Хань Сун
Нечистые души

Han Song

Exorcism

© Han Song, 2017

© К. Батыгин, перевод на русский, 2026

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Человеку присуще страдание. Страдаешь – значит, еще жив.

Восточная мудрость

Часть I. Большое море и птичья клетка

1. Былое – ложь. Правда – здесь и сейчас

Потянулась охваченная белым светом механическая рука и содрала с больного всю одежду. Металлическая штуковина, напоминающая сколопендру, со скрипом и жужжанием прошлась по всему телу – от лица, плеч и рук до груди, живота и паха. По сигналу пациент дыхнул на зеркальце перед собой. То отозвалось искусной имитацией человеческого голоса: «Ведется антионкогенное исследование на предмет мутации белков ДНК…»

Затем больной принял внутрь умную пилюлю размером с таблетку аспирина, в которой содержались пара чипов, видеокамера и беспроводной модуль. Снова прозвучал будто скучающий голос: «Ведется исследование пищевода и кишечника…»

Встав лицом к невидимому помощнику, больной пробормотал:

– Может, что-то у меня все-таки неладно? Где-нибудь в толстой кишке, почках, печенке или капиллярах? Будьте добры, проверьте! Я готов ко всему.

Голосок из-за зеркала привычно повторил спокойно-бесстрастным тоном:

– Аномалий не выявлено.

С этим больной поставил подпись на ЖК-экранчике: «Ян Вэй».

Пациента по имени Ян Вэй возвратили в палату. Его тут же окружили стройные ряды рукоплещущих товарищей по болезни:

– Приветствуем обратно в строй! Приветствуем обратно в палату!

Не такую палату помнил Ян Вэй. Больные в своей общей массе состояли исключительно из пожилых мужчин, которые все как на подбор были одеты в будто смастеренные из гипсокартона белые шлемы и комбинезоны. Тела этих людей покрывали всевозможные вздымающиеся трубки и антенны. Не пациенты, а туристы, совершающие космическое путешествие. Или же аналоги шипастых спинозавров.

Желудок Ян Вэя прихватило коликой. Отвернувшись, он вырвался из толпы, но путь ему преградил роболек.

Ян Вэй заявил:

– Не в такой палате я хотел дожидаться решения своей участи! И этих больных я вовсе не знаю. Вы, конечно, машина, но и вам же должно быть понятно, что самое страшное – когда больные ждут исхода вместе. Мы же совсем незнакомы, а нас всех по болезни суют в один кулек. Вот и приходится, скрипя зубами, устанавливать с товарищами по палате симбиотические отношения нового типа. По виду все тишь да гладь, а по факту у всех очаги болезни как были, так и остались, недобесы затаили дыхание и сидят в засаде у нас внутри, вечно готовые выскочить и изодрать все в клочья… Сами посмотрите: эта шайка чуть ли не до небес рассыпается в приветствиях. А ведь неизвестно, что у них на самом деле в мыслях. Я этих людей совсем не знаю! Неужто этого недостаточно, чтобы больница проявила бдительность и понимание?

Роболек представлял собой жестяную бадью, передвигавшуюся на гусеницах. Он протянул походившие на щупальца каракатицы упругие сетчатые руки-манипуляторы и, подхватив Ян Вэя, как грудного младенца, понес его обратно в палату.

Товарищи по болезни от такого зашлись хохотом:

– Вот так да! Размечался так размечтался! Больной ты или нет – не имеет ни малейшего значения. В палату изволь вернуться. А то как ты потом докажешь, что болен?

Кто-то еще шмякнул Ян Вэя по затылку. Взвыв, Ян отскочил в сторону подоконника и попытался вылезти из окна, но его сдуло необычным порывом ветра, от которого веяло гниющей рыбой. Но Ян все-таки смог разглядеть то, что было за окном. Ах, птичья клетка! Что-то это напомнило Яну.

Ударивший Ян Вэя больной подошел, захлопнул окно и отвесил оплеуху поверженному товарищу:

– Ты что, умереть вздумал? Как ты смеешь окно открывать! Или хочешь вирусам дать проникнуть к нам? В клетке той пташек нет, они все померли. Разносили они вирус птичьего гриппа. Ты всех разом прикончить хочешь?

Ян Вэй, прикрыв лицо руками, с горечью прохрипел:

– А вы кто такой?

Больные массы зашумели так, что горы загремели бы, а море взревело бы:

– Даже Чудобольного не узнаешь! Чудобольного не признал!

Обладатель чудной болезни был коренастым старичком, походившим на округлый холмик. Нос у него был что пятачок у хряка, губы сложены в кошачью ухмылку, покрывавшую остренькие зубки. Физиономия у человечка была иссиня-черная, только из уголков рта лилась вонючая белая пена. Шея Чудобольного была усеяна крестиками микросхем, складывавшимися в своеобразную татуировку. Чудобольной подхватил скрипочку и извлек из нее вереницу гамм. Здоровенный старикан дюжего вида стащил с уголка стены пожарный рукав и, прицелившись в Ян Вэя, атаковал его мощным потоком. Вода сначала пришлась по нижней половине тела, затем охватила и живот, и грудь в районе солнечного сплетения, и, наконец, лицо. Вся компания едва на пол не повалилась со смеху.

Ян Вэй, стараясь уберечься от струи, крикнул:

– Как же так можно обходиться с товарищами по болезни?! Нельзя так с соседями по палате!

Обливавшего Ян Вэя водой старика звали Юдин[1]. Он проревел:

– Чудобольной приказал тебя дезинфицировать! Ты несешь в себе не только вирусы, но и нечистую силу. Всех нас ты хочешь в могилу свести. Или ты не понимаешь, как дела делаются в палате?

Беглецу не приходится выбирать дорогу. В панике Ян Вэй скакнул на одну из коек и лег, спрятав голову под подушку. Чудобольной и толпа пациентов обступили постель со всех сторон. Юдин вытащил на свет то, чем природа его наделила для размножения, и потер свое добро о лицо Яна. Дождавшись, когда тот открыл глаза, кучка больных громко загоготала и с криками разбежалась кто куда.

2. Измазанное в пыли лицо, заиндевелые виски

Все тело Ян Вэя изнывало от боли. Лежал он мокрый, как курица, плавающая в супе. Ян заплакал. Это были не те палаты, которые он помнил. И куда подевались врачи? Кто здесь всем заправлял?

Вокруг поутихло. Ян Вэй украдкой огляделся. Больные массы уже разошлись на отдых по койкам. Удобств в этой палате было поболее, чем в той, которая сохранилась в его памяти. По меньшей мере на каждого человека полагалось по койко-месту – конструкции из стальных желобков, походившей на оборудование аквариума. Поверх коек нависало множество кабелей и штепселей. Палата неустанно раскачивалась, словно под воздействием неудержимого землетрясения. Ян увидел свое отражение в окне и с испугу даже подпрыгнул. Лицо у него было испещрено морщинами, а виски наполовину поседели. Вроде бы он угодил в больницу не так давно, в возрасте, когда люди расстаются с последними юношескими сомнениями. Как же это он так быстро превратился в такого же хрыча, как и остальные обитатели палаты?

С боковой койки донесся сиплый вследствие мокрот голос:

– Кхм, все уже наслышаны о том, чем ты болеешь.

Ян Вэй весь сжался, будто испуганный геккон.

– Прямо все вы знаете? – В этой больнице он не мог найти себе защиту.

Сосед по палате охнул:

– Ну да. Чего-нибудь мне притащил?

Показалась рука, ставшая ощупывать тело Яна. Голос сокрушенно огласил:

– Чисто все. Нет ничего.

Ян Вэй вставил:

– Должно быть, все сдал, когда госпитализировался. – На волне нервов он будто что-то припомнил.

Собеседник спросил:

– Сигарет нет?

– Нет сигарет… – отозвался Ян Вэй.

Сосед был таким же старым хреном, как и Ян Вэй: обтянутым обвислой кожей скелетом с изогнутым носом и смуглым скукоженным туловищем, под которым не наблюдалось конечностей. Из-под робы тянуло малоприятным душком падали.

Прикрыв глаза, человек деловито заявил:

– Говорят, что ты суперраспространитель. Как птица, несущая вирусы. Только и знаешь, что доставлять всем неприятности. К тому же ни денег, ни сигарет не приносишь.

Ян Вэй попытался оправдаться:

– Машина сказала, что со мной все нормально.

– В больницах не бывает нормальных людей. Если здесь и есть какая-то норма, то только то, что нормально быть ненормальным, – отсек собеседник. – Никуда бежать не надо. Посиди в больнице – вылечишься.

Пациент представился Лоуби[2]. Неприязни в свой адрес Ян Вэй от него не ощутил. Оттого ему впервые с момента возвращения в палату полегчало на душе. Он оценивающе пригляделся к собеседнику.

Лоуби заявил:

– Не гляди на меня. Лучше смотри в книгу. – В руках у него появилось руководство: «Принципы больничного инжиниринга». – Больница – тот еще университет, – пояснил Лоуби.

Ян Вэй заметил:

– А я-то думал, здесь лечить должны.

– Я прежде посещал вузы, но в сравнении с больницами университеты – неудачная шутка человечества! – отозвался Лоуби.

Лоуби рассказал, что до поступления в больницу он был начальником какого-то правительственного отдела. И белым днем, и черной ночью сидел он на работе, прицениваясь к тому, какого цвета лицо у главы управления. А по возвращении домой Лоуби еще приходилось ухаживать за больными родственниками. При всем желании у него совсем не было возможности читать книги. Наступила пора наверстывать упущенное.

Ян Вэй не без отвращения разглядывал пропитанные мокротами сизо-седые волосы Лоуби и думал про себя: «Не в вуз ли для престарелых я угодил?»

3. На склоне лет приютился я в лодочке из листьев

Лоуби тоже заснул. Убедившись, что никто на него не обращает внимания, Ян Вэй сполз с кровати и выскользнул из палаты. Ему хотелось понять, что же произошло на самом деле. И тут ему открылось, что он оказался на борту какого-то судна.

С палубы открывался вид на раскинувшееся во все стороны света алое море, которое неистово полыхало возносившимся ввысь столбом света, словно кто-то взял и поджег крупное нефтяное месторождение. На водной поверхности дрейфовала россыпь походивших не то на мыльные пузыри, не то на цветочные почки пурпурных бляшек. Все море казалось затянутым ими. Ни суши, ни островов нигде не было видно. Корабль резво продвигался вперед, прорываясь через неспокойные воды под сиянием небесных светил, будто порожденных теми же волнами.

Поверх ватерлинии судно было выкрашено в серебристо-серый цвет. На обоих бортах и палубе были выведены красные кресты. Над мостиком вздымалось знамя с тем же красным крестом на белом фоне. Это был корабль-госпиталь, громадная махина, больше даже нефтевоза, выше даже авианосца, целый плавучий город. Нет, даже не город – величественный мегаполис. Все обозримое пространство между морем и небом заполняли бросающиеся в глаза знамена с красными крестами, возвышающиеся над массивными джонками, которые, источая блеск и сияние, плыли нос к носу, бок к боку.

Ян Вэю снова стало невыносимо больно. Вновь возникло ощущение, что он устал от жизни. Лучше уж броситься в море и сразу же покончить с собой. Тут палубу наводнил клокочущий поток больных. Пол сразу накрыло, как свежевыпавшим снегом, покровом гнойных мокрот. Больные на каждом шагу норовили поскользнуться, им приходилось, зажав оба виска, махать руками влево-вправо заместо весел. От макушек их голов поднимался безбрежно-белый водяной пар, сливавшийся в массив пронизанного светом тумана. К пациентам выкатила целая бригада роболеков, но они неотрывно завязали в мокротах и продвигались сквозь них медленно, будто нашкодившие сорванцы, пришедшие на поклон к учителю.

Неловко было Ян Вэю помирать в такой ситуации. Он обратился к одному из пациентов:

– Эй, вы откуда?

Растерянно поглядев на нескрывающего срам Ян Вэя, больной заявил:

– Везде море, откуда мы еще можем быть?

У Ян Вэя в мозгу всплыл смутный контур суши. Не думал он когда-либо, что на склоне лет будет бороздить водные пространства.

Товарищ по болезни добавил:

– Вижу по тебе, что болезнь у тебя не из легких. Вступай в Общество самоизлечения!

Оказалось, что Общество самоизлечения – это учрежденная больными организация, члены которой не рассчитывали на лекарственные препараты, а пытались поправить здоровье всякой заместительной терапией.

Участники Общества с жалостью рассматривали Ян Вэя. Тот, не находя места тревожным мыслям и трепещущей плоти, поспешил ретироваться в палату.

На прикроватной тумбочке Ян Вэй обнаружил экземпляр «Принципов больничного инжиниринга» и решился их просмотреть. Может, там найдутся какие-то ответы? Но, не пролистав и нескольких страниц, Ян отрубился.

Впрочем, он вскоре проснулся от страшной боли. Юдин за ухо стащил Ян Вэя с койки. Начался очередной раунд обучения и обменов среди обитателей палаты.

4. Сколько раз еще явится посланник по особым поручениям?

Обучение и обмены были строго обязательным ежедневным мероприятием, ничуть не менее важным, а скорее даже куда более важным, чем инъекции и прием лекарств. Без обучения и обменов же эффекта от лечения и вовсе не будет.

Обучение и обмены были организованы Комиссией самоуправления больных. Под руководством этой структуры пациенты сами заправляли в палатах, вовлекаясь полномасштабно в процесс лечения и становясь эдакими «пассажироврачами». Только так можно было осуществить выдвинутую в «Принципах больничного инжиниринга» фундаментальную идею: «Больной – центр всего».

Чудобольной выступал председателем Комиссии самоуправления. Он и рассказал больным массам о собиравшемся выступить перед ними лекторе:

– Это самый почтенный, заслуживающий наибольшего доверия педагог на нашем судне. Потому его называют «мэтром медицины». Великим, прославленным, единственным настоящим мэтром медицины! Вот кто наш благодетель! Несмотря на тысячу дел, которые ему нужно переделать, он навестил нас в палате, чтобы изгнать из наших тел недобесов! Если кто-то из вас не будет внимательно слушать лекцию и мэтр медицины от того расстроится, то вам придется еще тяжелее, чем сейчас. Подумайте об этом! Вы же хотите живыми сойти с корабля!

Обучение и обмены проводились в заочной форме. Мэтр медицины лично не заходил в палаты, а представал перед участниками в виде изображения. Наверное, палат было слишком много, и он не мог их все разом обойти.

Загорелся единственный телеэкран в палате. На мониторе показался лектор. Это был человек средних лет с маленькими глазками и небрежно наброшенным на плечи белым халатом. Желтоватое лицо оплыло жировыми складками. Лоб прикрывала скудная челка. Выглядел «мэтр» одновременно страшно умным и беспросветно тупым. По факту, это был главред газеты «Новости медицины и фармацевтики Китая», но он обзавелся, ко всему прочему, титулом старшего врача. Больные держались так, будто всю ночь пересчитывали звезды под месяцем в ожидании появления мэтра медицины. И вот настал самый вдохновляющий момент их дня.

Главред поприветствовал всех:

– Уважаемые больные, рад вас видеть!

Больные ответили хором:

– Рады видеть вас, доктор!

Главред огласил:

– Как же вы все намучились!

Больные массы отозвались:

– И поделом нам!

Главред, не без надменности представившись, пояснил, что он – заново воссозданный человек. Как-то раз он погружался за образцами на морское дно, а ему акула взяла и отгрызла сразу оба яичка. Во время оказания скорой помощи роботы взяли остававшиеся у главреда здоровые клетки и трансплантировали их в ткани тестикул хомячка. Дождались, когда все отросло, как надо, порешили хомяка, срезали у трупика добро и присобачили обратно главреду в мошонку. Так наш просветитель и обрел вторую жизнь, за что премного благодарил больницу. С тех пор главред самозабвенно ушел в работу. Вклад его по достоинству оценил начальник больницы. Тот его и направил консультировать больных по части «Принципов больничного инжиниринга».

Главред двинул речь:

– «Принципы» – это наше руководство к действию. Они отражают основополагающие идеи начальника больницы. «Принципы» дают всем нам понять, что больнице для сохранения стратегической решимости и преодоления беспрерывно надвигающихся внезапных кризисов нужно исходить из некоторых неизменных договоренностей. Это позволит нам в ключевой момент отринуть от себя бури эмоций и принять разумное, трезвое решение по поводу лечения. Только так мы сможем разделаться с болью. Важно помнить, что стремящаяся всегда к выходу на самое возвышенное плато для собственного подъема больница требует от нас достижения коллективной зрелости в философском отношении и формирования теоретической системы, которая не посрамит всех нас в такую эпоху… Ядром «Принципов» выступает уважение медработников к воле больных. Это важный долг в процессе демократизации больницы. Однако не стоит полагать, будто это значит, что все нужно пустить на самотек. В своем мировоззрении больные должны поспевать за колоссальными переменами. А увязать чаяния масс с интересами больницы – задача не из простых. В отдельных палатах мы наблюдаем тенденцию к популистским настроениям. Это тоже есть болезнь в некотором роде. Но не тревожьтесь. За счет лечения и эту хворь мы превратим в глубокое чувство любви к больнице. В первую очередь нам надо одолеть недобесов, которые овладели нами духовно! Никакое внешнее вмешательство не способно стать существенной силой для того, чтобы воспрепятствовать дальнейшему поднятию больницы с колен. Может показаться, что мы во всем пассивны и зависимы. Но стратегическая инициатива – за нами! Вот только корабль-госпиталь наш так велик, а обстановка так сложна, что приходится запасаться терпением насчет излечения болезней. Будьте активны, сохраняйте оптимизм. Важно сознавать, что не только проблема, но и ее решение – это некий процесс…

Наконец-то увидав хоть одного врача, Ян Вэй немного расслабился. Но он толком не понимал, что имел в виду главред. Оставалось слушать, растерянно теребя уши и почесывая щеки.

Впрочем, текст лекции тонул в возгласах пациентов, к которым примешивался довольно сильно диссонирующий со всем полотном звук. Это, не стерпев мучений, зашлись криком тяжелобольные. Жалко их даже стало. Пациенты могли рассчитывать на лечение только по завершении обучения и общения друг с другом. Для такого нужны колоссальные силы тела и духа. А их безнадежным пациентам как раз и не хватало. Так что не дано им было излечиться. Вот и явился к ним главред, потому что выздороветь не получалось.

Чудобольной приказал Юдину обходить палату. Тот, кто смел жаловаться на боль, сразу получал люлей. Под предводительством Чудобольного все громкими и продолжительными аплодисментами поблагодарили главреда за лекцию. Чудобольной раболепно обратился к главреду:

– Великий благодетель наш, когда вас ожидать в следующий раз? Мы будем рады, если вы осените вновь своим присутствием наши стены. Надолго не лишайте беспомощных больных вашего присутствия.

Главред сдержанно закивал со своего экрана:

– Обязательно еще у вас буду! Больница никого не оставит.

Распрощавшись с главредом, больные принялись за коллективные дискуссии о «Принципах», не забывая расхваливать мэтра медицины за добродетельность и разглагольствовать о перспективной реабилитации. Ото всех ожидалось единство мнений, безоговорочная вера, соблюдение предписаний врачей и усердное лечение. Больные массы во время обсуждения то и дело роняли слезы и сопли. Кто-то настолько разволновался, что с ним прямо на месте случился инсульт, и он в беспамятстве повалился на пол.

5. Судачат по старости люди о безумствах юности

Обучение и обмены закончились. С препаратами явились роболеки. Прежде чем принять лекарства, больные массы под руководством Чудобольного продекламировали наизусть важные строфы из «Принципов» и яркие пассажи из передовицы «Новостей медицины и фармацевтики». Только после этого все заглотнули таблетки и микстуры. А то не оправдались бы ожидания мэтра медицины.

Затем Чудобольной объявил время игр. В палате у него одного была огромная койка с вместительным ложем и прочной рамой. Койка эта солидно возвышалась над прочими. В изголовье кровати, будто напоказ, были выставлены длинным рядом инструменты для биопсии, специальные трубочки и датчики биомониторинга. Доверенным среди пациентов Чудобольной дозволил вскарабкаться к себе на постель. Уселись они кружочком и начали играть в карты, да и не просто так, а на деньги, собранные с товарищей по болезни. Только тут Ян Вэй понял, что местные больные вовсе не все личные деньги сдавали больнице. У каждого была заначка. Игроки периодически горланили:

– Вот тебе аспирин!

– Крою омепразолом!

– Нате вам зовираксик!

– Сдохни! Вот тебе азитромицин!

Ян Вэй от Лоуби узнал, что Чудобольной до поступления на корабль был профессиональным свиноводом, собственником кооператива по разведению хряков. В те времена Чудобольной неизменно принимал грозный вид, всюду ходил с кнутом в руке, неустанно подстегивая кабанчиков, чтобы те как можно быстрее бежали по полю. По несчастному стечению обстоятельств, Чудобольной подхватил болезнь Моргеллонов, и с того момента все пошло наперекосяк. Заболевание это страшное, от одного его названия волосы дыбом встают. Больному кажется, будто у него прямо под кожей копошатся то ли насекомые, то ли паразиты, а на коже возникают с трудом заживающие ранки, из которых сочатся волокнистые субстанции голубого и белого цвета.

Однако Чудобольной не покорился недобесу. Во время предвыборной борьбы за председательство в Комиссии самоуправления он решительно откликнулся на призыв «Новостей медицины и фармацевтики», сделал из палаты передовую низовую ячейку в реформировании и совершенствовании лечения, удостоился звания «мэтра медицины» и тем самым успешно избрался на должность. Впрочем, ходили слухи, будто «мэтр» купил себе голоса. Плюс Чудобольной собирал с новоприбывших пациентов деньги и вещи. Перетянув на свою сторону побольше почтенных больных, он устроил филиал черного рынка по перепродаже медикаментов и лечебной аппаратуры.

Ян Вэй уразумел, что его поместили в палату геронтологического отделения. Помещение это было мрачное, глухое и холодное. Повсюду, где это было возможно, развелись сгустки плесени, а в промежутках между ними все было загажено плевками и прочими нечистотами и выделениями. Эдакий парк увеселений для клопов и вшей. Под койками не протолкнуться было от причудливых выводков разнообразных морских гадов. Были здесь какие-то подобия и каракатиц, и морских огурцов, и моллюсков, и улиток, и крабов, и змей. Также были и создания ни на что не похожие, будто внеземного происхождения. Единственным средством поддержания хоть какой-то санитарии в помещении были устраиваемые новичкам омовения из шланга, от которых в палате сразу случались паводки. Больные резались в карты и курили. Плотные клубы тумана вперемешку с миазмами вызывали приступы кашля и одышки, от силы которых Небеса наверняка с радостью бы обменялись местом с Землей. Совсем тяжелобольные, которых невозможно было вовлечь ни в какие игры, валялись на постелях и без устали стонали. Кто-то из пациентов, промотав все деньги, отправлялся глазеть телевизор. Никто не хотел уступать право выбирать канал, за которое разворачивались нешуточные побоища. Триумфатор решал, что все будут смотреть, но прежде сверялся с Чудобольным и только с его дозволения менял канал. Больные массы, разместившись квадратной матричкой по скамьям, приступали к просмотру. Телевизионных каналов было немного, да и те были сплошь больничными. При этом все пациенты разделяли мнение, что программа телеканалов была неимоверно скверной и ни в какое сравнение не шла с «Новостями медицины и фармацевтики». Ведущие резонерствовали с глубоко серьезным видом крайне общими словами. И еще слишком часто мелькала реклама медикаментов. Правда, это не мешало больным массам извлекать из просмотра много удовольствия. Среди передач значились такие, как «Новостной блиц», «Мир животных» и «Эстрада». Еще крутили мелодраматичные сериалы – сплошь кровопускания псам, где в древних одеяниях выступали больные-актеры. Эти третьесортные зрелища, в которых искусство и не ночевало, были все же занимательнее «Новостей медицины и фармацевтики», и зрители то и дело прерывисто хохотали. В такие моменты больные массы забывали на время о боли, которая оставалась, впрочем, вечным лейтмотивом жизни в палате.

Благодаря телевизору Ян Вэю кое-что открылось о внешнем мире. В новостях без остановки твердили о неизведанных сюжетах, разворачивавшихся «по ту сторону моря». Правда, никто толком не знал, что конкретно там творилось. Где-то Ян уже слышал это «по ту сторону моря». Только никак не мог припомнить, где именно.

Снова завязалась драка. Весь изогнувшись, Юдин – прежде чемпион мира по бегу на 100 метров с барьерами – ринулся вперед, напоминая в этот момент орангутана. Обильно бранясь, бывший спортсмен попытался опрокинуть телевизор. Другой больной, которого прозвали Шаньсаем[3], выдернул инфузионный флакон и ударил им Юдина. Стекло разлетелось на осколки с шелестом дождя. Повсюду разлилась грязно-красная свежая кровь и пожухло-желтая жижа. Ян Вэй осторожно осмотрелся и заметил, что все больные были людьми дряхлыми и жалкими. И болезни их были сплошь и рядом старческими: глаукома, катаракта, гиперплазия предстательной железы, пролапс поясничного межпозвоночного диска, цервикальная спондилопатия, остеопороз, гипертония, болезнь Паркинсона, подагра, диабет, эмфизема легких, легочное сердце, кальцификация митрального кольца, атеросклероз, хронический мозговой синдром, лейкемия, разные виды злокачественных опухолей и прочее в том же духе. Вся эта честная компания испытывала пристрастие к мордобою, однако, в силу старческой немощности, междоусобица заканчивалась лишь вялотекущим барахтаньем в тине. Падали все в грязь и подняться уже не могли. И при этом никто и не думал о том, чтобы взять передышку. Они продолжали прямо на полу качать головой, хватать друг друга за уши, тыкать друг друга в глаза и волочить друг друга за петушков, желая забить оппонентов до смерти. А бывало так, что и действительно кого-то умерщвляли. И тем самым победитель демонстрировал Чудобольному, что он еще полон жизни.

Когда схватка заходила в тупик, Чудобольной принимался с койки пиликать на скрипке. Сигнал, что драке конец? В действительности это было только начало. Чудобольной отдавал распоряжение Юдину, и тот, набычившись, срывался с койки с высоко поднятым над головой шприцем, который, предположительно, должен был символизировать драгоценный меч, и, оседлав скамейку, под пронзительный вопль и цоканье «скакуна» бросался во главе больных масс на врага. Вот тогда начиналась подлинная бойня. Старенькие видеокамеры подхватывали зрелище, записывали материал и перенаправляли его телеканалам для эфира. Резня выступала свидетельством того, что больные восстанавливаются и идут на поправку. Очередной результат обучения и обменов. Ведь тяжелобольной человек драться не в состоянии. И все с красными от напряжения глазами наблюдали за битвой, вслушиваясь в добротные удары кулаков. По приказу Чудобольного Шаньсай вставал на стрёме у входа. Если появлялись роболеки, то подавался знак, и все немедленно утыкались в койки и изображали из себя убогие души, пребывающие на смертном одре.

Три раза в день роботы привозили в палату медикаменты. Это был своего рода обряд с элементами перформанса. Лекарства также можно было доставлять удаленно по трубкам, чтобы они сами собой поступали в тела пациентов. Ни температуру, ни артериальное давление роботы никому не замеряли. Все основные показатели в автоматическом режиме считывались датчиками, установленными на одежде или непосредственно внутри пациентов. Данные обрабатывались и анализировались центральным компьютером.

По случаю возвращения в палату Ян Вэй купил себе пациентскую робу, которая официально именовалась «персональным ассистентом по цифровому лечению». Не обзаведись Ян таким «помощником», то как бы он доказал, что больной? А человек, не способный доказать, что он больной, может сразу подыхать. Робы отпускались по ценам, установленным Чудобольным. Денег у Яна не было, да он и не собирался поначалу себе что-либо покупать, но Чудобольной приказал Юдину отвесить новоприбывшему тумак за такие мысли. Пришлось Яну писать долговую расписку о том, что, когда у него все-таки появятся деньги, он обязуется выплатить сразу и заем, и проценты с него. Похоже, комплект, который выдали Яну, остался от уже почившего пациента. Сказать, сколько тел пережила роба, было проблематично. Ткань давно прогнила и усохла. От многих компонентов робы остались одни дыры.

Когда роботы уехали, Чудобольной реквизировал все медикаменты и перераспределил их по-своему. Больше всего лекарств доставалось людям двух сортов: тем, кто лупил сильнее всего, и тем, кто больше всех проигрывал в карты. Запасы медикаментов на корабле потихоньку иссякали. Как по-научному воспользоваться и рационально применить имевшиеся препараты? Комиссия самоуправления больных и существовала для того, чтобы централизованно все планировать. Если тридцать доз Аторвастатина распределить поровну на десять человек, то они за один день их сожрут, а эффект от того будет нулевой. Если же эти дозы разбросать на двух-трех человек, то каждый получит достаточную на день порцию, но ведь все равно ничего не останется на потом. А потому не лучше ли дать нормальную дозировку лекарства одному-единственному человеку в надежде, что когда-нибудь он хоть чуток поправится?.. Эти и многие другие сложные опции служили испытанием Чудобольного на мудрость. И каждому варианту действия можно было найти должное обоснование в «Принципах больничного инжиниринга».

Роботы также доставляли в палату трехразовое питание, которое неизменно составлял суп из морской капусты и рыбьих костей с пампушками на крабовом мясе. Здесь это величали «питательными обедами». Чудобольной забирал себе и все эти вкусности и тоже перераспределял их на свое усмотрение. Самому себе он выделял три порции. А некоторые больные вообще ничего не ели. Так что Ян Вэю нередко приходилось голодать. На корабле-госпитале во всем чувствовался материальный дефицит. И такое положение вещей сохранялось на протяжении долгого времени. Больные подходили друг к другу за милостыней. А кое-кто отлавливал по палате каракатиц, морские огурцы, моллюсков и улиток и ел их.

Впрочем, ни приемы лекарств, ни приемы пищи не были главным действом. Наиболее важным мероприятием оставалось обучение и обмены. Больные были разделены на множество учебных групп, в каждой из которых состояло по нескольку человек. В одной группе с Ян Вэем оказались Лоуби, Юдин, Сюаньцинь и Цзинпай[4].

6. Всегда задерживают нас прелестные места

С того времени, как Ян Вэя насильно засунули в геронтологическое отделение, ему все не попадались на глаза, если не считать главреда в телевизоре, врачи, совершавшие обходы по палатам. Яну захотелось уяснить себе это обстоятельство. Но товарищи по болезни всячески избегали общения с ним на эту тему.

Как-то Сюаньцинь сполз с кровати, подошел к Яну и говорит:

– Пошли на прогулку?

– Пошли. На прогулку? – удивился Ян.

– Да, вон из палаты!

Ян Вэй предположил:

– Это что-то по части самоизлечения?

– Не, не, обычная прогулка! – заверил Сюаньцинь.

«Будто на корабле есть куда прошвырнуться, – подумал про себя Ян Вэй. – Здесь же все больные, утомленные духом и лишенные сил». Или неужто Сюаньциню вовсе и не было больно? Однако, как и все пассажиры, Сюаньцинь со всей очевидностью болел. Лицо у него было приплюснутое, черты шероховатые – не физиономия, а грецкий орешек. Брови и зубы у него напрочь выпали, а тело венчал горб. Зато в глазах продолжали мелькать искры. Прежде чем оказаться на судне-больнице, он был директором элитной средней школы. Все его учащиеся померли из-за болезней, а Сюаньцинь так и продолжал жить дальше. Вот его и увезли в больницу.

– Дрейфуем мы по миру, не знаем, где оставили края родные. Вернуться обратно – нельзя, а по ту сторону моря никак не доплывем. Так что по пути грех не поглядеть на открывающиеся перед нами пейзажи и места. Нагуляемся так, что о себе, родимых, забудем, – пояснил Сюаньцинь.

– Так твои болезни – в костном мозгу. Все тело у тебя болит, двигаться не можешь, – заметил Ян Вэй.

– Мы с тобой – из геронтологического отделения. А чем больше у заядлого больного не получается ходить, тем больше ему ходить хочется. Если нет прогулок – время никак не скоротаешь. А если время не коротаешь – пора умирать.

– Не боишься, что забьют до смерти товарищи по болезни?

– Не, это же чисто чтобы пошататься. Погуляем вне палаты, отыщем что-нибудь интересное, постоим, посмотрим и забудем о том, что вообще смерть бывает. Забудешь смерть – значит умрешь потом спокойно, – заключил Сюаньцинь.

Никогда прежде в жизни Ян Вэю не приходилось слышать столь причудливые утверждения. Остальные пациенты то ли не осмеливались, то ли не могли ничего сказать, а вот Сюаньцинь прямо так ему все и выложил. Поколебавшись, Ян все-таки согласился. Лучше уж подыхать, чем жить в тумане и неизвестности. Ян опасался, что умрет с раскаянием на сердце. А прогулка, судя по всему, давала, по крайней мере, возможность сгинуть бесстыдно.

Ян Вэй вслед за Сюаньцинем покинул палату. Как оказалось, они не вдвоем, а целой компанией отправились на разведку. С ними пошли еще Юдин и Цзинпай. Лоуби тоже покатился на своей коляске, показушно прижимая к груди томик «Принципов больничного инжиниринга». Все они состояли в одной и той же учебной группе и будто буднично отправились вместе прогуляться. У этого занятия даже было официальное название: «Лечебные туры».

Ян Вэй согласился увязаться за Сюаньцинем еще и потому, что надеялся по пути найти ответы на тревожившие его вопросы: «Кто я и откуда? Чем болею? Лечили ли меня уже чем-то? Как я оказался в геронтологическом отделении? И когда умудрился состариться? Корабль-госпиталь несется против времени? Куда подевались врачи? И как мир стал таким? Или же он всегда таким и был?»

7. Обгоняют скорого скакуна бамбуковый посох и пара лаптей

Они сбросили пациентские робы, переоделись в гражданское платье, смастеренное из простыней, и обувку, сотканную из водорослей, и, вооружившись метлами вместо тросточек, отправились на смердящую палубу под пылающим небом. Будто действительно решили развлечься неспешным променадом, повидать окрестности.

Снова в глаза бросился размах судна. Оно раскинулось на все стороны олимпийским парком, над которым вздымалась беспрерывная гряда надстроек, убегавшая нескончаемой чередой вдаль и возносясь неимоверно высоко ввысь. Здания были сплетены в единое целое огромным количеством канатов, складывающихся во впечатляющую паучью сеть. Домики были выстроены как попало и стояли неровной насыпью. Некоторые из них были овальной формы, другие напоминали ящички, третьи – петли, четвертые – яйца и так далее. Выглядело все это актуальным арт-объектом, собранным из модулей.

Большое море накатывало могучими волнами, блистая открытым пламенем. Для Ян Вэя этот океан складывался в непроницаемые высокие застенки, которые отделяли больницу от некоего скрытого внешнего мира. Ян предположил, что на такие меры могли пойти только ради изоляции инфекционных заболеваний. Заполнили больными целый корабль под завязку и окружили его морем-оградой. Кто выступил со столь оригинальным замыслом? Пациенты могли куда угодно забредать на корабле, но никто сбежать из больницы не смог бы. Все продумано до мелочей.

Повсюду виднелись стационарные или летучие сканеры и датчики – составные частички биометрических установок. Строения были обвешаны крупными изображениями одного и того же господина средних лет: мэтра медицины, человека высокого и сухощавого, благовоспитанной наружности, в очках в черной оправе. Выглядел он интеллигентно. На его лице сияла улыбка. Одет мэтр был в аккуратно отглаженный белый халат. Ян Вэй задумался. Начальник больницы? Однако врачей во плоти он что-то пока на судне не встречал.

Сборище больных, подобно тургруппе, вольно бороздило палаты разных отделений, каждое из которых радовало взор достопримечательностями. Отделения наслаивались друг на друга, поднимаясь обрывистыми выступами и спадая вниз острыми гребнями. Размещались отделения на палубах с третьей по тридцать вторую. На первой палубе организовали диагностическое отделение, на второй – хирургическое. Все остальное пространство составляли палаты больных. Помимо портретов эскулапа, на ветру еще колыхались красочные вымпелы, которые якобы смастерили и преподнесли судну благодарные пациенты. На знаменах были сплошные хвалебные речи: «Прежде чем отправиться за чудодейственным средством на рынок, вспомни, что самое действенное излечение дарует Море», «Вырежем без остатка скорым скальпелем затаившуюся в нас угрозу, действенным искусством врачевания одолеем застаревший недуг», «Наш божественный край целебен! Неужели вам когда-либо доводилось встречать больных на Востоке?», «Тепло приветствуем мы друга ковыляющим на ногах, радостно провожаем друг друга легкой поступью».

У главного входа в каждую палату высилось, подобно памятнику, электронное табло, на котором крутились цифры, обозначавшие общее число больных на корабле. Строки были длинными и не умещались на дисплее. Цифры не складывались. На экранах вертелись числа от трехсот тысяч до трех миллионов – разница немаленькая. Сколько же пациентов вмещало судно? Таких подробностей больным знать не полагалось. Им оставалось высматривать нужные им номера и имена, а также ожидаемую продолжительность жизни.

Тургруппа больных посетила занимавшее огромное пространство отделение абдоминальной хирургии. На многие тысячи человек здесь было всего несколько сот коек. Каждый день приходилось кулаками заново перераспределять места. В таких обстоятельствах число обитателей отдельно взятой палаты действительно будет очень сложно установить точно. Видя такую картину, Ян Вэй подумал, что ему это все было до боли знакомо. Словно он и сам здесь успел пожить. В инфекционном и дерматологическом отделениях людей было даже больше. Больные разобрали листовое железо с бокового киля и учинили самострой. Получилась неровная и запутанная громада, напоминавшая гору трущоб. Там все и схоронились. А вот в отделении общей медицины палаты были помельче, поуютнее, попадались даже комнатки на трех, двух и одного человека. Занимали их пациенты различного социального происхождения. Ухаживали за ними в индивидуальном порядке специально приставленные роболеки.

На перекрестке группка наткнулась на разбросанные в произвольном порядке трупы пациентов. Их сюда нашвыряли еще живые товарищи по болезни. Отвечавшие за уборку тел роботы не спешили разбираться с грудами. Лоуби заметил, что у машин от морской воды изъело все электросхемы. Снова пронеслись мимо, прокладывая себе дорогу, представители Общества самоизлечения. Ян Вэй не без зависти посмотрел на бегущих трусцой и подумал, что они меньше кого-либо на корабле чем-то были озабочены. Будто уже скинули с себя все оковы. Сюаньцинь же заявил:

– Эта шайка и других, и самих себя обманывает. Присмотрись к ним. Это только кажется, что они бодро несутся. А по факту все уже передохли, это двигатели с постоянным магнитом, которые у них установлены внутри, поддерживают видимость, что там теплится жизнь.

Туристы еще зашли посмотреть ВИП-палаты на 13-м этаже. Эти помещения еще называли «палатами вечно живых». Больные лежали на койках в полной неподвижности. Все ЭКГ демонстрировали одну и ту же прямую линию, однако ИВЛ-аппараты в глотках пациентов продолжали работать, жужжа роем комариков. Медицинской помощью здесь занимались более продвинутые роболеки, которые применяли для лечения всевозможные препараты. Больных неизменно поддерживали в состоянии оказания экстренной помощи, хотя в действительности им ничем уже нельзя было помочь. Сквозь гнилую плоть просвечивали косточки. Это и был основной источник вони, распространявшейся по кораблю-госпиталю. Зато настенные мониторы продолжали крутить улыбающиеся лица и веселые речи пациентов при жизни.

Сюаньцинь пояснил:

– Эта банда выложила приличные деньги и вступила с кораблем-госпиталем в долговременные отношения. Возможно, эти люди и были среди первых устроителей нашей флотилии. Получали они первоклассное лечение, отсюда – нехватка высококачественных лечебных материалов.

Юдин захлопал и загоготал:

– И померли. Все померли!

Цзинпай пронзительно взревел:

– Передохли, а койки не освободили!

Лоуби пробормотал:

– Не стало их – так честнее.

Ян Вэй же подумал, что больные в ВИП-палатах получали более качественный уход, однако держались за жизнь не столь крепко, как пациенты из палат попроще, где лечение было похуже. Если это так, то, значит, есть все-таки некоторая уравниловка. И повышается общее сознание ценности жизни.

Гуляющие также добрались до 33-й палубы. Здесь были устроены плавательные бассейны, теннисные площадки, парные, массажные кабинеты, клуб по игре в шахматы и карты, кинотеатр и многое другое. Однако пациенты по большей части предпочитали сидеть по грязным палатам и развлекать себя сами. Сам-себе-турист вроде Сюаньциня был здесь в диковинку. От лечебных туров сердце трепетало сильнее, чем от самоизлечения.

Идти дальше вверх было затруднительно. На самой верхотуре корабля блистал целый выводок чего-то, напоминавшего мохнатые светила. Сияние это сетью охватывало и оглашало все вокруг нестройным хором трескучих звуков. Разглядеть, что именно там светило, не было никакой возможности. Все обилие деталей тонуло в ярком свечении огненного моря. Больным путь наверх был заказан.

8. Не без сожаления вверяю себя далекому берегу

Тургруппа больных утром снова вышла на променад, исходила и осмотрела все вдоль и поперек. Притомившись, они устроили передышку, поели и приняли лекарства. После чего экскурсия продолжилась. Под вечер компания добралась до – 1-й палубы, где оказалась постройка, устроенная из старых контейнеров. Это была обитель докторов. На контейнерах небрежным почерком было выведено: «Врачебные кабинеты». Надписи вызвали беспорядочные воспоминания.

Сюаньцинь заявил:

– На прогулку мы вышли как раз в поисках врачей, поглядеть, куда они запропастились. Вот вам тайная достопримечательность.

Экскурсанты заглянули в щель одного из контейнеров. Им открылась убогая и плохо прибранная комнатушка, в которой громоздились загаженные складные кровати. Дополняли их покрытая тонким слоем пыли лечебная консоль и грязный умывальник. Посреди помещения отупело стояла отара усохших до обтянутых кожей скелетов врачей, чьи серые лица мрачно созерцали бессильно откинувшегося на стуле доктора средних лет, сипло вещавшего без остановки, как ученик начальных классов, тарабанящий вызубренный урок.

Ян Вэй удивленно поинтересовался:

– А чего это доктора здесь попрятались?

Ответил Сюаньцинь:

– Их попросили оставить палаты. А то они и так на грани исчезновения.

– А это кто? – сочувственно спросил Ян, кивнув в сторону сидящего врача.

– Доктор Мэйло[5], начальник геронтологического отделения.

Собравшиеся вокруг доктора Мэйло коллеги излагали «историю болезни» – в сущности, лечили воображаемого больного. Тем самым они будто переносились в былые дни, когда криком чуть ли не призывали себе на подмогу ветры и тучи, верша чужие судьбы, и утихомиривали свое желание врачевать. Ну и заодно, на всякий случай, готовились к тому возможно грядущему дню, когда их вновь распределили бы по палатам. Монотонные разъяснения затягивались. Доктора твердили одно и то же, словно их спросонья охватила сомнилоквия. Действо это можно было уподобить беспрерывным съемкам одного-единственного кинокадра. Физиономия у Мэйло отливала синевой металла и не выражала абсолютно ничего. Врач походил на неприступный морозный пик. Только вершина его вместо снега была укрыта хаотичными клочьями подернутых проседью волос, а тело обволакивал белый халат в грязных подтеках.

Внезапно Мэйло открыл рот и перебил разглагольствования:

– Ладно уж вам, даже я вас не понимаю! Искусство врачевания наше достигло той стадии деградации, когда и на людях стыдно показаться… А вы же сливки науки! Ну чего мы с вами тратим впустую время? Давайте уж перейдем к сути!

И снова все началось сначала. За одну минуту обсудили все ключевые моменты: состояние больного, течение болезни, предполагаемый диагноз, корректную методику лечения, сомнения… Те врачи, которые не могли высказаться вразумительно, отсеивались директором Мэйло как непригодные к «врачебной практике» и высылались на палубу. Это было предельно суровое наказание, ведь на палубе размещались палаты больных, выродившихся в хищников. У красноглазых пациентов беспрестанно урчало в животе. Врачи вконец утрачивали всякую способность поддерживать отношения с больными. Если у кого-то из них вообще когда-либо наблюдался такой дар.

Среди прочих был доктор Силинь, который двадцать семь раз подступался к сдаче «истории болезней» и все равно не заслужил одобрения доктора Мэйло. От того Силинь горько разрыдался. Мэйло признал, что воображение подчиненного иссякло и что его следует изгнать во «врачебную канцелярию».

Лоуби, обращаясь к Ян Вэю, заметил:

– Посчастливилось же тебе увидеть наши резкие перемены, достойные чуть ли не костюмированной драмы! Где ты еще увидишь, как доктора на словах лечат больных? Без этого они вконец растеряли бы все физиологические функции и выродились бы в нечто типа глистов. Смотри, как они унижаются и уменьшаются. Раньше они порхали по больницам в белых халатиках, так выматывались после каждого ночного дежурства и телом и душой, что ноги едва волочили. И глоток воды себе позволить было что заглянуть в сортир. Что уж говорить о том, чтобы ненадолго присесть и отдохнуть. И тогда они ежеминутно жаловались, все как один утверждали, что так работать нельзя. А самих охватывало такое воодушевление! Думали, что они ровня небожителям. А теперь все они, как один, сидят без работы и молчат, боятся остаться совсем не у дел. Сожалеют без конца, сетуют на то, что было раньше… Но жить дальше вместе с больными они не могут.

Ян Вэй думал было спросить, как это врачи умудрились так глубоко погрязнуть в депрессии, но с языка у него сорвалось следующее:

– Жить дальше? Так врачи же все равно не умирают!

Этим Ян испугал и самого себя. Товарищи по болезни смерили его странными взглядами. Откуда это какому-то Ян Вэю было известно, что врачи не умирают? На корабле-госпитале об этом никто не знал. Многие больные вообще забыли, что доктора существуют. Выход на палубу с целью поглазеть на врачей был сопоставим с посещением зоопарка, чтобы повидать заметно поредевшую семью панд.

На врачебной летучке теперь обсуждались конкретные случаи болезней и ролевые игры. От того врачи немного расслабились и, отступая от установленного порядка, начали обмениваться забавными слухами и пересудами о пациентах. Завладев данными из центрального компьютера, доктора получили доступ к некоторой информации по больным. Благодаря этим крупицам знаний в слова врачевателей привносилась доля правдоподобия.

На этот раз все признали, что наибольший интерес вызывает Шаньсай. Тот до поступления на корабль был менеджером крупной компании. У Шаньсая случилось психическое расстройство на базе стероидов. И к тому же он заболел СПИДом. По большей части пациент тихонечко сидел в уголке, ничего не предпринимая, но иногда проявлял агрессию, обращаясь в тварь под видом человека. Врачи единодушно высказали мнение, что проблемы со стероидами как-то связаны с энцефалитом на фоне ВИЧ. Это и приводило к драматичной трансформации Шаньсая. Доктора, захлебываясь от восторга, начали рассказывать, как Шаньсай недавно вырвал внутривенный шприц, залил кровью всю палату, да еще подверг угрозе других пациентов, норовя наброситься на них и покусать, чтобы все они заразились СПИДом.

Врачи поочередно разыгрывали из себя Шаньсая:

– Ты тоже должен переболеть. Ты – следующий!

– Ах ты мерзкая гадюка! То ли хочешь другим навредить, то ли желаешь, чтобы не одного тебя коснулась эта беда. Так не пойдет!

– Вот так мерзость! Как же интересно! Роботы ничего ему не сделают.

Доктора уже выглядели не настолько зажатыми. Они будто снова оказались в палатах и снова слились с пациентами в единое целое. В прошлом они по этой части недостаточно себя проявляли. И вот теперь избавлялись от печалей.

Сюаньцинь заметил:

– Уморительно! Будто мультик смотрим. Правильно сделали, что пошли на прогулку. По крайней мере, не останется сожалений, если умрем.

Лоуби отозвался:

– Да в любое время есть такие забавы, просто больным не хватает фантазии, чтобы ими насладиться.

Юдин вставил:

– Ыгы, наконец-то все ясно с Шаньсаем. С ним – полная фигня! Вернемся и приведем его в порядок!

Цзинпай заключил:

– Все-таки знают врачи, насколько все плохо обстоит с больными. А ведь Шаньсай еще пытался с нами за телик конкурировать!

Прогулка легла бальзамом на сердце и восстановила прерванные на много лет связи между врачами и больными. И все оттого, что пациенты вздумали подглядывать в щелочку. Прежде они не осмелились бы такое сделать. Больные же при виде врачей норовят склонять головы и прижимать уши, умолкая подобно цикадам, впадающим с наступлением зимы в спячку.

И тут вдруг доктора упомянули Ян Вэя:

– Но самый занимательный у нас тип – койка № 1965 в геронтологическом отделении. Что о нем скажешь? Щекотливый случай!

– Да, это же Особобольной. Необыкновенный хрыч. Боюсь, никто не придумает, как его лечить.

– Поговаривают, что сам профессор Ваньгу[6] о нем хлопотал!

– Черт возьми! А чего же он до сих пор не сдох тогда?

Консилиум обернулся галдежом. Четверка товарищей по болезни устремила взгляды на Ян Вэя. Тот в смятении повернулся, желая как можно скорее удалиться.

Юдин стрелой кинулся, преградил ему проход и с недобрыми нотками в голосе произнес:

– Так-так, старый пердун, получается, это у тебя внутри вирус. Откуда ты к нам явился? Нагадить нам всем хочешь?

Цзинпай с любопытством спросил:

– И что за лечение ты прошел, чтобы стать Особобольным? Да и еще Ваньгу за тебя ухватился! Но на ВИП-больного ты не тянешь.

Лоуби помог Ян Вэю выкрутиться из затруднительного положения:

– Он, кажись, и сам не помнит, чего наделал. Пока он только на слуху у врачей. Ему надо усиленно учиться. Если хочешь вписать новую главу в «Принципы больничного инжиниринга», то одним пожиранием водорослей не обойдешься.

Ян Вэй тревожно вставил:

– А кто этот профессор Ваньгу? Надо бы мне его поискать, поспрашивать, что со мной приключилось. Помогите мне его отыскать!

– Не спеши, – успокаивающе сказал Сюаньцин. – Корабль-госпиталь же не просто так транжирит средства и плывет наобум. Не даст он всем больным в одну ночь вымереть. А то к чему врачи попрятались в контейнеры и говорят про нас? Не насмарку же вся наша прогулка!

9. В кошмаре среди ночи перенесся я вдруг на родину

По возвращении в палату Юдин с Цзинпаем на пару облили Шаньсая из шланга, застав соседа врасплох. Остальные пациенты с упоением наблюдали за омовением. Шаньсай катался по полу и скорбно выл, пока не расстался с заначкой. Только получив деньги, Юдин отстал от него.

Чудобольной изображал, будто ничего не видит, и продолжал резаться в карты. Не отвлекаясь от занятия, он попросил товарищей по болезни помочь ему выскоблить волокна, затесавшиеся под кожей. Попытки выполнить просьбу вылились в то, что ужасающая боль одной ранки навлекла на себя всеобщее внимание. Чудобольной, обливаясь потом, орал во всю глотку и пиликал на скрипке. Параллельно он стал потчевать соседей сюжетами из жизни свиновода. Заявил, что в былые времена был чуть ли не генералиссимусом. По единому касанию струны к нему сбегалось стадо кабанов, готовое непобедимым войском штурмовать горы и переходить реки вброд. Даже мясники некогда трепетали перед Чудобольным.

От прогулки Ян Вэя охватили мечтания вперемешку с досадой. Сознание собственного статуса Особобольного вызывало в нем трепет и ошеломление, но в то же время и известное любопытство. Небо стемнело, а Ян все никак не мог заснуть. Тогда он выскользнул из палаты. Даже не знаешь, можно ли такое назвать побегом. Ян вроде бы припоминал за собой дурную склонность к бегству. Но в этот раз его поведение можно было списать на переживания по поводу лечебного тура. Ян попробовал отыскать когда-то вроде бы лечившего его профессора Ваньгу, но на замершей в мрачном молчании палубе не оказалось ни души. Даже члены Общества самоизлечения ретировались. Выглядевшие дремучей чащей палаты сливались воедино. От них несло сыростью и холодом. Все затихло, если не считать шума волн.

Ян Вэй проходил мимо помещений, обозначенных табличками: «Компьютерная томография», «Цифровая радиография», «Компьютерная радиография», «Скорая помощь», «Специальный осмотр», «Специальный досмотр», «Стоматология», «Оториноларингология»… А еще «Аптека», «Банк крови», «Кислородная станция» и прочее. Везде двери и окна были поломаны. Оборудование стояло брошенное и бесхозное. Не потому ли, что врачей попросили оставить палаты?

Ян будто вернулся в хорошо знакомое место. Только никак не мог припомнить, что это за место.

Между забортных трапов вдруг пронеслись какие-то бесформенные блики. Опустившись, они сложились в человеческое лицо, которое уставилось на Ян Вэя и долго не отводило от него взгляд. Свет принял вид синюшного старца. Наконец мягкий голос произнес:

– Родной ты наш, возвращайся.

Ян не нашелся что ответить. Ясное дело – этот корабль не из числа обычных. Он также заметил, что какие-то существа на грани между людьми и зверями стали собираться и окружать его. Вскоре вся палуба была заполнена искрящимися призраками. С мачт свисали совершенно нагие большеголовые существа, в какой-то мере напоминавшие человека. Из моря выскочили диковинки, даже лиц не имевшие, и беззвучно выстроились в хвосте корабля. В воздухе стояла нестерпимая вонь.

Ян Вэй собрал волю, не поддался эмоциям и заявил самому себе:

– Это место тебе вполне знакомое, ты всегда здесь жил. Только запамятовал как-то об этом. Не бойся. Считай, что ты вернулся в родные места.

Ян помнил, что даже слишком хорошо был знаком с больницами, которые ему почти что стали домашним очагом. Госпитали называют иногда еще «омутами нежити». И вот с наступлением текущего этапа развития общества человечеству предстояло по таким омутам передохнуть и через покойницкие устремиться в мир иной. Не таких ли утихомирившихся духов повстречал он?

Долго простояв как деревянный истукан, Ян Вэй вдруг пробудился от наваждения. Странные видения пропали. Звезды сверкали вкосую, лунный свет блестел рассеянно. Большое море безмолвствовало, тепло сияли блуждающие огоньки. Корабли флотилии дрейфовали носом к хвосту, образуя грандиозное кольцо, подобно тем, что окружают некоторые планеты. Самое величественное из всех возможных творений человека в этом мире. Из-под бордовых волн выстреливали столбы серебристого света, возносившегося к краям небес. Звездное полотно, походившее на раскинутую соломенную циновку, смотрелось до невозможности прохудившимся, почти державшимся на соплях. Ян заметил человека, опершегося о борт корабля и во все глаза взиравшего на осыпающийся Млечный Путь. Вроде бы отправленный в ссылку доктор Силинь. Ян направился к нему. Но врач вдруг бесследно пропал.

Тогда Ян Вэй снова подошел к электронному табло и отыскал там имена, а заодно и срок жизни Юдина, Цзинпая, Сюаньциня и Лоуби. Яну раньше думалось, что бытие – азартная игра. Никогда не знаешь, выпадет тебе долгая жизнь или скорая гибель. А оказалось, что даже со смертью все уже заранее спланировано. Но дня своей скоропостижной кончины Ян на табло не нашел. Это повергло его в замешательство, а затем и в большое волнение. Перестав бегать и прыгать куда глаза глядят, он вернулся в палату. Когда уже начало светать, Ян обнаружил сгрудившихся вокруг, подобно голодным духам[7] или прожорливому скоту, и мрачно глядящих на него Сюаньциня и прочих товарищей.

Лоуби осуждающе спросил:

– Чего это ты сам по себе намылился на прогулку? Или ты все «Принципы» уже выучил наизусть? Какой же ты дезорганизованный и недисциплинированный! Вот сдох бы ты под шум прибоя, и что тогда?

Юдин кулаком заехал Ян Вэю по лицу:

– Вздумал себя считать самым почтенным из нас? Порезвиться вздумал у нас за спиной? Что, смерти не боишься и кичишься этим? Да ты даже удар не держишь!

Цзинпай заявил:

– Отправился, что ли, на поиски профессора Ваньгу? Так скажи нам об этом! Узнаем, какое у тебя такое особое лечение, и, может, нам тоже перепадет!

– Слышал я, что какой-то пациент ходил так по ночам, глазел на зрелища, которые другим не доводилось видеть. Может, этот малый открыл какой-то новый маршрут? – предположил Сюаньцин.

Ян Вэю стало и печально, и стыдно. И еще он забеспокоился, что товарищи по болезни больше не возьмут его на совместные прогулки.

Но Сюаньцинь все равно его позвал. Все снова вышли на палубу. Клубившееся красным заревом Большое море, от которого негде было укрыться, разрозненными вспышками озаряло металлические стенки палат, но не находило в них никакого отблеска. Привидевшихся прошлой ночью фантомов Ян Вэй нигде не заметил.

Юдин пнул Ян Вэя:

– Ничего не видно. Ну и лети ты в море на корм рыбам! – С этими словами он взялся за Яна, изображая, что готовится выкинуть его за борт.

У Ян Вэя промелькнула в мыслях радость. Он выжидал встречи с морскими глубинами. Но в это мгновение посреди палубы появилась одинокая птичья клетка, преградившая компании путь вперед. Юдин поставил Яна на палубу. Вскрикнув, Лоуби затормозил коляску. Сюаньцинь хотел подтолкнуть товарища, но тот отмахнулся.

– Если хотите, чтобы я и дальше ходил с вами, то надо нам всем быть заодно, как это бывает в молодости. Надо делить друг с другом возможности поучиться, погулять и посовершенствоваться. Не задирайте нос передо мной. Я вам не увечный. Я такой же полноценный, как все вы, и ничем не хуже вас. – Лоуби будто раскапризничался. В его словах чувствовалась усмешка. – В книгах обретем мы и золотые чертоги, и дев со щечками краше яшмы! Мне не больно, совсем не больно…

Птичья клетка спасла Ян Вэя от падения в море. Но тут же дала знать о себе боль. Все переглянулись. Почувствовав недоброе, они обогнули клетку и продолжили поход. Каждый участник тургруппы чем-то мучился. Юдин страдал тяжелой уремией. Должное лечение он не получил, деньги растратил, из подручных средств смастерил самому себе диализатор и жил теперь день ото дня. У Цзинпая была запущенная до неизлечимости венерическая болезнь, но оставались кое-какие деньги, на которые он покупал и глотал втайне от Чудобольного лекарства. Лоуби прежде одолевали нижние конечности, которые болели так нестерпимо, что он взял и собственноручно их отпилил, заделавшись инвалидом. Денег на экзоскелет у него не имелось, вот и собрал Лоуби инвалидную коляску из того, что было. У Сюаньциня вылупились огромные меланомы. Некогда он проходил этап терминации клеточного цикла и принимал таргетированно лекарство для активации мутации гена BRAF, но бросил все на полпути, понимая, что жить ему оставалось недолго, а потому лучше уж было дать себе пожить качественно. Все силы мозга и души выскреб каждый из них, чтобы попасть на плавучий госпиталь.

В прежней жизни Юдин ходить быстро уже не мог. На международных соревнованиях он раз за разом терпел неудачи, но был вынужден бегать из-за повышенного внимания спонсоров. Те наказали ему снова стать чемпионом мира. В таких обстоятельствах Юдин и заработал себе тяжелый недуг, который вынудил его все бросить. Не боясь навлечь на себя насмешки, он вполне резонно и по существу рассказывал окружающим о причинах краха. Поступление на корабль позволило ему как можно дальше убраться от стадионов, обратившихся для него кольцами преисподней.

Цзинпай родился у матери-одиночки. В семье было пять мальчишек и девчонок, он был младшим. С детства Цзинпаю перепадало мало заботы, все им помыкали. Рос он сам по себе, без людей, с которыми можно было бы поговорить, если не считать старшую сестру. Ее Цзинпай любил всем сердцем, но у девушки уже был воздыхатель. Тогда Цзинпай взял и подхватил сифилис, чтобы перетянуть на себя внимание сестры. Но в конечном счете не дано им было быть вместе. Вот Цзинпай и ушел из дома, погрузился с головой в дело вылавливания утопленников, заработал себе деньжат и добрался до корабля-госпиталя.

Лоуби угодил в чиновники. Каждый день брал себе сверхурочку, но все равно не мог выполнить все, что наваливало начальство. Помимо супруги у Лоуби была интрижка на стороне, но любовница принялась шантажировать его и, к пущему расстройству, разбазаривать все денежки, которые он выбивал себе торговлей влиянием и казнокрадством. Утомился Лоуби. Единственным решением было взять отпуск, отправиться на бессрочные каникулы, а лучше всего – организовать отдых, из которого можно было бы никогда не возвращаться. Вот Лоуби и подхватил болезнь, оформил больничный, купил билетик на судно-больницу и вырвался из уз мирской суеты.

Сюаньцинь заведовал средней школой, кормился откатами от поставщика продовольствия, которому отдал на аутсорс питание детей. Стали завозить им еду сомнительного качества по сходной цене. Результат – массовое отравление и гибель учеников. Сюаньцинь глубоко раскаивался в содеянном, ощущая себя в некоторой степени виноватым и испытывая некоторые угрызения совести по этому поводу. Вот Сюаньцинь и словил смертельную болезнь, вобрав в себя мучения, и, пройдя немалые испытания, избежал наказания. Отделался денежной компенсацией и оправдательным приговором в связи с непреднамеренным нарушением. Корабль-госпиталь служил ему наилучшим эликсиром для обретения убежища и покаяния.

У каждого товарища по болезни были достаточные основания, чтобы загреметь с недугом. Они словно только и жили для того, чтобы чего-нибудь да подхватить. Только по состоянию здоровья им удалось покинуть сушу и уйти в море. Мучимые болезнью могут обрести сочувствие только друг в друге, вот и сгрудились они сообща в одной лодке. С другой стороны, особи одной породы плохо уживаются друг с другом, вот и машут копьями под одной крышей. Наверное, это и имеется в виду, когда мы говорим о том, что нечто делается волей-неволей. Нет более подневольного вида людей, чем люди больные. А когда все люди поголовно больны, то только с больными и ведешь дела. Для такого человека, как Ян Вэй, несведущего, какая зараза его охватила, и не знающего, когда ему было дано умереть, выжидание смертного часа на таком корабле было и страшно обидно, и странно многозначительно.

10. Уперлись в небо несметные синие скалы

Все беспокоившие его вопросы Ян Вэй выложил Лоуби в надежде обрести наставления. Калеке все было известно, он служил эдакой энциклопедией для палаты. Только не ходячей, а в каталке.

Лоуби самодовольно заявил:

– В «Принципах больничного инжиниринга» такое черным по белому не напишут. Корабль-госпиталь же должен оставаться всегда тайной тайн. А то главред к нам не заходил бы на консультации, и мы от того еще больше проиграли бы. Задай-ка ты свои вопросы Сымину[8].

Сымином звался действовавший на судне алгоритм, который контролировал и центральный компьютер, и роболеков, и движок, отвечавший за поиск и мониторинг данных, и производившие медикаменты конвейеры, и хирургическое оборудование на ЧПУ, и работавшую в реальном времени платформу для отслеживания поступления лекарств, и беспроводные датчики, и пользовательские терминалы, и все прочие составные части колоссальной бортовой системы. Все от сканирования радионуклидами до химиотерапии, от визуализации легких до трансплантации печени, от создания нейронных связей в головном мозге до модификации генов, от транспортировки трупов до перемещения лифтов находилось в ведении у работавшего с большими данными Сымина, который, подобно воздуху, существовал сразу везде и нигде.

Со слов Лоуби, после того как больные массы овладели столь желанным правом быть «хозяевами в больнице», они воспользовались обретенным положением полновластных распорядителей собственных судеб, чтобы препоручить Сымину всю тяжелую ответственность по уходу за пациентами на корабле. На врачей же положили с пробором и просто не пускали их в палаты. Вот живые лекари и ютились в контейнерах под палубой.

Сымин распространился в палатах под видом бесчисленных датчиков на пациентских робах и внутри больных тел. Он в любой момент мог проверить у какого угодно больного артериальное давление, насыщение кислородом, пульс, функции почек и печени, сахар и электролиты в крови, а заодно аппетит, жажду и естественные испражнения, каждое слово и каждое дело, даже сказанное или сделанное во сне. Сымин отслеживал во все глаза любое изменение в телах пациентов. С помощью интернета вещей алгоритм через разъемы на каждой койке и робе напрямую всыпал или вливал медикаменты в больных. В крайних случаях система отправляла роболеков для проведения лечения в индивидуальном порядке.

Обыкновенно Сымина можно было наблюдать на тех самых плакатах, развешенных по всему судну: он и был долговязым мэтром медицины средних лет с очками в черной оправе и интеллигентным выражением лица. Сымин еще любил под видом известных и неизвестных больным массам лиц появляться на экранах в палатах, в отсутствие врачей, осеняя больных высочайшими визитами и напрямую контактируя с ними самым интимным образом. Иногда он называл себя специальным посланником начальника больницы, иногда – руководителем группы по вопросам комплексного лечения, иногда – чрезвычайным ответственным по специальным болезням. Но больше всего Сымину нравилось исполнять роль главреда «Новостей медицины и фармацевтики». А вот ведущих телепрограмм ему, похоже, надоело изображать.

Сымин представлял собой программу, возникшую из процессов на нейроморфном компьютере. Еще при первом появлении на судне вычислительная мощность Сымина была сопоставима с возможностями сорока миллиардов нервных синапсов. Каждый его атом мог хранить пять бит данных. Сымин мог уяснить любой анализ, любой КТ-скан, любой результат ЯМР-спектроскопии, любые генетические карты. Как-то одной больной лейкемией врачи поставили летальный диагноз, а Сымин в одну минуту прошелестел материалы, которые при запуске на печать превратились бы в груду бумаги протяженностью в пять километров, и выступил с неожиданной рекомендацией, вернувшей пациентку к жизни.

Поначалу доктора все же видели в алгоритме лишь высокоэффективного подручного и отдавали ему всякие указания и приказы, которые программа прилежно исполняла, оставаясь на вторых ролях. Напоминал Сымин врачам, что по такому-то рецепту может случиться вот такая-то аллергическая реакция, давал советы по возможным методам лечения и выдавал самую первичную визуализацию того, что может произойти с пациентами в свете проявившихся проблемных симптомов. Врачи были убеждены, что Сымин будет им служить верой и правдой. Считай, больница обзавелась сторожевым псом. И еще целители полагали, что машине под силу справиться только с самыми примитивными болезнями. Что-то посложнее, вроде травм после ДТП и требующего взаимодействия множества специалистов курса лечения, должно было остаться за врачами. Нельзя же на каждый дом выделить по роботу, который будет принимать у всех роды, и по устройству, которое будет кромсать всем слепые кишки. Даже если технологии станут куда совершеннее, ничто не заменит прямое взаимодействие врача с пациентом. К больным нужен гуманный подход, а гуманизмом искусственный интеллект не страдал. Да и надо было помнить о всяких факторах риска. Что прикажете делать с душевными болезнями? Алгоритм, естественно, может распознать, что у человека в нейронных путях творится что-то нехорошее с гамма-аминомасляной кислотой, глютаминовой кислотой, серотонином, ацетилхолином, норадреналином или дофамином, но понять, какой мир рисует себе воображение шизофреника, машина никак не может. Ну не проникнет ПО в тайны, связывающие врачей и больных. Все, чего врачам не хватало в Сымине, – модуля для принятия заветных красных конвертов с внеплановыми денежными подношениями. И еще функции, чтобы он различал больных состоятельных и больных несостоятельных.

Нововведения вызывали глубокое недовольство рядовых пациентов, которые желали подлинной реформы здравоохранения. Разочарование относительно положения дел в больнице испытывало и некоторое – минимальное – число врачей, ответственно подходивших к делу. Такие лекари осознавали, что отрасль претерпевала тяжелейший кризис: разбухший административный аппарат, полный застой по части инноваций, духовная деградация, расцвет коррупции. У врачей за норму считалось выписывать больше лекарств, чем нужно, брать комиссионные, принимать «на лапу» и сдавать в аренду кабинеты третьим лицам. Противоречия между докторами и пациентами обострились. И ко всем этим проблемам, складывающимся в затяжной недуг, не было никакой возможности подступиться. Изнутри больницы с ними справиться было невозможно. Только через полномасштабное внедрение ИИ, Интернета, Больших данных и Облачных вычислений удалось искоренить угрозы и вызовы, с которыми столкнулась больница, и даровать новую жизнь всему делу медицины.

Придерживавшиеся передовых идей врачи объединили усилия с эмоционально вовлеченными больными и добились того, чтобы Сымин стал ядром всей системы лечения и в конце концов заменил собой докторов. Впрочем, алгоритм и сам отстаивал собственную автономность. Лучший врач за целую жизнь примет с десяток тысяч больных. А Сымин за один день в состоянии был проштудировать сотню миллионов историй болезни. Ему были известны все недуги и препараты, открытые за человеческую историю. Он даже мог делать прогнозы по еще не проявившимся болезням и еще не придуманным лекарствам. Ну какой врач может тягаться с алгоритмом по обилию опыта и широте эрудиции? Сымин знал все, что могло иметь отношение к пациентам: не только какие у них болезни, но и какую жизнь они прожили и чем увлекались, каким был их геном и какими заразами страдали все восемнадцать колен их предков. Сымин мог в деталях познать любого человека, любое дело, любые обстоятельства. Допустим, был где-то там-то человек, сел на него комарик, человек его прихлопнул, а останки насекомого попали под кожу. Все патогены, которые могут последовать за этим комариком в человека, Сымин знал. Только принимая во внимание всю совокупность многообразия факторов, можно осознать различия между отдельными телами, поставить правильный диагноз и назначить разумное действенное лечение.

Для Сымина люди сводились к данным. Да что такое вся жизнь, если не алгоритм? Даже медицина в своей основе – наука математическая. Лечение – всего лишь поиск из уже имеющегося несметного множества применимых средств наилучшего решения в каждом конкретном случае. И проблема не в том, что врачам не хватало способностей. Они вообще ни на что не были способны. Объем мозга доктора – единица в высшей степени ограниченная. Да и с тем, что наша голова в состоянии удержать, могут быть всяческие курьезы. Например, вспомнит какой-нибудь кейс один из докторов и поделится с коллегой, повторяется эта процедура несколько раз, а на выходе у нас – неразбериха или же забвение. В двух словах – испорченный телефон. В мозгах докторов есть еще один фатальный недостаток: они не созданы для того, чтобы сберегать и обрабатывать информацию в цифре. К тому же в данных всегда могут возникнуть помехи в виде эмоций, которые не дадут человеку вынести объективное суждение. Не могут врачи сами по себе выдумать совершенную модель медицины. Нет такого доктора, который соберет в упорядоченном виде все знания в одном месте. Когда вверяешь лекарям такую нелинейную и многосоставную задачу, как управление врачебным делом, в итоге получается, что людей больше, чем возможностей их вылечить. А там недалеко и до коррупции. И все равно дурно все складывается, море проколов и масса упущений, которые лишь ставят под сомнение дальнейшее существование пациента. Вот почему докторов попросили убраться из палат.

В конечном счете алгоритм, сменив людей живых, вывел медицинскую науку на наивысшую точку развития, демонстрируя к тому же в любой сфере более высокие показатели, чем врачи. Сымин контролировал роботов, пока те выполняли сверхсложное и масштабное хирургическое вмешательство. И работали они и расторопнее, и точнее, чем врачи, надрезы больным делали минимальные. Сымин никогда не чувствовал усталости, не спал, не требовал себе прибавки к жалованью. С его приходом было покончено со всеми злоупотреблениями в сфере медицины. Он лучше докторов понимал процесс течения болезней и закономерности лечения. С точки зрения Сымина, врачебная практика, которой несколько тысяч лет баловалось человечество, была, по сути, громадной ошибкой. И ни один врач так и не сумел за все это время докопаться даже до краешков медицинской истины.

Лоуби заключил:

– Не машины прогнали врачей. Это врачи сами себе проиграли. Со временем они убыли. Таков выбор и истории, и больных.

Лоуби был из тех пациентов, кто горячо любит учиться. Он отличался широкими познаниями и большой наслышанностью. Распинался Лоуби перед Ян Вэем на высокие материи так, будто его сам Сымин провозгласил уполномоченным по просвещению товарищей по болезни. Занятие это стало для Лоуби любимым развлечением после госпитализации. Он черпал в беседе с Яном чувство самодостаточности. И постепенно раскомандовался и стал требовать у Яна кое-что делать для него лично: обтирать тело, менять повязки, умывать лицо, развлекать беседой, помогать справлять малую нужду, сплевывать мокроты и даже выковыривать застрявшие у него в «заднем глазу» крупицы дерьма. Ослушаться Ян не осмеливался. Так он и заделался холуем у Лоуби.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Примечательно, что, в отличие от «нормального» имени нашего героя, товарищи по болезни носят скорее прозвища по мотивам некоего симптома заболевания, дополняемые слогами из лекарственных средств. Соответственно, буквально здесь: Бородавка-дин. – Прим. пер.

Вернуться

2

Буквально: Опухоль-би. – Прим. пер.

Вернуться

3

Буквально: Грыжа-кин. – Прим. пер.

Вернуться

4

Последние два – буквально: Судорога-зин и Спазма-пипера. – Прим. пер.

Вернуться

5

У врачей, в отличие от больных, имена более поэтичные. Здесь, буквально: Прекрасные росы. – Прим. пер.

Вернуться

6

Буквально: Глубочайшая древность. – Прим. пер.

Вернуться

7

Голодные духи, или преты, – низший сегмент Колеса бытия, души покойников, которые остаются на свете и не знают покоя. – Прим. пер.

Вернуться

8

Многозначное имя, которое может обозначать и бога Очага, и буквально «ведающего жизнями [вписанных в реестр мертвых душ]», и созвездие в составе Водолея, предположительно воздействующее на долголетие человека. – Прим. пер.

Вернуться