Саша Кристиансен
Печалька и Петр Петрович

Глава 1

Однажды на балу в доме князей А…, я увидела необыкновенно красивого молодого человека. Он был как картинка из модного французского журнала: высокий, статный, с копной иссиня-черных волос, а когда наши взгляды встретились, я просто обмерла от восторга. Его глаза были подобны двум полевым колокольчикам в стакане со льдом. Я никогда и нигде не видела таких ярко-голубых глаз, какие были у этого незнакомца. Потом я потеряла его в толпе, а когда пришло время танцевать кадриль, мой старший брат сказал мне:

-Софи, хочешь танцевать с моим товарищем по университету? Иди, я вас представлю друг другу… Это граф Петр Петрович Астахов… Петр, вот моя младшая сестра Софи, она только что согласилась танцевать с тобой кадриль…

Я подняла глаза и обомлела. Передо мной стоял молодой человек с глазами синими, как полевые колокольчики. Это и был Петр Петрович Астахов. До самого вечера мы не выпускали друг друга из объятий, все свои вальсы, мазурки и польки я безусловно отдала ему. Тем же вечером, граф Астахов оказался у нас дома, в Привольном, нашем тихом поместье близ Саратова, на берегу большого пруда, что был вырыт еще моим прадедом лет сто назад. До самой ночи мы с Петром Петровичем разговаривали и смеялись, а когда вышли с сад, было уже заполночь. И здесь, в нашем саду, на густой траве под яблонями, все и случилось между нами. Сначала, Петр Петрович положил свою студенческую куртку на траву, и мы сели на нее, собираясь смотреть на звезды. Потом оказалось, что звезд под ветвями старых яблонь не видно никаких. И вдобавок, мне по макушке ударило большое антоновское яблоко, свалившееся со старой яблони. Я чуть не заплакала, но Петр принялся целовать мою ушибленную макушку, потом мои виски, вслед за этим – мочки ушей, шею, грудь у ворота моего платья, и так далее, пока не добрался до моего пупка. Добравшись до этой заветной грани, Петр Петрович засунул внутрь моего пупка свой язык, и мне стало так щекотно, что я не обратила никакого внимания, когда Петя стянул с меня панталоны.

-Софи, будьте моей… прямо сейчас, прямо здесь… – поспешно говорил мой новый знакомый. Он прижался ко мне, и я почувствовала напряженную мужскую плоть под тканью его летних бриджей. Даже на задумываясь, я освободила его напряженный член из заточения, и слегка развела свои бедра, как бы приглашая Петра Петровича зайти внутрь. Я знала, что, скорее всего, я видела этого незнакомца с глазами как колокольчики первый и последний раз в своей жизни. И все же, я не могла отказать себе с этом удовольствии, завладеть таким красавцем, что встречаются только на обложках модных французских журналов. И я завладела им. А он завладел мной. Мы были упоительно счастливы еще минут двадцать, пока не раздался голос маменьки, звавший меня с веранды:

-Софи! Сколько можно мерзнуть в саду? Ступай в комнаты!

Незнакомец поцеловал меня и был таков. Я же пребывала в полной уверенности, что не увижу его больше никогда.

После утреннего чая папенька вдруг вызвал меня к себе в кабинет. Я шла, и коленки мои подкашивались. Я совсем забыла, что окно папенькиного кабинета выходит в яблоневый сад, так что отец мог видеть мое давешнее падение, проснувшись рано на рассвете и выглянув из своего окна. И точно, войдя в кабинет, я сразу поняла, что папенька не в духе. В правой руке у него был узкий плетеный ремень, который не предвещал мне совершенно ничего хорошего.

-Софи, ты что себе позволяешь?! – начал допрос папенька, – Ты это с кем под яблоней… загорала с утра?? А ну, отвечай!!

-Папенька, вы меня пороть будете? – спросила я, немного дрожащим голосом.

-Ну а что с тобой, маленькой поганкой, еще делать? Давненько я тебя ремешком не потчевал! Оголяй себе задницу! – командует мне папенька.

-Папенька, ну не надо меня по голой попе стегать… – умоляю я отца, – Папенька, простите, я больше так не буду!

-С голой попой давеча под яблоней лежала, с тем гусаром? – припомнил мне папенька, ошибочно приняв Петра Петровича за военного, – Вот по этой самой голой попе я тебе ремня и выдам! Спускай свои шальвары! На колени, мерзавка!

Глава 2

Догадавшись, что расправы все равно не избежать, я приподняла подол платья до талии, приспустила свои шелковые шаровары и опустилась на колени перед отцом, подставила свою голую попу для наказания. Отец подошел ко мне, взял меня за ворот платья, так чтоб я не смогла вырваться, и стегнул мой зад ремнем.

– Папа! Не надо! – Всхлипнула я. Меня уж года два или три не наказывали ремнем, с тех самых пор, как меня забрали из гимназии по причине моей полной бездарности к наукам. Потом нам с сестрами нанимали домашнего учителя, но он тоже был добрый и сек нас розгами крайне редко. И вот теперь, когда мне минуло шестнадцать, вдруг такая оказия. Я опять оказалась в папенькином кабинете, с голой задницей, виноватая в преступном падении своих моральных устоев. Отец снова хлестнул меня по попе, и я заревела.

– Реви-реви, распутница! – говорил отец, продолжая пороть мои ягодицы, – Вот я матери скажу, что я тебя в саду под гусаром видел… она тебе после бани березовой каши пропишет, по твоим голым телесам, бесстыдница этакая! Ишь что задумала, после бала с офицером в траве валяться! Уж я тебя!!

– Папенька, простите!! – завопила я, и обняла ноги отца своими руками.

– Михал Иваныч, что у вас тут за крики? – в дверь кабинета заглянула моя маменька.

– Да вот, одну из наших девиц обучаю ремешком по заднему месту… – пояснил папенька, на минуту приостанавливая порку.

– За что вы ее так? Софи, ты что сделала? – ахнула маменька.

– А вот расскажи теперь матери, что ты отчубучила в саду под яблонями, с самого утра? – предложил мне папенька, снова хлопая меня ремнем.

– Я с Петром Петровичем на звезды любовалась… – сказала я застенчиво, не смея раскрывать маменьке наших с графом любовных утех.

– Ага! Любовалась она на звезды! С голым задом она на звезды любовалась, пока лежала под каким-то гусаром, который наяривал ее во всю ивановскую! – объяснил отец, и снова наподдал мне ремня по попе.

– Розог ей надо за блуд, да за оголение своей задницы перед чужим офицером! – решила маменька, – Завтра в баню пойдем, я ее там и высеку, чтоб неповадно было! – пугала меня маменька. Я плакала. Из коридора в кабинет отца заглядывали мои сестры, Полина и Клавдия, близнецы:

– Что Сонька сделала? – спрашивали они, увидев, что меня стегают по заднице.

– Не вашего ума дело, пигалицы! – шуганула их маменька, – Марш отсюда в свою комнату!

– Нет, пусть войдут! – решил отец, – Пусть видят, что бывает молодым девицам в случае непотребства и развращенного поведения!

Краем глаза я видела, как мои сестры зашли и остановились на пороге, с ужасом и с любопытством глядя на то, как меня наказывают. Мои сестры были младше меня на три года, они были близнецами, которых трудно было различить по внешности, так они были похожи. Для них, я была непререкаемым авторитетом. Я носила самые пышные платья, ездила на балы, танцевала там с кавалерами. И вот теперь, мой авторитет пал так низко, что хуже и нельзя было представить. Меня, как маленькую пятилетнюю девчонку, стегали ремнем по голой попе. Я завыла пуще прежнего. И тут на пороге папенькиного кабинета показался дворецкий.

– Там какой-то барин изволили приехать… – доложил он, нерешительно.

Моя матушка ушла посмотреть, что еще за барин пожаловал с утра пораньше. Папенька хлопнул меня ремнем еще два раза, но потом сжалился и разрешил мне встать. Сестры помогли мне поправить платье, а папенька дал мне свой носовой платок и сказал: «Сморкайся!» Пока я сморкалась и вытирала глаза, в кабинет отца вернулась маменька.

-Быстро иди умойся… – сказала она мне, – тут какой-то друг Васеньки, граф Астахов приехал, он просит твоей руки…

Глава 3

Когда мы вышли на веранду, Петр Петрович стоял рядом с обеденным столом и разговаривал с моим братом. Он был в студенческой фуражке и куртке, так что отец не признал в нем того гусара, что лежал со мной в обнимку под яблоней. А если и узнал, то виду не подал. Надо сказать, Петр Петрович всегда был в фаворе абсолютно у всех, как женщин, так и мужчин. Его яркие голубые глаза и безупречные манеры зачастую вводили его в те заоблачные сферы, куда людям с более скромными внешними данными вход был бы строго воспрещен. Вот и теперь, меня сосватали ровно за пять минут. Узнав, что Петр Петрович принадлежит к роду Астаховых, и что я буду, безо всякого сомнения, жить в трехэтажном особняке с окнами на Яузу, все принялись меня поздравлять и наперебой желать мне счастья. Только Петр Петрович, увидев меня с красным носом и слегка зареванную, удивленно спросил:

-Софи! Софи? Что с вами случилось?!

Я не стала говорить ему, что в краткий момент нашей разлуки папенька успел выдрать меня ремнем по заднице. Я скрыла этот позорный факт от своего нового жениха, и только сказала ему, томно:

– Петенька, я так по вам скучала, что вот даже расплакалась… Невыносимо одиноко было мне без вас, дорогой мой…

Петр Петрович радостно мне улыбнулся и тоже подтвердил, что и ему без меня стало вдруг так одиноко, что он немедленно вернулся ко мне с предложением руки и сердца. Мой отец был на седьмом небе от счастья: граф Астахов с сыновьями были благосклонно приняты при дворе, и царская семья не раз обедала с семьей Астаховых в особняке на Яузе, где теперь должна была поселиться и я. Только матушка моя, когда мы мылись в бане, сказала мне, почти с досадой:

-Учти, Софочка, выходишь замуж за красавчика, легкой жизни не жди…

Так сказала мне маменька, и вдруг хлестнула меня веником по попе, да так больно, что я чуть не взвыла.

**************

В день свадьбы, все было просто великолепно. Огромный розовый особняк Астаховых был битком набит гостями, среди которых преобладали военные в эполетах и чиновники государственной службы в мундирах. Дамы были в роскошных бальных нарядах, звуки вальса не замолкали до полуночи. Среди присутствующих мое внимание привлекли два молодых человека чуть старше меня, один из них был в студенческой фуражке и куртке, другой – в форме военного. Первый из них сидел за столом со стороны жениха, то есть Петра Петровича, и как-то мечтательно на меня поглядывал. Второй, тот, что в форме, кружил в вальсе то одну даму, то другую. Однако, возвращаясь к столу, он тоже как-то странно на меня посматривал. Молодые люди временами о чем-то тихо переговаривались, не спуская с меня глаз. Я уже знала, что это – родственники жениха, только вот не запомнила, то ли это были его братья, то ли кузены. Одного из них, как мне сказали, звали Иван, а второй был Феликс. По виду, им были не более двадцати. Иван был чуть повыше, чем Феликс, у него были серьезные серые глаза, которые он несколько презрительно щурил, разглядывая танцующих. Феликс был гораздо шире в плечах, чем Иван, и ему очень шла военная артиллерийская форма. Он почти ничего не ел, но зато я постоянно видела его среди танцующих, то с одной дамой, то с другой.

Петр Петрович не обращал ни на Ивана, ни на Феликса никакого внимания, как будто бы вовсе их не видел. А мне они были очень интересны, поскольку мне редко приходилось бывать в мужском обществе. В моей семье, кроме одного брата и отца, мужчин больше не было, все преобладали сестры, кузины, вдовые бабушки да незамужние тетушки. Разве что дворецкий да конюх разбавляли наше женское царство в Привольном, но они, конечно же, были не в счет.

Глава 4

Уже после свадебного торжества, когда мы с Петром Петровичем остались одни в спальне, он вдруг сказал:

– Софи, будете глазеть на моих братьев, и я вас высеку…

Так сказал Петр Петрович, а потом продолжал, как ни в чем не бывало, целовать мою шею. И я подумала в тот миг, что он просто так шутит. Но когда Петя развязывал мне корсет, и я стояла перед ним в одних панталонах, он вдруг стянул мне панталоны до колен и довольно чувствительно, с размаху, съездил меня по правой ягодице. Я вскрикнула.

– Это вам за Феликса… повторюсь, будете пялиться на него так откровенно, как вы делали это сегодня на нашей свадьбе, и я вас выпорю розгами, учтите, Софи! – жестко сказал Петр Петрович. Я замерла от ужаса, и ничего не ответила. Тогда Петр Петрович размахнулся снова и хлестнул меня по левой ягодице, сказав при этом:

– И Ивану не надо подмаргивать, я этого не допущу, Софи… с завтрашнего дня, в нашей спальне будут розги. Так что, если будете себя плохо вести, пеняйте на себя!

– Петенька, я больше не буду! – пробормотала я и залилась слезами.

– Ну, ладно, ладно… – легко простил меня Петя, – На первый раз прощаю, я и сам понимаю, что мои братья – очень импозантные молодые люди…

– Особенно Феликс… – мечтательно добавила я, и вдруг, сама не зная как, очутилась поперек колен Петра Петровича. Он поднимал над моим задом свою правую ладонь и шлепал меня по голым ягодицам, довольно-таки чувствительно.

– Петр Петрович, пожалуйста! – сказала я, умоляющим голосом. Петр прекратил меня шлепать и язвительно добавил:

– Ну что же еще с тобой делать, когда ты не понимаешь простого человеческого языка! Кстати, о языке! Софи, ты так безобразно разговариваешь по-французски, что это невозможно слушать! У твоего французского такой явный саратовский акцент, что Государь этого просто не поймет, когда мы будем на высочайшем приеме… Софи, ты безбожно путаешься в местоимениях, склонениях и спряжениях, когда ты говоришь по-французски… – сказав это, Петр Петрович снова хлопнул мои ягодицы:

– Знаешь что, Софи, я пожалуй дам тебе несколько уроков французского, чтоб ты не позорила меня в светском обществе… Я думаю, это будет лучше всего, поскольку я знаю французский гораздо лучше нынешних учителей и могу донести до тебя все правила французской грамматики так, чтоб тебе было понятно…

Тут Петр Петрович перестал хлопать мою задницу, он положил меня на кровать лицом вниз и вошел в меня сзади. Я только ойкнула. Все-таки это были довольно болезненно и совсем не так приятно, как это получалось у полковника Калинкина.