажи-ка мне, пожалуйста, что здесь происходит и куда ведет эта дорожка? – остановившись перед Рэгетом, надменно спросило чужеродное сознание.

– Сэр, здесь проходит самое грандиозное… – выкрикнул один из соседних лакеев.

– Я не с тобой разговариваю! – огрызнулось чужеродное сознание.

– Простите сэр, – тихо и испуганно пронеслось со стороны.

– Еще раз, жалкий и мало уважаемый лакей, что здесь происходит и куда ведет эта дорожка?

– Празднество и к амфитеатру, – ответил Рэгет, крича глазами, чтобы я поскорее ушел.

– Празднество и к амфитеатру, что? – спросило чужеродное сознание.

Рэгет прекрасно понимал, что от него требовали, но он молчал, пока эмоциональное давление не сломало его.

– Празднество и к амфитеатру, что??? – переспросило чужеродное сознание и подошло к нему вплотную. – Я тебя спрашиваю, прислуга!

– Празднество и к амфитеатру… сэр, – смог выдавить из себя Рэгет.

– То-то же! Было нетрудно, неправда ли? Впредь не забывай свое место! – с издевкой произнесло чужеродное сознание и, плюнув в лицо Рэгету, неторопливой походкой пошло дальше.

Кровавая дорожка с лакеями была так называемой открывающей сценой в Зазеркалье Тинна. За ней шел диковинный сад-лабиринт, в котором легко было заблудиться, если бы путеводная дорожка услужливо не вела нас под ручку. Отойдя от ворот и длинной шеренги лакеев, я входил в абсолютно отличный мир: успокаивающая древесная тишина обволакивала мое отчужденное сознание, приводя в восторг от многообразия причудливых деревьев и кустарников, обладающих столь обширными размерами и цветовой гаммой, будто были собраны с каждого уголка земного шара, за ними тянулись ароматные травы и распустившиеся цветы, что гармонично дополняли друг друга, а завершали изобилие и так королевского сада-лабиринта милые белочки, скачущие по деревьям в поисках съестного, проворные зайчики, пугливо прячущиеся в траве, и несметная популяция экзотических птиц, кружащая над деревьями и исполняющая легкую музыкальную композицию из свиста и щебетания.

За садом-лабиринтом находилась ступенчатая аллея из памятников, бюстов и скульптур выдающихся деятелей эпохи Древнего Рима, ведущая прямиком к вершине соседнего холма. Самым первым представал известный государственный деятель и полководец – Юлий Цезарь, выточенный целиком из слоновой кости, за ним шла золотая скульптура величайшего философа античности – Цицерона, указывающего левой рукой вдоль аллеи, точно к амфитеатру, бюсты первого императора Рима – Октавиана Августа и последнего представителя династии Антонинов – Коммода. После них шло еще около двадцати выдающихся личностей Древнего Рима, чьи имена, к сожалению, затерялись в памяти. У каждого представителя Древнего Рима была пара напротив, между ними, к слову, и стелилась путеводная кровавая дорожка. Поначалу я предположил, что это должна была быть точная копия, для синергии общего впечатления, но я ошибся – это было генеалогическое древо Тинна, чей клан зародился в конце XVI веке, ровно в тот год, когда началось Смутное время. Он знал свою родословную настолько хорошо и углубленно, что соорудил своей родне до мельчайших деталей и подробностей достоверные изваяния. Их внешний вид пугал меня до ужаса – в каждом и в каждой считывалось что-то общее с Тинном: где-то поза, где-то взгляд, где-то телосложение, где-то черты, а где-то все вместе. От длительного нахождения с семейкой Тинна создавалась гнетущая атмосфера, которой чужеродное сознание упивалось. Оно заряжалось ненавистью и готовилось к решающей встрече с Тинном. Я пытался понять, что захватчик моего тела задумал, но в ответ слышал лишь старые, избитые слова: “Начатое должно быть завершено сегодня, никаких отлагательств, никакого отдыха, пока главный ублюдок не заплатит сполна, и девушка не будет спасена…”

Незаметно для меня аллея из воплощений, как и кровавая дорожка подошла к концу, и я очутился на вершине холма, на котором стояли бескрайние владения Тинна. Амфитеатр располагался совсем рядом, на пике соседней, одиноко стоящей скалы, до которого вели два кардинально отличающихся пути: первый был открыт любому ступившему и представлял из себя веревочный мост с деревянными дощечками, шатающийся от ветра на сумасшедшей высоте, показывающий всем видом свою ненадежность и ведущий человека прямиком к сцене, пока другой был закрыт на стальную решетку и выглядел, как крепкий металлический мост с высокими железными ограждениями с высеченными золотыми, серебряными и бронзовыми узорами, предоставляющий доступ к персональным ложам и зрительским трибунам. Причем трибуны и ложи, стоящие на длинных каменных сваях, были отделены от самой сцены действия: их разделяли добрые пять метров, чтобы струсившие дезертиры не могли сбежать. Дополнительно сцену стесали на пару зрительских уровней, чтобы достопочтенным гостям было удобнее наблюдать за зрелищем, а испугавшихся актеров лишить даже самых отчаянных попыток на побег, но прежде, чем кто-то смел ступить на один из мостов и оказаться в амфитеатре, огромная деревянная вывеска предупреждала человека не двояко: “Брось надежду, всяк сюда входящий”. Фраза полностью оправдывала своего присутствие: это была дорога в настоящий Ад, кишащий тварями преисподней от мала до велика, и главный Люцифер в нем был Тинн, играющий с душами людей в совсем не детские игры.

Другого пути до амфитеатра попросту не было, потому, ступив на шаткий деревянный мост, мое тело, бросаемое ветром и норовящее в любую секунду упасть, едва смогло перебраться на другую сторону. Мы были почти у цели и единственное, что разделяло нас и амфитеатр – это была массивная деревянная дверь, на которой не было ни ручек, ни замков, ни других размыкающих механизмов. В силу обстоятельств пришлось действовать по старинке: надавливая все сильнее, дверь понемногу начала поддаваться, пока не появился достаточный зазор, чтобы успеть проскочить и не оказаться раздавленным глыбой. Как только мое тело оказалось внутри, прозвучал отчетливый щелчок и механизм крепко захлопнулся. Путь назад был отрезан.

Я очутился в странном темном помещении из холодного камня, в окружении испуганных и взбудораженных молодых людей, что были закутаны в непривычные древние одеяния: на теле то ли тоги, то ли туники, а на ногах подобие древнеримских кожаных сапогов. Они рьяно обсуждали первую пару бойцов, что вышли на сцену и строили бесконечные предположения чего стоит ждать и к чему готовиться, раскрывая тоном, словом и движением серьезное волнение перед неизведанной уготованной судьбой. Казалось, ничто не может их заставить успокоиться и заткнуться, но когда со сцены раздался оглушительный, разрывающий крик, что по нисходящей направлялся к подножию, вся комната одновременно вздрогнула и замолкла, вместе с ней, на секунду, замер и весь амфитеатр.

– Что это было? – спросил один из парней, что первым рискнул заговорить.

– Не знаю, но мне это не нравится, – ответил ему кто-то из толпы.

Внезапно одна из стенок помещения отодвинулась и в комнату ввалился вымотанный парень, весь в окровавленной одежде и синяках, с пустыми глазами и скованным языком. Он несколько секунд простоял неподвижно прежде чем обессиленно упасть на колени. Его в ту же секунду окружили и стали нервно расспрашивать о случившемся, но он непреклонно молчал. Кто-то из толпы предположил, что парень в глубоком шоке и сейчас от него ничего не добиться, однако он ошибся – самую важную информацию донести удалось… кратко и недвусмысленно.

– Я…Я…Я убил его… – начал повторять обессиленный, искажая интонацию, тембр и высоту, пока не погрузился в такой истеричный и невыносимый смех, что мгновенно отключился.

Наиболее пугливые сразу бросились к массивной двери, но какие бы усилия они не прилагали все было тщетно: дверь была спроектирована так, чтобы любой, кто заходит внутрь, ни при каких условиях не мог покинуть это гиблое место. Оставшиеся же пытались переубедить беглецов в заведомой бессмысленности побега: если и получится сбежать, цепные псы Тинна рано или поздно найдут их, так что другого выхода, кроме как сражаться за свою жизнь у них нет, только страх уже глубоко поселился в малых сердцах, и большая часть напуганных продолжила искать секретные механизмы, чтоб отпереть замки и сбежать.

Тем временем Тинн начал готовиться к объявлению следующих участников его больного празднества.

– Господа, давайте еще раз поблагодарим Марка за столь яркое и выдающееся выступление и поздравим его с вступлением в наши ряды! – громогласно объявил Тинн и по амфитеатру раздались восторженные овации и аплодисменты довольной публики. – Он первый, кто успешно прошел третье испытание и доказал ни просто словом, а делом, что наша семья важнее всего, даже друзей, на которых ни в чем нельзя положиться! С такими, как Марк, мы станем еще могущественнее и еще сильнее! Спасибо тебе! Спасибо! Ну а пока новый член семьи отправляется на заслуженный отдых, под ваши ошеломительные аплодисменты я хочу пригласить на сцену следующих гладиаторов! Дамы и господа, поприветствуйте неразлучных друзей великого Арта и не менее ужасного Рея!!!

Ублюдский голос Тинна, что вопил на весь амфитеатр, приглашал новых участников поучаствовать в его больной игре, в которой одному придется умереть, а второму быть навечно проклятым пролившейся кровью друга.

С тяжелым грузом на сердце из толпы вышли двое, но встав перед мостом, ведущим на сцену, между ними разгорелся спор.

– Арт, я…я просто не могу, может все-таки сбежим? – дрожащим голосом заговорил Рей.

– Как?

– Я…я не знаю.

– Пойми, нам некуда бежать.

– Ты думаешь я этого не понимаю? Я это отлично понимаю, но что нам остается? Идти, как тупые овцы на заклание?

– Рей, да что с тобой в конце концов? Приди в себя! Ты забыл кто мы такие? Мы Арт и, мать твою, Рей! Вспомни из скольких передряг мы выкручивались и из этой выкрутимся. Нет ничего невозможного, если за дело беремся мы. Заканчивай с бессмысленными эмоциями и соберись уже!

Арт ударил Рея по щеке. Не сильно. Так, для ускорения процесса.

– Фух, черт! Блин, не знаю, что на меня нашло. Ладно, пошли, пока вновь не нахлынуло.

На сцену отправились двое, мост начал подниматься, а стенка помещения медленно закрываться. Для чужеродного сознания это был шанс добраться до Тинна, и он его не упустил, ступив на поднимающийся мост. Так сцене пришлось принять еще одного, незваного участника.

Моя одержимость цеплялась глазами за все в амфитеатре, но никак не могла найти Тинна, а все потому, что иногда надо перестать слепо смотреть вперед и поднять взгляд к небесам. Тинн возвышался над всеми на специальном подиуме, что располагался над амфитеатром и был связан с его персональным ложе роскошной золотой лестницей. Отсюда он мог одновременно обращаться к зрителям, купаясь в овациях, аплодисментах и лести, и к своим гладиаторам, наслаждаясь их болью, страданиями и слезами. Все изменилось, когда мое обезображенное тело вышло на сцену. Тинн был обращен к зрителям и заметил в них необъяснимую смену настроения: восхваление и плебейская лесть сменилась всеобщим негодованием. Это заставило его озадаченно развернуться к сцене и то, что он увидел сильно исказило его уродливую рожу недовольством, сохранив маску дирижера на разыгравшемся спектакле, правда не на долго.

– Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал. Мне доложили, что ты погиб при невыясненных обстоятельствах.

– Прости, что не оправдал твоих ожиданий.

– Это не в первой, парень, это не в первой. Я возлагал на тебя такие надежды, а ты оказался одним сплошным разочарованием! Я даровал тебе жизнь, дал возможность проявить себя и посмотри, как ты отблагодарил меня, ты все бездарно проебал, а теперь восстаешь против своего же спасителя, что протянул тебе руку помощи.

– Хватит! Меня уже тошнит от твоей невыносимой лжи и лицемерия!

– Тошнит? Какая досада. А я планировал еще немного поиграть с тобой. Ну хорошо, хочешь поговорить начистоту, давай поговорим начистоту, но прежде позволь узнать. Ты – ходячий полуразложившийся труп, что пришел в мою обитель с пустыми руками, неужели ты правда думаешь выйти отсюда живым?

– Я не только выйду отсюда живым, но и отправлю твою мерзкую гнилую душу в Ад!

Тинн рассмеялся от столь громкого заявления – он не видел во мне ни то, что ровню, а даже человека.

– Какая нынче самонадеянность у шутов! Ты только посмотри на останки таких же самоуверенных слабаков, как ты, что лежат на острых камнях у подножия скалы – у них далеко незавидная участь.

– Я буду исключением, – дерзко высказалось чужеродное сознание, на что Тинн вновь рассмеялся.

– Ты вообще понимаешь кому ты бросаешь вызов? Посмотри на меня! Я чертов Бог! Я заставляю убивать родных братьев, лучших друзей и просто незнакомцев, чтобы человек доказал свою непоколебимую преданность и отказался от прошлой жизни ради места под теплым крылом, где он получит все, что пожелает: роскошные автомобили, дорогую недвижимость, высокооплачиваемую работу, лучших женщин и нескончаемый поток удовольствий. А все потому, что я владею всем! Полиция работает на меня, суды выносят решения по моей указке, мэр не смеет пошевелить и пальцем, пока я ему не разрешу. Тысячи людей прислушиваются к моим словам, даже сейчас я номер один в амфитеатре. Под давлением моей воли люди ломаются изнутри, а те, кто остается неисправим, ну… ты знаешь их судьбу, стоит только посмотреть вниз. И ты думаешь, что способен что-то изменить, выступая против меня – Божества? Ты ошибаешься! Ты всего лишь жалкая букашка, которая пытается сопротивляться, дрыгая маленькими трусливыми ножками и дрожа от пронизывающего страха. Причем повторюсь, я дал тебе шанс присоединиться, дал возможность доказать свою преданность, но ты поставил жизнь какой-то шлюхи и глупые, детские идеалы превыше моего предложения и пошел на обман. Тебя наверняка мучает вопрос, когда я понял, что ты водишь меня за нос? Сразу! Сразу после того, как узнал, что Рэгет выжил. Но убивать тебя дома было слишком скучно и мне пришла в голову более извращенная идея. Я приказал Мади поиздеваться над тобой, а затем убить прямо перед глазами твоей ненаглядной. Незабываемый момент отобразился бы в ее взгляде. Ты только представь, ее единственная надежда, погибающая на собственных руках. Какой шок! Какая буря эмоций! Ах! Но в последний момент я передумал – от такой смерти нулевая польза. Вот тогда ко мне и пришел Монко с планом ограбления музея. Внедриться в доверие, чтобы уничтожить тебя не только физически, но и ментально – это все моя идея. Когда же мне принесли статуэтку я смаковал каждый момент пересказа, правда теперь, раз ты выжил, послевкусие стало некой горьковатостью отдавать и даже какой-то грустью.

Тинн взглянул на пустующую трибуну, что была по правую руку от него.

– Знаешь, я с превеликим удовольствием посмотрел бы, как Мади выпотрошил тебя на сцене, однако, он не смог поприсутствовать на сегодняшнем вечере, что очень жаль, и это приводит меня к тому, что я должен принять очень трудное, но при этом важное решение, да простит меня моя верная слуга за это.

Тинн развернулся к трибуне и обратился к зрителям.

– Господа! У нас небольшие изменения! Первоначальный бой Арта против Рея отменяется! Вместо него состоится не менее захватывающий поединок! Два старых друга схлестнутся с вернувшимся с того света циничным подлым предателем, что одним своим существованием смеет порочить честь вашего верховного владыки! Докажите свою преданность мои бойцы! Убейте его! Сейчас же!

Арт и Рей следили за стремительно разворачивающимися событиями, не до конца понимая, как им правильно поступить. С каждой секундой обстановка на сцене накалялась, а витающее в воздухе напряжение ощущалось все сильнее, но никто не решался сделать первый шаг – спектакль Тинна дал трещину и пошел совсем не по тому сценарию. Когда стало ясно, что никто не собирается убивать друг друга на потеху Тинна и его гостей, недовольные крики, осуждение и освистывание полетели в нас с трибуны.

– Деритесь трусы… Сбрось их со скалы… Они недостойны жизни… – доносилось со всех сторон в амфитеатре безумия.

– Молчать! – зарычал Тинн на кровожадных зрителей и трибуна затихла. – Я сам решу, как с ними поступить!

Он терял контроль не только над ситуацией, но и над самим собой.

– Что за паршивый день сегодня? Мертвые предатели оживают… Прислуга ослушивается приказа… Что дальше? Сбросите меня со скалы? Думаете хватит силенок свергнуть самого Тинна? Кажется, людишки стали забывать, как Тинн расправляется со своими врагами лично, но ничего, вы наглядно увидите, что бывает с теми, кто осмеливается ослушаться Бога и бросить ему вызов!

Нам предстояло пережить тяжелейшую драку с Тинном, что походил на медведя переростка: крупное коренастое телосложение, с могучими ручищами и небольшими, но очень плотными увесистыми ногами. Вероятность победить была крайне мала, если не нулевая.

– Умрите! – завопил Тинн и полетел на сцену, как смертоносный ураган.

Его внезапность сыграла ему на руку: не дав толком подготовиться к бою, он обрушил на нас сокрушительный шквал ударов, с которым мы едва успевали справляться, по возможности переходя в контратаку и совершая редкие одиночные выпады, что оборачивались против нас самих – он становился еще более разъяренным, еще более безжалостным и все менее контролируемым. Его кулаки стали рассекать кожу на наших телах и оставлять такие глубокие вмятины, что складывалось впечатление будто дерешься против живого молота и наковальни. Шансы на выживание стремительно падали. Нужны были радикальные меры, которые помогут уравнять силы в битве с Тинном, и мы нашли их, когда наши взгляды пересеклись, и общая мысль с инстинктивного уровня пронеслась в глазах: пора было заканчивать разрозненные спонтанные действия и наконец объединиться, перейдя в совместное скоординированное наступление. Со стороны это выглядело, как попытка свалить ходячую гору. Чужеродное сознание отвлекало Тинна, не вступая в прямую конфронтацию, пока Рей обходил и атаковал со спины, пытаясь дезориентировать, а Арт наносил крепкие, хлесткие удары по слабым и болевым местам. Тактика принесла свои плоды, и мы смогли уронить Тинна, но радость от мимолетной победы быстро сменилась подступившим отчаянием – Тинн потерял всякий контроль над собой и рассвирепел. Его движения стали еще быстрее, хитрее и более непредсказуемыми. Было ошибкой использовать сработавший прием дважды: когда я попытался развернуть его, он резко отвлекся на маневрирующего Рея и молниеносным движением переломал ему руку, как сухую ветку. Тот завопил от ослепляющей боли и со слезами на глазах набросился на Тинна. Ему понадобился один точный удар, чтобы вырубить, потерявшего концентрацию Рея и, переломав ему несколько ребер, отбросить к краю сцены. Следующим Тинн принялся за Арта, обернув тактику нанесения ударов по слабым и болевым точкам против него самого. Арт продержался чуть дольше, но и его свалили мощные удары по шее, коленям, локтям и смертельный – в висок, после которого обычно не выживают. Так на сцене осталось двое – чужеродное сознание и Тинн. У моего измученного и вымотанного тела не было ни единого шанса выстоять против ходячей горы, но оно продолжало подниматься и бросаться в бой. Даже когда Тинн сломал мне пару ребер и избил до потери пульса, мое тело воскрешалось вновь, озадачивая толпу откуда во мне столько сил сопротивляться.

Драка продолжалась около пяти минут. Вся сцена превратилась в одно большое месиво из соплей, крови, слез и пыли, где было двое поверженных и двое вымотанных, едва стоящие на ногах. Никто не собирался сдаваться или отступать, превращая драку в настоящую войну на истощение, в которой любая, даже незначительная ошибка стоила всего.

Два зверя застыли в боевой стойке, скрывая невероятную усталость и желание поскорее покончить с этим. Они знали – кто первым успеет восстановиться и нанесет решающий удар, тот и победит. И первым ударило чужеродное сознание, однако это оказалось настолько опрометчивым решением, что Тинн практически не почувствовал нанесенного удара. Ход был за Тинном, и он определенно знал, как наша драка должна закончиться. Его увесистая рука схватила меня за шею и понесла к обрыву, и когда мое тело зависло над пропастью, он расслабил хватку и отпустил меня. Каким-то немыслимым образом моя рука умудрилась ухватиться за край сцены и тело зависло между образными жизнью и смертью. Я не мог вечно висеть и чужеродное сознание это прекрасно понимало, но ничего сделать не могло. Пальцы слабели, а окружающий мир темнел. Это был неминуемый конец. Глаза закрылись, тело растеряло последние силы, а руки, что тонкой нитью связывались с миром живых, безнадежно сдались. Все, что произошло дальше было так неестественно и быстро, что я не до конца понимал – это иллюзия умирающего сознания, райские грезы или адская издевка. На сцене раздались невнятные крики, твердые глухие удары и взволнованная реакция зрителей, после чего чья-то рука схватила меня и вытащила обратно на сцену.

Раскрыв веки, я увидел знакомое лицо Арта. Его простые, но такие светлые глаза засияли вместе с добродушной улыбкой – он был рад, что успел подоспеть. Чужеродное сознание практически перестало контролировать мое тело, и я быстро вернул управление над собой. Вместе с контролем я испытал и результат дел, что наворотило чужеродное сознание, отразившееся в сумасшедшем диапазоне боли. Это была одновременно тупая и острая, ноющая и внезапно возникающая, обжигающая и бросающая в дрожь и даже фантомная, с которой сложнее всего было справиться.

Придя в себя после пережитого и чуть приглушив боль, я перевел взгляд на место, где некогда стоял Тинн и увидел израненного Рея, что, держась за сломанную руку, смотрел куда-то в пропасть. Арт помог мне подняться, и мы вместе подошли к обрыву.

Над пропастью висел беспомощный Тинн, чья звериная натура сохранялась, даже перед лицом неминуемой погибели. Он скалился и всячески пытался показать, что когда он выберется, мы сильно пожалеем и заплатим за то, что посмели посягнуть на жизнь Божества, но истина, как всегда, крылась в глазах, и они выглядели, как никогда испуганными. То самое чувство, что Тинн внушал на протяжении нескольких лет теперь переживал он сам, хотя такой человек, на плечах которого лежат страдания тысячи людей, не заслуживал столь легкой участи. Он должен был страдать всю оставшуюся жизнь, и мучили бы его те, на кого больной ублюдок наступал своим безумным сапогом всевластия, опьяненный безнаказанностью и собственным величием.

Я впервые смотрел на человека в беде с абсолютным безразличием, а он отвечал мне неугасающей жаждой мести, боясь признаться самому себе, что возведенный мир рушится и теперь жизнь зависит от воли неподвластных ему людей. Его руки медленно ослабевали, а я продолжал безучастно смотреть, чувствуя некую справедливость в своем бездействии. И вот переломный момент, когда ничего изменить нельзя, последнее затяжное падение и черная гнилая душа, разрываемая на части тысячью руками, поглощается бездной, ознаменовав собою долгожданный конец тинновской эпохи. Лживое божество распласталось с оторванными конечностями и обнаженными внутренностями на острых, как бритва, камнях, демонстрируя всем, кто ненавидел, почитал или боялся его, что он смертен и ничего божественного в Тинне на самом деле нет. Такое будущее ожидает каждого самопровозглашенного бога, сумасшедшего гения или самовлюбленного диктатора, опьяненного деньгами, безнаказанностью, властью и собственной исключительностью, и чем дольше длится опьянение, тем крепче ослепляющая вера в привилегию иметь право, но тем и громче становится внезапный провал с проясняющей мыслью, что надуманное величие не более, чем иллюзия пораженного мозга, лекарство от которого таится в далеком мире, в загадочном мире духов.

Смерть Тинна повергла его людей в безумный шок, перевернув устоявшееся мировоззрение за несколько секунд. В амфитеатр, за одно мгновение, нахлынула скопившаяся у ворот прислуга, медленно погружая сцену и трибуны в кромешные мрак и хаос: бывшие подчиненные, терпевшие друг друга на протяжении долгих лет, выплескивали накопившуюся ненависть, где не было ни правых, ни виноватых, только беспощадные безумцы, оставляющие за собой горы трупов.

Я все еще пребывал в некотором трансе от пережитого, пока прикосновение Арта не вернуло меня в реальность. Он осторожно подхватил слабеющего Рея, что почти потерял сознание и, поинтересовавшись моим состоянием, предложил выбираться из королевства маниакального безумия. Как я считал, со сцены был лишь один путь – прямиком в пропасть, однако, пока мы дрались на сцене, проворные дезертиры, запертые в каменном помещении, умудрились найти запрятанную панель управления и удрали через трибуны по безопасному мосту, предоставив и нам путь для отступления.

Мы спасались и подмечали, как за амфитеатром все вокруг погружалось во мглу: кто-то из толпы отделялся и присоединялся к мародерам на Аллее тщеславия, чтобы поскорее украсть дорогостоящий камень и драгоценный металл, кто-то останавливался в саду-лабиринте, обратив успокаивающее, убаюкивающее место в растоптанное и выжженное пастбище, остальные же летели обчищать поместье Тинна, которое уже успели поджечь, да так удачно, что пламя было видно за версту. Что же творилось в других уголках неизведанных земель Тинна – одному богу было известно.

Как только мы добрались до ворот, наши пути с Артом и Реем разошлись. Обменявшись парой напутственных фраз и пожелав друг другу удачи, мы дали обещание встретиться вновь при более благоприятных обстоятельствах и в более спокойной обстановке. Они пошли своей дорогой, а я, едва сдерживая боль, понесся к дому Мади.

Я надеялся, что вижу и тем более вхожу в этот дом в последний раз. Залетев в потайную комнату, я взял безжизненную девушку на руки. Вопросы, что я задавал ей, не видели ни тактильного, ни словесного отклика, лишь абсолютная инертность. В ней не виднелось прежних черт живого человека, но я тешил себя надеждой вдохнуть в нее жизнь вновь. Как? Я не знаю. Но верил, слепо и неустанно.

Вытащив ее на улицу, я перебирал идеи куда можно спрятать девушку, но замученная голова категорически отказывалась предлагать варианты, поэтому я бездумно бежал по полупустым улицам серого города, мимо безликих прохожих, реагирующие на меня мимолетными взглядами, полными безразличия и видя во мне очередного сумасшедшего за которым гонятся невидимые призраки.

Я пробегал между полузаброшенных домов, что несколько лет подлежали сносу, мимо грязных подвалов, заполненных отбросами общества, выброшенные на улицу из-за прямых или косвенных ошибок прошлого, мимо лицемерных благотворительных организаций, скрывающие за ширмой поддержки и заботы скрытые корыстные интересы и мимо многочисленных притонов, в которых любой найдет свою смерть. Я не понимал куда мне податься – везде поджидала не меньшая опасность, чем дома у Мади.

На секунду голова прояснилась, и я подумал про родной дом и больницу, но сразу же отказался от возникшей затеи – Мади первым делом будет искать ее там, поэтому нужно было понять, куда этот ублюдок не сунется и такое место в городе все-таки нашлось – церковь за пределами города, возведенная местными прихожанами. Она пережила войну, масштабную борьбу государства с религиозностью и переросла в настоящую святыню. С годами, рядом с церковью, неравнодушные прихожане возвели монастырь и приют для сирот. Здесь добрые и светлые сердца помогают каждому нуждающемуся, по мере возможности, потому, лучшего места для временного убежища представить было сложно.

Поднимаясь по сколоченным каменным ступенькам, я постучал в огромную двустворчатую дверь, которую отворила невысокая монахиня в черной рясе, наполнив воздух запахом легкого расслабляющего ладана и горящих церковных свечей. Столкнувшись с внезапными гостями, монахиня озадаченно посмотрела на меня, а потом на девушку, не зная, что и сказать.

– Милая монахиня, простите меня пожалуйста, я не хочу обременять вас лишними трудностями, но позвольте этой девушке остаться в монастыре, завтра я заберу ее, – говорил я в спешке, боясь потерять сознание.

– Боже милостивый, что с ней?

– Прошу вас, не надо слов, просто присмотрите за ней, у нас мало времени, я объяснюсь позже.

– Хорошо, хорошо, проходите, пусть отдохнет в моей комнате.

Я отнес девушку, уложил на кровать и вернулся с монахиней ко входу.

– Спасибо вам большое.

– Подождите, может я и вам могу чем-нибудь помочь? – торопливо спросила монахиня.

– Спасибо за ваше великодушие, но времени нет, я должен спешить, лучше присмотрите за девушкой, она многое пережила за последнее время. Обещаю, завтра я заберу ее. Спасибо вам еще раз, вы не представляете, как сильно помогаете нам.

Монахиня благословила мою душу и закрыла за собой дверь. Я испытал долгожданное облегчение, что девушка в безопасности. Пришло время и мне наконец перевести дыхание и отправиться в больницу после долгого и сложного пути, но спустившись по ступенькам, я не смог сделать и лишнего шага: дорога оказалась неподвластна мне и, потеряв резко сознание, я остался лежать на дороге, прямо перед ступенями в святилище Господа.

********

Я проспал до самого утра и проснулся лишь из-за слепящих лучей солнца. Раны разрывали мое тело на куски и требовали скорейшего лечения, но вместо посещения больницы, что находилась на другом конце города, я вновь поднялся к церкви, чтобы спокойно поговорить с девушкой, запавшая так глубоко в душу, что до самого отрезвления не осознавал, что натворил ради нее и какую безумную цепочку событий запустил.

Утром в церкви зажигались свечи и проходило чтение священных текстов, после которого начиналась важная плодотворная работа на благо церкви, монастыря и приюта. Я подоспел ровно к тому моменту, когда чтение закончилось и из монастыря вышло несколько монахинь – среди них я разглядел ту, с которой оставил девушку. Она была чем-то раздосадована и полна смятения.

– Монахиня, извините, монахиня! – закричал я и замахал рукой для привлечения внимания.

Она услышала мои оклики и сразу подошла ко мне.

– Слава богу вы здесь, слава богу, я…я…я не знаю, я ничего плохого не хотела сделать! – произнесла она со слезами на глазах, обнажив внутренние переживания.

– Успокойтесь пожалуйста, что случилось?

– Когда…когда вы ушли, я накормила исхудавшую бедняжку и оставила ее отдыхать. Время от времени я навещала ее и пыталась поговорить, но она никак не реагировала на меня, продолжая лежать и молчаливо смотреть в потолок. Перед сном я помолилась за здоровье бедняжки и пожелала спокойной ночи, а сегодня утром обнаружила постель пустой, а окно нараспашку. Пока вы не пришли, я места себе не находила и изводилась тяжелыми мыслями. Простите меня ради бога, что не усмотрела за ней! Я правда не знаю, что могло испугать ее!

Ее слова были, как отрезвляющий холодный душ на мою все еще горячую голову.

– Не переживайте, вы ни в чем не виноваты, она пережила настоящий ужас и теперь к каждому относится с большой опаской. Я рад, что она смогла отойти от летаргического сна, но теперь я должен найти ее и убедиться, что с ней все в порядке.

– Я буду каждый день молиться за вас, только скажите пожалуйста, кем эта девушка вам приходится, что так печетесь о бедняжке? – задала монахиня вопрос, который заставил меня задуматься над тем, что и зачем было сделано.

– Никем, просто посторонний человек, судьба которого оказалась не безразлична, – с грустью произнес я и, поблагодарив монахиню за проявленные сочувствие и доброту, ушел навстречу внутренним терзаниям.

Так я потерял первого в жизни любимого человека, к которому привязался, да так сильно, что перевернул собственную жизнь, совершил невообразимое и вроде бы помог, но все равно ощущал, будто потерпел неудачу.

Кроме внутренних терзаний, я покидал монастырь с чувством раздирающей неизвестности, что на долгий срок втянули в мятежные времена, в которых я никак не мог найти спокойствия, пока не узнаю жива ли девушка, где она сейчас, все хорошо ли с ней и не напрасны ли были мои усилия. В голове звучали одни вопросы, пока ответы были где-то там, несущиеся по проезжей части, по сырой земле, по рыхлому песку в надежде убежать от проклятых теней прошлого, чтобы наконец освободиться и переродиться…

Вторая глава

Прошел месяц с того самого дня, как я потерял свое сияние. С ума сводящий месяц, проведенный в ментальной изоляции с многочисленными вылазками на поиски любимой девушки. Я обходил весь город по несколько раз на дню, заглядывая во все возможные и невозможные закоулки ее приблизительного нахождения и с каждым днем терял все больше веру, пока не опустил в крайней безнадежности руки, притушив свой внутренний огонь, сочащийся сквозь порезы и травмы. Огонь медленно угасал, но не затухал насовсем, он возгорался с новым порывом, при произвольных всплесках воспоминаний, где даже малая крупица песков времени, отправляющая в часы минувшей дней, терзала высвободившимся наружу пеклом.

Весь прошедший месяц СМИ пестрили однотипными заголовками по поводу последних событий: “Смерть криминального авторитета, во время людоедского пиршества на крови” и “Самое дерзкое ограбление за последнее десятилетие”. Я предполагал, что это вызовет общественный резонанс и заставит полицию взяться за дело серьезно, но спустя время, когда шумиха стихла, о случившемся стали забывать: люди, как ни в чем не бывало, вернулись к житейским проблемам, полиция продолжила создавать видимость бурной деятельности, борясь с невидимыми врагами, а коллекционер, видя результат следствия, сдался и уехал из страны. Это приподняло очередную завесу мироздания, и я узрел очередной ужас, в который, до последнего, отказывался верить и принимать – людям в большинстве своем плевать друг на друга и на чужие беды, они живут сегодняшним днем, стараясь не замечать ничего вокруг, кроме самих себя. День прожит и слава богу, а что принесет завтра – это никого волнует, пугая не тем, что человечество несовершенно, а потому, что большинство не готово к переменам, принимая данность, как неисправимый порядок, в котором нет иного пути, кроме как пути в бездну, что мы порождаем за собой. Однако, как я уже сказал – всем попросту плевать.

Потеряв окончательно надежду, дни начали слагаться безвкусно, к счастью, ночи предвещали долгий и спокойный сон. Оставалось единственное опасение, что иногда пробуждалось в недрах сердца и отзывалось дурной мыслью: а что если обезумевшие псы Тинна однажды придут и убьют меня во славу отмщения почившего духовного отца? Опасение со временем превратилось в настоящую паранойю: я пугался каждого неожиданного шороха, внезапного стука, каждый посторонний звук раздражал и вытягивал из шаткого психологического равновесия. Мне кажется, что в один прекрасный момент я настолько поверил в возвращение прошлого, что притянул его к себе, и оно вернулось на самом деле.

Был обычный монотонный день. Тишина, которая за длительное время превратилась в сопровождающую подругу, расположилась рядом со мной на кровати. Целый день я листал пыльные книги, путешествуя по пожелтевшим страницам, в поисках чего-то увлекательного и спустя некоторое время мне попалась в руки одна старая потрепанная книга, что лежала на верхних полках домашней библиотеки. Она привлекла меня своей самобытностью: нестандартным цветовым оформлением и причудливым названием. “Безымянная Книга Безымянного Автора” – такие слова красовались на твердой обложке, написанные пером со специальными чернилами, как и весь рукописный текст. Я аккуратно перелистнул первую страницу и наткнулся на короткий эпиграф в правом углу, что выделялся каллиграфическим почерком и удивительным алым цветом, очень похожим на небезызвестную субстанцию: “Духи минувшего будут вечно угнетать меня и изводить, выкапывая из чрева глубоко закопанное, похороненное за гранями осязаемого.”

Вдруг раздался стук в дверь. Тело задрожало, а голову заполонили оскверняющие мысли. Отчетливый стук не менял силы удара и только учащался, становясь совсем невыносимым. Стало понятно – нежданные гости не собираются уходить и я, схватив первый попавшийся на кухне нож, двинулся к двери. Я с осторожностью подошел и отворил ее, приготовившись к наихудшему сценарию, однако, какое было удивление, когда вместо людей Тинна, на меня смотрели знакомые лица, которые по первой не были признаны, как знакомые.

– Что вы ломитесь, как ополоумевшие? – спросил я, находясь еще в состоянии шока от надуманного и стараясь вспомнить имена гостей.

– Йенс! – завопили незнакомцы и по голосам я узнал великого Арта и не менее ужасного Рея. – Мы обещали встретиться вновь и вот мы здесь, так что одевайся скорее, время проветриться!

Вспомнив позабытые лица друзей, я невероятно обрадовался их появлению – это вдохнуло новые силы в мою и без того застойную опустевшую жизнь, поэтому, одевшись за считанные секунды, я впервые вышел на улицу, но не для того, чтобы кого-то искать, а чтобы развеяться. С порога мне в глаза ударила ярчайшая искра заходящего солнца, а легкие наполнились вечерней свежестью мирно гуляющего ветра, вступающего в новую стадию дня. Небо несло немногочисленные облака по своей тихой гавани, окрашиваясь от смыкающихся лучей в ослепительные цвета. Легко было ступать по остывающему асфальту и впервые за долгое время не теряться в мыслях от вечной суеты, вставляя уместные и неуместные комментарии в разговоре со знакомыми, что бесконечно скатывались в горячий спор обо всем на свете, не позволяя сказать и пары вразумительных аргументированных предложений, постоянно перебивая друг друга и треща без передыху. Последняя новость, которую они обсуждали была связана с неким Урволом и его поразительной эмоциональной нестабильностью. Он мог быть тише воды и ниже травы, а в другой миг уже терять рассудок и влезать в массовую и бессмысленную драку, избивая людей с таким остервенением, что многие оставались после нее изуродованными инвалидами. Под горячую руку мог попасть любой, не понимая причин для столь кардинального изменения поведения, но была одна персона, что всегда оставалась неприкасаемой и могла успокоить его бурный нрав – это неизвестная девушка, которая удивительным образом постоянно оказывалась где-то поблизости. Одним чарующим движением руки она делала его вновь тихим, послушным и исполнительным, пока ситуация не повторялась по привычному кругу. Арт и Рей долго спорили о том, что так резко меняло Урвола, что это была за девушка и как ей удавалось привести неконтролируемого в чувства, но так и не смогли прийти к согласию.

Мы пересекали территорию полуразрушенного трубопрокатного завода, как вдруг Рею пришла интересная идея – остановиться здесь и провести остаток дня в безмятежности: отличный вид с более-менее сохранившегося четвертого этажа завода на озеро и на южную часть чарующего города со всеми достопримечательностями. Как можно было не согласиться? Мы взбирались по обрушившейся лестнице, сквозь завалы из кусков стен, потолка, строительного мусора и проводов, держась за остатки облезлых стен и за торчащие из бетона железные прутья. По пути наверх Рей рассказывал, что когда-то давно на этом заводе работал его дальний родственник, проработавший на нем около двадцати лет, до самого закрытия. Предприятие до последнего скрывало многомиллиардные убытки и держалось на пустых обещаниях руководства и голом энтузиазме рабочих. Это не могло продолжаться вечно и когда проблемы набрали критическую массу, руководство внезапно исчезло, оставляя тысячи рабочих рук без зарплаты и работы. О компенсациях не было и речи и тогда рабочие возмещали убытки, как могли, присваивая заводское оборудование, технику, кабеля и хоть сколько ценные металлы. Из некогда функционирующего предприятия завод быстро сделался пристанищем наркоманов и алкашей, разваливаясь до того быстро, что в одну ночь, под натиском погодных условий, обрушился потолок и похоронил под собой заблудшие души, судьбы которых уже давно никого не волнуют.

Выше четвертого этажа ничего не было – остатки разрушенной крыши, как и часть стены четвертого этажа лежали у основания завода. Последнее тепло, заходящего за горизонт солнца, мы застали провожающим взглядом.

– Ну и умеешь ты плаксивые истории рассказывать, только забыл упомянуть, что твой родственник был не обычным рабочим, а старшим бухгалтером и состоял в доле с руководством, получив за развал предприятия неплохую прибавку к зарплате, – подловил Арт Рея, и судя по реакции, это была правда.

– Да пошел ты! Он ничего не знал, пока не пришел на работу в последний раз!

– Ага, старший бухгалтер не знает, что на его предприятии с финансами творится. Дебет с кредитом не сошелся, да и насрать.

– Все, отвали, надоело с тобой пререкаться, – отмахнувшись, завершил Рей, – лучше спроси у Йенса, как он поживает со своей девушкой, а не придумывай враки и небылицы.

Я не стал дожидаться, когда переспрошенный вопрос адресуется мне и сухо в полтона произнес: “Она не была моей девушкой, просто очередная душа, чья судьба была небезразлична. Я потерял ее в тот же день, как освободил из колючих и холодных рук и до сих пор не могу найти. Я опрашивал прохожих, обходил места ее возможного нахождения – тщетно. Она как сквозь землю провалилась. Никто ничего не видел и не слышал и многие сомневаются, что я на самом деле ищу, существовавшего когда-либо человека.”

Пауза, выдержанная откровением смутила Арта и Рея, но мой последующий вопрос позволил продолжить замявшийся разговор.

– Не берите в голову – это моя ноша, лучше поведайте, как вам удалось свалить Тинна с ног, когда он хотел сбросить меня в пропасть?

Эта тема преобразила Рея и подтолкнула друга возвыситься до немыслимых высот. Излагали историю они вместе: Рей в детальных подробностях с явным хвастовством, а Арт лишь добавлял ноты, исправлял и немного принижал друга, чтобы тот не лопнул от самодовольства. Судя по их рассказу, пока я висел над пропастью, Тинн потерял бдительность и уже предвкушал мою неминуемую погибель с наслаждением смотря, как я теряю силы, но Рей не позволил этому случиться и, собрав оставшиеся силы, бросился на Тинна, столкнув тем самым в обрыв, а Арт подхватил меня. Что же было дальше, нам всем было известно.

И опять между старыми друзьями разгорелись новые споры. Рей все кричал, как кинематографично получилось то, что он задумывал, Арт же говорил, что это удачное стечение обстоятельств, не более того. Рей убеждал друга, что с самого начала он притворялся и подыгрывал Тинну, дабы так виртуозно расправиться со своим соперником. Арт же опять опровергал каждое слово, напоминая, как Рей трусил и паниковал, шагая на арену, как на собственные похороны. И так продлилось до тех пор, пока луна не осветила наши летние тени на четвертом этаже, пустующего призрака прошлого. Спор плавно перетек в веселое русло, а затем в грубое, сводясь в конце концов к глубоким рассуждениям о смысле бытия. Успокоились они, когда холодный ночной ветер остудил их горячие головы, тогда мы неторопливо спустились на землю и разбрелись по уютным домам, где светлая лучина ожидала нас и угасала вместе с нашими опускающимися веками.

********

На следующий день мы встретились на пересечении трех дорог – идеальное место из-за равной удаленности до наших домов. У нас был впереди целый день, и мы не стали ограничивать себя в удовольствии и посетили самые значимые достопримечательности нашего скромного городка, однако, приключение не было бы таким увлекательным, если бы мы не рассказывали сопутствующие истории, связанные с тем или иным местом, а поделиться друг с другом было чем, даже с излишком.

– Чем займемся? – после приветствия спросил я, смотря в добродушные глаза.

– Пройдемся по городу и идеи наверстают нас сами, – предложил Арт.

Погода, как и вчера, по-летнему была рада нам, даря яркие солнечные лучи и едва ощутимую прохладу от прогулочного ветра. Облака рассеялись в бесконечно голубом небе, проносясь по нему одиноко и мимолетно, вместе с облаками растворялись мы сами. Сопровождающаяся беседа протекала в тихом русле, и я уже более свободно и открыто чувствовал себя в компании. Демоны, убийцы, безумцы – это всё осталось позади с извечным страхом, болью и страданиями, по крайней мере я многое позволил себе позабыть тогда. Будь у меня машина времени, что позволяла выбрать какой промежуток жизни прожить вновь, я бы поставил на повтор те немногочисленные, но по-своему изысканные часы.

Под обсуждения фанатизма в вероисповедании, мы пришли к первому пункту нашего сумбурного путешествия – к маленькому, но очень уютному озеру. Оно притягивало к себе большие компании и целые семьи, переходящими из уст в уста, слагаемыми легендами об озере с тысячелетней историей. Старожилы уверяли, что озеро обладает сакральными и лечебными свойствами, наделяет силой объединять сердца и пока стариков оно омолаживает, молодые становятся еще красивее. Приди сюда поздней ночью и ты всегда услышишь, как подростки делятся со сверстниками страшными историями, наполненными юношескими страхами и нереалистичными ситуациями, как они подшучивают друг над другом и дурачатся, теряя в невесомости долгие часы с теми, кого больше не увидят, а возможно, проведут всю оставшуюся жизнь, как разговаривают о неразделенной любви и проблемах переходного возраста, страданиях, испытанных впервые и маленьких трагедиях, далеко уже не маленьких людей, где каждое предложение, словосочетание, слово, слог и даже буква пропитаны горькой, опустошающей правдой, с которой они познают этот мир, вставая каждое божье утро и смывая с лица первую старческую пыль. И лишь природа прерывает карнавал жизни, когда тишина ложится на озеро вместе с опадением листвы и наступлением холодов, когда зазывающие волны замолкают, а журчащие серенады затихают.

Родители с детьми, юноши с девушками, дедушки с бабушками – все, от мала до велика, собрались отдохнуть в прекрасный солнечный день у озера, и мы – новые званые гости, поспевающие к разгару торжества.

Среди сливающегося человеческого лика Рею приглянулись три обворожительные девушки, одиноко купающиеся возле дальнего берега и он, не теряя ни секунды, побежал к ним, дабы обратить на себя внимание.

– Часто он так реагирует на дам? – спросил я Арта, с которым неторопливо поспевал за несущимся Реем.

– Ты не поверишь насколько, но в этом есть свой плюс – иногда это переходит в очень забавную историю, если не выливается в драку с внезапно объявившимися парнями девушек или во что-то пострашнее, – ответил Арт.

Рей обогнул озеро по песчаному берегу и, оказавшись рядом с компанией девушек, уселся перед прекрасными очами незнакомок.

– Милые дамы, как вам сегодняшняя водичка? – с игривым настроением и с обольстительной улыбкой задал вопрос Рей.

Изумительные девушки ответили ему взаимностью, и брызгая в него водой, приговаривали: “Прыгай к нам – узнаешь.” От такого предложения Рей никогда бы не отказался и, скинув с себя одежду, прыгнул в невидимые объятия водной стихии. Знакомство быстро переросло в обоюдный флирт, которому мы с Артом решили не мешать и, усевшись неподалеку на теплый песок, лицезрели на прекрасную бурную жизнь озера в час пик зенитного солнца. Одни из самых активных и раскрепощенных предавались жгучему языку танца, напевая знаменитые припевы песен, звучащие из винтажного магнитофона, другие играли в волейбол, маленькие дети собирали разноцветные и причудливой формы камешки, самые спокойные увлеченно зачитывались свежим бестселлером, спрятавшись под тенями ветвей, пока большинство же предпочитало оставаться в воде, плавая в ластах, катаясь на катамаране и просто погружаясь в озерные пучины.

– Смотри! – воскликнул Арт, указывая на ребят неподалеку. – Кто-то вспомнил древнюю забаву.

Рядом с нами разгорелось немыслимых масштабов кострище и сумасшедшие подростки принялись прыгать через него. Мы внимательно следили за сорванцами, что стремглав летели в озеро с горящими волосами и одеждой, не заметив, как откуда-то сбоку подплыла одна из девушек, набрала в ладони воды и обрызгала нас. От внезапности мы аж подпрыгнули и, развернувшись, увидели заигрывающую женскую натуру, ярко-голубые глаза и тонкий певчий голосок, что зазывали к себе также, как в греческой мифологии сирены заманивали сладострастным пением и божественной красотой, обрекая на погибель целые флотилии.

– Ребят, не хотите присоединиться? – ласковым голосом спросила девушка с пронзающими голубыми глазами. – Рея на нас троих не хватит.

Она вильнула воображаемым хвостиком и, мило подмигнув, отплыла обратно к Рею и подругам. Ее чары сработали безотказно, и испытав охотничий азарт, мы разделись, нырнув вслед за незнакомкой. Не знали мы тогда, что зарождающийся огонь, что посеяла в нас безвестная девица, превратит природу внутренней гармонии в настоящее пепелище с ожогами на руках, к которым прикоснется, в сердцах, с которыми будет играть и в головах, в которые западет, не давая покоя ни в бодрствовании, ни в естественной дремоте. Как бы иронично это не звучало, непосредственное знакомство с огненной дьяволицей произошло на водной глади с расплывающимися в стороны симметричными волнами.

– Ура! Я так рада, что вы решили к нам присоединиться, – воскликнула девушка и, не позволяя молчанию захлестнуть шестерых незнакомых людей, продолжила, – меня зовут Тилия, а это Верити и Милли.

Прежде, чем что-то ответить мы утонули в их невероятно обаятельной красоте. Милли была скромной, в меру пышной и невысокой девушкой, что очень красило ее белоснежное лицо с маленькими черными глазами и длинными шелковистыми локонами. Верити же обладала утонченным лицом с мелькавшими редкими веснушками, стройностью, слегка загорелой кожей, серо-голубыми глазами, нежными руками и популярной, в последнее десятилетие прошлого века, модельной прической. Выделялась на их фоне ошеломительная Тилия: темная нежная кожа, сводящая с ума талия, приковывающая грациозность, идеально округленное лицо, ослепительная улыбка и яркие голубые глаза. Красота Тилии поражала любого мужчину в радиусе досягаемости, и я не был исключением, вот только поразила она в первую очередь не сердце, а мою память вспышками, о судьбе той, что думал весь прошедший месяц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.