Йоко Мурэ
Дни хлеба, супа и котов

Yoko Mure

Pan To Supu To Neko Biyori

© 2012 by Yoko Mure

© Румак Н., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1

Закончив уборку в кафе, Акико выдохнула и поднялась на третий этаж. Раздалось мяуканье ее полосатого кота Таро – он услышал ее шаги. В этом мяуканье одновременно звучало раздражение – ну скорей, скорей! – и нежность избалованного котика.

– Иду, иду!

Она прошла через одну комнату в другую, поменьше, – спальню, где стояла кровать. Таро поспешно спрыгнул с кровати и, громко мурлыча, потерся о ноги хозяйки, пристально глядя на нее. Затем раздалось протяжное: «Мя-ау, мя-ау!»

– Конечно, конечно, на ручки!

Акико села на кровать и, словно младенца, подхватила кота на руки. Таро закрыл глаза с выражением такого блаженства, будто не было для него большего счастья на свете. Затем, несколько раз проведя лапкой по ее лицу, фыркнул, на мгновение замер, но тут же спрыгнул на пол, подошел к миске с кошачьим кормом и снова замяукал.

У них было заведено, что каждый вечер, перед сном, Таро ел свежие кошачьи консервы. Акико вытащила из запасов самую дорогую банку и открыла ее так, чтобы кот видел. Животные, видимо, прекрасно различают цену корма – Таро абсолютно по-разному ел дешевые и дорогие консервы. Пока он со страшной скоростью поедал свою порцию, Акико поменяла ему воду и почистила лоток. В рабочие часы заведения она запирала Таро в комнатах, чтобы он не спускался вниз, – жалко его, но ничего не поделаешь, у нее предприятие общественного питания. Сначала он следовал за хозяйкой и царапал когтями дверь, но потом, видимо, понял, что ничего не изменить, и научился ждать ее спокойно.

Сразу после открытия кафе под названием «ä» Акико обнаружила Таро, свернувшегося в клубочек в щели у дома. За день до этого шел дождь, котик весь перемазался в грязи и уже не имел сил даже мяукать – она вспомнила, как перепугалась, не умрет ли он. Сначала она надеялась, что его кто-нибудь возьмет к себе, спросила хозяйку цветочного магазина на той же улице, но та сказала:

– Это наверняка «манэки-нэко» – кот, привлекающий клиентов!

Впрочем, он был такой хорошенький, что Акико и сама уже не хотела его никому отдавать, так что можно сказать, что слова соседки ее только убедили. И теперь задумчиво сидеть, держа на руках толстенького Таро, почти полностью зажмурившего глаза, было для нее наивысшим блаженством.

У пятидесятитрехлетней Акико не было никого, кроме кота, которому исполнилось три года. Единственная родственница, мать, скончалась шесть лет назад в возрасте шестидесяти семи лет – не страдала от долгих болезней, просто упала и умерла. Она с молодых лет была любительницей выпить и курила – так что, наверное, это было вполне ожидаемо. Отца своего Акико не знала. Сейчас детей, рожденных от внебрачной связи, так и называли – внебрачными, а раньше говорили: «незаконнорожденный». Это было и про Акико. В манге для девочек, которую она в детстве обожала и постоянно читала, похожие на нее героини-сироты сталкивались со всякими издевательствами и были обречены пережить множество злоключений. Однако в конце концов появлялись богатый отец и красавица-мать, и наступало счастье. Читая эти истории, Акико надеялась, что однажды и ее отец появится точно так же, но этот день так и не приходил, и, кроме реальной матери, хозяйничавшей в столовой (абсолютной ее противоположности – маленькой, темненькой, любительницы мужчин), других родителей у нее не было.

Сколько Акико себя помнила, она жила в этом доме, где на первом этаже было заведение, а на втором и третьем – жилые комнаты. Отсюда же она ходила в начальную школу. Мать управляла столовой, которую назвала своим именем – «Закусочная Каё». Эта закусочная была расположена на торговой улице, где в ряд располагались крохотные заведения, и в детстве мать говорила ей:

– Я хочу знать, когда ты приходишь, так что заходи не через черный ход, а через главный, которым пользуются посетители.

Когда она возвращалась домой с ранцем на спине, в закусочной был перерыв, однако, несмотря на это, там сидели дяденьки-завсегдатаи, курили и болтали с ее матерью.

– Аки, привет! – окликали ее и мать, и посетители.

– Мама, я дома. Здравствуйте, – кланялась она и бежала на третий этаж.

Она ненавидела, когда мать курила. И вечером, после закрытия кафе, выпившие завсегдатаи не уходили: они закрывали дверь, убирали внутрь норэн[1] у входа и продолжали попойку. Вид развеселившейся от выпивки матери, не выпускавшей из левой руки сигарету, она тоже терпеть не могла.

Мать то притаскивала, улучив момент, для Акико еду из закусочной, то заставляла ее есть в самом кафе. Когда маленькая Акико ужинала в уголке кухни, подвыпившие посетители заговаривали с ней о том о сем. Что учила в школе, какие были мероприятия, кем хочешь стать в будущем. Если Акико не понимала, что имел в виду собеседник, она вопросительно смотрела на него, если могла ответить – вежливо отвечала.

– Какая умничка! Вот бы посмотреть на нее в будущем! – хвалили ее, и мать очень радовалась.

– Вот увидите, куда это яблочко от яблоньки покатится! – говорила она с улыбкой.

Классе в третьем или четвертом Акико страшно надоело все, что было связано с закусочной, и она упросила мать отправить ее на курсы «соробан», где упражнялись на традиционных японских счетах, и на каллиграфию – не сказать, что ей это особенно нравилось. Чтобы оттянуть возвращение домой, можно было проводить время в библиотеке или наблюдать за курочками и кроликами, которых держали при школе, но ей все-таки хотелось общаться с ровесниками. Некоторым девочкам в классе родители запрещали играть с ней, так что она не могла просто так пойти к кому-то в гости. Мать, не говоря ни слова, оплатила курсы. Благодаря занятиям счетами и каллиграфией теперь можно было поздно возвращаться, и курсы, которые должны были стать для нее просто убежищем, внезапно пригодились, когда она стала взрослой, – это было приятно.

Мать рассказала ей об отце, когда Акико уже перешла в среднюю школу. В этой школе ученики были дисциплинированными, и баллы у всех были выше среднего. Отсюда можно было без экзаменов перейти в старшие классы, так что больше всех поступлению радовалась мать. Во время экзаменов устраивали собеседование и с родителями, и она, видимо, волновалась: ведь у них семья не из тех, что называют «обычными», сможет ли дочь попасть в эту школу? Мать сказала:

– Мы им всем показали!

Но Акико не понимала, кому и что она показала. Матери удалось избавиться от чувства вины, но одновременно с этим она, видимо, решила, что должна рассказать дочери всю правду, и сразу после церемонии поступления заявила:

– Твой отец – буддийский монах!

Услышав это, Акико была потрясена. Она задумалась, почему же родители не поженились, но мать спокойно добавила:

– У него уже была жена.

Акико рано научилась читать и с детства читала взрослые произведения, а иногда заглядывала и в мамины женские журналы, так что понимала, что это значило. Удивилась она и тому, что мать, оказывается, была младше него на тридцать лет. Ей тогда было тридцать три, значит, отцу – шестьдесят три. Вот это дедуля! Узнав, что ее отец – дедушка-монах, Акико упала духом. Она отождествляла себя с героинями манги и отца, которого никогда не видела, представляла себе совсем иначе. В манге отцы появлялись эффектно – с длинными волосами, в элегантных костюмах, а ее настоящий отец – лысый дед?! У нее просто сердце упало. Она потупилась, а мать, видимо поняв это по-своему, сказала, словно утешая:

– Он был отличным человеком! Я вообще-то его уважала.

Да разве дело в этом?

Акико продолжала молчать, глядя в пол.

– Очень хороший, великодушный человек – вот только по части женского пола слаб почему-то. Тебя, правда, не признал, но зато денег давал более чем достаточно. Благодаря ему у нас и дом, и эта закусочная.

Сколько мать ни убеждала ее, Акико лучше не становилось, она безучастно слушала мамины воспоминания о том, как она никогда, даже в детстве, не спрашивала, почему у нее нет папы.

– Это было так трогательно! – плакала она.

Акико такого не помнила, поэтому слушала молча. Мать говорила со слезами в голосе:

– А ведь он тоже, хоть и не назвал себя отцом открыто, наверняка хотел бы с тобой встретиться.

Акико заметила, что она говорила в прошедшем времени.

– А отец жив?

– Два года назад мне сказали, что он умер от сердечного приступа. Я тоже не знала.

Она покачала головой и вытерла слезы.

– То есть его все равно нет?

Акико почувствовала почти что облегчение.

Рассказ матери, сопровождавшийся слезами, продолжался и продолжался. Хозяин столовой, где мать работала, был прихожанином храма, где служил отец, так они и познакомились. Акико, слушая это, подумала: «Но так ведь нельзя».

Так и оказалось в реальности. Узнав, что будет ребенок, мать не смогла никому признаться, как все было на самом деле, оставила работу, соврав, что уезжает домой. А отец, который не мог на ней жениться, пообещал:

– Всю жизнь буду о вас заботиться, только ты меня прости.

Он купил матери маленький домик подальше от храма и ушел.

Положившись на мужчину, которого любила, мать с помощью его родственницы, которой он доверял, родила и до тех пор, пока Акико не исполнилось три года, жила в том доме, а потом продала его, добавила к этой сумме деньги от отца и построила здесь, на пустыре, дом с закусочной.

– Представляешь, – в голосе матери, которая все это время говорила, подпуская слезу, вдруг зазвучал интерес местной сплетницы, – я потом узнала, что эта родственница, которая так обо мне заботилась, на самом деле была папиной женщиной, – ох, я и удивилась! К тому же, когда я тебя родила, у него уже была другая! В общем, от этой болезни ему было не излечиться.

Однако дети у него были только от официальной жены и от матери Акико, причем в своей семье – двое сыновей, так что к Акико он наверняка питал особые чувства. Мать кивала сама себе, продолжая рассказ. В жизни матери, видимо, было много бурь, но Акико воспринимала их безучастно, как будто к ней они не имели отношения. У матери была лишь одна фотография с отцом, и она жалела, что при переезде случайно выбросила ее вместе с мусором.

Для Акико было естественным жить вдвоем с матерью, хотя они и отличались от большинства других семей. Пусть над ней смеялись или жалели, она с рождения жила так, поэтому пропускала все мимо ушей – других вариантов ведь не было. Хорошо, что теперь она узнала о своих корнях, но вслух об этом говорить было нельзя, так что ей иногда казалось, что лучше ей было этого и не знать.

Подруги в средней и старшей школе, в отличие от тех, что были у нее в младших классах, не стали расспрашивать, когда увидели в списках родителей имя ее матери среди множества мужских имен, и просто посочувствовали:

– Наверное, ей нелегко пришлось.

Когда Акико как-то вернулась в своей форме старшеклассницы домой, постоянные посетители, во время перерыва от нечего делать сидевшие в закусочной, похвалили ее:

– В форме ты выглядишь еще умнее!

Ей оставалось только смущаться от этих слов, она вымученно улыбнулась и поклонилась, а мать, сидевшая среди них, сказала:

– Хочу отправить ее учиться за границу. Сделаю для дочки все, что смогу.

Поскольку об этом разговор никогда не заходил, Акико удивилась, а мужчины обрадовались:

– Вот это да! Непременно надо поехать!

Она кивнула и ушла в свою комнату на третьем этаже, ненавидя мать, которая рассказывает завсегдатаям все об их личной жизни. Вот всегда она так: то, что надо сначала сказать дочери, прежде всего сообщает им. Акико к этому времени уже надоело доедать непопулярные в закусочной блюда, поэтому она стала готовить себе на кухне сама. Стала даже покупать кулинарные книги и пользоваться ими.

Когда к ней заглянула перед началом ночного веселья мать, она сказала:

– Первый раз слышу про обучение за границей. Не говори такие вещи при чужих!

Та вдруг засуетилась, неловко притворяясь:

– Ой, куда же я это запрятала? Тут нет… – и ушла вниз.

При дорогом долларе – курс тогда составлял 360 иен – студентов, уезжавших учиться за границу, почти не было. Если ты не был из очень богатой семьи или выдающимся учеником, такое тебя не касалось. Акико была дочерью владелицы обычной закусочной в торговом районе, и ей было неприятно, когда мать, чтобы похвастаться, начинала строить грандиозные планы.

После этого мать, возможно решив эти планы реализовать, вдруг стала предлагать: «Английский тебе пригодится, давай возьмем репетитора?», или «Нужна такая работа, чтобы поехать за границу», или «На такие семьи, как наша, смотрят с предубеждением: работа с финансами где-нибудь в банке тебе не светит». В конце концов Акико просто послушно поступила туда, куда предлагала пойти школа, – в женский колледж на факультет японской литературы.

– И какой тогда толк в твоем высшем образовании? Ты теперь сможешь быть только учительницей в школе! Надо было выбирать английскую литературу! – заявила мать.

Тогда Акико рассердилась:

– Учительница в школе – прекрасная профессия! Не говори так!

– Сама знаю. Я-то ведь бросила школу, пошла работать. Может, у меня и нет образования, но мне понятно, к чему ты клонишь.

Мать тоже повысила голос, что случалось с ней редко. С того момента их отношения стали ухудшаться.

Из-за того, что Акико с детства как-то чувствовала ситуацию в семье, она никогда не говорила громко – такой у нее был характер. Она как будто сознательно избегала столкновений с матерью, которая была, наоборот, общительна и болтала обо всем подряд. Даже после поступления Акико в колледж мать не изменилась: продолжала пить и курить в своем заведении. Акико аккуратно просила:

– Это ведь вредно – оставь что-то одно: либо сигареты, либо выпивку.

– Да я бы и хотела, а смотрю – в руках и то и другое! Хе-хе, – смеялась мать.

Для завсегдатаев она была щедрой и понимающей теткой из забегаловки, а для Акико – проблемной матерью.

Она вдруг стала доставать Акико по поводу бойфрендов. Говорила, что на свидание можно будет пойти только после того, как представит парня матери. А если он производил плохое впечатление – заявляла, что с ним встречаться нельзя. В женский колледж парни-студенты приходили, чтобы найти себе девушку, и с Акико тоже знакомились. Некоторые из них, выслушав ее, переставали с ней общаться, решив, видимо, что это будет слишком хлопотно, но некоторые были не против встретиться с матерью и приходили в закусочную. Акико нравились современные ребята, все они носили длинные волосы и ходили в джинсах. После того как очередной парень уходил, мать кривилась:

– Длинные волосы – это неопрятно, а джинсы выглядят бедно.

Они снова ссорились – зачем же говорить такое о парне, который потрудился прийти с ней познакомиться? Акико, которой длинные волосы нравились, подозревала, что мать, нашедшая себе лысого монаха, просто завидовала, так что пропускала ее слова мимо ушей. И правило вернуться домой к семи часам тоже стала игнорировать, чтобы не было так, как мать хочет. Закусочная работала до девяти, так что, даже если задержаться, мать не сможет ругать ее перед клиентами. Да и после закрытия мать все равно не поднималась сразу наверх, продолжала болтать с завсегдатаями, а если и поднималась, была пьяная, так что Акико решила просто делать вид, что ничего не было. Мать, глядя на нее, кривилась, но ничего не говорила.

Окончив колледж, Акико пошла работать в издательство. Мать, сроду не прочитавшая ни одной книги, не очень понимала, зачем туда идти, и оценивала эту работу примерно так:

– А куда сложнее попасть: в издательство или на телевидение?

Она спрашивала об этом у своих завсегдатаев, и, когда ей ответили, что одинаково сложно, она загордилась. Акико собиралась, устроившись на работу, жить самостоятельно, но дом был удобно расположен, и как-то так получилось, что она продолжала жить с матерью. Иногда приходилось поздно возвращаться, и тогда она потихоньку открывала черный ход и, стараясь не шуметь, поднималась в свою комнату на третий этаж. Проходя мимо второго, слышала громкий храп матери. Видимо, та, как обычно напившись, сладко спала. С одной стороны, это успокаивало Акико, но с другой – заставляло ее вздыхать.

С одним из длинноволосых в джинсах, с которым Акико познакомилась в колледже, она продолжала встречаться и через три года после начала работы. Он постригся, переоделся в костюм и работал в компании «первого эшелона». Глядя на его ставший таким обыденным вид, Акико чувствовала, что ее любовь слабеет. С длинными патлами и в джинсах он был привлекателен, производил впечатление бунтаря, а теперь, в обычной одежде, стал каким-то банальным. В студенческие годы он рьяно критиковал общество, но, стоило ему устроиться на работу, стал говорить только о карьере, акциях, и она почувствовала, что их ценности расходятся. Однако он хотел жениться на Акико и желал, чтобы она ушла с работы и стала домохозяйкой. Когда она уклонялась от ответа – ведь только начала работать редактором, – он говорил:

– Ты ведь женщина, все равно тебе не доверят ничего важного.

– Еще чего! – возражала она. – Мне уже поручили нескольких авторов, я их книги выпускаю!

Однако он фыркал:

– И сколько ты собираешься работать? Все равно ведь когда-нибудь бросишь, так лучше пораньше. Или ты и детей рожать не собираешься, а хочешь до пенсии работать, состариться и жить в одиночестве?

Может, в карьере он и преуспел, но какой же он дурак! Акико была разочарована. В ее компании мужчины так не считали. Некоторые женщины были уже замужем и имели детей, но все равно работали, а некоторые, по слухам, так же как и в семье Акико, завели ребенка, не выходя замуж. И все равно в ее компании искали лучшие кадры для создания лучших книг – неважно, мужчин или женщин. Акико тоже случалось чуть не плакать после жесткой выволочки, но ей этот случай запомнился как естественный ход событий для самостоятельного члена общества. После пребывания в таком окружении она, слушая высказывания своего парня, уже не могла считать его человеком, с которым вместе проведет жизнь.

Решив, что дальше это продолжать нельзя, она объявила ему о расставании в кафе неподалеку от его компании. Услышав это, он на миг застыл в недоумении, а потом вдруг расхохотался и тоже стал утверждать:

– Вот это совпадение! Я сегодня хотел сказать тебе то же самое.

Акико удивилась, потому что никогда не наблюдала в его поведении ничего подобного, а он вдруг смутился:

– Ну, у тебя же в семье все сложно. Родители мне не разрешают связываться с девицей из такого семейства…

Акико было очевидно, что он пытается такими увертками сохранить остатки уязвленной гордости. Она вздохнула и встала.

– Что ж, значит, так тому и быть. Пока. Спасибо за все.

Больше она с ним не встречалась. И в раздражении пробормотала, возвращаясь на работу: «Пока что ну их, этих мужиков». Занимаясь книгой управляющей кулинарным колледжем, Акико и сама стала чаще готовить, стараясь сделать издание понятным для читателя.

– Готовку нельзя измерить часами и минутами. И все эти «столовая ложка», «чайная ложка» – это все тоже очень примерно. Смотришь, прислушиваешься к звукам, улавливаешь запахи – задействуешь все пять чувств. Смотришь на ингредиенты и думаешь: что я хочу из них сделать, в какую сторону их развернуть – только так! Нельзя метаться туда-сюда, – говорила управляющая.

Несмотря на то что мать Акико тоже была поваром, Акико никогда не присматривалась к ее готовке, а сейчас зачарованно наблюдала за красивыми движениями сэнсэя. И удивлялась, насколько отличался вкус ее блюд – небо и земля! – от тех, что она сама готовила на пробу, хотя они были из одних и тех же продуктов. Сэнсэй очень понятно объясняла, например, когда вынимать водоросли комбу, из которых готовят бульон: ни в коем случае не давать закипеть, вытаскивать сразу, как только поверхность воды начнет колебаться. Записывая все ее слова, на всякий случай даже пользуясь диктофоном, Акико почувствовала, как вместе с интересом к созданию книги возникает интерес и к кулинарии. Хотя помогать матери желания не появлялось.

Кулинарное издание получило отличные отзывы, и сотрудничество продолжалось – они выпустили вторую книгу, затем третью.

– У тебя отличный вкус! А в кулинарии он тоже необходим. Домашняя еда, которую готовит мама, – это очень важная вещь, но еда, за которую ты получаешь деньги, – это вовсе не продолжение домашней кухни. Между ними – стена.

Акико была рада услышать это от сэнсэя.

К ней уже относились как к заместителю редактора, она продвинулась, у нее появились подчиненные. Иногда она ходила на встречи с писателями и другими людьми в сопровождении этих подчиненных, а иногда, в соответствии с ее положением, приходилось участвовать в разных собраниях, и благодаря этому она познакомилась с различными ресторанами – японской кухней, изысканной киотской, китайской, итальянской, кухней разных народностей. Она удивлялась, впервые узнав о существовании такого количества всяких заведений. Рестораны, известные вкусной едой, вдруг оказывались не такими уж хорошими, и наоборот, не самые известные места внезапно радовали вкусными блюдами. Когда она заметила, что развивает собственное понимание вкусной еды, то вспомнила слова сэнсэя.

Значит, блюда в маминой закусочной не были продолжением домашней кухни? Возможно, было что-то привлекательное в том, чтобы, открыв ресторан, продолжать им заниматься и не прогореть. Но приходили туда в основном завсегдатаи, а еда была лишь для того, чтобы набить живот, так что целью матери, кажется, было поболтать да пошуметь на пьяную голову. Она никогда не открывала книги с рецептами, в чужие заведения поесть не ходила – как же она оттачивала свое мастерство? Акико могла лишь изумляться.

Мать не любила, когда Акико готовила дома. У нее портилось настроение: мол, могла бы просто есть то, что я готовлю. Она заглядывала под руку и ворчала:

– Это что, посолила, что ли? Никакого вкуса не будет!

Поглядывала в кастрюлю:

– Надо еще сахара, иначе коя-дофу вкусный не получится!

Акико на это не отвечала и, когда у нее было время, продолжала молча готовить на себя одну. Попробовав, бормотала: «Вкусно», – как говорится, сам себя не похвалишь… То, что готовила она сама, ей нравилось больше маминой стряпни. У матери вкус блюд получался слишком насыщенный. Причем с возрастом это только усиливалось. Возможно, это был традиционный сладко-соленый вкус токийских блюд, однако Акико он перестал нравиться.

Сталкиваясь с дочерью, мать повторяла одно и то же: а у тебя никого на уме нет? Надо скорее выходить замуж, а то никто так и не возьмет. «Уж кто бы говорил – сама-то закрутила с монахом», – думала Акико, но отделывалась ничего не значащими фразами. Так же она уклонялась, когда клиенты столовой предлагали устроить смотрины, и, с головой погруженная в издательское дело, не заметила, как ей исполнилось сорок пять. Акико жалела, что упустила шанс уйти от матери, но та была в ужасе, потеряв надежду на замужество дочери:

– Тебе уже столько лет… теперь всё.

Клиенты тоже, видимо, утратили интерес, так что о ее замужестве больше никто не говорил.

Матери исполнилось шестьдесят пять. За несколько лет до того она стала нанимать помощников на кухню, но те быстро увольнялись, и к этому времени осталась только молчаливая женщина под шестьдесят. Мать сердилась: мол, сделаешь замечание по поводу приправ, а никто не собирается выполнять требования, все просто уходят. А если брать женщин на неполный день, те вечно просят отгулы: то у ребенка школа, то курсы, то еще что-нибудь.

– Нынешняя молодежь от рук отбилась. – Закуривая, мать выпускала облачко дыма.

Акико молча слушала: у нее не было права вмешиваться в управление столовой. Она была уверена, что так и будет вечно молча слушать жалобы матери, когда это все вдруг прекратилось. Мать, как обычно закрыв столовую и продолжая болтать с посетителями, вдруг упала и умерла, не приходя в сознание. Акико, которая в тот момент еще была на работе, быстро приехала в больницу, куда увезли мать, но не успела. Там собрались завсегдатаи с мрачными лицами:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Норэн – традиционный японский занавес, который вешают при входе в магазин или ресторан, часто с названием или эмблемой заведения.

Вернуться