Маша Трауб
Базар-вокзал
Сборник рассказов

* * *

© Трауб М., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Долой Рафаэля!
Да здравствует Рубенс!
Фонтаны форели,
Цветастая грубость!

Здесь праздники в будни
Арбы и арбузы.
Торговки – как бубны,
В браслетах и бусах.

Индиго индеек.
Вино и хурма.
Ты нынче без денег?
Пей задарма!

Да здравствуют бабы,
Торговки салатом,
Под стать баобабам
В четыре обхвата!

Базары – пожары.
Здесь огненно, молодо
Пылают загаром,
Не руки, а золото.

В них отблески масел
И вин золотых.
Да здравствует мастер,
Что выпишет их!

Андрей Вознесенский. «Тбилисские базары», 1958

Я бесконечно люблю рынки. В деревушках, маленьких городках. Где бы ни оказалась, всегда ищу рынок. Как правило, и искать не приходится. Он всегда располагается если не на первой, то на второй по значимости площади. Рядом с набережной, если городок стоит на море. Главная площадь, естественно, находится около собора, костела, церкви, не важно. Там проходят концерты, представления, другие культурные мероприятия. На ступеньках лестниц расставляют пластиковые стулья. Наскоро сооружают сцену. Прожекторы прикрепляют к балкону соседнего дома. А рядом сушится белье на веревках. Кому-то повезло: можно слушать, не выходя из дома. Стоять на балконе, пить вино и наслаждаться представлением.

Так кажется, если вы не живете в этой квартире, в этом доме. Однажды я встретила женщину, она медленно поднималась по ступенькам в гору. У местных жителей особый способ передвижения вверх, я давно заметила. Я не могу назвать эту женщину бабушкой или пожилой, потому что она была идеальна в своем возрасте: маникюр, кольца, браслеты, ожерелье в несколько рядов, веер. Боже, какой красивый у нее был веер! Не те, что сейчас продаются на каждом углу, а какой-то большой, кружевной, не удивлюсь, если расписанный вручную. А как она им обмахивалась, делая остановки под оливковым деревом – там всегда тень и как-то так складывается роза ветров, что именно в этом месте всегда ветрено. Я тоже останавливалась именно в том месте. Женщина раскрыла веер, и я обомлела. Она обмахивалась так, что я загляделась – это было так красиво! Как в балете, как на спектакле. Веер в ее руках не просто создавал движение воздуха, он жил. А еще у нее были немыслимо красивые руки. В венах, старческой гречке, но с невероятными тонкими запястьями, на которых звучали браслеты. Да, браслеты именно звучали, в такт движениям веера. Я предложила помочь ей с сумкой. Она отмахнулась, мол, не надо. Я не спешила уходить. Не знаю, как они вообще там ходят, если честно. Даже я, вроде как физически подготовленный человек, хочу обнять старую оливу в парке и уже остаться там. Нет сил подниматься в жару по очередной лестнице. А подниматься и спускаться приходится все время. Так устроены многие приморские городки: чем выше стоит дом, тем богаче его владелец. Но там же, на горе, и кладбище, и главная дорога. А вся жизнь внизу, на набережной, в старом городе. Так что даже за хлебом приходится спускаться вниз, а потом опять преодолевать очередной подъем наверх.

Лаура и Винченцо

Я уже видела эту женщину на местном рынке. Она везла за собой тележку, игривую – в ярких цветочках. Я тоже шла с рынка, решив обмануть то ли себя, то ли дорогу: сначала подняться, а потом уже идти по прямой вместо того, чтобы идти вдоль моря и подняться в гору в конце. Мы стояли рядом. Я спросила, где она живет. Она показала на дом прямо над соборной площадью. Я восхитилась. Она закатила глаза. Я говорила по-французски, она сначала тоже, потом перешла на итальянский. Со мной на местном рынке тоже многие говорят по-итальянски, видимо, в силу внешности. Я смуглая брюнетка. За один день на море приобретаю деревенский загар, хотя стараюсь ходить по теневой стороне улицы и не лежу на солнце. Волосы от влажности кудрявятся. Разглядываю отросшие седые корни, уговаривая себя, что хотя бы кудрявая, как в молодости…

Женщина предложила мне веер, я взяла рассмотреть. Там были виды города, местный собор. Оказалось, подарок ее жениха. Он был художником. Но нет, замуж она за него не вышла. Почему? Она кокетливо пожала плечами и ответила: «Он был художником», – будто это все объясняло. Мне бы такое кокетство лет через тридцать и умение формулировать такие лаконичные объяснения своих судьбоносных поступков. Она рассказала, что очень любит музыку, а сейчас столько талантливых молодых музыкантов! Когда-то давно она разрешила повесить на своем балконе прожектор, а теперь не знает, как попросить его убрать. Вроде неловко. Музыку любит, но не каждые выходные летом, когда в городок съезжаются туристы. Лучше приезжать в октябре, не раньше. Тогда на площади поет местный церковный хор. Очень хорошо поет, там настоящие оперные певцы. И им не нужны прожекторы. Просто собираются по вечерам и поют в свое удовольствие. Это ей нравится. Впрочем, они пару лет не выступали после трагического происшествия. Прожектор вдруг свалился с ее балкона и упал на одну из хористок.

– Какой ужас! Она умерла? – ахнула я.

– Нет, конечно! Но и поделом ей! – рассмеялась женщина. – Андреа дружила со мной в молодости, а потом… – женщина взмахнула веером. И я поняла, что Андреа стала разлучницей. Женщина кивнула, давая понять, что моя догадка верна. – О, Андреа всегда фальшивила, ее держали из жалости. А после происшествия она перестала петь. И на площади больше не появлялась. Я наконец перестала ее видеть.

– Ваш художник женился на ней? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– О, нет, конечно! Если бы он на ней женился, я бы сама на нее прожектор сбросила! – расхохоталась женщина.

Я хотела ее спросить, как сохранить чувство юмора и такое отношение к жизни, но она стала рассказывать мне про рынок. Всегда нужен местный житель, который объяснит правила и премудрости. Впрочем, в таких городках обязательно найдется желающий рассказать, где и что лучше покупать. Откровенность спустя минуту случайного знакомства, рассказ о себе, о жизни – это в порядке вещей. Такая открытость ни к чему вас не обязывает, вы вовсе не должны откровенничать в ответ. Только если очень хочется. А обычно очень хочется. Я вот не могу сдержаться и начинаю хвастаться сыном, который окончил магистратуру. И дочерью, которая талантливая художница. Про детей всегда приятно хвастаться…

Так вот, женщина рассказывала, что в выходные лучше не приходить, очень много народу. Цыплят в мясном отделе разбирают уже с утра, до десяти. Остаются только курицы, которые… Тут она показала, как курица долго бегала и стала не жирной и нежной, а мускулистой и накачанной. Лучше всего брать ногу барашка, но ее тоже не каждый раз можно ухватить. Местные быстро разбирают. А вот ростбиф в мясной лавке так себе: на ее вкус, они его недодерживают, получается совсем с кровью. Лучше брать у Марианны – у нее отличный ростбиф. И лазанью обязательно стоит попробовать. И у Марианны же лучший утиный паштет. А уж как она делает гратен – пальчики оближешь. Но его тоже быстро разбирают. Да, гратен однозначно надо брать. Я заметила, что картошку сама могу приготовить, несложно вроде бы. Женщина опять закатила глаза, будто я сморозила глупость. Потом она открыла свою сумку на колесиках и показала мне содержимое: готовая лазанья, здоровенный пучок салата, опять же готовые равиоли – только в кастрюлю бросить на три минуты. Немного паштета. Женщина показала на сверток – там лежали сосиски, которые здесь назывались франкфуртскими. Иногда можно и сосиски сварить. Я спросила про полуфабрикаты в мясном отделе – там всегда были пироги с мясом, куриные наггетсы уже в панировке, готовые к жарке, отбивные, тоже в панировке, и мясо в маринаде. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. Я поняла, что не стоит. А вот любые части баранины нужно покупать, не раздумывая. И говядину тоже. Они ее умеют. Она так и сказала – «они ее умеют». Я кивнула. Это я прекрасно поняла. Так говорили и в моем детстве на базаре – кто-то умел рыбу, кто-то исключительно баранину, а кому-то лучше было не приближаться к тому или иному продукту и даже не пытаться его приготовить. Тогда говорили «он его не умеет».

– Вы живете одна? – спросила я, забыв правила приличия.

– Да, мне много не нужно, – женщина показала на сумку. – После смерти Винченцо мне не для кого готовить.

– Вы были замужем? – удивилась я.

– Конечно, была! – рассмеялась женщина. – Винченцо подарил мне троих прекрасных детей. Я ему благодарна.

– Может, вы ему подарили детей? – уточнила с ухмылкой я – не сдержалась.

– Да, но он был прекрасным отцом и замечательным мужем, – ответила моя собеседница и замолчала.

Мы попрощались. Женщина медленно пошла вверх. Оглянулась и попросила меня подняться. Сказала, что ей спускаться тяжело. Вниз по лестнице сложнее ходить: колени болят, да и ступени скользкие, можно упасть. Велела мне всегда подниматься наверх пешком – показала на свою попу, для возраста восемьдесят-плюс очень даже попу, у меня такой нет. И вниз всегда спускаться, держа под руку мужа. Но если нет мужа, а есть фуникулер, то фуникулер лучше. Если нет мужа и фуникулера, то сейчас есть лифт! Зачем тогда муж и фуникулер? На лифте можно и вверх, и вниз! Я рассмеялась. Сказала, что уже больше четверти века замужем. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. «Неужели за одним мужем?» – кокетливо уточнила она. Я кивнула. На это она заметила, что мне точно нужно к Марианне за готовой лазаньей и гратеном. Свой подвиг я уже совершила, зачем еще один – стоять на кухне? Я хотела расспросить ее о личной жизни, но она пошла наверх. Показала, что лучше держать руки на талии или за спиной, немного согнуть колени и склониться, будто дует ветер. Тогда будет проще идти.

Все оставшееся время я так и ходила – действительно было легче. Пробиралась между оливковыми деревьями, стояла в тенечке. И смотрела на море внизу. Мне уже не хотелось обнять дерево и остаться под ним. Мне хотелось дойти и приготовить семье обед или ужин. Разогреть лазанью или сварить сосиски, выставить гратен. Как научила меня та женщина. А пока дети накрывают на стол или убирают посуду, можно полежать на террасе и почитать книжку. Да, моя попа за это время тоже стала значительно лучше выглядеть, но мне еще далеко до той женщины, имени которой я тогда не узнала. Зато стала постоянной клиенткой Марианны и горячей поклонницей ее гратена и лазаньи.

Рынок обычно располагается чуть дальше от главной площади, но незначительно, на расстоянии пары улочек. Рынок нужно искать рано утром и не в понедельник. Всегда, во всех городках и местечках, по понедельникам рынки закрыты. Да, после обеда они тоже исчезают, будто их и не было. Остаются только гулкие своды, тщательно отмытые полы. Даже мусор волшебным образом успевают вывезти. Так что лучшее время – раннее утро. Все местные ходят на рынок к восьми-девяти утра. Если за свежей рыбой, то лучше к семи, чтобы успеть ухватить свежий улов, который еще трепыхается в ящиках. Сейчас, конечно, все изменилось. Никто не бежит на рынок к семи утра. Дай бог к десяти выбраться. Сейчас на рынки приходят туристы целыми группами. Для них проводят экскурсии. Потому что рынок стоит здесь, на этой самой площади, чуть ли не со дня основания города. А под крышей видны росписи и интересные архитектурные детали. Даже навесы уже стали исторической достопримечательностью. Кое-где сохранилась аутентичная кладка.

Туристы выстраиваются в огромные очереди, чтобы купить совершенно не нужный им кусочек сыра, или бутылку оливкового масла, или какой-нибудь местный «специалитет», который неизвестно куда потом девать. Но они поддадутся общему рефлексу, порыву, который несет тебя от прилавка к прилавку. Голод сообщает о себе слюной, есть хочется зверски. А тут, как назло, и готовые пироги, и хлеб, и сыры. Можно попробовать оливки и заесть куском пирога. Тут же при рынке обычно располагается кафе: мороженое, кофе, снова булочки, пирожные для измученных жарой и экскурсиями детей.

Одни туристы уходят, приходят другие. Но есть и такие, кто приезжают на месяц, два. И раз в неделю ходят на рынок. И они тоже очень сильно отличаются от местных. Местные придирчиво рассматривают ростбиф и просят отрезать один кусочек, чтобы удостовериться, правильная ли толщина, тонко ли нарезано. Берут три-четыре кусочка. На обед или ужин. Традиционный вопрос – «На сколько персон будете готовить?» Мясники и торговцы равиоли сами отрезают нужный кусок или отмеряют нужный вес. Я беру больше, чем местные. Не могу приходить сюда каждый день, как бы ни хотела. Но меня уже узнают. «Можете взять два куска лазаньи, на четыре дня хватит. Только сегодня приготовили», – советует та самая Марианна. И я покорно беру два, хотя знаю, что их съедят сегодня же, на четыре дня не хватит точно. Я вижу знакомого мясника, но уже не за прилавком, а в подсобке. Он выскакивает меня поприветствовать, говорит, что помнит – я беру двух цыплят и баранину. Да, все правильно. У продавцов удивительная память – не только на лица, но и на то, что хочет покупатель. Меня вспоминает стоящая за кассой женщина. Кажется, она мама, тетя или бабушка всех продавцов. Она ими руководит, придирается к упаковке, докладывает к покупкам баночку соуса в качестве комплимента.

– Как вы поживаете? – спрашиваю я.

– О, как я могу поживать? – она показывает на группу туристов, которая скопилась у прилавка. Фотографируют, но ничего не покупают, а только мешают местным, которые отпрянули к стене и пережидают нашествие.

Сквозь толпу с огроменной половиной туши прорывается юноша. Я его вспомнила, он внук этой женщины. В прошлом году был совсем мальчишкой, ему поручали какие-то мелкие дела: вставить ленту в аппарат, который выдает талончики на номер в очереди, что-то отнести, принести. Номерки, кстати, отдельный аттракцион. Такой аппарат стоит и у рыбного отдела, и у сырного, но ими никто не пользуется, стоит живая очередь. Иногда продавцы просят продвинуться, чтобы дать возможность рассмотреть товар новеньким, заезжим, снявшим дом или апартаменты на короткое время. Но у мясников перекличка номерков превращается в спектакль. Когда очередь доходит, кто-то из туристов, увидев свой номерок на табло, кричит громко, будто выиграл приз. Аллилуйя! Покупатели радуются, забывают, что собирались купить. Продавцы спрашивают, не сразу понимают, хотя, кажется, говорят на всех языках, ловят все акценты. Возможно, это часть спектакля – продавец достает кусок мяса, показывает, укладывает обратно. Следующий, не менее красивый. Тут покупатели теряются окончательно, им хочется купить сразу все. Некоторые подглядывают за местными, те деловито перечисляют весь список сразу и лишь следят за нарезкой. Потом мясники устраивают спектакль: отрубают, режут, обрезают, показывают то, что вырезали – например, внутренности курицы. Сердце, желудок, печень. Туристы, особенно женщины, ахают. Не может быть. Они никогда такого не видели. Кости подрубают специальной машинкой. Хотела бы я такую иметь дома. Все в один момент. И антрекоты нужной толщины, и отбивные, и стейки. Все уже зачищено от пленок, обработано. Остается только бросить на сковородку и не забыть, что мясо жарится само собой. «На сколько персон готовите?» – тот самый традиционный вопрос. Я всегда теряюсь. Часть я заморожу, хотя знаю, что это преступление против мяса. Эту порцию, двойную, съест сын, а муж доест остатки. Сын каждый раз жалуется, что объелся, но ест, а я его кормлю, подкладываю, оставляю лучшие куски. Потому что мы живем отдельно и у меня есть всего две недели на то, чтобы накормить его до отвала. Потому что эти две недели он для меня ребенок, а не взрослый самостоятельный человек.

Мы с дочерью пробуем разные салаты. Я беру то один, то другой. Они здесь развесистые, неупакованные, можно набрать сколько хочешь в корзину. Один оказался очень горьким, руккола такая резкая, что глаза на лоб лезут. Не руккола, а смесь горечи и кислоты. Куст, а не трава. Яркая, забивающая все, включая козий сыр. А козий сыр вообще ничто забить не может, по определению. На рынке я покупаю себе маленький кусочек, кругляшок. Он пахнет грязными носками, собачьими какашками и плесенью, которую не вывести. Самый сладкий запах на свете. Дома мне приходится заматывать этот кусочек в три пакета и закалывать сверху несколькими зажимами, чтобы он не пах на весь холодильник. Кроме меня, в семье козий сыр никто не любит. А мне явно не хватает каких-то ферментов, которые содержатся только в нем. И чем сильнее пахнет козой в грязных носках, извалявшейся в плесени, тем лучше. Зато если добавить к этому сыру рукколу с инжиром, сделать заправку из оливкового масла и лимона, получится то самое удивительное сочетание: сладость, кислота, горчинка. И все это раскрывается постепенно. Мои родные, правда, считают, что у меня окончательно сбились вкусовые рецепторы, а заодно и обоняние. Как-то я уговорила дочь, которая очень любит сыр, попробовать козий. Не самый козий из всех козьих, если вы понимаете, о чем я. Есть мягкие козьи сыры, совсем нежные, деликатные. А есть такие яркие, что кажется, будто кто-то умер, разложился, выкопал себя и сложил собственные останки в холодильник. Кажется, дочь пошла после этого мыть язык с мылом. Ужас.

Тот парень из мясной лавки – уже не мальчишка, а молодой человек с наметившейся бородкой и усиками, которыми, судя по всему, он страшно гордится. И перед ним расступается толпа туристов, давая возможность протащить тушу. Женщина за кассой смотрит на него с нежностью буквально несколько секунд и вдруг начинает кричать на мужчину. Мальчик удивительно похож на него.

– Это мой сын, – женщина, обращаясь ко мне, тыкает пальцем в мужчину. – Скажи мне, зачем я здесь стою столько лет? А? Затем, чтобы не видеть его рядом с собой! Я оплатила ему учебу, отправила в город, он учился в университете, да в таком древнем, что нашего рынка старше. И что я вижу сейчас? Его! Разве не горе мне? Разве я была ему плохой матерью? Разве он глупый? Нет! Но он бросил учебу и вернулся сюда! Ко мне! Потому что у него любовь случилась. И вот этот, – женщина с нежностью посмотрела на внука, – теперь тоже здесь. Скажи мне, где я ошиблась? Почему хотела, чтобы они жили в другом городе, занимались важными делами, а теперь они снова со мной? И днем, и ночью! И я их снова кормлю, пою и бужу по утрам. Сколько можно работать будильником? У сына есть жена, у внука – мать, но она работать будильником не хочет! И рынок ей не интересен! Можно подумать, мне интересен! А что я могу сделать, если тут все на мне? Ты помнишь, как я заболела в прошлом году? И что случилось?

Да, случилось страшное. Мясной прилавок занавесили какими-то строительными покрывалами и приклеили объявление – пока не работает. Местные жители приходили и впадали в ступор. А что делать? Куда идти за мясом? В противоположной стороне рынка располагался еще один мясной прилавок, но там все было не так, как на этом. Мясо вроде бы такое же, да не такое. Очередь есть, как и здесь, но движется медленнее. Ростбиф и антрекот нарезают, но все равно не так тонко или не так толсто. В общем, все не так.

У меня было такое же чувство, когда я подошла к прилавку, где всегда брала сыр, готовую лазанью, паштет. У той самой Марианны. И он оказался закрыт. Так же занавешен какими-то покрывалами. Я опешила. Не может быть. Здесь всегда была лазанья, сыр и паштет. У меня будто отняли самое дорогое. К счастью, уже на следующей неделе прилавок работал и там стояли те же продавщицы. Марианна все время твердила мне, что я прекрасно говорю по-французски, София предлагала попробовать то, что мне непременно понравится и не придется стоять у плиты. И обеим я была бесконечно благодарна. Как и за скидку на бутылку вина, которую я всегда покупала у них. В супермаркете такого вина не было. Даже если забывала, они клали мне его сами.

– Марианна, передавайте мои благодарности женщине, которая живет в доме над главной площадью. Где стоит прожектор. Я не знаю ее имени, но она меня к вам отправила, – сказала как-то я.

– Лаура? О, она великая женщина! – воскликнула Марианна. – Она свела в могилу моего брата!

– Вы сестра Винченцо? – догадалась я.

– Да, – ответила Марианна. – Младшая. У нас разница двадцать лет. Мама меня родила в сорок семь лет, а Винченцо в двадцать семь. Я была случайным ребенком, мама думала, что у нее начался климакс, а оказалось – беременность. Мы с Винченцо не были близки. А вот с Сержем – да, очень, я его любила, как может любить младшая сестра старшего брата. Он был для меня всем. Лучшим братом на свете.

– Подождите, про Сержа я ничего не знаю, – воскликнула я.

Марианна промолчала и отошла обслужить очередного покупателя. Но я знала кофейню, где все торговцы пили кофе и перекусывали. Там был лучший кофе в округе, надо признать. Хотя он везде был отличный. Я тоже пила там кофе, мне нравилась атмосфера. Можно было посидеть и передохнуть. Пакеты забирали и отправляли в холодильник. Можно было не переживать, что мясо или рыба будут лежать на солнцепеке.

– У меня сын и дочь. Разница восемь лет. Дочь обожает старшего брата, ластится к нему, а он уже взрослый, бурчит, говорит, что это ненормально, – призналась я Марианне.

– Да, я тоже всегда висела на Серже, – улыбнулась Марианна. – У нас шесть лет разницы. Мне он казался самым красивым и самым умным. Я его боготворила.

– И что произошло потом? – спросила я.

– Серж спутался с плохой компанией. Ему было неинтересно работать на рынке, перенимать семейное дело. Ему хотелось вырваться из маленького мира, но не получалось. Он уезжал, но возвращался, снова уезжал и снова возвращался. Отец сказал, что больше не пустит его домой. И Серж жил в туннеле под железной дорогой. Там, где лестница рядом с вокзалом.

Я прекрасно знала ту лестницу. Она вела от железнодорожного вокзала на самый верх. Безумно крутая, практически вертикальная, и невероятно красивая. Но ею редко кто пользовался – с чемоданами подниматься все же тяжело. Лестница заросла цветами, они едва не сваливались на голову. По ней и без чемоданов было тяжело подниматься. Проще по дороге, более пологой. Эта лестница вела в крошечный туннель под железной дорогой. И можно было сразу же попасть на набережную. Но той дорогой пользовались только местные жители, туристы опасались. В этом туннеле всегда кто-то спал. Беженцы с баулами, пьяные. В туннеле было прохладно и хорошо, полицейские туда доходили редко.

– Этот туннель всегда был прибежищем для таких, как Серж. Тех, кто никак не мог найти свой путь, попал в беду, разочаровался в жизни. Когда отец выгнал Сержа из дома, он отправился туда. Винченцо приходил и приносил ему еду. Однажды взял с собой Лауру. Они тогда встречались, были помолвлены. Лаура испекла пирог. Винченцо хотел познакомить брата со своей избранницей.

– Только не говорите, что Серж и Лаура влюбились друг в друга! – воскликнула я.

– Да, так и случилось. С первого взгляда, – пожала плечами Марианна.

Пока два семейства планировали свадьбу, Лаура бегала в туннель к Сержу. Она будто с ума сошла. Ничего не хотела слышать. Винченцо страдал, разрываясь между братом и невестой. Конечно, он все знал. Они ему сразу же сообщили. Лаура была готова сбежать с Сержем, куда он захочет, куда скажет. Но Серж… Он уже был вроде как потерян. Не мог вернуться к нормальной жизни. Много пил. Лаура приносила ему деньги, которые он тут же тратил на выпивку. Она подарила ему цепочку, золотую, а он немедленно ее продал. Лаура плакала, но ничего не могла с собой поделать. Она любила Сержа и не хотела ничего слышать. Винченцо страдал, конечно же. Но и он приносил Сержу деньги, когда тот просил. Когда Лаура узнала, что беременна, Серж исчез. Просто испарился. Никто его не видел и не знал, куда он уехал. Лаура тогда рыдала днями и ночами. Она отказывалась верить, что Серж попросту сбежал. Думала, что с ним произошел несчастный случай, трагедия. Поскольку помолвку так и не отменили, все случилось вовремя. Лаура в результате вышла замуж за Винченцо. Он знал, что ребенок не его, а Сержа. Но принял как родного. Как и вся семья. Племянник, родной. Какая разница, от какого брата? Лаура ждала Сержа каждый божий день. Ходила в туннель, расспрашивала. Но его будто никогда и не было в ее жизни. А жизнь продолжалась. Лаура родила еще двоих детей. Уже от Винченцо. И он их обожал. Как и Лауру. Она же все еще любила своего Сержа, пыталась найти его черты в брате, но не находила. Но была хорошей женой Винченцо и идеальной матерью детям. Никто не мог ее упрекнуть в недостойном поведении или в том, что она не заботится о семье.

– Мне кажется, она в конце концов полюбила Винченцо. Он не был самовлюбленным, как Серж. Сидел с детьми, готовил им пасту. Лаура о нем заботилась. Дети выросли достойными людьми. Лаура хорошо их воспитала, – сказала Марианна.

– Тогда почему вы сказали, что она убила вашего брата? – удивилась я.

– Одного уж точно. А второй просто не вынес потери. У нас в роду все долгожители, а Серж просто сгинул, мы так и не знаем, что с ним случилось. Винченцо умер за месяц до своего семидесятилетия. Никто так рано в семье не умирал. Слишком дорого обошлась ему любовь Лауры, – объяснила Марианна.

– Какая история, – тихо заметила я.

– Да. Лаура до сих пор ждет Сержа. Она не верит в его смерть. И часто ходит в тот туннель в надежде его увидеть. Такая любовь, – ответила Марианна.

Я снова столкнулась с Лаурой на лестнице.

– Подождите, Лаура! – закричала я, не сдержавшись.

– О, ты куда бежишь? – удивилась она, останавливаясь и обмахиваясь веером.

– Скажите, вы любили своего мужа? – спросила я в лоб, хотя обычно не задаю таких бестактных вопросов. Вообще, почти всегда соблюдаю правила поведения. Хотя иногда у меня плохо получается. И вдруг напрямую задала личный вопрос. Дурной тон. На удивление, Лаура ответила:

– Да, по-своему я любила Винченцо, была ему благодарна. Он был старше меня на десять лет, оберегал, опекал. Был благодарен за детей. Целовал мне руки. Он был честным, бесконечно добрым человеком. И никогда не заставлял меня что-то делать. Оставлял право выбора. Со всем соглашался. У меня были собственные увлечения, хобби: я ходила на пение и в кружок, где женщины плели кружево. Я помогала в церкви и участвовала в благотворительных вечерах. Я бы хотела работать на рынке, но это совсем не мое. Я не умею продавать, да и стоять так долго не могу. Хорошо, что сейчас появились компрессионные чулки, это счастье. Как женщины раньше стояли, я не представляю. У Марианны больные ноги, варикоз. Но она привыкла. Говорит, без рынка уже не может.

– Вы больше не вышли замуж и до сих пор ходите в тот туннель. – Я опять нарушила правила приличия, но ничего не могла с собой поделать.

– Марианна рассказала? – улыбнулась Лаура. – Не такая уж это большая тайна. Да, хожу, мне хочется верить, что когда-нибудь Серж вернется. Его тело так и не нашли. Пусть он будет жив, путешествует, живет с кем-то, с кем счастлив. Я хочу верить, что он жив, это самое главное. А Винченцо? Да, он всегда мне говорил, что умрет раньше меня, я лишь отмахивалась. Когда он заболел, я думала, что готова к его смерти, а оказалась не готова. Для меня это стало ударом. Я не знала, как жить без него. Всю свою жизнь прожила с Винченцо, мы знали друг друга с раннего детства. Он был мне другом, соратником, идеальным мужем и отцом. Но не любовником, не возлюбленным. И зачем мне еще раз выходить замуж? Такого, как Винченцо, я больше не найду, такого больше нет. А о таком, как Серж, я давно перестала мечтать. Но я счастливая женщина. У меня был мужчина, которого я любила больше жизни. У меня были страсть, отчаяние, великая радость. И был муж – надежная опора, отец моих прекрасных детей. Бесконечно добрый и нежный. Ни одного упрека я от него не услышала за все годы. Мало у кого такое бывает. Мне не на что жаловаться. К другим судьба не столь благосклонна. А то, что я до сих пор хожу в тот туннель… Это мои чувства, мои воспоминания, мое прошлое, которое никто отнять не может.

Лаура взмахнула веером и пошла вверх по дороге, не оглядываясь.

– Подождите, так Серж был художником? Тем самым? – крикнула я.

– Боже, дорогая, нет, конечно! – кокетливо взмахнула веером Лаура. – Это совсем другая история!

Кто бы сомневался.

Рынки в южных городках похожи друг на друга. Внутри, под крышей, всегда мясо. Есть и овощи, и рыба. На улице могут тесниться готовые пироги, овощи-фрукты, цветы, рассада. Но если они на улице, не под крышей – это не значит, что они хуже. Иногда даже лучше. Посмотрите на очередь к овощному развалу внутри рынка и к точно такому же снаружи. Снаружи будет стоять толпа, причем местных жителей, значит, надо идти сюда и покорно вставать в очередь. Тут точно дешевле, пусть и ненамного. И можно набрать всякого, а если нет всякого, то продавец сбегает к коллегам и принесет. И не надо метаться самой. Здесь же обычно продается не просто рыба, а рыба от рыбаков, утреннего улова. Или не рыба, а мидии, кальмары, осьминоги. Если хотите филе, почистить, то вам внутрь. А здесь все проще – сардины насыплют в здоровенный пакет. Мидии в такой же. Никто не станет промывать, отбирать, вырезать жабры. Но отчего-то эта уличная рыба невероятно вкусная. Особенно сардины. Пока почистишь дома, с ума сойдешь. Мусор лучше выносить сразу же, иначе через час рыбой пропахнет весь дом. Потом эти сардинки можно посолить, обвалять в муке – и на сковородку. Жарятся мгновенно. Можно есть вместе с костями. Как семечки. Не жуя.

Мои дети этого не понимают. Им все, что меньше здоровенной рыбины и не филе, – не рыба. Есть отказываются. А я люблю именно эту мелюзгу. Красную рыбу, название которой я никак не могу запомнить ни на одном языке. У нее здоровенная голова, а тело – так, одна видимость. И опять, пока почистишь, с ума сойдешь. Но мне она кажется сладкой. Я люблю «недорыбу». Ее и в суп можно, и примешать к бульону для ризотто. Вкус становится совсем другим. Мне нравится простая кухня, где все варится вместе, включая головы и хвосты, ничего не выбрасывается, а процеживается. Эта мелкотня пахнет так, что соседи сбегаются спросить, что за рыба.

Есть еще торговцы, своего рода индивидуальные предприниматели или самозанятые, не нашедшие пристанища на рынке. Они бывают повсюду – от греческих островов до Тирренского побережья. Чтобы их найти, надо сходить на набережную, посмотреть лодки рыбаков. Лучше не улыбаться. Рыба – дело серьезное, не подразумевающее глупого хихиканья. Рыбе нужно посмотреть в глаза, и, если находишь отклик, надо брать. Немедленно, не разглядывая других. И тогда рыбак скажет, что сможет привозить рыбу по четвергам к десяти утра. Надо соглашаться. И неважно, что четверг превратится в пятницу или в среду, десять утра – в одиннадцать или восемь. Но рыба будет. Вне графика, вне времени, но будет. И как ни странно, под доставку не придется подстраиваться. Рыбак приедет именно в тот час, когда все дома, дети уже проснулись или не уложены на дневной сон, и все получится как нельзя вовремя.

После рыбака обязательно приедет машина с овощами-фруктами. Водитель погудит несколько раз. Но даже если вы не услышите, продавец придет и протянет пакет с помидорами или огурцами. Скажет немного обиженно: «У вас закончились!» И ведь действительно закончились, откуда он помнит? А еще чеснок, и лучше заранее взять картошку. Она у этого автопродавца удивительно сладкая. Потом возьмешь не четвертинку арбуза, как собирался, а половину, еще и дыню. И обязательно инжир. Как уйти без инжира? Здесь он мягкий, сладкий, можно есть, не очищая. А если с тем самым ростбифом да с сыром, то вообще можно больше ничего не готовить. Салат превращается в полноценный обед.

А есть лавочки, которые приезжают только по выходным. Останавливаются в тени деревьев на крошечной площади. Такие мини-вагончики. И там торгуют фермеры. Хозяин лично стоит у прилавка. Опять же картошка, помидоры, кабачки, но все свое, выращенное вот этими самыми руками. Немного дешевле. Но разницы во вкусе я особо не почувствовала. Зато именно здесь лучше брать домашнее варенье, мед, соусы. Все приготовлено буквально накануне, свежайшее. Можно найти бутылку вина, опять же, из местных сортов, но стоить оно будет дороже, чем в магазине. Сыр тут будет немного выделяться по вкусу – как отличается сыр домашнего посола от того, который произвели на фабрике. Он не лучше и не хуже, просто другой. Как домашний сулугуни первого дня и третьего, то есть в зависимости от того, сколько времени сыр пролежал в рассоле. Я люблю сыр второго дня, он уже достаточно просолился, но еще не совсем соленый. А здесь я беру любой – он всегда вкусный. И хозяева именно таких фургонов всегда набросают в пакет что-нибудь сверху, попробовать. Те же инжир и огурец, выдадут баночку джема или домашнюю итальянскую лепешку – пьядину. В эту лепешку, как в питу, можно завернуть все что угодно: овощи, мясо, сыр. Пьядину всегда берут молодые мамы, пришедшие за покупками: пока они ждут очереди, дети едят лепешку. Да и сами мамы не отказывают себе в удовольствии. Я тоже их полюбила – с рукколой, творожным сыром, помидорами, прошутто. Их пекла жена фермера по рецепту бабушки. Они были чуть грубоватыми, но в самый раз, начинка не превращалась в месиво, при этом распределялась равномерно. Откусив, можно было почувствовать сразу все ингредиенты.

Траву – разнообразные салаты – лучше брать или на таком фермерском выезде, или за рынком, там ее можно нагрузить в корзинку, сколько нужно. И разную. Хоть всю корзинку завали. Я и заваливаю. Правда, например, шпинат можно купить только в магазине. Он там уже чистый и вымытый. Ножки, как мы говорили в детстве, «палки», не все идеально оборваны, но не важно. В моем детстве шпинат, а также щавель, считался основой всего. Его можно и в суп, и в пирог, и просто детям на перекус. Мои дети не любят щавель и не понимают шпинат. Про самый главный вкус моего детства – свекольную ботву – я им не рассказываю. Потому что уже нигде не достать свекольной ботвы. Здесь, в маленьких европейских городках, свекла продается уже отваренной и упакованной в маленькие аккуратные пакетики. На наших рынках свекла продается отдельно, а ботва отдельно. Я уже даже не кричу, что это вообще ни в какие ворота! Никто никогда не продавал ботву! Продавали свеклу, а ботву можно было набрать в ящике сколько захочешь. Зачем мне ботва? Вы когда-нибудь ели пироги со свекольной ботвой и сыром? Вот, за этим и ботва. Когда намечаются очень важные гости, которых ничем не удивить, я пеку пироги с ботвой. Раньше такие пироги пекли от бедности, потому что не было мяса или мало сыра. Пироги же выходили красивыми, яркими и непременно вкусными. Это уникальный рецепт – трава, смешанная с сыром. В любых пропорциях. Сколько есть, столько и смешать. На пироги, в омлет или в яичницу на завтрак просто нарезать сыр и выложить на одном блюде со шпинатом или щавелем – можно есть и в сыром виде, завернув в лепешку или в лаваш.

А вот чеснока молодого здесь почти нет. Нужно искать, специально заказывать, чтобы привезли. Чеснок, здоровенный, пронизанный красноватыми жилками, размером с ладонь. Его ни в коем случае нельзя чистить до конца, иначе ничего не останется. Сам чеснок под многочисленными слоями еще мелкий, а слои обильные. Снять надо только верхние, а нижние мелко нарезать, чеснок просто раздавить ножом. Запах – умри все живое. Или воскресни. Я воскресаю. Когда в доме чувствуется запах чеснока, специй, он начинает жить. Когда пахнет травами, на разделочной доске лежат помидоры, на сковороде шипит масло… Да, хочется жить. Эти запахи мертвого из могилы поднимут. Кстати, это не шутка, а чистая правда.

Как Темур Асламбекович стал рыбой

Я была маленькой, и бабушка оставила меня у соседей – сама отправилась по делам. Я прекрасно помню, как хозяин дома дядя Лева лежал, будто умер. Прибежала невестка и с ужасом сказала, что дядя Лева не дышит и не шевелится. Точно умер. Тогда его жена, тетя Нина, не моргнув глазом спокойно встала к плите и начала жарить чеснок, потом добавила помидоры, потом шпинат. Потом размешала яйца в миске и залила ими сковороду. Хозяин очнулся ровно к тому моменту, когда омлет был готов. Впрочем, дядя Лева любил прикинуться мертвым, чтобы вокруг него все забегали и немножко поволновались. На тетю Нину его очередное умирание не действовало, а невестка переживала и всех поднимала на ноги. Да и я тогда, если честно, поверила, что сосед совсем умер. Лежал и не двигался, кажется, даже не дышал.

– Зачем ты опять девочек напугал? – ругалась тетя Нина, показывая на меня и невестку, на которой лица не было.

– Так я и вправду умер! – отвечал дядя Лева. – Сто раз умер, пока завтрака дожидался! Я что, воздухом должен питаться? Разве я святой? Нет! Я хочу омлет, а ты не спешишь его приготовить.

– Боже, дай мне терпения, – всегда причитала тетя Нина.

Впрочем, дядя Лева все же накаркал себе смерть, как всем говорила его жена. Он действительно однажды лег на кровать, сложил руки на груди и умер. Тетя Нина пожарила омлет и только потом поняла, что на этот раз ее супруг умер окончательно.

– Он так долго репетировал. Неудивительно, что Смерть пришла за ним. Чтобы уже двадцать раз к нему не бегать, – спокойно объясняла скоропостижную смерть мужа тетя Нина. – Поди разбери, по-настоящему он умер или только вид делает? Очень хорошо Лева вид делал, даже Смерть поверила.

Это объяснение всех устраивало, считалось логичным и разумным. Ну кто из-за омлета будет себя мертвым представлять? Конечно, и самой Смерти надоели спектакли Левы.

Или Заурбек. Он всегда боялся подавиться рыбьей косточкой. Точнее, твердил, что от рыбьей косточки, застрявшей в гортани, умрет. Как умер его отец, а до этого дед. Семейное проклятие. Заурбек заставлял свою жену Земфиру вытаскивать из форели все косточки до единой и только после этого подавать ему филе на тарелке. А в форели очень много косточек. Земфира очень старалась, но одна, а то и две кости все равно оставались. Заурбек очень любил речную форель, и его жена мучилась с косточками регулярно. Уже смотреть не могла на рыбу. Других домашних дел по горло – и стирка, и огород, и палисадник, и подушки просушить, а она стоит и кости рыбьи выбирает. Остальное кто за нее сделает? Может, судьба услышала ее молитвы. Заурбек действительно умер, подавившись косточкой. Только не рыбьей, а абрикосовой. Как он ее умудрился проглотить, никто не понимал. Но что случилось, то случилось. Нечего было подсказывать Смерти, от чего он должен умереть. Смерти все равно, от какой косточки, рыбьей или фруктовой. Может, и забыла бы, не пришла бы за Заурбеком. А тут заглянула, увидела, как Земфира над рыбой мучается, как кости выбирает, и вспомнила. Решила, что хватит бедной женщине так убиваться, когда еще дел по горло, и забрала Заурбека, когда он решил абрикос съесть. Все решили, что очень логичное объяснение.

Впрочем, речная форель – действительно что-то невероятное. Она сладкая, не пахнет рекой совсем. Она пахнет горами, ледниками. Вода в горных реках дико холодная. Как-то бабушка отправила меня в горный санаторий, построенный для детей, страдающих заболеваниями легких. Я все время кашляла, мучилась бронхитом. И нас, детей, водили на горную реку каждый день. Мы разувались и заходили в воду по щиколотку. Стояли десять минут – медсестра засекала по секундомеру. Это называлось закалкой. Многие страдали, прыгали на месте – ледяная вода щипалась, кололась, а я наслаждалась. Мне нравилось, как сильное течение – а оно всегда бурное в горных реках – бьет по ногам. И через некоторое время ноги перестаешь вообще чувствовать, будто их и нет. И вот только тебя настигает блаженство – холод уходит, остается только ощущение воды, как медсестра вытаскивает тебя из реки и выдает колючее шерстяное одеяло. Им следовало растереть ступни до красноты. Медсестра ходила и проверяла – достаточно красные ноги или еще нет. Вот это было по-настоящему больно и неприятно. Лучше уж в реке стоять. Ноги начинали гореть сразу же. Не только ступни, а до колен. И казалось, даже встать на ноги больше не сможешь, потому что и больно, и жарко, и опять колет, но уже по-другому. Но на следующий день процедура повторялась. Мы, дети, верили, что, если, стоя в воде, увидишь проплывающую мимо рыбу, нужно немедленно загадать желание, пока она не уплыла. И оно обязательно исполнится. Кто-то из старших мальчишек пытался ловить рыбу руками, но после одной-двух попыток сдавались – руки немели. Эту же рыбу, чуть дальше по течению, ловил для нас повар санатория, Темур Асламбекович. Этот заядлый рыбак был убежден, что мясо больным детям вредно, а рыба очень полезна. Так что речную форель мы ели регулярно. Мое детство – это вкус горной речной форели. Как и ледяная вода.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.