Антон Шаратинов
Номад

ПРОЛОГ

Жизнь не вернешь, вольному – воля.

Только пройдешь снова вдоль поля,

Там, где ты рос – тяжкая доля —

Видеть погост возле берез.

Привкус вины в горьком застолье,

А для луны в небе раздолье.

Ветер сырой стонет в подворье,

Вслед за тобой, вслед за тобой.

Александр Шаганов "Вольному – воля"

Все уже разошлись, а Феникс всё стоял над свежей могилой, одну руку положив на памятник, а другой прижимая к сердцу шлем.

Как раненый боец инстинктивно пытается зажать рану и остановить вытекающую из себя жизнь.

На похороны пришли всего несколько старых в буквальном смысле слова коллег и друзей матери, кто ещё мог ходить – ни одному и ни одной из них меньше восьмидесяти не было.

На Феникса они старались даже не смотреть. Феникс на них – тоже.

Он даже не притронулся к алкоголю все эти три дня. Именно тогда он с пронзительной ясностью понял, что теперь остался в этом мире совсем один.

Как будто мир стал слишком большим для него одного и навис над ним, как танк противника над бруствером окопа.

Пришёл с войны – и снова оказался на войне.

Только здесь убивают не пулей, а равнодушием.

Феникс вспомнил одну знакомую – просто знакомую, дочь маминой подруги, которая иногда приходила поболтать со старушкой и помочь ей по хозяйству. Однажды она сказала ему:

– Ты всегда уходил так, будто не собираешься возвращаться.

А он и правда не собирался. Но и не собирался не возвращаться. Просто ехал – и всё.

Мотоцикл ждал у ограды, как верный конь.

Не новая игрушка для богатых, из салона авторизованного дилера. Не выставочный кастом, которые ездят только по площадке, а от шоу до шоу перемещаются в трейлере.

Просто свой – "Харли-Дэвидсон Пэнхед" 1964 года, собственноручно восстановленный из хлама.

На баке царапина, похожая на кривую линию жизни. Он когда-то хотел её закрасить, потом передумал: пусть будет, как есть.

В жизни и так слишком много закрашенного.

Феникс привычно проверил нейтраль, включил зажигание, открыл топливный кран, прикрыл воздушную заслонку и резко ударил по кикстартеру, добавив немного газа.

Мотор кашлянул, будто тоже не был уверен, надо ли ему сегодня жить. Потом ровно затарахтел – не закашлял по-стариковски, а заговорил насыщенным голосом ветерана многих конфликтов, ещё твёрдо стоящего в строю.

Феникс натянул перчатки. Старые, истёртые, пахнущие бензином и дождём – но ухоженные, и сидящие как вторая кожа.

– Ну что, брат, – сказал он мотоциклу, – пора. Дорога нас заждалась.

Шоссе на выезд из города раскрылось, как длинная резаная рана.

Там, где заканчиваются дома, начинается правда. Без вывесок, без обещаний, без музыки.

Он прибавил газу не сразу – сначала дал себе привыкнуть к движению. Ветер ударил в лицо— холодно и деловито, как сержант военной полиции.

Феникс усмехнулся: вот он, единственный честный собеседник.

Километры начали складываться, как чётки.

Он ехал не "куда".

Он ехал "откуда".

От квартиры с запахом госпиталя.

От телефонных разговоров, где каждая пауза тяжелее слов.

От собственного отражения в зеркале, которое всё чаще выглядело старше него.

Вскоре пришла та самая пустота, ради которой всё и затевалось. Не страшная – ровная, как дыхание спящего.

В такие моменты Феникс почти верил, что можно начать сначала. Не исправить, не искупить – просто жить дальше, не оглядываясь на прошлое.

На обочине мелькнул указатель с облезлыми буквами.

Он не стал читать. Названия – это ловушки. Дороге всё равно, как её зовут.

Мотор тянул ровно.

Солнце поднялось чуть выше, будто решило стать кратковременным попутчиком.

Феникс подумал, что дорога похожа на женщину. Пока ты к ней хоть как, но вкладываешь душу – она терпит. Стоит начать требовать – и всё испортишь.

Впереди была длинная прямая, и он впервые за утро позволил себе улыбнуться.

Иногда этого достаточно:

Просто ехать.

Ничего не знать.

И не врать самому себе, что знаешь.

ДОРОГА

И то, что было, набело откроется потом.

Мой рок-н-ролл – это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново, один и об одном.

Дорога – мой дом, и для любви это не место.

Михаил Карасёв "Мой рок-н-ролл"

Заправка на выезде из города казалась почти заброшенной. Старая фура с торчащими из окна кабины босыми ногами хозяина, полуразвалившийся пикап без бампера – и ветер, гоняющий неприбранный мусор.

Феникс остановился, слез, провёл ладонью по баку – как по шее живого существа.

– Нормальный ход, старик, – пробормотал он мотоциклу, – Уж в ком, а в тебе мне сомневаться не приходится.

И уже на ходу:

– Переживём и это. Может быть.

Внутри пахло пережжённым кофе и дешёвым ароматизатором "морской бриз", который к морю имел такое же отношение, как он – к тихой жизни.

За стойкой сидела девушка. Лет двадцать с небольшим. Усталая, но с тем особым огоньком, который ещё не погас от ночных смен.

Она подняла глаза.

– Полный?

– Полный, – ответил он.

И вдруг понял, что впервые за три дня кто-то смотрит на него как на человека, а не как на чужое горе.

Она кивнула в сторону кофемашины:

– Кофе за счёт заведения. Вид у вас… такой.

– Какой?

– Будто вы откуда-то уехали и не знаете – откуда именно. И куда едете.

Феникс усмехнулся уголком рта.

– Точно.

Он взял бумажный стакан, отхлебнул и почувствовал, как горячая горечь проходит сквозь тело, как слабый ток.

Девушка смотрела на него внимательно – слишком внимательно для случайной заправки.

– Далеко едете?

– Куда глаза глядят.

Она кивнула.

–Туда многие едут.

Вдруг прямо перед входом затормозил чёрный БМВ – настолько грязный и обшарпанный, что марку можно было угадать разве что по привычке. Такие машины любят малолетние гопники: купить за копейки, навесить понтов – и казаться крутыми хотя бы самим себе.

Выгрузившаяся из салона парочка полностью этой картине соответствовала.

Они ввалились в павильон шумно, по-хозяйски, будто уже решили, что всё здесь принадлежит им.

– Эй, коза! Привет! Как дела? – заорал тот, что вошёл первым.

И тут же достал из кармана дешёвую выкидуху. Лезвие щёлкнуло – громко, показательно.

Второй, не теряя времени, полез в холодильник за пивом.

Феникс мельком взглянул на нож – и на то, как этот баклан его держит. Сразу стало ясно: не опасность, а цирк. На лице сама собой появилась презрительная усмешка.

– Чё, смешно, да? – взвился гопник, – Чё тебе смешно, фраер?

– С тебя смешно, клоун, – спокойно ответил Феникс, даже не глядя на него, таким усталым и ленивым голосом, каким говорят люди, которым одинаково просто и кофе допить, и вырвать нож двумя пальцами, а потом этим же ножом объяснить, кто тут неправ. Причём одновременно.

Он сделал глоток и добавил:

– Ты что это вытащил и как держишь? Выбрось каку – сам порежешься. И валите отсюда оба, пока своими ногами ходите.

Гопник будто в бетонную стену уткнулся. С лица слетела вся бравада, остался один плохо спрятанный страх.

– Ладно, самокатчик… я тебя запомнил, – пробормотал он, пряча нож, – Увидимся.

И попятился к выходу почти бегом. Напарник отскочил от холодильника, уронил бутылку на пол и рванул следом.

Они прыгнули в свой рыдван и сорвались с места так, что любой стритрейсер бы позавидовал.

Феникс усмехнулся и повернулся к девушке за стойкой, которая всё это время стояла, будто дышать боялась.

– Веселятся детишки. Наверняка и в армии не были. Там бы быстро объяснили, где у ножа ручка.

– А ты… служил? – спросила она, приходя в себя.

– Было дело, – коротко ответил Феникс, – Да ну её, прошлое. Дай лучше пива, лагера. Одну. Я на чоппере – мне хватит.

– Тебя как зовут, байкер? Харли Дэвидсон?

– Это его так зовут. А меня – Феникс.

– Это имя или кличка?

– Имя.

– Интересно, кто так тебя назвал – папа или мама?

– Жизнь.

– Философ ты, я смотрю.

– Нет. Номад.

– Бродяги – все философы. Особенно, когда выпьют.

– А что, много здесь таких проезжает?

– Каждый первый, кому потрепаться охота. И познакомиться. И сразу в койку. Фильмов насмотрелись, что девушки на заправках дают сами и сразу.

– Я порно не смотрю. А тебя как зовут?

– Кэт.

– Это имя или кличка?

– Сам догадайся.

– А зачем?

– Ты всегда такой пофигист?

– Конечно. У тебя смена когда заканчивается?

– А хоть сейчас закрою лавочку. Пошли ко мне. Там сзади пристройка, я там и живу. Ничего особенного, но жить можно.

– Я только коня заправлю.

– Заливай сколько влезет.

Не было ни красивых сцен, ни красивых слов – просто два человека, которым стало теплее рядом, чем поодиночке.

Он не обещал ничего.

Она уже начала обещать за двоих.

СНОВА ДОРОГА

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь.

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Говоришь: "Подожди, вот-вот

Солнце на небе да взойдет".

Только если еще оно?

Да не все ли, не все ли равно.

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль не светит в пути звезда.

Нарисована, что ли? Да.

Эдмунд Шклярский "Игла"

Феникс проснулся от запаха жареной яичницы и дешёвого кофе.

Комната – действительно "ничего особенного": узкая кровать, старый телевизор и запах дешёвой бытовой химии, косметики и чужой жизни. Но в этом было что-то человеческое – не гостиничная безличность, а обычный беспорядок живого человека.

Кэт ходила по комнате в его балахоне, слишком большом для неё, и выглядела так, будто они прожили вместе минимум полгода.

– Я тебе бутербродов в дорогу сделала, – сказала она, – И термос налила.

– Спасибо.

Он сел на край кровати и вдруг почувствовал то, что всегда появлялось утром после случайных ночей – лёгкую, почти незаметную тесноту. Как будто воздух стал меньше.

Кэт поставила на стол сковороду и, не глядя, сказала:

– Знаешь, я могла бы уехать отсюда. С тобой.

Феникс замер с кружкой в руке.

– Куда?

– Да хоть куда. Я устала тут гнить. А ты… ты же не из тех, кто сидит на одном месте.

Он молчал.

В её голосе уже не было вчерашней простоты. Там звучала надежда – опасная штука. С ней либо соглашаются, либо бегут.

– Кэт, – осторожно начал он, – я не тот, с кем строят планы.

– Все так говорят, – отрезала она, – А потом живут нормально.

– Я не умею нормально.

Она обиделась сразу, по-детски.

– То есть переспать – умеешь, а остальное нет?

Феникс вздохнул.

Вот оно. Утро после ночи всегда задаёт одни и те же вопросы.

– Не в этом дело.

– А в чём?

Он посмотрел в окно, где стоял "Харли"– как терпеливый зверь.

– В том, что я всё равно уеду.

Кэт с резким стуком поставила кружку на стол.

– Значит, просто попользовался и поехал?

– Нет, – тихо сказал он, – Просто я не умею оставаться.

Между ними повисло то самое молчание, после которого люди либо становятся ближе, либо навсегда расходятся.

Он уехал через полчаса.

Кэт стояла у дверей павильона, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто уже видела их общую жизнь – дом с садиком, детей с простыми именами, семейный ужин после смены.

Феникс завёл двигатель и почувствовал знакомую лёгкость. И одновременно – укол стыда.

– Береги себя, – сказал он.

– А ты возвращайся, – ответила она упрямо.

Он кивнул – и оба поняли, что это просто вежливость.

"Пэнхед" вынес его на трассу, и ветер сразу сдул чужие запахи, слова и взгляды.

ЗАПРАВКА

Если ты пьёшь с ворами – опасайся за свой кошелёк.

Если ты ходишь по грязной дороге – ты не можешь не выпачкать ног.

Если ты выдернешь волосы – ты их не вставишь назад.

И твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Когда Феникс не водил ещё ничего, кроме детского трёхколёсного велосипеда, это была обыкновенная автозаправочная станция. Просто одна из сотен, какие лепились и лепятся вдоль оживлённой магистрали, по которой он сейчас удалялся от родного города, с которым его отныне ничто не связывало, в направлении столицы.

Это место так все водители – и байкеры, и дальнобойщики, и просто автолюбители – так всегда и называли: "Заправка".

Только теперь это краткое и выразительное шофёрское словечко сияло гигантской вывеской на всю окрестность, днём и ночью в любую погоду.

Из ничем не примечательной заправки вырос целый придорожный мир –маленькая Вселенная людей дороги. Круглые сутки здесь можно было получить всё, что шофёрской душе угодно: горючее во все баки под пробку, ремонт вплоть до капитального, стол, койку или номер в мотеле, врача и даже живую грелку в постель.

Вот и сейчас на площадке теснилась целая автоколонна грузовиков всех мастей, а в кафе гудела горячими речами и дымила дешёвыми сигаретами целая толпа дальнобойщиков.

По неписаному закону дороги Феникс первым делом задал коню корма, под самую горловину. Затем припарковался на площадке для мотоциклов – байкеры здесь были не менее частыми гостями, чем тракеры – которая в этот полуденный час была пустой. День был будний, а в такой день и в такое время почти байкеры либо уже на работе, либо ещё отсыпаются после ночных перегонов и гульбищ.

Он вошёл в бар уверенно, как к себе домой. За почти шесть лет его отсутствия не изменилось ровным счётом ничего.

Но у Феникса не было никакого настроения предаваться ностальгии. Сейчас он всё – кроме "Пэнхеда", конечно – отдал бы за устройство для стирания памяти. Но такие устройства бывают только в фантастических романах, а вот вещества для той же цели стояли на полках за спиной бармена целыми батареями.

Феникс тяжело взгромоздился на высокий стул, опёршись локтями на стойку.

Подошёл бармен и вопросительно уставился на нового посетителя.

– Водки, – сказал Феникс, не тратя слов, – фляжку.

– Большую? – уточнил бармен в той же манере.

Тракеры и байкеры иногда делали такой заказ, вслед за которым брали комнату и там проводили следующие сутки безвылазно.

– Среднюю, – ответил Феникс. Вытащил потёртый кожаный кисет и стал сворачивать самокрутку.

Подошёл пожилой тракер с обветренным и запылённым, как старая дорога, лицом, и спросил без лишних церемоний, как здесь всегда было негласно принято:

– Откуда едешь?

– С кладбища, – бросил Феникс, не поворачиваясь и почти не разжимая сжатых в тонкую линию губ.

Прозвучало грубо, почти и как "отвали", но Фениксу сейчас было абсолютно не до манер – даже перед людьми дороги, по сути такими же, как и он сам.

И добавил уже нормальным своим голосом, низким и хрипловатым, прикуривая от бензиновой "Зиппо":

– Мать умерла. Сегодня похоронил.

Дальнобойщик уже набрал воздуха, чтобы высказать наглому парню всё, что он думает о том, как того родители воспитали в детстве, но тут же осёкся.

Вид у Феникса был такой, будто он держится на ногах не благодаря, а вопреки.

Сразу повисло неловкое молчание. Наконец шофёр смущённо кашлянул и неловко сказал:

– Извини, брат.

Феникс ничего не ответил и даже не повернул головы, затягиваясь крепким датским табаком "звар".

Бармен поставил на стойку фляжку водки на треть литра и привычным движением свернул пробку.

Феникс сделал огромный глоток прямо из горлышка. Поморщился, вытер усы кулаком, пятернёй расчесал бороду.

Тракер покачал головой, вздохнул, повернулся и ушёл к своим.

Феникс долго сидел как каменная статуя, только прикладываясь то к бутылке, то к цигарке. К нему больше никто не подходил и даже рядом старались не задерживаться.

Допив водку, Феникс вдавил окурок в пепельницу, бросил на стойку купюру – с явным перебором – и пошёл к выходу.

Бармен проводил его взглядом, каким часовой с вышки провожает приговорённого, которого конвой ведёт к стенке.

Феникс оседлал "Пэнхед", даже не надевая шлема – тот остался под сеткой на крыле. Вещей у него с собой не было вообще никаких – только то, что на ремне и в карманах.

"Харли" медленно вырулил на дорогу, ведущую к большому городу.

К следующей жизни.

Или окончательной смерти.

Феникс и без всякого алкоголя уже не чувствовал себя живым.

ТРАССА В НИКУДА

Ветви старых дорог

Хлещут тебя по лицу.

Нас гоняет по свету ветер и рок.

Золотая листва, полыхая огнём,

Вместе с верностью рвётся к концу.

Лишь ночной чернозём,

Чернозём, да в небе звезда.

Юрий Шевчук "Ты не один"

Ночь. Шоссе. Пустота. Ни машины. Редкость для столь значительной магистрали.

Фонари мерцали так, будто сами сомневались, нужно ли им гореть.

Феникс ехал слишком быстро для человека, который не знает, куда едет.

"Харли" тянул вперёд с тяжёлым, низким рыком – не злым, а упрямым, как старый пёс, который всё равно пойдёт за хозяином, даже если тот ведёт его в никуда.

В голове стоял алкогольный туман. Не пьяное веселье – вязкая мутная плёнка, из-за которой дорога казалась не прямой, а слегка изогнутой, будто ею кто-то дышал.

Каждая неровность говорила одно и то же:

"Сбавь".

Он не сбавлял.

Ветер трепал капюшон, смешивая запах бензина, холодной сырости и чего-то ещё – может, собственной усталости.

Иногда ему мерещились лица в тенях на обочине, но это было привычно: ночь любит играть с теми, кто едет один.

Где-то впереди мигал одинокий фонарь. Или не мигал – просто так казалось глазам, перегруженным дорогой.

Промелькнули какие-то строения, похожие на останки заброшенной фермы.

Шоссе вдруг выпрямилось, как натянутая струна, и новый отрезок асфальта будто выстрелил под колесо.

Фонарь вырос, распался на россыпь мелких огней – и из темноты вынырнула ядовито-неоновая вывеска:

HIGHWAY INN

"Кафе", – подумал Феникс и вдруг ощутил смертельную усталость. Не ту, от которой хочется спать, а ту, от которой хочется просто лечь и перестать быть собой.

Кофе. Много кофе. Больше, чем влезает в собственноручно разваренный бензобак.

Не сбавляя скорости, он повернул туда, где, как ему показалось, был съезд к стоянке.

Асфальт потемнел, сузился, превратился в короткий коридор между светом и тьмой.

И тут сбоку надвинулась тень – тяжёлая, лакированная, с хищным отблеском фар.

Удара он не почувствовал.

Просто погас свет.

ИНЕССА

Если бы ты знал эту женщину —

Ты бы не стал пить с ворами,

Ты бы не стал ходить по грязи и разбрасываться волосами.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Инесса ахнула, как будто удар пришёлся по ней самой, а не по этому невесть откуда взявшемуся мотоциклисту.

Шок прошил её молнией. Но оцепенение длилось секунду – дальше включилось то, чему её научили годы сцены: сначала дыхание, потом мысли.

"Вот так прежний мир и рушится, – мелькнуло у неё, – за доли секунды. Как этот человек под моим бампером".

Она стиснула руль, чувствуя, как дрожат пальцы.

"Всего-то заехала размять ноги и выпить кофе по пути с гастролей. И почему я не поехала автобусом, вместе со всеми? Нет ведь, захотелось в звезду поиграть! Вот и зазвездилась!" – в сердцах выругала он сама себя.

Однако руганью делу не поможешь.

Инесса отстегнула ремень – нарочито медленно, будто от этой медлительности что-то ещё могло исправиться, – и вышла из машины.

Мотоцикл лежал придавленный передком "Ягуара" почти весь, только высокий чопперный руль торчал как рога антилопы, которую настоящий живой ягуар заломал и сейчас будет пожирать.

А водитель лежал на асфальте тёмной кучей.

Без звуков. Без движения.

В дрожащем свете фонарей и мотельной вывески он выглядел не человеком – скорее мешком, который выпал из кузова мусоровоза.

Инесса подошла ближе и склонилась над сбитым.

Он лежал наполовину на боку, наполовину ничком, чуть скорчившись. И от него за метр разило как от опускающегося шофёра, который ушёл из дома и уже неделю ночует то в гараже, то в кабине, подливая в себя дешёвый алкоголь между рейсами.

"Ещё и пьяный!" – скривилась Инесса от запаха, – "И ведь никто не посмотрит, что он сам нетрезвый был и выскочил под колёса невесть откуда! Начнётся разбирательство, и как всегда – кто сбил, тот и виноват!"

В голове мгновенно выстроилась целая бухгалтерия катастроф: полиция, протоколы, журналисты, дирекция филармонии, совет попечителей, родительские глаза, дочь с её вечными "мам, всё нормально".

И где она потом будет играть? В переходе метро?

"А вдруг я его убила!"

Инесса неуверенно прикоснулась к лежащему.

Грубая джинсовая куртка, видавшая, наверное, пробег не меньше длины экватора. Под ней – балахон, капюшон на голове. Вся экипировка из той породы вещей, которые ни один секонд-хэнд уже не возьмёт. Выбивались из общего стиля только сапоги-чопперсы – явно ручной работы, не раз чиненные и перекрашенные, но ухоженные.

Всё это Инесса отметила автоматически, чисто по-женски, даже в панике.

И тут мотоциклист едва заметно пошевелился – будто кто-то внутри этого тёмного мешка вдруг вспомнил, что ещё жив.

У Инессы мгновенно отлегло от сердца.

"Слава Богу, хоть живой!"

Мужчина заворочался и попытался подняться. Кое-как встал на колени – и замер, будто прислушиваясь к себе.

– Эй…, – неуверенно позвала Инесса, – Ты как?

Сбитый чуть слышно застонал и стал ощупывать себя под курткой – медленно, сосредоточенно, будто проверял, весь ли он ещё здесь.

Инесса молчала. У неё было странное ощущение: словно на глазах ожил покойник, и любой лишний звук может вернуть его обратно – туда, откуда не возвращаются.

Наконец мотоциклист поднялся на ноги, тяжело шатаясь. Взгляд у него был мутный, расфокусированный – действительно как у человека, которого только что вытащили с того света и который ещё не понимает, в каком именно мире оказался.

Он огляделся – не испуганно, а скорее растерянно, будто искал что-то важное, без чего нельзя продолжать жить.

Когда его глаза нашли мотоцикл, взгляд прояснился. В нём мелькнуло облегчение – короткое, почти незаметное. Даже плечи выпрямились, как у солдата, которому вернули оружие.

И только тогда он в первый раз увидел Инессу.

Их глаза встретились.

"Байкер", – сразу подумала Инесса, – "Именно байкер".

Перед ней стоял мужчина лет тридцати с небольшим – из тех, кого жизнь старит раньше времени, как ловкий мастер нарочно состаривает новодельную икону, выдавая её за древнюю.

На тех мотоциклистов, которых она знала прежде, он был похож не более, чем у Киплинга волк Акела – на красных собак.

Те, что ей встречались, делились на два вида. Одни – городские жлобы, для которых мотоцикл был просто громкой игрушкой: погонять, сфотографироваться, напиться, подраться. Другие – жирные офисные коты, "бойцы выходного дня", выезжавшие на своих псевдокастомах к юбилею фирмы не иначе как в сопровождении джипа с охраной. И те и другие знали про свой мотоцикл ровно столько, сколько написано на баке, а дальше заправки лезть не хотели – да и не сумели бы.

Этот был другой.

Хоть и пьяный – но не запойный.

Хоть и в потёртой джинсе и видавших жизнь чопперсах – но не бродяга со свалки.

Ни единого "культового" лейбла, ни клубных нашивок – ничего, чем обычно кричат о своей принадлежности.

И глаза…

Странные глаза.

Будто в них прожито целое столетие – не сытое и стерильное, а какое-то жёсткое, кочевое, с ветром и гарью.

Несколько секунд байкер просто смотрел на Инессу, как человек, который ещё не понял, в каком мире находится.

Потом резко отвернулся, без единого слова, и принялся вытаскивать мотоцикл из-под "Ягуара".

Инессу даже слегка покоробило – словно его каждый день вот так сбивают, и он давно привык.

Но сильнее задело другое: он её просто не заметил.

Впервые с раннего подросткового возраста, когда она только начала осознавать свою привлекательность, на неё посмотрели не как на женщину – а как на случайную помеху движению.

Инесса решительно шагнула вперёд и, уже без прежней робости, резко взяла его за плечо.

– Эй, байкер! – нарочито грубоватым тоном сказала Инесса – тем самым, которым пользовалась только тогда, когда приходилось отшивать чрезмерно назойливых поклонников, – Ты куда это собрался? Поцарапал мне машину и убегать? И вообще – тебя кто учил так ездить? Да ещё и бухим в сопли?

Байкер словно не слышал её, вытаскивая своего "железного коня" из объятий "дикой кошки".

– Слышь, ты! Я с тобой разговариваю! – уже без всякой игры вспыхнула Инесса, – Ты что, не только глаза, но и уши пропил? Я к тебе обращаюсь!

Тот наконец выволок мотоцикл на свет и покатил его в сторону пустой мотельной стоянки – по-прежнему так, будто Инессы рядом просто не существовало.

Терпение её лопнуло окончательно. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать целый фонтан изысканной консерваторской матерщины – как вдруг байкер покачнулся, захрипел и рухнул на колени.

Его резко вырвало прямо на асфальт. В воздухе резко запахло кабацким сортиром.

Мотоцикл, лишившись опоры, тяжело повалился в противоположную сторону.

От запланированного многоэтажного дома ругани у Инессы осталось одно короткое словцо – и то едва слышно, на выдохе.

Она растерялась.

Настолько беспомощным он выглядел сейчас.

И всё же – где-то на уровне инстинкта – она отметила: так держатся только люди, у которых вместо позвоночника титановый стержень.

"А вдруг он сейчас помрёт?" – мелькнула мысль, – "У него же точно сотрясение… И всё равно виновата буду я. Камеры же везде…"

Инесса подошла ближе.

Байкер уже поднялся с колен. Отряхнулся. Вытащил из заднего кармана старую бандану и начал вытирать лицо.

Кое-как обтёрся, провёл пятернёй по усам и бороде, вытер руки – и с отвращением отбросил испачканную ткань.

Повернулся.

И только теперь внимательно посмотрел на Инессу.

А она – на него.

Уже без малейшего желания скандалить. Даже из-за поцарапанного бампера.

Между ними повисла странная, вязкая тишина.

С шоссе тянуло холодом. Прошла фура – с тяжёлым гулом, будто из другого мира. Неоновая вывеска мотеля тихо потрескивала, мигала, снова загоралась.

Феникс дышал глубоко и медленно – как человек, который проверяет, всё ли внутри на месте.

Инесса вдруг заметила, что они стоят слишком близко. Ближе, чем должны стоять два совершенно чужих человека после аварии.

Она даже услышала запах – бензин, водка, металл, табак… и что-то ещё, тёплое, человеческое.

Он смотрел прямо на неё.

Не в лицо – глубже. Как будто проверял, настоящая ли она.

Инесса вдруг поймала себя на мысли, что уже давно не стояла так близко к мужчине.

Феникс вдохнул – медленно набрал воздуху, как будто хотел сказать что-то важное, но боялся всё сразу испортить – и вдруг у него перед глазами всё поплыло. Асфальт поднялся, вздыбился и ударил его в лицо. Свет Вселенной снова погас.

Инесса вскрикнула и отшатнулась.

Сейчас она испугалась едва ли не больше, чем тогда, когда сбила этого неизвестно откуда вынырнувшего пьяного на мотоцикле. И уже не за себя.

– Да что это вообще такое… – выдохнула Инесса.

Мало осознавая, что она вообще делает, она схватила Феникса под мышки, сцепив руки в замок на груди – как когда-то учили на курсах первой помощи при автошколе – и потащила к своей машине.

Понимала она в этот момент только одно – что бросить его уже не может.

НОВЫЙ СВЕТ

Шелест ночью, шелест днём – разный.

Лист – зелёный, жёлтый и красный —

Из лесу по ветру летят, засыпая меня.

Я кричу им: "Постой! Я живой!"

Шелест ночью, шелест днём, краски —

Листья, как волшебные сказки,

Медленно, но верно летят, умирая в пути.

Возрождения жди, возрождения жди.

Григорий Лепс "Шелест"

– Феникс…Феникс, ты меня слышишь? Не уходи, слышишь..Вернись!..О, Господи, заморгал наконец-то! Беда ты ходячая! И везде лезущая! Как в песне этого твоего…как его…: мышленье в ём не развито и вечно с ним ЧП! Я уже все твои пластинки выучила! Ещё один такой же растёт! Ну куда ты полез? Что ты забыл в погребе у бабушки? Правильно она тебя на печке с кошкой и журналами держит. Помощничек выискался! Вот скажет доктор "он у вас только моргать теперь сможет" – куда мне с тобой? Мало мне первого, из окна выпал, полгода из-под него горшки таскала, так и помер …а теперь и второй в погреб свалился…Парашютисты чёртовы…

Феникс открыл глаза.

Сначала вернулась тяжесть.

Голова будто наполнена мокрым песком.

Во рту – металлический привкус.

Потом начала складываться картинка.

Мягкий шум двигателя.

Лёгкое покачивание.

Снова дорога.

Только теперь его окружала не велюровая обивка почти антикварной машины – отцовской гордости, мать перетягивала своими руками – а кожаный салон современного автомобиля премиум-класса. Плотный, дорогой, чужой.

И голос.

Раздражённый женский голос.

Чем-то похожий на мамин – той же интонацией усталой заботы, – но моложе, жёстче, сдержаннее. И говорила она уже не ему – как будто просто вслух, чтобы не молчать:

– Чёрт, свалился на мою голову… У него точно сотрясение, если там вообще есть чему сотрясаться…Если не похуже…Заблевал мне полмашины… Пьяный как скотина… Ненавижу байкеров…

Короткая пауза. Стук поворотника.

– И куда мне с ним теперь… без документов наверяка…и сто процентов с историей…Не удивлюсь, если вообще нелегал …или беглый…

Она шумно выдохнула.

– Ни одна больница не примет…

Ещё пауза. Длиннее.

– Домой везти придётся…

Феникс застонал, с трудом сел и тут же сморщился от резкой боли -в левый бок как заточку вонзили.

"Ребро сломал…"

Болела голова, ныли локоть и колено – но вполне терпимо – значит, больше ничего не сломано.

– Очухался наконец-то! – сказала женщина за рулём.

Феникс пригляделся. Слово "леди" к этой женщине подходило как нельзя лучше.

Она продолжала:

– Ты вообще откуда взялся?

– С того конца магистрали, – ответил Феникс не своим голосом.

– Естественно, – усмехнулась она, – откуда ещё такие берутся. Про вас, приморских, пословицы ходят.

– Знаю, – сказал Феникс уже нормальным голосом, приходя в себя и понимая, что он каким-то чудесным образом жив.

И он вдруг понял – всё. Та жизнь закончилась. А следующая начинается прямо сейчас и будет совершенно ни на что ранее пройденное не похожей.

– Я Феникс.

– Я вижу. Прямо на глазах возродился, – с иронией сказала Инесса.

И сразу уточнила, чуть внимательнее:

– Это байкерская кликуха?

– Типа того. Прозвище. Только не байкерское. А теперь имя, – сказал Феникс, ворочаясь на сиденье.

Помолчал и вдруг добавил:

– Как у Батисты Фарины. Пинин. "Малыш". Потом из прозвища сделали фамилию. Пининфарина. Ты ведь знаешь.

Инесса моргнула.

– "Ягуар" случайные люди не водят, – спокойно продолжил он, – Особенно "Соверен". V12?

– V12, – автоматически ответила она и тут же осеклась.

Она посмотрела на него уже совсем иначе.

"Байкер… и Пининфарина? И двигатель с ходу определил?"

– Инесса, – сказала она.

И взглянула в зеркало заднего вида на своего нежданного пассажира, ожидая затасканного комплимента по поводу своего имени.

Но Феникс просто повторил:

– Инесса…

Не с удивлением. Не с восхищением. Как будто просто примерил звук.

И вдруг:

– А где мой мотоцикл?

– Какой, к чёрту, мотоцикл? Скажи спасибо, что живой!

– Живой, – спокойно сказал Феникс.– Отвези меня обратно… где взяла. Машину посмотрю. Надо будет – починю. Надо будет – вымою.

Инесса бросила взгляд назад.

На полу и на спинке сиденья действительно остались следы рвоты. Неприятно. Но не катастрофа.

– Ты её языком вылижешь! – вдруг сорвалась она.

Наверное, она бы и ударила его. Но трасса закончилась – начался город.

Развязки. Потоки. Свет. Давление.

Инесса водить умела и любила. Но здесь дороги менялись быстрее, чем партитуры в её филармонии. Навигатор врал. Указатели издевались. Машины лезли со всех сторон.

Пришлось смотреть на дорогу.

Не на него.

Феникс замолчал.

Откинулся назад.

Натянул капюшон.

Ушёл внутрь себя, как улитка в раковину.

Инесса была вспыльчива, но отходчива. А сейчас этот человек выглядел настолько вымотанным, что злость сама сползла куда-то в сторону.

Теперь она злилась на навигатор.

На пробки.

На собственную жизнь, которая вдруг треснула в самом неподходящем месте.

"Хм…" – подумала она, – "Он… опасно интересный."

– Я тебя не в больницу везу, – сказала Инесса после паузы, – Домой.

– Понял, – буркнул Феникс из-под капюшона.

– Ничего ты не понял. Утром будем разбираться, что с тобой делать. А для начала тебя хотя бы отмыть надо – ты на бродягу со свалки похож, тебя ни один врач не примет. А к врачу тебе всё-таки придётся.

Феникс не ответил.

Квартира встретила их тишиной дорогого аквариума.

Инесса сразу куда-то нырнула, а через несколько минут вернулась со стопкой полотенец и чистого белья.

Феникс стоял в прихожей, чувствуя себя неуютно. Такую обстановку он видел разве что в исторических фильмах вроде "Клеопатры".

– Ванная – крайняя дверь вон по тому коридору направо, – сказала Инесса, махнув рукой.

Феникс кивнул.

В ванной он первым делом осмотрел себя.

"Ну да. Так и есть. Считай – только ребро", – подумал он.

"Бывало хуже. Намного хуже. Легко отделался".

Горячая вода вернула тело к жизни быстрее любого кофе.

Он сидел в огромной ванне-джакузи и слушал, как Инесса еле слышно ходит по гигантской квартире – лёгкими, нервными шагами, будто репетирует незнакомую партию.

Через четверть часа он чувствовал себя почти новым. Почистил зубы её пастой – прямо пальцем. Обмотался огромным махровым полотенцем, как шотландец пледом, и вышел в коридор.

– Ну что, закончил с водными процедурами? – раздался из глубины квартиры голос, – Иди сюда.

Феникс пошёл на голос и на запах кофе, стараясь не оставлять заметных мокрых следов на паркете.

Кухня была похожа на завод по производству роботов из высокобюджетного фантастического фильма.

Инесса, уже в домашнем халате вместо строгого костюма, сидела за столом и улыбалась – как радушная хозяйка дорогому гостю.

На столе стояли две чашки и тарелка с бутербродами.

– Угощайся, – сказала Инесса, приглашающе махнув рукой, – Наверняка со вчерашнего дня ничего, кроме водки, во рту не было.

– Курево ещё, – в тон ей ответил Феникс и сел за стол.

Такого кофе он не пил никогда. И самые обычные бутерброды с колбасой и сыром показались ему пищей богов.

Инесса смотрела на него как-то по-особенному – совершенно не как на совсем недавнюю дорожную проблему – а к своему кофе даже не притрагивалась. Только обняла чашку ладонями, как будто грела руки.

В тишине квартиры авария вдруг стала далёкой, как просмотренный фильм.

– Ты вообще кто? – вдруг спросила Инесса.

Феникс едва слышно вздохнул.

– Да я уже и сам не знаю.

Он сделал ещё глоток кофе, подержал его во рту, будто проверяя, настоящий ли вкус.

– Раньше всё было проще, – сказал он, – Служба, дорога, свои люди… Потом как-то всё по кускам разошлось. А заново собрать… не получается.

Инесса чуть наклонила голову.

– От кого бежишь?

Он усмехнулся – без веселья.

– Откуда ты решила, что бегу?

– Люди, которые просто едут, – сказала она тихо, – так не выглядят.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои руки – сбитые костяшки, тёмные полукружья под ногтями, татуировки, тонкие светлые линии старых шрамов.

– Не бегу, – сказал наконец, – Уже нет. Просто… еду дальше, потому что назад нельзя.

Она медленно провела пальцем по краю чашки.

– А вперёд можно?

Феникс чуть пожал плечами.

– Там видно будет.

Тишина снова легла между ними – но уже другая. Не пустая. Настороженная.

Инесса вдруг спросила:

– Ты всегда так ешь?

Он поднял глаза.

– Как?

– Как будто у тебя сейчас отнимут.

Феникс замер на секунду, потом спокойно ответил:

– Привычка.

Она кивнула. Не из вежливости – как будто приняла к сведению что-то важное.

– Документы у тебя есть? – спросила она после паузы.

– Были.

– Понятно…

Она всё ещё не пила свой кофе.

– Тебе больно?

– Терпимо.

– Врёшь.

– Конечно.

Она впервые слабо улыбнулась.

– Хорошо. Значит, жить будешь.

Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше.

– Ты всегда так решаешь?

– Обычно да.

– И часто ошибаешься?

– Почти никогда.

Он кивнул – будто отметил что-то для себя.

Снова тишина.

Где-то в глубине квартиры тихо щёлкнуло – может, холодильник, может, что-то ещё из её идеально устроенной жизни.

Феникс провёл взглядом по кухне – блестящие поверхности, ровные линии, свет без теней.

– У тебя здесь… как в операционной, – сказал он.

– Это плохо?

– Нет. Просто непривычно.

– А где тебе привычно?

Он подумал.

– Там, где вещи можно уронить – и ничего страшного.

Она посмотрела на стол, потом на него.

– Здесь тоже можно.

Он покачал головой.

– Нет. Здесь нельзя.

И она вдруг поняла – он говорит не о столе.

– Феникс, – очень тихо спросила Инесса, – ты был на войне?

Говорить на эту тему Фениксу хотелось меньше всего. Но лгать Инессе хотелось ещё меньше.

– Я… был там, где воевали, – ответил он с заметной паузой.

Но эта пауза сказала Инессе об очень многом, если не обо всём.

Она не отвела взгляд. Только чуть сильнее сжала чашку.

– И… как ты оттуда вышел?

Феникс медленно выдохнул.

– Ногами. Своими. Обеими.

Тишина.

– Это редкость? – осторожно спросила она.

Он чуть подумал.

– Многим повезло гораздо меньше.

– А ты зачем туда пошёл? По призыву или контракт?

– Контракт.

– Зачем?

Он долго смотрел в столешницу, будто там был написан ответ.

– Чтобы не оставаться там, где был до этого.

– Помогло?

Он поднял глаза. В них не было ни героизма, ни трагедии – только усталость человека, который слишком многое видел и больше не удивляется.

– Ненадолго.

Инесса едва заметно кивнула. Как будто именно это и ожидала услышать.

– Поэтому ты… такой? – тихо спросила она.

– Какой?

Она не сразу нашла слово.

– Как будто всё время прислушиваешься. Даже когда тихо.

Феникс чуть усмехнулся.

– Там, где тихо – обычно хуже всего.

Снова пауза.

Инесса наконец сделала первый глоток кофе. Он уже остыл, но она этого будто не заметила.

– Тебе страшно было? – спросила она почти шёпотом.

Он ответил сразу:

– Да.

Она удивилась.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Потому что там – это единственное живое чувство.

Он посмотрел на неё внимательно.

– А вот когда перестаёт быть страшно – тогда плохо.

Инесса медленно поставила чашку.

– Ты кого-нибудь… потерял?

Феникс не ответил.

Не отвёл взгляд.

Не напрягся.

Просто стал неподвижным.

И это молчание оказалось громче любого "да".

Она больше ничего не спрашивала.

Прошло несколько секунд.

Потом он сам сказал – очень ровно:

– Там остаётся больше людей, чем возвращается.

Инесса вдруг протянула руку – осторожно, будто к раненому животному – и коснулась его запястья.

Не с сочувствием.

С подтверждением.

Он едва заметно вздрогнул. Но руку не отдёрнул.

– Дом… – тихо сказала она, – У тебя есть дом?

Феникс помолчал.

– Дом – это место, где чувствуешь себя как дома, – сказал он наконец, – И не ждёшь удара в спину.

Он чуть повёл плечом, будто проверяя, не болит ли.

– А я такого места… даже и не знаю.

Тишина легла между ними мягко и тяжело, как одеяло.

Инесса медленно убрала руку.

– Ладно, возрождённый Феникс, – сказала она уже почти обычным голосом, – Твоя комната прямо напротив кухни. Отдыхай сколько надо. А завтра…

Она чуть осеклась – словно сама не ожидала, что скажет дальше, – и торопливо закончила:

– …а завтра будет новый день. Иди. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Феникс и поднялся.

Он вышел из кухни, чувствуя спиной её взгляд – совсем не похожий ни на один из тех, что он знал раньше.

Но думал он не об этом.

Голова была занята оставленным где-то на стоянке придорожного кафе мотоциклом.

"Хайвэй Инн", – вспомнил он название, уже проваливаясь в сон.

Чужая квартира дышала тихо, ровно. Как место, где можно спать, не просыпаясь каждые полчаса.

БОЕЦ

Он шёл мне навстречу, навстречу всем,

Кто явился смотреть, как он рухнет на ринге.

По разбитой улыбке, по белым зубам

Стекала кровь, и он пил эту кровь

Перед стадом распалённых свиней,

Становясь от этой крови сильней.

Кровавая улыбка на бледном лице —

Такое забудешь не скоро.

И я понял детским сердцем, что это Бог,

И он воплотился в боксёра.

Илья Кормильцев – Елена Аникина "Боксёр"

Ангар вонял железом, потом и дешёвым ромом.

С потолка свисали два жёлтых прожектора. Тусклые, воспалённые, как глаза зверя, который не может уснуть.

В углу стоял стол. Мятые купюры, рации, пепельницы, в которых окурки лежали как расстрелянные.

Наёмники любили такие вечера. Когда война на паузе – а кровь всё равно требует выхода.

Тотализатор придумали "для сплочения коллектива".

На самом деле – от скуки.

Когда долго живёшь рядом со смертью – начинаешь искать её даже для развлечения.

Феникс стоял у стены, пил воду из пластиковой бутылки и думал, как бы тихо исчезнуть.

Он не любил эти бои. Не боялся – именно не любил. Слишком быстро игра превращалась в зверинец.

– Твоя очередь, – сказали за спиной.

– Я пас.

– В рейдах не пасуешь. Не ломай коллектив.

И тогда в круг вышла она.

Маленькая. Лёгкая. В серой майке, болтающейся на ней, как на подростке. Волосы собраны в короткий хвост. Лицо спокойное – слишком спокойное для этого места.

Феникс нахмурился.

– Это что за цирк? Я что, детоубийца?

Она посмотрела снизу вверх и чуть улыбнулась.

– Боишься?

Кто-то заржал.

Кто-то крикнул: "Не сломай куколку!"

Феникс шагнул в круг больше из раздражения, чем из желания драться.

Решил – аккуратно, без грубости, показать, что всё это бред, и закончить.

Первый раунд длился меньше десяти секунд.

Он даже не понял, как оказался на песке.

Просто увидел потолок и услышал смех.

– Вставай, герой, – спокойно сказала она, – Это была разминка.

Во второй раз он вышел уже без снисходительности.

Собранно. Внимательно.

И всё равно – песок снова ударил в спину.

В третий раз в нём проснулась злость.

Не на неё – на себя.

На собственную самоуверенность. На этот чёртов ангар. На весь мир.

Но она двигалась так, будто знала его раньше, чем он сам.

Без лишних движений.

Без силы.

Только точность, равновесие и мгновенный контроль.

Когда всё закончилось, кто-то рядом сказал:

– С детства в джиу-джитсу. Давно. Очень давно.

Феникс сидел у стены, вытирая кровь с губы, и вдруг поймал себя на странной мысли – он не унижен. Он просто впервые проснулся.

Девушка подошла, протянула ему бутылку воды.

– Нормально держался, – сказала она, – Просто привык, что сила – это всё.

– А это не всё? – хрипло спросил он.

Она чуть пожала плечами.

– Почти ничего.

И ушла к своим.

Феникс долго смотрел в песок.

В тот вечер он понял простую вещь – война не делает человека сильным. Она только показывает, каков он на самом деле.

Феникс резко сел на постели, весь в холодном поту.

Это был не сон. Это был флешбек.

Какое-то время он просто сидел, глядя в темноту перед собой – пока темнота не стала светлеть и не распалась на робкий серый рассвет.

Он спустил ноги с кровати. Ступни почти утонули в мягком ковре.

Феникс медленно огляделся – тем особенным, чуть настороженным взглядом человека, который проснулся в незнакомом месте.

Даже у номадов так бывает почти всегда – первое мгновение после сна всегда чужое.

УТРО НОВОЙ ЖИЗНИ

Вчерашний день погас,

А нынешний – не начат,

И утро, без прикрас,

Актрисою заплачет.

Без грима, нагишом,

Приходит утром утро,

А далее – в мешок

Забот, зевот… И мудро,

Что утро настаёт,

И день не обозначен,

И ты небрит и мрачен.

Светлеет. День не начат,

Но он пешком идёт.

Геннадий Шпаликов

Комната была огромной. Не спальня – зал.

Высокие потолки с росписью и лепниной. Ковры, приглушающие шаг. Статуи, вазы, антикварная мебель, тяжёлые портьеры. Всё выдержано в едином стиле – но стиль этот был не жилым, а словно музейным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.