Георгий Барышников
Кровь и пламя

Пролог: Кровь на снегу

Двадцать лет назад. Империя Мортелия, замок Волфордов.

Зима в тот год выдалась лютой даже для Мортелии.

Ветер выл в башнях, как голодный зверь, и заметал снегом узкие улоски внутреннего двора. Стража на стенах куталась в плащи и ругалась сквозь зубы – в такую ночь даже враг не сунется, а мёрзнуть приходится. Где-то внизу, в казармах, лениво лаяли псы. В конюшнях всхрапывали лошади, которым снились тёплые летние пастбища.

Но в детской было тепло.

Маленький Самаэль – ему только минуло пять – сидел на медвежьей шкуре у камина и рассматривал отцовский кинжал.

Оружие было тяжёлым для его маленькой ладони, но мальчик держал его уверенно – сказывалась кровь воинов, текущая в жилах. Лезвие танцевало в отсветах пламени, и Самаэлю казалось, что внутри стали бьётся живой огонь. Он водил пальцем по гравировке у рукояти – волк, держащий в лапе лилию. Герб их рода.

– Не играй с ним, – раздался тихий голос.

Самаэль поднял голову.

В дверях стояла мать.

Леди Элара Волфорд казалась статуей, сошедшей с древнего барельефа в родовом склепе. Длинное тёмно-синее платье струилось до самого пола, чёрные волосы волнами падали на плечи, а лицо… лицо было прекрасным и бледным, как первый снег. Но сегодня в нём появилось что-то новое. Что-то, чего Самаэль раньше не видел и не мог назвать.

– Он просто греется, – нахмурился Самаэль, сжимая кинжал в маленькой ладони. – Папа сказал, что однажды он будет моим. Когда я вырасту.

– Будет, – мать подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним. Её рука, пахнущая лавандой и чем-то горьким, легла ему на голову. Пальцы дрожали. – Но не сегодня. Сегодня ты должен запомнить другое.

Она взяла его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

Глаза у матери были тёмно-серыми, как грозовое небо над морем. Такими же, как у него самого. Такими же, как у отца. Глаза Волфордов.

– Ты – Волфорд, – сказала она тихо, но каждое слово врезалось в память, будто высекали на камне. – Наша кровь древнее, чем эти стены. Древнее, чем сама Империя. Древнее, чем многие боги, которым молятся люди. В ней живёт сила. Ты чувствуешь её?

Самаэль кивнул.

Он всегда чувствовал странное тепло в груди, когда отец брал его на руки или когда мать пела ему перед сном. Ему казалось, что так бывает у всех. Что все дети чувствуют, как кровь поёт в жилах, особенно когда родители рядом.

– Эта сила – дар и проклятие, – продолжила мать. Голос её стал тише, но твёрже. – Она даст тебе власть. Она откроет двери, которые закрыты для других. Но она же сделает тебя мишенью. Враги будут улыбаться тебе в лицо и точить ножи за спиной. Друзья – завидовать. А те, кого ты полюбишь…

Она запнулась.

В её глазах мелькнуло что-то, чего Самаэль тогда не понял. Не боль. Не страх. Что-то глубже, темнее, древнее.

– Что? – спросил он шёпотом.

– Те, кого ты полюбишь, станут твоей слабостью, – закончила она. Пальцы сжали его подбородок сильнее, до лёгкой боли. – Запомни, сын. Запомни на всю жизнь. Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд. Иначе огонь нашей крови сожжёт не только врагов, но и всех, кто тебе дорог. Ты понял?

– Да, мама.

– Повтори.

– Сердце Волфорда должно быть холодным.

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела.

Внизу, в Большом зале, громыхнуло – упал тяжёлый стул, может быть, дубовый трон, на котором никто не сидел, кроме отца. Послышались крики. Звон металла. Женский визг, оборвавшийся на полуслове.

Леди Элара вздрогнула всем телом. Вскочила, заслоняя сына собой, хотя дверь была закрыта и в комнату никто не входил.

– Мама? – Самаэль испугался. Не криков внизу – их он не понимал. Он испугался лица матери. Оно стало белым, как мел, и на нём не осталось ни кровинки.

Она быстро наклонилась, схватила его за плечи, притянула к себе. Поцеловала в лоб – сухими, горячими, почти обжигающими губами.

– Что бы ни случилось, – зашептала она быстро, задыхаясь, – не выходи из этой комнаты. Что бы ты ни услышал. Кто бы ни звал тебя по имени. Даже если тебе покажется, что это я. Даже если тебе покажется, что это отец. Не открывай. Обещай мне!

– Мама…

– Обещай!

Самаэль кивнул, испуганный её голосом до холодка в животе.

Мать выпрямилась. На мгновение задержалась в дверях, обернулась, чтобы посмотреть на него. В её глазах стояли слёзы – первый и последний раз в жизни Самаэль видел мать плачущей.

– Я люблю тебя, – сказала она.

И ушла.

Дверь за ней закрылась слишком тихо. Без привычного тяжёлого стука, без лязга засова. Просто шелест дерева по камню.

Самаэль остался один.

Он снова уставился на кинжал, но огонь в лезвии больше не казался ему красивым. Он слышал крики. Много криков. Они доносились откуда-то снизу, с лестниц, из коридоров. Где-то далеко, но с каждой секундой всё ближе.

Кто-то бежал по галерее. Кто-то упал. Кто-то закричал так страшно, что Самаэль зажмурился и зажал уши руками.

Потом крики стихли.

Стало тихо. Слишком тихо.

Самаэль открыл глаза. В комнате ничего не изменилось – огонь в камине всё так же плясал, медвежья шкура была тёплой, за окном выл ветер. Но тишина была неправильной. Мёртвой.

Он сидел на шкуре и сжимал кинжал так сильно, что побелели костяшки.

Он не плакал. Волфорды не плачут, учил его отец. Волфорды не показывают слабость. Волфорды смотрят смерти в лицо и не отводят глаз.

Снизу донёсся тяжёлый шаг. Медленный. Размеренный. Кто-то поднимался по лестнице, не скрываясь, не торопясь. Сапоги стучали по каменным ступеням – раз, два, три…

Шаги приближались.

Самаэль смотрел на дверь.

Шаги затихли прямо за ней.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что мальчик слышал, как бьётся его собственное сердце – слишком быстро, слишком громко.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял чужой человек.

Он был высок – под стать отцу. Весь в чёрном, с лицом, скрытым под глубоким капюшоном. В руке он сжимал меч, с лезвия которого медленно, тягуче капало что-то тёмное и густое. Капли падали на каменный пол и застывали чёрными брызгами.

Человек постоял мгновение, рассматривая комнату. Потом перевёл взгляд на мальчика, сидящего у камина.

– Волфордёнок, – прошелестел он.

Голос был как скрип сухих веток. Как шорох осенних листьев по могильным плитам.

– Один уцелел.

Он шагнул внутрь. Сапог наступил в лужу крови, которая всё ещё капала с меча, и оставил на камнях чёрный след.

Самаэль смотрел на него и не мог пошевелиться. Страх сковал тело, превратил мышцы в камень. Он только сильнее сжал кинжал – бесполезную игрушку против взрослого воина с мечом.

Человек поднял оружие.

И в этот момент за его спиной вспыхнул свет.

Яркий. Золотистый. Обжигающий.

Он лился из коридора, заливая комнату жидким золотом, и в этом сиянии чёрная фигура убийцы казалась всего лишь тенью, которую вот-вот сотрут.

Человек в чёрном закричал – не от боли, от ужаса. Он отшатнулся, прикрывая лицо рукой, и Самаэль увидел, как кожа на его пальцах чернеет и сворачивается, будто от нестерпимого жара.

В дверях стоял отец.

Лорд Кассиан Волфорд был страшен.

Его парадный камзол, расшитый серебром, превратился в лохмотья. Огромная рана пересекала грудь от левого плеча до правого бока, и из неё хлестала кровь – но не алая, а тёмная, почти чёрная, с золотыми искрами, которые гасли, не долетая до пола. В правой руке он всё ещё сжимал меч, но клинок был сломан у самой рукояти. Левую руку он прижимал к боку, пытаясь удержать то, что осталось от его внутренностей.

Но глаза его горели.

Тем самым огнём, о котором говорила мать. Огнём крови Волфордов.

– Отойди от моего сына, – произнёс лорд Кассиан тихо, но этот голос заполнил всю комнату. Он не повышал тона, не кричал. Ему это было не нужно.

Убийца оскалился. Лицо его под капюшоном исказилось – то ли от боли, то ли от злобы.

– Ты умираешь, Волфорд, – прошипел он. – Твоя кровь уходит. Ты истекаешь ею прямо сейчас. Ты не сможешь…

Он не договорил.

Отец сделал шаг.

Всего один.

Но воздух вокруг него задрожал. Камни пола пошли трещинами. Огонь в камине взметнулся до потолка и погас, будто его задушили.

И Самаэль почувствовал это.

То самое тепло в груди, о котором говорила мать. Только сейчас оно было не тёплым. Не горячим. Оно было обжигающим, нестерпимым, готовым испепелить всё вокруг.

Из раны отца вырвался золотой луч.

Он ударил в убийцу, и тот даже не успел закричать. Просто рухнул на пол – чёрной, обугленной, дымящейся куклой.

В комнате запахло палёным мясом и озоном. Тем особенным запахом, который бывает после сильной грозы.

Отец пошатнулся.

Меч выпал из ослабевшей руки и со звоном покатился по каменному полу, оставляя на камнях кровавый след. Лорд Кассиан опёрся о дверной косяк, попытался удержаться, но ноги подкосились, и он тяжело сполз вниз, оставляя на стене широкую полосу крови.

– Отец! – крик вырвался сам собой.

Самаэль вскочил, бросился к нему, но споткнулся о край медвежьей шкуры и упал рядом на колени.

Лорд Кассиан смотрел на него.

Глаза отца – такие же серые, как у матери, как у него самого – уже затягивала мутная пелена. Но в них не было боли. Не было страха. Только усталость. Бесконечная, смертная усталость.

И любовь.

Странная, непривычная, которую отец никогда не показывал при свете дня. Которую прятал за суровостью, за приказами, за вечной занятостью делами Дома и Империи.

– Живи, – прошептал он.

Губы его были в крови. Кровь текла из уголка рта, стекала по подбородку, падала на грудь, смешиваясь с той, что уже залила камзол.

– Спрячься, сын. Не дай им найти… твою кровь… – он закашлялся, и из горла вырвался булькающий звук. – Они будут искать. Всегда будут.

– Папа, не уходи! – Самаэль схватил его за руку.

Пальцы отца были холодными. Ледяными. Из них уходило тепло вместе с жизнью.

– Папа!

– Сердце… холодным… – выдохнул лорд Кассиан, и это были последние слова, которые он произнёс в своей жизни. – Помни… что мать… говорила…

Его глаза остекленели.

Остановились.

Стали пустыми, как зимнее небо.

Самаэль сидел в луже отцовской крови, сжимая его безжизненную руку, и не плакал.

Волфорды не плачут.

Где-то внизу, в Большом зале, всё ещё гремело и кричало. Пламя уже лизало шторы, пожирало гобелены с гербами древних родов. Горело всё. Горел замок. Горела его жизнь.

Маленький мальчик посмотрел на кинжал, валявшийся на медвежьей шкуре у камина. Потом перевёл взгляд на тело отца. Потом – на убийцу, который лежал у порога чёрной обугленной куклой, от которой всё ещё поднимался тонкий дымок.

Он встал.

Ноги дрожали, но он заставил их стоять ровно.

Подошёл к шкуре, подобрал кинжал. Вытер лезвие о штаны убийцы – так, как делал отец, когда они ходили на охоту и нужно было очистить клинок от крови зверя.

Потом подошёл к окну.

Створка была приоткрыта – мать любила свежий воздух, даже зимой говорила, что в спальнях душно. Самаэль толкнул раму, и в лицо ударил ледяной ветер.

Внизу, во внутреннем дворе, полыхал огонь.

Люди в чёрном – много, десятки – резали слуг. Лошади бились в конюшне, пытаясь вырваться из горящих стоил. Снег вокруг был не белым – красным. Ярко-красным, как знамя Империи.

И повсюду были тела.

Самаэль посмотрел вниз. Высоко. Очень высоко. Башня, в которой была детская, возвышалась над всем замком. Внизу, в сугробах, что-то темнело – может быть, кусты, может быть, тела тех, кто пытался прыгнуть до него.

Он посмотрел на кинжал в своей руке. На серебряного волка на рукояти, держащего сломанную лилию.

Волфорды не плачут.

Волфорды не сдаются.

Волфорды смотрят смерти в лицо.

Он шагнул в пустоту.

Ветер завывал в башнях сгоревшего замка. Снег падал на обгоревшие кости, на чёрные камни, на то, что когда-то было величайшим родом Империи Мортелия.

Никто не слышал, как маленькое тело упало в сугроб.

Никто не видел, как оно зашевелилось, поднялось и, шатаясь, побрело прочь от горящих стен, волоча за собой маленький кинжал с гербом волка и лилии.

Никто не искал выживших.

Потому что выживших не могло быть.

Но Волфорды не сдаются.

Глава 1. Та, кто ищет мёртвых.

Настоящее время. Лес Ушедших.

В Лесу Ушедших время текло иначе.

Сильвана знала это с детства. Там, за границей, в Империи Мортелия, дни сменяли друг друга по приказу императора и колоколов на храмовых башнях. Там люди просыпались с рассветом, работали до заката и ложились спать, считая, что завтра будет точно таким же, как сегодня.

Здесь время было живым.

Оно текло медленно, когда солнце застывало в зените и даже тени замирали в ожидании. Оно ускорялось, когда за спиной слышался треск веток и приходилось бежать, не разбирая дороги. Оно останавливалось совсем в те мгновения, когда стрела срывалась с тетивы и летела к цели – вечность длиной в удар сердца.

Сильвана любила это время. Оно было честным.

Сегодня время текло ровно и неторопливо, как вода в подземном ручье. Она шла по следу уже вторую луну, и спешить было некуда. Тот, кого она преследовала, никуда не денется. Никто не уходит из Леса Ушедших. Можно только задержаться подольше или уйти раньше – в землю, в пасть зверя, в чёрную воду болот.

Она шла и слушала лес.

Лес говорил с ней на языке, который большинство людей давно забыло. Шелест листьев рассказывал о ветре, который придёт к вечеру. Птичий гомон на востоке выдавал присутствие хищника – пернатые всегда орут громче, когда чуют опасность. Даже тишина была полна смысла: если затихли цикады, значит, рядом кто-то есть.

Тот, кого она преследовала, был осторожен.

Она видела его следы повсюду, но самого не встречала ни разу. Мелькнувшая между стволами тень на закате. Примятая трава на стоянке – он ложился спать, но не разводил костра, боясь привлечь внимание. Остатки еды – жёсткие корешки и несколько ягод, которые в Лесу едят только от голода.

Он был умелым охотником.

Или просто очень везучим дураком.

Но чем дольше Сильвана шла по следу, тем больше убеждалась: дураком он не был. Следы были слишком аккуратными. Слишком правильными. Лесной зверь так не ходит. Лесной зверь становится частью леса, дышит им, пьёт его, спит с ним в обнимку.

А этот оставлял за собой дорожку из сломанных веток и примятого мха. Не потому, что был неловок. Просто он не знал, как ходить иначе. Он не чувствовал лес под ногами. Не дышал им. Он просто шёл сквозь него, как идут сквозь вражескую территорию – настороженно, но чужеродно.

Так ходят чужаки.

Так ходят те, кто боится.

Или те, кому плевать.

На второй день она нашла его костёр.

Вернее, то, что от него осталось. Он залил его водой так тщательно, что даже пепла почти не осталось – только чёрное пятно на земле и несколько обгорелых веток. Но Сильвана видела костры с пяти лет. Она присела на корточки, потрогала пальцами золу, понюхала.

Дрова – сухая берёза, какая редко встречается в этих краях. Значит, он носил их с собой или нашёл берёзовую рощу, до которой отсюда полдня пути. Вода – из ручья, что течёт на запад, в болота. Он пил её сырой, не кипятя. Либо спешил, либо не знал, что вода в нижнем течении отравлена гнилыми травами и валит человека за три дня.

Сильвана усмехнулась.

Дурак всё-таки.

Утром третьего дня следы привели её к старому руслу пересохшей реки.

Когда-то, говорят старики, здесь текла вода. Быстрая, холодная, полная рыбы. По ней ходили лодки торговцев, которые везли товары из самого сердца Леса к границам Империи. Здесь были пристани, посёлки, даже маленький городок, о котором теперь напоминали только замшелые камни да поросшие мхом фундаменты.

Потом река ушла.

Почему – никто не знал. Может быть, боги рассердились на людей, живших здесь. Может быть, просто случилась засуха, каких много бывало в этих краях. А может, всему виной была магия – та самая, которую так боялись в Империи и о которой здесь, в Лесу, говорили шёпотом.

Теперь здесь остались только валуны – огромные, гладкие, замшелые, похожие на спины спящих великанов. Голые корни деревьев торчали из глины, как костяные пальцы мертвецов, пытающихся выбраться из могилы. И запах – запах сырости, который держался даже в самый сухой день и въедался в одежду так, что не выветривался неделями.

Сильвана остановилась на краю русла и принюхалась.

Что-то было не так.

Она закрыла глаза, отключая зрение, которое часто обманывало, и включила все остальные чувства.

Слух: тишина. Слишком тихо. Даже птицы молчат. Даже ветер замер, будто прислушиваясь к чему-то.

Осязание: кожа на руках покрылась мурашками. Не от холода – от того древнего чувства опасности, которое досталось ей от бабки, а бабке – от её бабки, и так до самых первых людей, что пришли в этот лес тысячи лет назад.

Обоняние: воздух пах сыростью, гнилью, мокрым камнем и ещё чем-то. Тонким. Металлическим.

Кровь.

Она открыла глаза и медленно, очень медленно сняла лук с плеча.

Пальцы двигались сами, без участия мозга – столько раз делали это, что стали частью оружия. Тетива даже не звякнула. Стрела сама скользнула из колчана, легла на ложе, прижалась оперением к щеке. Всё одним движением, отработанным до смерти.

Бабка учила её: «Оружие должно стать продолжением твоей руки. Рука – продолжением мысли. А мысли у тебя, девочка, должны быть только об одном: как остаться в живых».

Сильвана двинулась вперёд.

Она умела ходить так, что даже сухие листья не шуршали под ногами. Бабка говорила: «Стань ветром, девочка. Ветер не слышен, ветер не виден, ветер просто есть. Он проходит сквозь лес, и лес его не замечает. Стань ветром».

Она стала ветром.

Шаг. Пауза. Слушать. Шаг. Пауза. Смотреть. Шаг.

Так она двигалась всю жизнь. Так двигалась её мать, и бабка, и все женщины их рода, сколько их ни было. Лес не прощает спешки. Лес не прощает глупости. Лес прощает только тем, кто умеет ждать.

Он лежал лицом в грязи у самой воды.

Сначала Сильвана подумала, что это труп. Мёртвых она в Лесу Ушедших видала достаточно. Больше, чем хотела бы помнить. Беглые каторжники, которых загрызли звери, потому что они не умели разводить огонь и боялись темноты. Неудачливые охотники, которые пошли за большой добычей, а нашли большую смерть. Те, кто пришёл сюда за золотом и славой, а нашли только гнилую воду и пустые глаза, глядящие из темноты.

Лес не прощает глупости.

Но, приглядевшись, она заметила, как слабо вздымаются лопатки. Еле-еле. На грани жизни и смерти, там, где человек уже почти не человек, а только теплый кусок мяса, который дышит по инерции.

Дышит.

Она подошла ближе, держа стрелу наготове.

В таких местах мёртвые иногда оказывались живее всех живых. Она слышала истории – страшные истории, которые рассказывали у костров, – о том, как разбойники притворялись мёртвыми, чтобы заманить доверчивых путников, а потом встречали их ножом в живот.

Бабка учила: «Сначала убей, потом смотри, кто это был. Если ошибёшься – мёртвому всё равно, а ты жив останешься».

Но стрела не ложилась на тетиву.

Что-то останавливало.

Что-то в том, как он лежал. Не притворяясь, не играя. По-настоящему. Сломанно. Как падают только те, кто уже не может подняться.

Сильвана перевернула его носком сапога.

Тело перекатилось на спину и замерло, раскинув руки.

Грязь и запёкшаяся кровь коркой покрывали лицо. Кожа под ней была бледной, почти прозрачной – столько крови он потерял, что обычный человек давно бы уже отправился к предкам и разговаривал с ними на равных. Но он дышал. Тонко, еле слышно, но дышал.

Сильвана присела на корточки, вглядываясь в лицо.

Сквозь грязь и кровь проступали черты, которых здесь, в Лесу Ушедших, быть не могло.

Слишком тонкие. Слишком правильные. Слишком… чужие.

Аристократ.

Она узнала бы эту породу где угодно. В детстве, когда она ещё выбиралась к границам Леса – рисковала, дура, – она видела их иногда. Господ из Империи, приезжавших поохотиться в запретных землях. Им было плевать на законы и границы. Им было плевать на то, что Лес Ушедших называется Ушедшими не просто так.

Они приезжали на холёных лошадях, которых здесь сожрали бы за ночь. Носили дорогую одежду, которая рвалась о первые же ветки. И смотрели на всех сверху вниз, будто лес и его обитатели были просто мусором под их ногами, который можно растоптать и забыть.

Многие из них здесь и остались.

Их кости до сих пор белеют в оврагах, а черепа украшают жилища тех тварей, что обитают в глубине Леса.

Этот был из таких. Или был когда-то.

Сильвана окинула его взглядом.

На нём были лохмотья. Когда-то дорогой камзол превратился в грязные тряпки, висящие на тощем, как у скелета, теле. Но даже сквозь грязь и прорехи угадывалось дорогое шитьё – чёрный шёлк, который когда-то стоил целое состояние, серебряные нити, тускло поблёскивающие в сером свете, пробивающемся сквозь кроны.

Сапоги на нём были – странные, нездешние, с серебряными пряжками, но такие стоптанные, что подошвы прохудились, и сквозь дыры виднелись голые, сбитые в кровь пальцы.

И герб.

Сильвана прищурилась, пытаясь разобрать узор на груди, там, где ткань ещё держалась. Она наклонилась ниже, почти касаясь носом его тела.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней что-то, похожее на цветок. Лилию. Сломанную лилию.

Она замерла.

Эту легенду она слышала.

В детстве, когда бабка была ещё жива и не ушла в Костер, она рассказывала внучке сказки на ночь. Не те добрые сказки, что рассказывают детям в Империи – о прекрасных принцах и добрых феях, – а настоящие. О крови и смерти. О древних родах и их проклятиях. О том, что мир не чёрный и не белый, а красный. Красный от крови.

– Был когда-то великий дом, – говорила бабка, глядя в огонь своим чёрным, как угли, глазом. Глаз у неё был один – второй выжгли много лет назад, и на его месте чернела глубокая впадина, которую бабка никогда не закрывала повязкой. Пугала людей. Говорила, что так честнее. – Дом Волка. Волфорды. Их кровь была такой сильной, что они могли одним словом зажечь пламя или остановить сердце врага. Империя держалась на них, как мир держится на плечах великанов. А потом…

– Что потом? – спрашивала маленькая Сильвана, закутавшись в шкуры.

Она любила эти рассказы. Боялась их до дрожи в коленках, до холодного пота на спине, но любила. Потому что это была правда. Настоящая правда, а не те сладкие сказки, что шептали матери своим детям в Империи.

– Потом пришла Ночь Костров, – бабка подбрасывала в огонь ветку, и искры взлетали к чёрному потолку землянки. – И дом Волка сгорел дотла. Все до единого. Мать, отец, дети, слуги, даже псы подзаборные. Говорят, небо над замком горело три дня, и пепел падал на землю за сотню вёрст. Люди в столице выходили на улицы и ловили его языками, думая, что это первый снег. А это был пепел Волфордов. Так Империя платит своим слугам.

– И никто не выжил? – Сильвана всегда задавала этот вопрос. Всегда надеялась на другой ответ.

– Никто, – бабка сплёвывала в огонь, и слюна шипела на углях. – Так говорят. А врут люди или нет – кто ж их разберёт. Только знаешь, девочка, иногда мне кажется, что если кто и мог выжить в той мясорубке, так это Волфорды. У них кровь была особенная. Такая кровь просто так не уходит. Она ищет, во что влиться.

Сильвана смотрела на герб на груди бессознательного тела и чувствовала, как внутри шевелится что-то холодное. То самое чувство, которое приходило к ней в самые опасные моменты жизни – когда за спиной слышалось дыхание зверя, когда нога проваливалась в трясину, когда стрела пролетала в волоске от виска.

Чувство приближающейся смерти.

Волфорды сгорели двадцать лет назад. Сильване тогда было года три, она только начинала ходить под стол и запоминать бабкины сказки. Замок сгорел, люди сгорели, земля вокруг выгорела на тридцать вёрст. Так говорили. Так все говорили.

Или не все.

Парень закашлялся.

Сильвана отшатнулась, вскидывая лук, но стрела снова не легла на тетиву. Пальцы не слушались.

Из разбитых губ брызнула кровь – алая, яркая, горячая. Не та тёмная, почти чёрная кровь, что течёт в жилах умирающих. Живая кровь. Молодая.

Глаза его открылись.

Сильвана смотрела в них и не могла отвести взгляд.

Серые. Тёмно-серые, как грозовое небо над морем. Как у того человека из сказки. Как у всех Волфордов, о которых рассказывала бабка.

Зрачки метались, не фокусируясь, пытаясь поймать хоть какой-то образ в этом мутном мире между жизнью и смертью. Они смотрели сквозь неё – сквозь её лицо, сквозь стены землянки, сквозь время.

Туда, где горел замок и падал снег, смешанный с пеплом.

Туда, где умирали его мать и отец.

Где он сам должен был умереть, но не умер.

И прошептал одно-единственное слово:

– Холодно…

Губы его дрожали. Не от холода – от того холода, что был внутри. От того холода, о котором говорила бабка: «Сердце Волфорда должно быть холодным, как зимний лёд».

Глаза закатились. Он потерял сознание.

Сильвана замерла, не в силах пошевелиться.

В голове проносились обрывки мыслей, бабкины наставления, законы Леса, которые она впитала с молоком матери.

Закон первый: не трогать чужаков.

Чужаки приносят беду. Чужаки приносят смерть. Лес полон чужаков, которые пришли и остались здесь навсегда, потому что не знали законов.

Закон второй: добивать раненых.

Чтобы не мучились. Чтобы не привлекали хищников. Чтобы не оставляли за спиной тех, кто может прийти в себя и ударить ножом.

Закон третий: уходить, не оглядываясь.

Лес не прощает жалости. Жалость – это слабость. Слабость – это смерть.

Бабка учила её этим законам с пяти лет. Били палкой по рукам, если она замешкалась. Ставили в угол на горох, если пожалела пойманного зайца и не добила его сразу. Законы Леса были просты и жестоки, как сама жизнь.

Они спасали её не раз.

Но бабка никогда не говорила ей, что делать, если у чужака глаза такие же серые, как небо перед грозой. Такие же пустые, как у человека, который уже умер, но по какой-то причине всё ещё дышит.

И если в этих глазах нет ни злости, ни страха, ни просьбы о помощи.

Только пустота.

И холод.

Сильвана выругалась.

Длинно, грязно, смачно, как ругаются только в Лесу Ушедших, где нет места приличиям и тонким чувствам. Она ругала себя, свою глупость, свою бабку, которая не научила её самому главному – как быть, когда законы перестают работать.

Убрала лук за спину.

Присела на корточки рядом с телом.

Потрогала лоб – горячий, сухой, в липком поту. Лихорадка. Сильная. Если его не выходить, умрёт к утру. А если выходить… если выходить, то кто знает, кого она выходит. Может быть, убийцу. Может быть, монстра. Может быть, того, кто принесёт смерть им всем.

Но Волфорды сгорели двадцать лет назад.

Или нет?

– Ты мне должен будешь, – сказала она бессознательному телу.

Голос её был хриплым от злости. От злости на себя, на свою глупость, на этот проклятый лес, который заставлял людей делать то, что они делать не должны.

– Очень много должен будешь. Больше, чем у тебя есть. Больше, чем ты сможешь отдать. Я тебя вытащу, а ты мне всю жизнь потом отрабатывать будешь. Понял?

Тело, конечно, не ответило.

Она взвалила его на плечо.

Лёгкий. Страшно лёгкий. Кости да кожа, обтянутая бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие жилки. Сколько он бродил по лесу, прежде чем свалиться? Неделю? Две? Месяц?

На плече он висел тряпичной куклой, безвольной и тяжёлой той особенной тяжестью, которой обладают только тела без сознания.

Сильвана поправила ношу и пошла.

Идти пришлось долго. Очень долго.

Солнце уже клонилось к закату, когда она выбралась из русла. В лесу быстро темнеет – сначала тени становятся длиннее, потом воздух густеет, потом из-под корней выползает ночь и накрывает всё своим чёрным покрывалом.

Сильвана спешила.

Ноги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, но она не сбавляла шага. Зверь, почуявший кровь, мог выйти на след. А в Лесу Ушедших водились твари похуже любого зверя.

Она слышала их по ночам. Вой, от которого стыла кровь. Шорох огромных тел, пробирающихся сквозь чащу. Хруст костей – чьих-то, не её.

Сегодня ей повезёт. Должно повезти.

Она шла и думала о том, что скажет старику.

Корвин не любил чужаков. Корвин вообще мало что любил, кроме своих склянок и сушёных трав. Он жил в лесу дольше, чем она жила на свете, и законы знал лучше любой бабки.

Он мог выгнать её. Мог отказаться лечить. Мог просто не открыть дверь, и тогда этот сероглазый умрёт прямо на пороге, а она будет стоять и смотреть, как уходит из него жизнь.

Но другого выхода не было.

Сама она могла залечить порезы, могла напоить отваром от лихорадки, могла даже сломаные кости зафиксировать. Но то, что было нужно этому – глубокое, внутреннее, то, что держало его на грани жизни и смерти, – это мог сделать только Корвин.

Если захочет.

К землянке она вышла, когда уже совсем стемнело.

Хорошее место выбрала бабка. На склоне холма, под корнями старого дуба, так что сверху не видно, с боков не подобраться, а снизу – крутой обрыв к ручью. Только тот, кто знает тропу, может войти.

Сильвана спустилась по знакомым камням, отодвинула ветки, прикрывающие вход, и втащила свою ношу внутрь.

В землянке было темно, тесно и пахло сушёными травами. Тем особенным запахом, который въелся в стены за десятилетия и уже никогда не выветрится.

Она сгрузила тело на лежанку – узкую, жёсткую, набитую сухой травой, на которой спала сама. Завалила вход камнем – на всякий случай, от зверья и от людей. Разожгла маленький огонь в очаге – ровно столько, чтобы видеть, но чтобы свет не пробивался наружу сквозь щели.

При свете огня лицо незнакомца оказалось ещё страшнее.

Молодой. Совсем молодой. Двадцать пять, может быть, двадцать семь. Не старик, каким показался сначала. Просто измождён до предела. До той последней черты, за которой человек превращается в тень.

Сильвана принесла воды из бочки в углу, намочила тряпицу, принялась обтирать ему лицо.

Грязь сползала слоями, открывая кожу.

Бледную. Тонкую. Аристократическую.

Такую кожу не наработаешь в лесу, не прокоптишь у костра. Такая кожа бывает только у тех, кто всю жизнь провёл в каменных стенах, вдали от солнца и ветра.

Сильвана стёрла кровь с губ, с подбородка, со лба.

И замерла.

На виске, чуть выше левой брови, чернела маленькая татуировка. Старая, сделанная много лет назад, когда он был ещё ребёнком.

Волк.

Волк, стоящий на задних лапах и держащий в передней сломанную лилию.

Тот самый герб.

Сильвана отшатнулась, ударилась спиной о стену и замерла, глядя на спящего.

– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.

Но это было.

Она смотрела на него и вспоминала бабкины рассказы. О Ночи Костров. О том, как горел замок. О том, как пепел падал на землю за сотню вёрст.

Волфорды сгорели все.

Все до одного.

Или нет?

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

– Ладно, – сказала она вслух. – Ладно. Будем разбираться по порядку.

Она снова подошла к лежанке, села рядом, взялась за остатки его рубахи. Ткань была такой ветхой, что расползлась под пальцами, обнажая грудь.

И Сильвана увидела.

Грудь незнакомца была испещрена шрамами.

Нет, не так. Не просто шрамами.

Тонкие, бледные линии расходились лучами от сердца во все стороны. Они были старыми, зажившими много лет назад, но всё ещё отчётливо видными на бледной коже. Будто когда-то из его груди вырвался свет и прожёг кожу насквозь. Будто внутри у него горело пламя, которое рвалось наружу и оставило эти следы.

Сильвана таких не видела никогда.

Ни у зверей, ни у людей, ни у тех, кто приходил в Лес умирать.

Она протянула руку, коснулась одного из шрамов кончиками пальцев.

Кожа под пальцами была холодной. Не той естественной прохладой здорового человека, а мёртвым холодом, от которого по спине побежали мурашки.

Она отдёрнула руку.

– Кто ты такой? – прошептала она.

Ответа не было.

Только тихое, прерывистое дыхание и треск огня в очаге.

Сильвана заставила себя работать.

Достала свои припасы – травы, собранные ещё летом, чистые тряпицы, глиняную миску с целебной мазью, которую варила сама по бабкиному рецепту. Принялась обрабатывать раны.

Глубоких не было. Только ссадины, порезы, несколько синяков, расплывшихся по рёбрам чёрными пятнами. Пара рёбер, кажется, сломана – дышит тяжело, со всхлипом. Но смертельного ничего.

Просто истощение.

Он просто устал жить.

Она мазала раны, перевязывала, поила его тёплым отваром из сушёной малины и ещё каких-то трав, которые Корвин велел пить при лихорадке. Он глотал с трудом, давился, но глотал. Значит, жить хочет. Значит, есть за что бороться.

Закончив, Сильвана села у огня, обхватила колени руками и уставилась на спящего.

Огонь плясал в очаге, бросая тени на стены. Тени двигались, извивались, принимали причудливые формы. Ей казалось, что они шепчут что-то – предупреждают, советуют, проклинают.

За стенами землянки выл ветер.

Где-то далеко завыл волк – настоящий, лесной, не имеющий никакого отношения к древним родам и их проклятиям. Ему ответил другой, потом третий. Стая вышла на охоту.

Лес Ушедших жил своей жизнью.

А в маленькой землянке под корнями старого дуба лежал человек, которого не могло быть в живых.

Последний из рода Волфордов.

Сильвана смотрела на него и думала о том, что скажет Корвину. О том, что будет делать, когда он очнётся. О том, какую цену придётся заплатить за то, что она нарушила закон.

Но одно она знала точно.

Она не могла оставить его там, в грязи, у пересохшей реки.

Не могла – и всё.

– Бабка бы меня убила, – сказала она вслух. – Своими руками задушила бы. И была бы права.

Ветер выл за стеной.

Человек на лежанке вздохнул во сне – глубоко, судорожно, и затих.

Сильвана подбросила дров в огонь и приготовилась ждать утра.

Ночь обещала быть долгой.