Грегори Магуайр
Злая: Детство

Посвящается Идине Мензел, и Синтии Эриво,

и всем Эльфабам, прошлым и будущим

Стремись к тому, что подлинно, – сперва реши, что это,
а после мчись за ним всем сердцем.
Всем сердцем – заповедным уголком,
где прибираться вряд ли мысль придёт
в чулане, где хранится вольно память.

Луиза Эрдрич. «Совет самой себе»

Серия «Злые легенды»

Gregory Maguire

ELPHIE

Copyright © 2025 by Gregory Maguire All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод с английского языка А. Гавронской

Иллюстрации на переплете Полина Dr. Graf и Pychxta

© Гавронская А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть первая
Столкновение

1

В воздухе дыхание войны – хотя сам он спокоен. Пахнет гнилью: отцвёл жасмин, созрела мускусная капуста. Квакают лягушки в болотной осоке. Вдалеке, выше по течению, басовито, недовольно ревёт невидимый буйвол. А с другой стороны, ещё дальше, еле слышно доносится гулкое «ток-ток-ток». Не дождь, нет – шуршание человеческих пальцев по тугим мембранам из кожи аллигатора. Можно решить, что это случайный, несвязный звук, – если не понимать, как он устроен, что означает. Ток-ток-ток – и рассвет уже подступает вплотную, точно запоздалая мысль.

Кто-то из семьи улавливает этот странный перестук. Большинство – нет. Отец погружён в молитву: глаза закрыты, пальцы перебирают чётки. Мать, обнажённая по пояс, занята утренним омовением. Над текучей водой стоит туман, испещрённый мошкарой, – в нём сверкают и исчезают крошечные точки.

Старшая девочка валяется на одеяле, расстеленном прямо на раскисшей земле. Уже не младенец: может влезть, куда захочет, может и побежать, если вдруг вспомнит, как бегать. Ей три года с хвостиком, может, четыре, – она уже большая. Хотя чаще всего она просто сидит, сосёт большой палец и глядит по сторонам: всякий раз, когда родителям не до неё, – то есть почти всегда. С важным видом, будто следит за порядком в мире, – но на деле это просто обычное любопытство ребёнка.

Некоторые дети растут наблюдательнее других. Она – из таких. Эльфи, зовёт её няня. Эльфи, слезай оттуда. Эльфи, следи за языком. Эльфи, ну-ка вынь палец! Эльфи.

Зелёное дитя в мире, полном зелени. Возможно, зелёный цвет для неё вовсе не видим – как невидимы понятия времени, силы тяжести, справедливости. Она всего лишь ребёнок на одеяле. В дымке проглядывает алое солнце, словно кровь из раны проступает сквозь марлю. Девочка слышит плеск вёсел далёкого каноэ – ниже по реке. На атласной окантовке простого одеяла, хлопковой площадки для игр, встречаются два жука, но, будучи из разных насекомых общин, проходят мимо, не признавая друг друга. Один из них – цвета свежесрубленного бамбука, другой – блестяще-чёрный.

Мать. Отец. Ребёнок. Няня. И ещё носильщики с проводниками.

Что-то выделяет этот день из болотистой трясины прочих. Девочка слышит чей-то вскрик – над водой разносится человеческий крик испуга. Будто кто-то столкнулся с немыслимым потрясением посреди этого безмятежного утра.

Отец крепче сжимает чётки и зажмуривает глаза. Мать прикрывает шалью одну грудь – только одну; даже в такое опасное утро может оказаться кстати нотка соблазна. Подошедшая няня усаживается на корточки на дальнем краю Эльфиного одеяла. Находит её руку и берёт в свою – без слов. Скорее для собственного спокойствия, чем ради блага девочки: Эльфи не из тех детей, что нуждаются в утешительных жестах.

Война витает в воздухе. И Эльфи улавливает это – хотя ей пока неизвестно, что такое война. Она вытаскивает палец изо рта и вытирает о мягкое, затёртое одеяло.

Няня говорит:

– Ой, да это, наверное, горлица курлычет. Похоже, правда?

Ложь. О том, как якобы звучит покой. Если нечто спокойное вообще имеет звук, если бывает на свете – покой. Эльфи поднимает глаза на няню, но не отвечает ей, держа свои мысли при себе. Впрочем, это преувеличение – у Эльфи пока нет таких мыслей, которые можно держать при себе. Лишь много позже ей предстоит осознать, как скверно няня умела притворяться.

Чёрный жук заинтересовался розовой ниткой, торчащей из одеяла. Эльфи следит за ним.

– У, мерзость, – фыркает няня и смахивает букашку прочь. – Всё это место. И эти жуки. Мелена, оденься наконец. Даже в глуши не терпят потаскух.

Ничего из сказанного, каким оно было взаправду, Эльфи не запомнит. Сама она, если верить семейной легенде, начала говорить с опозданием. Но чем ещё ей осмыслить самое начало всего? Только словами. Только словами – и пульсирующим чувством угрозы этого жестокого мира.

2

Ах да, зубы… Долгое время ходил слушок, что Эльфи родилась со змеиными клыками. Если так – может, именно поэтому её мать взяла с собой в миссию в Край Квадлингов няню: выкормить новорождённую так же, как когда-то Эльфи. Кто-то же должен. Хотя у младшей – розовые, мягкие, совершенно обычные дёсны, и зубки начали прорезаться аккуратные, правильной формы, словно крошечные жемчужины.

Мелена всегда хорошо умела оценивать, чем располагает, – особенно теперь, когда весь её капитал свёлся к остаткам личной привлекательности. Из прочего сохранилась пара нарядных платьев да пышные формы – свидетельства былого общественного статуса в иных кругах, например в Колвен-Граундс, в доме её детства в Манникине. Положим, вот уже четыре года Мелена живёт без всякой опеки со стороны семьи – но всё же стоит учитывать и прошлое. Воспитание из неё не выветрилось. Манеры. Осанка. Уверенность, которую даёт порода. Но к чему всё это здесь? Когда на неё накатывает тень уныния, ей кажется, что теперь у неё осталась разве что роскошная грудь. И больше ничего.

Эльфи не помнит, чтобы когда-то в её недоброй улыбке прятались острые клыки. Постоянные зубы выросли у неё неестественно рано, но вид у них вполне обычный. Молочные, когда начали шататься, она выдёргивала сама – возможно, просто никто не решался сунуть руку ей в рот. Но этого она тоже не помнит.

Няня всё твердила: «Не целуй малютку, Эльфи. А то испугается». Да, точно. Ещё есть малютка в пелёнках, малютка в тканевой перевязи, подвешенной к ветке моховой пальмы. Скоро ей будет два года, но растёт она медленно. Крохотная, недвижная, точь-в-точь как спящие новорождённые. Комочек трогательной тишины под москитной сеткой.

– Ягуары не любят запах плодов моховой пальмы, – говорит няня. – Так что ей там безопасно. А обезьяны не умеют развязывать узлы – не доберутся до неё. Ты о ней не волнуйся.

Но дело вовсе не в волнении. Эльфи подумывает перегрызть верёвки: возможно, смутно припоминая свои острые молочные зубы. Тогда это надоедливое существо смогут похитить вороватые обезьяны – те ведь утаскивают всё, что не привязано или не спрятано в клетку.

3

Сестрёнка в люльке на дереве. Рот, полный бритвенно-острых зубов – уже обратившийся в воспоминание. Опасность, сквозящая в утреннем болотном воздухе. Отец в подготовке к встрече с местными язычниками. Мать: рассеянная, обманутая и обиженная, – она сама уже не может вспомнить, ради чего променяла уютное родовое гнёздышко на своё несчастливое материнство в плесневелом Краю Квадлингов. Няня, чьё единственное достоинство – что здесь её некем заменить. Мир за пределами одеяла. Зелень стекает с зелёных ветвей. Крикливые птицы. Безмолвные змеи. Миллиарды дел маленького народца насекомых. Крик в тумане, странная тишина. День начался – и пошёл своим неизбежным чередом.

– Да они, видать, и не слышали, – бормочет няня, кивая на Фрекса и Мелену: он молится, она прихорашивается. Няня пытается притянуть зелёную девочку поближе, но Эльфи не выносит избыточных ласк.

А отец в тот момент ещё был с ними? Или уже ушёл на встречу со старейшинами какого-нибудь племени? А мать – что с ней? Нет, она точно с ним не пошла. Миссионерство её не интересует. Может, это няня куда-то её увела. Может, это вообще было в разные дни. Стоит запомнить одно утро – и все прочие стираются из памяти. Поймаешь отблеск солнца на одном камушке в русле реки – и уже не видишь остальные, хотя все они там, рядом, теснятся вплотную друг к дружке.

Под деревом лежит нечто вроде большого блюда, в две трети роста Эльфи. Жёлтый металл, как будто кованый, лёгкий и прочный. Вогнутое блюдо с покатыми краями, как для еды с подливой. Поднять – не так уж трудно. Пристало к траве: отрывается с чмокающим звуком. Его можно приподнять – и снова бросить, приподнять – бросить, и тогда весь мир стучит вместе с ним, вот так: клоп-клоп-клоп.

Девочка толкает блюдо – посмотреть, покатится ли, – и оно действительно катится вниз по склону. Крутится всё быстрее, описывая сужающиеся круги, и с громким металлическим лязгом ударяется оземь. Кто-то из взрослых недовольно прикрикивает на неё.

Но кто – если на Эльфи почти не обращают внимания? Отец – Фрекс, Фрекспар, урождённый Фрексиспар Тоуг; пастор, папа, – словом, отец редко отвлекается от молитв. Можно пересчитать по пальцам, сколько он говорил со старшей дочерью вплоть до смерти её матери. Значит, это вряд ли он. Может, в тот момент его вообще не было поблизости. А Мелена Тропп тем более не стала бы встревоженно кудахтать. Мелена – не наседка, скорее, курица, что не заботится о своих цыплятах.

Эльфи одна. Одна-одинёшенька на диком берегу.

Скорее всего, это няня: её каркающий скрипучий голос точно вздорный крик острохвостой сойки. Фоновый шум.

Или нет, ведь порой в их путешествующем отряде мелькают и другие люди. Есть местный проводник по имени Северин – почти мальчишка или немногим старше, но хорошо знает окрестности. И его товарищ – который берётся за второе весло, когда отца отвозят на лодке читать проповедь в очередном болоте. Этот парень вечно жуёт каких-то жуков, от которых зубы становятся угольно-чёрными. Эльфи прячет собственную улыбку, поджимает губы, чтобы не вызвать у него ответной.

А ещё есть Буззи. На деле зовут её иначе, но так её имя на куаати звучит для ушей манникинцев. Буззи, странствующая повариха. Она присоединяется к группе миссионеров, когда ей вздумается, и пропадает, когда ей всё надоест. Эльфи не знает и не узнает, была Буззи двадцатью годами младше няни или, наоборот, старше. Ребёнку ещё неведомо, что такое возраст. И что значит – взрослеть.

Но да, и она тогда была с ними, их Буззи. И была весьма заметна среди других: даже спустя десятилетия Эльфи могла бы нарисовать её портрет, если бы умела достоверно изображать вещи пером и чернилами. Лоб у Буззи высокий, блестящие волосы гладко зачёсаны назад и стянуты лентой из болотного тальника. Верхняя губа выпячена, один уголок то язвительно приподнимается, то опускается вниз: будто однажды повариха переусердствовала с приправами, попробовала свою стряпню и скривилась навечно. Воспоминания Эльфи о Буззи теплее, чем о многих других. Возможно, даже куаати – язык квадлингов – она в то время понимала хуже, чем особый язык Буззи. Туземный буззинский диалект.

Люди при их отряде появляются и исчезают. В пьесе их обозначили бы как «рыбак», «провидица», «дама с пряностями», «главарь», «рукодельный кружок». Без имён. Проходные роли. Но Буззи – фигура постоянная. Как и Северин с напарником, тем, что с угольной улыбкой, – ах да, его зовут Снэппер, точно. И няня. И, конечно, сама Эльфи и её родители, Фрекс и Мелена. Больше никого важного. Разве что вдруг раздастся тонкий прерывистый плач надоедливого ребёнка. Эльфи часто забывает о ней – о той, кто висит на дереве. Её зовут Нессароза. Красивое имя для такого жалкого огрызка младенца.

4

Утренняя Мелена – возможно, даже не в то утро, о котором идёт речь. Все их дни начинаются одинаково: на берегу у воды, куда бы ни переместился лагерь вдоль реки. На этом этапе миссионерской кампании они не предпринимают обременительных вылазок в глубь суши. Рыбы в реке довольно – как и болотных жителей на проплывающих мимо лодках. Так что для мужа Мелены это самое удобное место, чтобы забрасывать сети веры и улавливать души.

А ещё по реке можно будет отступить в случае недовольства местных. Хотя пока что прибегать к таким мерам не требовалось. Мелена и Фрекс убедились, что квадлинги – народ мирный. Защищаются только от ягуаров, болотных шакалов и прочих хищников. Если квадлинги кого невзлюбили, то постараются криками отогнать его от поселения. Самое суровое наказание у них – короткое, но унизительное заключение в бамбуковых клетках. Тем не менее благоразумная манникинская миссия держит каноэ наготове – на случай, если гостеприимство квадлингов сойдёт на нет.

Каноэ для экстренного отступления и ещё кое-какие средства обороны, включая Щит Веры – настоящий щит из бледной чеканной бронзы. Подарок от нескольких епископов, счастливо избежавших этой трудной миссии в качестве личного призвания. Щит считается священной реликвией, чеканный узор на нём слепит глаза. Но предполагается, что его можно применить в деле: он может укрыть мать с двумя маленькими детьми, если все трое прижмутся друг к другу вплотную.

Возможно, эта полоса чёрного переливчатого водяного шёлка и есть основная река – она так и называется, Бегущая Вода. А может, и нет. В этой местности Край Квадлингов прорезан десятками рукавов реки – широких и едва заметных, впадающих в Бегущую Воду и вытекающих из неё, сплетающихся и расходящихся снова: так часто, что их невозможно нанести на карту. Даже местные не дают названий этим многочисленным потокам. Ориентируются по врождённому наитию.

Мелена не вполне разобралась, как муж отнёсся к её возвращению из Колвен-Граундс в прошлом году: с увечной новорождённой на руках и с няней, чтобы ухаживать за ребёнком. Колвен-Граундс, её родовое гнездо, театральные подмостки для драмы о рождении и смерти, – прощай навек, сентиментальный хлам. Она сама не заговаривала об этом, и муж также не спешил делиться с ней своими мрачными размышлениями. Впрочем, Мелене всегда слабо удавалось представить, что творится в голове у других людей. Тем более она не бралась предполагать, что именно когда-нибудь станет думать о происходящем её здоровый первенец. А младшая, как ей тогда казалось, и не проживёт столько, чтобы успеть хоть что-то подумать. Мелена плохо умела заглядывать внутрь себя, оттого её саму повергала в замешательство цепочка событий, что привела её в это изгнание, в эту Лягушачью Ссылку, к полному исходу из собственной известной и понятной жизни.

Она уходила из дома дважды. Первый раз – сбежав с Фрексом в глухую провинцию Венд-Хардингс в Манникине, где и родилась Эльфи. В стране овечьего дерьма. Потом, после возвращения в родовое поместье на время рождения второй дочери, она умудрилась сбежать ещё раз.

Последний раз, хотя пока это никому не известно – Мелена ещё жива.

Родня всегда её порицала, и по-своему Мелена могла понять их. Но, допустим, она вечно стреляет глазами, – и где в этом преступление? Разве другие не таят пару невинных маленьких грешков за светской улыбкой и парадными туфлями? А тоска и одиночество – и вовсе не грех, решает она, куда дольше необходимого растягивая публичное купание в эффектной полуобнажённой позе. Да, ей хотелось бы, чтобы кто-то её увидел. Мужчина. И что такого?

Да, у неё есть муж. Разумеется, семья выступила против её выбора: патетически религиозный человек, да к тому же абсолютно без будущего! Владыка Манникина, Меленин дед, всегда желал внучке лучшей партии, нежели какой-то странствующий проповедник.

Фрекспар Благочестивый. Высокий мужчина – особенно на фоне других манникинцев, выходцев из старых фермерских семей: коренастых, широкоплечих, подбородок не выше четырёх футов над землёй. Но Фрекс – совсем другое дело: высоченный, как стремянка или плодосборник для яблок. Мелена вцепилась в него больше от острой радости шокировать родителей и деда, чем от любви. Но это она осознала во время их первой совместной миссии в браке, когда Фрекса отправили в Венд-Хардингс – каменистую глушь на окраине Манникина.

Однако она гордится собственной верностью. Это, конечно, верность лишь в её понимании, особая добродетель, скроенная по её мерке. Она всегда была не прочь завести интрижку – если кто-то её заинтересует. В любом обществе она выступала в роли той роковой красавицы, что хуже занозы.

Но жизнь в Венд-Хардингс, даже до появления на свет зелёного отродья, закалила её волю. Она держится – вот уж чего не отнять у горделивой Мелены Тропп, так это умения держаться. Другая бы на её месте сбежала обратно к семье, исчезла среди ночи, оставив ущербное дитя на попечение других. Например, отца ребёнка, если только он способен… Но Фрекс однозначно не способен. Нет, Мелена постаралась взять себя в руки и оценить ситуацию с точки зрения морали. И пришла к следующему выводу: пусть даже она не способна принудить себя баюкать убогого младенца и фальшиво сюсюкаться с ним – но ей под силу оставаться на посту. На посту жены миссионера.

Первые несколько лет с малышкой Эльфабой оказались настоящим испытанием. Единственной колыбельной служило блеяние овец. Няню было трудно убедить остаться; она навещала их и сбегала обратно. Её предупредили, что хотя бы полслова об особенностях Эльфи, оброненные в Колвен-Граундс, обернутся немедленным увольнением – без выходного пособия. Няня условие соблюдала. Держала язык за зубами, хоть и пребывание её в Венд-Хардингс в первые годы было весьма ограниченным по времени. Для семьи Мелены Эльфи оставалась секретом – по крайней мере, подробности её облика.

Мелена сохранит совсем другие воспоминания о сегодняшнем дне на берегу безымянного маслянисто-зелёного рукава реки, где-то в глуши за Кхойре, столицей провинции. Но вот она застыла в статичной позе – так насладимся её видом ещё пару мгновений. Вот она: левая рука поднята, губка скользит вниз от локтя к обнажённой груди. Уверенная грация, гладкая сливочная кожа. Идеальная красота – мишень для взглядов.

Может, всё это сводится к тому, что она до безумия тщеславна. А может, она лишь кажется такой, такой её видят другие. Чьё это вообще воспоминание? Похоже, самой реки.

5

Кто-то принёс няне какую-то штуку. Плошку с нитками – починить чепец? Или миску похлёбки из улиток – горячей, маслянистой? Кто-то что-то принёс няне. И поставил на складной табурет.

Кто-то – это Буззи, но сейчас она хлопочет в кухонной палатке. Чует ли она приближение чего-то недоброго – неясно. А что насчёт Мелены? Или Фрекса? Возможно, священник уже ушёл. А если няня и встревожилась, то виду не подала – торопливо убралась искать щипчики, чтобы вытащить занозу из большого пальца. Остальные заняты своими взрослыми делами – кто чем.

А может, вся тревога Эльфабы – это лишь настроение реки. Будто в тумане прячется беда – о которой и предупреждал тот испуганный крик, долгий гласный, захлебнувшийся воздухом.

Сбросив на землю всё, что стояло на сиденье, Эльфи забирает табуретку. Она лёгкая, её можно унести. С табуреткой девочка идёт к дереву, на ветвях которого висит младенец. Пожалуй, не очень верно называть Нессу младенцем, но у неё задержка в росте – так это вроде бы называется, – поэтому за последний год она почти не выросла. Двигаться сама по себе она не может, так что играть с ней неинтересно. Она – как обломок детства, отпавшая деталь. Эльфи тычет в неё снизу половником – чашей, чтобы не навредить ей, но вызвать плач, смех или хоть какое-то движение. Дитя еле слышно что-то бормочет. Стоическое существо. Как же это утомляет. Все только и делают, что с ней возятся: ведь она ничего не умеет, кроме как пачкать пелёнки. Суетятся. Держат её на руках, потому что сама она никак не держится – даже сидя. Может только глазеть с укором. Иногда – что-то бестолково лепетать. К её щиколотке привязана сахарная пустышка. Здоровый ребёнок мог бы запутаться в шнурке, задохнуться, но эта просто не дотянется: она даже перевернуться не сможет. Бездвижный комочек. Как пробка: куда воткнут, там и останется.

Эльфи кажется, что это существо подаёт какие-то сигналы. Торопливые, сбивчивые слоги все взрослые считают пустым лепетом. Но Эльфи всё понимает. Младенец пытается колдовским бормотанием сделать себя цельным. Здоровым. Нужным. Достойным любви. Но ничего не выйдет, увы. Какая жалость.

Про Эльфи всё твердят – перерастёт, изменится, ещё не вечер. Позже она поймёт: её день за днём сажали на берегу реки, на солнцепёке, надеясь солнечным светом отбелить её кожу, точно застиранные простыни. А вот насчёт младенца никто и не заикается о чуде. Та не будет ходить. Не сможет держать равновесие. Не станет сильнее – потому что в этом тельце некуда вместиться силе.

Может, они из жалости не дают ей ложной надежды. А может, просто не верят, что она доживёт до следующего дня рождения. Или такие низкие ожидания от Нессы должны как раз подтолкнуть её – взять да и доказать обратное.

Девочка бросает половник. Будь она выше на пару дюймов – вот тогда бы она… она могла бы… Вокруг никого. Северин и Снэппер, пошушукавшись у воды, крадутся куда-то на полусогнутых. Вот Северин уже по пояс в рогозе, что-то ухает на своём тайном языке, а потом приставляет ладонь к уху, будто ловит эхо. Все заняты. Эльфи легко пробраться в боковую палатку, где отец обычно репетирует свои речи для паствы. Она утаскивает одну из его тяжёлых глупых книг. Пробует нести её на голове – как Буззи иногда носит Нессарозу. Выравнивает том, удерживая равновесие.

Она ковыляет назад через весь лагерь. С грохотом шлёпает книгу на плоское сиденье табуретки. Карабкается наверх сама.

Знание и впрямь возвышает. Толстенный фолиант даёт нужную высоту.

Эльфи подталкивает младенца снизу, как до этого половником, только теперь обеими руками, чтобы вытащить из подвеса наружу. Сестрёнка соскальзывает из сетки вниз, в руки Эльфи, тихонько хихикая, – ей кажется, что с ней происходит приключение. Нессароза редко улыбается сестре, так что если бы та была способна на раскаяние – это был бы самый подходящий момент. Но Эльфи полна решимости – если уж что-то надумает, то не свернёт. Даже если надумает дурное.

Она берёт Нессу себе под мышку, прижимая к бедру, лицом вниз, ножками вверх. Как пойманную рыбу, внезапно извлечённую на воздух. Малышка слегка брыкается. Эльфи мчится с ней с горки, словно обезьянка с украденным лакомством. Куда же её девать?

6

Теперь о Фрексе. С мужчинами и в лучшие времена трудно: не поймёшь, о чём они думают и думают ли вообще. Вот он: Благочестивый Фрекспар, до самозабвения влюблённый в своё высокое призвание, равно как и в свои дерзкие притязания на Мелену Тропп, любимицу своего деда, достопочтенного Владыки Троппа, высочайшего из аристократов Манникина.

Притязания? Да это было почти похищение. Этот сюжет сделал бы честь любой оперетте. Фрексиспар Тоуг происходил из захудалой ветви клана Тоугов, обосновавшихся на склонах Пертских холмов. (Сплошной яблочный уксус – и это сразу чувствовалось.) Следовательно, Фрекспар приходился родственником более зажиточным Тоугам, ненадёжно осевшим по соседству с Колвен-Граундс. Однажды набожный юный Фрекс отправился на поклон к богатеньким родственникам, в надежде выпросить у них дотацию – на целый год миссионерства в Венд-Хардингс. Мольбы не возымели действия: Тоуги из Колвен-Граундс не желали вкладываться в глупости, не повышающие их статус в обществе.

Но Фрекс как раз гостил у них, когда пришло приглашение – на ежегодный бал в пользу местной богадельни. Не присоединиться ли Фрексу к кузенам? Почему бы и нет. Комедия, да и только, подумал он, но всё же отряхнул парадный наряд: у него уже вырисовывался план.

Потому что, разумеется, вся знать обязательно появляется на благотворительных балах.

И правда – хозяином вечера выступал Владыка Тропп собственной персоной, во всём блеске своей владыческой тропповости. Ведь земли Колвен-Граундс, в конце концов, относились к его владениям. Он был живым символом всех местных титулованных толстосумов – увешанный орденскими лентами, в пенсне, в парике и в полнейшем недоумении. Леди Партра, его хитрая дочь и помощница, вела его под локоть через залы, обитые шёлком. Шёпотом подсказывала имена людей, которых старик знал уже десятилетиями, чтобы он мог сделать вид, будто узнаёт их в шеренге гостей, кланяющихся и бормочущих приветствия. Заверения в верности. Дань уважения. Вся эта обычная лицемерная дрянь.

Когда Фрекс приблизился, леди Партра прошептала отцу:

– Не знаю его, какой-то холуй. Но настроен серьёзно, будь начеку. – Она сморщила нос. – Из лавочников, не иначе.

Её муж, Роман, с радостью воспользовавшись возможностью улизнуть и избежать тем самым обилия церемоний, болтался во дворе, угощая морковкой подъезжающих лошадей.

По другую руку от Владыки Троппа его внучка, красавица Мелена, поправляла корсаж. Она получше устроила розу на плече, и три лепестка, точно капли крови, упали к её ногам. Фрекс это заметил. Позже он решит, что эти три лепестка означали трёх детей Мелены – каждый из них стал причиной скорби. У самой Мелены таких мыслей не возникнет: к моменту рождения третьего ребёнка она будет не в состоянии вспоминать о лепестках. Она умрёт немногим позже.

Первой улыбнулась леди Партра, поощряя гостя заговорить. Представить незнакомца отцу она не могла.

Владыка Тропп буркнул:

– А это ещё что?

Будто бродячая псина затесалась в очередь и ждёт разрешения подойти поближе.

Тут из-за спины Фрекса вмешался старший кузен Тоуг:

– С твоего позволения, кузен Фрекспар, я иду первым.

(Некоторые ханжи из их круга продолжали нарочито употреблять «ты» и «тебя» в наиболее архаичной форме – назидания ради.)

– А, – протянула леди Партра и вполголоса добавила отцу: – Торговец сахарной свёклой, Лотронний Тоуг, и какой-то его провинциальный родственник, судя по запаху.

– Зовите меня Фрекспар, – произнёс молодой человек с благочестивой, но от этого не менее белозубой улыбкой. Волосы у него были чуть длинноваты для удушливой жары, стоявшей в это время года. Он не стал терять времени даром и с ходу взял быка за рога. – Ваше превосходительство, если позволите, я хотел бы просить вашего покровительства.

– В каком же деле? – спросил старик, напрочь позабыв о тридцати гостях, выстроившихся в очередь за ним.

Леди Партра по-прежнему излучала напускную доброжелательность, но в её голосе прозвучали металлические нотки:

– Не время, молодой человек.

– Иного времени у меня не будет, – заявил Фрекс, и фраза показалась ему возвышенной и значительной, несмотря на то что слова он выбрал экспромтом.

– Пожалуйста, позвольте, я выслушаю ваше дело, – вступила Мелена.

И – о глупая леди Партра, о глупый старик – они позволили Мелене удалиться с этим неотёсанным, но статным и широкоплечим молодым человеком, с тонкими руками, с жаждой безвозмездного дара на лице.

Оба старших Троппа: и сам Владыка, и его любящая дочь, леди Партра, – и помыслить не могли, что прямо сейчас подарили этому охотнику за наживой наследницу рода.

Что увидела Мелена Тропп во Фрексе? Свободу. А что он увидел в ней – он, привыкший ценить духовные озарения превыше земных впечатлений? Заметил ли её взгляд искоса из-под густо накрашенных ресниц, её разгорающийся румянец? Но разве он мог не заметить её? Даже слепой иной раз видит истину.

Панорама небольшой комнаты, куда они удалились. Молодой проповедник напряжён и внушителен. Лучший из его нарядов (наряда более парадного у него просто нет) не может скрыть исходящего от кожи запаха сахарной свёклы – в строгой обстановке дома кузена Тоуга не водится душистых помад. Мелену это заводит, её ноздри раздуваются. И Фрекс вполне очевидно на это отзывается (а кто бы нет?). Они говорят о глубокой нужде. Говорят с воодушевлением – оба – и не замечают, что каждый подразумевает под «нуждой» нечто своё.

До конца недели Мелена успевает выхлопотать для Фрекса щедрое пожертвование – потому что Владыка Тропп решит, что проще заплатить молодому человеку, лишь бы тот убрался восвояси и больше не ошивался незваным гостем во дворе Колвен-Граундс.

Молодой человек уезжает прочь под покровом ночи. С деньгами. Вместе с ним уезжает и внучка достопочтенного Троппа. По чину Фрексу дозволено венчать пары, и он незамедлительно венчает себя с Меленой Тропп. Они отправляются в унылое, заросшее сорняками захолустье Венд-Хардингс. Земли к юго-западу от Колвен-Граундс, где за Тряпичными холмами начинается Край Квадлингов. Медовый месяц Фрекс и Мелена проводят в Венд-Хардингс. Переживают свои духовные озарения – какими бы они ни были – в Венд-Хардингс. Чёрствые трапезы, свинцовые сумерки. По мере того как Фрекс глубже погружается в сферу духовного, Мелена начинает всё более вольно трактовать понятие супружеской верности.

Один, другой. Путешественник-коммивояжёр. Пастух с диких холмов, поросших кустарником. Привлекательный стеклодув из Края Квадлингов, прибывший с юга, чтобы пожаловаться на беззакония, чинимые в его родном крае. Однако сперва он попадает под чары Мелены, а потом, возможно, и самого Фрекса. В современном понимании это можно назвать связью. Что ж, Фрекс хорош собой, если смириться с превосходством его призвания. Он умело пользуется своей мрачной аурой, чтобы привлекать кающихся и вытягивать из них грошовые подаяния. Затем этот Черепашье Сердце, провидец с рубиновых копей, затопленных водами Края Квадлингов, вспоминает о своей первоначальной миссии. Он покидает домик в деревне Раш-Маргинс и добирается, в конце концов, до Колвен-Граундс – где беднягу и убивают. Похоже, провидец из него был никудышный. Даже звучит как бред.

Эльфи к тому времени уже родилась. Появилась на свет, представьте себе, внутри часов. Часы венчал механический дракон с железными клыками, но об этом некому было узнать. Няня тогда ещё не приехала, Черепашье Сердце не успел ни появиться, ни исчезнуть, а о Буззи и подавно никто не слышал. Мелена лежала без сознания, нажевавшись пьянолиста для облегчения болей, а Фрекс и вовсе отсутствовал по делам служения.

Никто, кроме Эльфи, не знал о качающемся маятнике – о том, как он режет время на ленточки. А Эльфи… ну, может, она и родилась с бритвенно-острыми зубами во рту, но если в первую ночь на этой земле, помимо них, на неё снизошёл дар острого словца, она решила пока придержать его при себе.

7

Присутствие тех троих, чьи имена Эльфи запомнит, тоже весьма ощутимо. Они точно здесь. Буззи – странствующая повариха, Северин и Снэппер – проводники. Остальные как будто растворились в зарослях. Раз проводники на месте, значит, и отец где-то рядом – он никогда не выходит в плавание на каноэ один. Тогда где же он?

Снэппера она помнит лишь потому, что он всегда крутился рядом с Северином; если у него и были свои тайны, они останутся неизвестными. Над верхней губой у него виднеется тень будущих усов, словно в его роду некогда была капля крови жителей севера или запада. Полдела делает Северин, полдела – Снэппер. Родичи? Друзья? Или, может быть, просто случайные товарищи, подёнщики, нанятые на работном дворе в Кхойре.

В привычках Снэппера хихикать. Сидя на вёслах, он поёт – отпугивает змей и забавляет пассажиров. Песни, летящие сквозь кромешно чёрные зубы, – почти всё, что Эльфи о нём потом вспомнит.

Северин. Старший. Ведущий. Вот он. Лучше умеет перебираться по деревьям и путешествовать по воде, чем ходить по земле. Впрочем, неудивительно: многие клановые общины поселяются в развилках ветвей колючих дубов или тиковых баобабов, подвешивая там свои жилища. Почти любой взрослый квадлинг с сильными руками умеет раскачиваться на ветках, карабкаться и прыгать. Красться, точно ягуар, вставать в стойку, точно кобра.

Услышав ток-ток-ток – тревожный ритм, выдающий незваных гостей, – Северин тут же одной рукой обвивает ветку, а босой ногой упирается в ствол. Его слух без труда различает гулкий отзвук вёсельных перепонок, человеческие голоса, подражающие крикам речных птиц. Он распознаёт язык скрытых сигналов. Он весьма условно представляет, чем занимаются тут бледнокожие миссионеры. Он служит им верно, он не перебежчик – но и не сторонник их миссии. (Ни к чему распространять учение унионизма среди людей и без того достаточно духовных.) Северин выполняет свою работу на совесть, и не только ради платы. Он чувствует себя в ответе за женщин и детей этой уязвимой группы, да и за самого священника, брата Фрекса, измученного чувством вины. Сколько бы покаянных страданий ни пришлось претерпеть этим чужестранцам ради искупления, Северин не позволит, чтобы прощение им преподнесли копьём или ружьём.

О да, у квадлингов бывают и ружья. С оружием их познакомили минералоги и спелеологи, нагрянувшие сюда пять лет назад. Формально – чтобы проложить кирпичную дорогу, которая соединит провинциальные топи с Кхойре, условной столицей. Но если по правде? Чтобы разведать, где рыть грунт под топью, чтобы найти самые богатые залежи рубинов. (Которые, без сомнения, будет куда проще вывозить отсюда, если появится дорога.) Квадлинги столь же благородны, как и любой другой народ, и столь же легко соблазняются звоном монет. Часть чужеземных исследователей возвращается в Изумрудный город с примерными картами и договорами на право освоения недр. А местным от них остаются ружья, странный смертельный кашель – и новая, незнакомая жажда чего-то большего. Хотя бы чуточку большего – но этой жажде никогда, никогда в жизни не суждено удовлетвориться. Новая экономика – экономика стяжательства.

Старший носильщик переносит вес на другую ногу, вытягивает шею в противоположном направлении. Здесь редкий всплеск и стук капель способны точнее рассказать ему о подступающих неизвестных. Они ближе, чем он предполагал. И он сознаёт: незваные гости, что приближаются к ним, придут не с корзинками для пикника. Пора всерьёз бить тревогу.

Он перепрыгивает на следующую ветку, подавая сигналы Буззи. Но она далеко не дура и уже сама почуяла опасность. Оставив похлёбку для завтрака, она заворачивает семейные тотемы в шаль – на случай, если придётся оставить своих нанимателей. Сигнальная перекличка наёмной обслуги звучит примерно так:

– Банда дикарей на подходе, за излучиной, под ветвями струнных магнолий. (Это Северин.)

– И чего им надо от этих тупоголовых? (Буззи.)

– Где этот пустослов? Где его жена? (Северин.)

– Да кому какое дело, они-то что тут делают, зачем им сюда?

– Надо найти священника, Буззи! (Пауза.)

Они затихают.

– Снэппер, что там?

Снэппер не отвечает, он уже прислушивается, прижав раскрытую ладонь к стволу дерева. Потом сообщает в своей напевной манере:

– Северин! У них есть ещё – идут следом. Ждут, пока те подтянутся, чтобы напасть всем вместе.

– Сколько их? Сколько ещё идёт?

– Не сосчитать. Просто сколько-то. Много. Но время ещё есть.

– Может, они нарочно шумят, чтоб нас спугнуть?

– Может. Но зачем их так много? Двое старших бранью и топорами могли бы распугать этих святош-доброхотов.

Буззи спасает самое важное из припасов. Остальное – если повезёт – заберёт потом. Завязывает узлы на тюках, при этом глазами обшаривает лагерь в поисках нанимателей.

– Но чем их так допекли эти дураки-манникинцы? (Буззи.)

Северин спрыгивает с дерева и начинает звать Мелену. Услышав его, она сразу выскакивает из палатки – по его голосу очевидно, что происходит нечто важное, даже если не знать причин. Торопливо зашнуровывая бельё, Мелена злым шёпотом подзывает няню. Все суетятся, бегают кругами. Снэппер ныряет в ближайшие заросли – проверить, не найдётся ли Фрекспар. Но тот, видно, ушёл облегчиться. Буззи пытается ещё раз:

– Ну что они сделали такого, Северин?

– Жена – из знатного рода. Это её дом убил молодого пророка Черепашье Сердце. В прошлом году. Видимо, кто-то, наконец, прознал об этом. Теперь они идут с оружием мстить.

– Черепашье Сердце… да кто он? Жил себе, мало ли, кому какое дело, зачем за его смертью ещё смерть? Здесь же дети, Северин.

Но где эти злосчастные дети?

Няня лежит на траве без чувств. Мелена кричит – Эльфи куда-то запропастилась. Утонуть ей не грозит: к берегу реки она не подходит. Но где она? Снэппер недооценил, сколько времени у них осталось до столкновения. Миссионеры слишком далеко от пришвартованных каноэ, теперь им уже не уйти.

Атака начинается с одинокого тонкого крика фальцетом, за ним вступает целый хор пронзительных воплей, и тут же воздух пронзает свист стрел. Над туманным берегом поднимается солнце. Вражеские каноэ выходят из дымки, проступают на зеркальной глади воды.

8

Пришедшие поднимаются из камышей: головы, плечи, вот ещё один, и ещё, и ещё. Копья, несколько ружей, один или двое вскидывают ножи. Боевой клич, повторённый трижды: гнусавый угрожающий гул. Кажется, что их тут тысяча, – но на самом деле десятка полтора. Но их больше, чем миссионеров, по меньшей мере вдвое. А может, и втрое.

Нет, это не визит вежливости. Юноша-водонос из квадлингов, недавно нанятый служить семье Троппов, – не Северин или Снэппер, кто-то другой, – кричит от ужаса. Ему не повезло оказаться ближе всех к месту, где из тумана появляются воины. Его сбивают с ног каким-то метательным снарядом, может быть камнем из пращи. Он удивительно изящно запрокидывается назад, из груди дугой вырывается алая струя – кровавая радуга. Он погибает красиво, но безвестно.

Защищаться миссионерам нечем. Фрекса нет. Нет и знаменитого парадного щита. Мелена, наспех набросив будуарный халат и стянув его верёвкой на поясе, кидается искать детей – мимо няни, которая с трудом приподнимается на четвереньки. Квадлинги-проводники, подняв руки, встречают атакующих предупредительными криками, хоть и довольно робкими. Этот жест и крик одновременно означают «Стой, злодей!» и «Мы не причиним тебе вреда» – квадлинги хорошо воспринимают такие неоднозначные послания.

Буззи пытается поднять няню на ноги. Северин выходит вперёд. Нельзя не отметить его храбрость – учитывая, что неподалёку в траве истекает кровью тот погибший бедный паренёк. Но нападающие по-прежнему приближаются. Не броском, не сплошной лавиной, точно на древнем поле брани, а почти лениво, будто нехотя. Кто-то начинает отбивать ритм на бочонке-барабане, подвешенном у бедра, – подгоняя воинов вперёд, ещё больше запугивая чужеземцев.

Северин и Снэппер машут руками, знаками веля Мелене, няне, Буззи, всем в группе отступать, бежать в заросли. Возможно, миссионеры не совсем беззащитны. У Фрекса где-то спрятан пистолет. Но он заперт в сундуке священника вместе с другими вещами, потребными для работы: мазями, благословенными камнями, водой и священными текстами. Ключ у Фрекса. Ключ от всего. Но Фрекса здесь нет.

Дальше происходит следующий диалог:

– Чего вам надо? Эти чужаки, которых я сопровождаю, уже сворачивают лагерь, они уходят. (Это Северин. Голос его звучит выше обычного, но он старается говорить сдержанно и ровно.)

– Убирайтесь. Мы возьмём, что нужно. Спасайся сам. (Главарь мстителей, в ответ Северину.)

– Не трогайте их. Оставьте их в покое.

– Это семья той женщины убила Черепашье Сердце, нашего посланника. Да, вон той. Которая вопит. Можешь сделать так, чтобы она замолчала? Убивать её сейчас мы не желаем, но какой визг, духи великие.

– Может, её семья и виновата, но она сама тут ни при чём. Она не имеет отношения к смерти вашего Черепашьего Сердца.

– Эти люди – передовой клин, ударный край долота, что раскалывает породу. Всё ясно. Это наш ответ их дельцам: мы не уступим. Господа идут за рубинами. Они идут править. Они затопчут наши водные земли. Я не с тобой говорю, ты, холуй. Вперёд, воины: вы к камышу направо, вы к водяной пшенице налево.

Мужчины бегут, отдаляются друг от друга, словно игроки на поле. Забирают отряд миссионеров в клещи. Мелена вертится волчком, впервые в жизни не задумываясь, грациозно ли двигается на взгляд стороннего наблюдателя.

– Малютка! И Эльфи! – кричит она. – Няня, хватай Нессу!

Мужчины налетают на Мелену со всех сторон, они уже достаточно близко, чтобы схватить её, и у неё подгибаются колени, но она удерживается на ногах, не падает. Они окружают её, теснят, хотя и не трогают. Няня наконец-то поднимается с травы. Отчаянное положение придаёт ей ловкости, и она бросается на захватчиков, молотя их по плечам ткацкими щипчиками. Вязальная спица, извлечённая из кармана передника, помогает больше: вооружившись ею, няня добирается до Мелены. Буззи причитает и заламывает руки – как будто немного наигранно. Северин и Снэппер вступают с новоприбывшими в рукопашную, но те обходятся с наёмными квадлингами-проводниками не слишком жёстко – по крайней мере, пока.

Все остальные, кто был при миссионерах: отставшие носильщики, помощники – за это время бесследно растворяются в кустах. Фрекса нет. Эльфи тоже. Несса, по-видимому, дремлет наверху в люльке. А няня, Мелена, Снэппер и Северин стоят спина к спине, притиснутые друг к другу, в окружении направленных на них копий.

Буззи возвращается к упаковке утвари, как будто мигом утратив интерес к тому, что происходит в центре лагеря. Увязывает вместе ложки, заворачивает два ножа в листья подорожника – видно, чтобы не острили.

9

Настоящее имя Буззи – Бузеэзи. Это слово происходит от выражения на куаати, которое можно перевести как «сор в супе». Для домовитого манникинца это прозвучит как верх неопрятности. Но для квадлингов это означает священное спокойствие по отношению к предкам. Сор в супе: даже кипящее варево утихнет само при встрече с душами умерших, пришедшими из иного мира. Напряжённая готовность, терпеливое ожидание откровения. Расстановка приоритетов – божественное выше бытового.

Идея красивая. Хотя, возможно, имя Буззи не вполне к ней подходит. В её случае «сор в супе» – скорее сомнительный рецепт на основе остатков.

А может, мы несправедливы к Буззи. Бузеэзи. Вот она – в момент почти комического общего ужаса. Продолжает заниматься своими делами, когда её товарищи-квадлинги и двое нанимателей-чужестранцев почти угодили в плен в считанных ярдах от её полевой кухни. Фрекс куда-то запропастился, что ему несвойственно. Хотя Мелена с няней пока не заметили, что люлька пуста, им уже ясно, что Эльфи вряд ли осталась сидеть на своём одеяльце.

Никто больше не зовёт её – в надежде, что она останется там, где прячется.

Отряд нападающих подступает ближе, их копья зловеще надвигаются на людей в центре кольца, но пока не касаются цели. Показная удаль Северина не помогла. Разбираться приходится Буззи.

– Что вы пристали к этим людям? Кому они нужны, что от них толку, они просто огромные навозные жуки! (Самое длинное предложение, которое Буззи произнесла за всё время, что её знают в отряде.)

– Что она говорит, продаёт нас? (Няня.)

– Напал бы на тех, кто убил твоего сородича Черепашье Сердце, а не на этих бедных дурней!

– Она только что назвала нас дурными? (Снова няня: оказалось, она нахваталась куда больше словечек из куаати, чем думала.)

– Нам нужно разрешить этот вопрос. (Вожак налётчиков.) Эти термиты сожрут наши дома и наши жизни, если мы не покажем им, какую цену придётся заплатить. Жизнь за жизнь. Жаль, но у нас нет выбора. Замолчи, повариха, мы тебя не тронем. Нам нужен кто-то из них. Пусть даже самый никчёмный. Это лишь показательный жест.

– Но вы уже убили мальчишку у реки. (Буззи.)

– Это была случайность.

– То-то и видно.

– Это должен быть кто-то из манникинцев. Мы можем проявить милосердие. Кто из них наименее ценен?

Точно не Буззи это решать.

Вклинивается Северин:

– Буззи, где щит Фрекса? Он лежал вон там, на склоне. Он что, унёс его с собой? Знал, что всё это случится? Неужели бросил семью?

Буззи закусывает сморщенную от природы губу. Она думает, что так выглядит лучше – изъян менее заметен. Но на самом деле со стороны она кажется безумной, как будто грызёт сама себя. Но – «сор в супе»: что-то в ней оседает. И с неловкой отвагой она кладёт ладонь Мелене на плечо и обращается к главарю, перебивая Северина, который всё ещё пытается договориться:

– Всё идёт как должно. (Раззадоренная Буззи начинает говорить свободнее.) Вы пришли запугать эту семью и её слуг. Вы справились. Зачем другим знать, что вы не убили ни одного из них. Вы убили своего. Пусть смерть этого мальчишки считается жертвой. Так эти люди будут должны вам ещё больше. Это докажет вашу силу – вы могли убить высокородную дочь или её болтливого мужа, но не сделали этого. От них смердит унижением и стыдом. Вы лишь множите своё могущество и честь. Вы уже достигли того, ради чего пришли: показали, чья это земля. Опираться следует на собственную меру. Уходите отсюда как победители.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.