Алиса Кингстоун
ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 2. Тот, кто возвращается

Все тексты и иллюстрации, представленные в этой книге, защищены авторским правом.

Копирование, распространение и использование материалов книги полностью или частично без разрешения правообладателя не допускаются.

Все персонажи, события и образы в книге являются художественным вымыслом. Любые сходства с реальными людьми или персонажами других произведений являются случайными и не имеют намеренного характера

Моей любимой бабушке – Валентине Викторовне.

Той самой, что не побоялась бы шагнуть в зеркало.

Той самой, что на старости лет выбрала бы приключения.

Той самой, в чьих руках всегда тепло – даже если это просто клубок пряжи и недовязанные носки.

Ты – настоящая героиня этой книги.

С твоей смелостью, твоим характером и твоим умением любить так, что становится светлее.

Спасибо тебе за веру, за поддержку и за то, что показала: возраст – это всего лишь цифра, а душа может быть молодой всегда.

С 70-летием, бабушка.

Пусть впереди будет ещё много чудес —

и пусть ни одно зеркало никогда не останется для тебя закрытым.

Глава первая

Масленица, синий мундир и голос, который зовёт не словами

Петербург, 1916 год.

Город в этот день словно нарочно решил быть живым.

Мороз был крепкий, настоящий – такой, от которого щиплет щёки и смеётся дыхание. Над площадью стоял пар: от людей, от костров, от горячего чая и блинов. Масленица всегда умела притворяться, будто зима – не испытание, а игра, и если смеяться достаточно громко, весна обязательно услышит.

По краям площади дымили бочки с огнём. Люди тянули к ним ладони, ругались вполголоса, смеялись, делились чаем. Торговцы перекрикивали друг друга:

– Блины! Горячие блины!

– С мёдом! Со сметаной!

– Подходи, честной народ!

Запахи смешивались – масло, тесто, дым, сладость – и от этого кружилась голова, даже если ничего крепче чая ты не пил.

В центре площади возвышалось чучело Масленицы – соломенная, яркая, с нарисованным лицом, слишком весёлым, чтобы не казаться чуть насмешливым. Ленты на её «солнце» трепетали на ветру, будто она махала толпе.

Илья Вяземский стоял в строю рядом с отцом.

Синий мундир сидел на нём ровно и строго. Пуговицы блестели, воротник был застёгнут аккуратно. Он стоял прямо – не из напряжения, а по привычке. Рядом Владислав Романович выглядел так же собранно, только взгляд его постоянно скользил по толпе – спокойно, профессионально.

По другую сторону от Ильи стоял Евгений Дмитриевич – в таком же мундире, чуть расслабленный, но внимательный. Он что-то негромко комментировал происходящее, и Илья уловил обрывок:

– В прошлом году чучело было выше…

– Зато горит бодрее, – ответил Владислав.

Чуть в стороне, но так, чтобы быть рядом, стояла мама.

Она была в светлой зимней шубе, платок аккуратно повязан под подбородком. Рядом с ней – Август, Леди и Понго, три далматина, сидевшие почти торжественно, словно понимали важность момента. Понго то и дело переминался с лапы на лапу, Леди внимательно наблюдала за людьми, а Август смотрел на костры с видом философа, которому многое уже понятно.

Возле мамы стояла Екатерина – подруга семьи, румяная от мороза, с улыбкой, которая согревала лучше огня. У её ног сопел и хрюкал маленький французский бульдог Ридл, одетый в тёплый жилет. Он явно считал себя главным охранником праздника и время от времени поглядывал на далматинов с уважительным вызовом.

Немного позади, но вместе, стояли бабушки и дедушка.

Дедушка Дмитрий держал руки за спиной, чуть сутулясь, и смотрел на площадь внимательно, будто сравнивал нынешнюю Масленицу со всеми предыдущими, что видел за свою жизнь. Рядом с ним стояла бабушка Екатерина, аккуратная, строгая, но с мягким взглядом – она время от времени поправляла варежки прабабушки Валентины.

Прабабушка Валентина Викторовна сидела на скамье, укутанная так основательно, будто зима пыталась взять реванш за все годы, но не имела ни единого шанса. Она смотрела на Илью долго и внимательно, словно запоминала.

Илья поймал её взгляд и улыбнулся.

Она кивнула.

Ему было хорошо.

Просто. Спокойно. По-настоящему.

Служба, семья, друзья – всё было на своих местах. Даже война будто отступила на шаг, позволив людям смеяться, есть блины и стоять плечом к плечу.

И именно поэтому он не сразу понял, что что-то не так.

Сначала ему показалось, что кто-то в толпе запел.

Но звук был странный – не громкий, а глубокий. Он не вписывался в общий шум. Это была не мелодия, а словно воспоминание о ней.

Илья повернул голову.

Ничего не изменилось. Люди смеялись. Дети бросались снегом. Кто-то уже подносил факелы к чучелу.

Звук повторился.

Илья вздрогнул.

Он понял: он слышит его не ушами.

Где-то под рёбрами, в самой груди, будто кто-то тихо провёл по натянутой струне.

Люмхаар.

Слово не прозвучало – всплыло.

– Илюша? – тихо сказала мама. – Ты замёрз?

Он хотел ответить. Хотел улыбнуться.

Но в этот момент зов стал яснее.

Не просьба. Не крик. Зов.

И вместе с ним – другое имя, забытое и знакомое одновременно.

Гидеон.

Илья побледнел.

Перед глазами мелькнуло: лес, который не любит громких слов, фиолетовая собака, существующая не всегда, смех, от которого становится тревожно, и красная шапка – как предупреждение.

– Домой? – спокойно спросил Владислав, уже поняв.

Илья кивнул.

– Домой.

Мама не стала спорить. Она только крепче сжала муфту и посмотрела на бабушек и дедушку. Валентина Викторовна медленно перекрестила Илью – почти незаметно.

Они уходили, когда за спиной вспыхнул огонь.

Чучело Масленицы загорелось быстро. Солома вспыхнула, ленты загорелись, огонь побежал вверх. Толпа радостно закричала, хлопая, смеясь, празднуя.

Илья обернулся.

И вдруг понял: это не просто прощание с зимой.

Это пробуждение.

Дома было тепло и тихо.

Август, Леди и Понго тут же оживились, будто дом вернулся к правильному состоянию. Ридл, вырвавшись вперёд, важно обследовал гостиную и тут же уронил вазу.

– Он творческий, – вздохнула Екатерина.

Илья шёл прямо к гостиной.

Зеркало висело на прежнем месте.

Мама остановилась рядом.

– Оно снова зовёт? – спросила она тихо.

Илья кивнул.

Зеркальная гладь дрогнула – едва заметно, как вода от невидимой капли.

Люмхаар.

Мама обняла его – крепко, без слов.

– Возвращайся, – сказала она просто.

Илья сделал шаг.

Зеркало приняло его.

А за стеклом, где начинался другой мир, кто-то нетерпеливо и виновато шептал:

– Гидеон… наконец-то… только тсс…

Глава вторая

О том, как восемнадцать лет – это уже достаточно, чтобы всё испортить

Зеркало выпустило Гидеона без всякого почтения.

Он не упал – он вывалился, шагнув слишком уверенно туда, где пола, как оказалось, не было именно в том месте, куда он наступил. В результате он споткнулся, резко качнулся вперёд и едва не врезался лбом в каменную стену.

– Ай! – раздался приглушённый голос. – Осторожнее! Это экспериментальная зона!

Гидеон успел выставить руки, выпрямился и сразу же замер.

Перед ним стоял Бобби.

Гном был взволнован до предела: шапка сидела криво, борода топорщилась, глаза блестели так, будто он не спал минимум три ночи – и, возможно, ни одной из них добровольно.

– Ты… – выдохнул Бобби. – Ты пришёл.

– Ты меня позвал, – спокойно ответил Гидеон.

Он огляделся.

Помещение напоминало одновременно склад, лабораторию и место, куда стаскивают идеи, которые не одобрили нигде больше. Каменные стены были исписаны знаками, стрелками и пометками разным почерком. На одной из стен кто-то вывел крупно:

«НЕ ГОВОРИТЬ ХРАНИТЕЛЬНИЦЕ»

Чуть ниже, мелким почерком:

«ПОКА»

– Где мы? – спросил Гидеон.

– Там, где меня не должны искать, – с гордостью сказал Бобби. – А значит, здесь безопасно. Относительно.

Гидеон посмотрел на зеркало за спиной. Оно было вмуровано в каменную арку, покрытую трещинами и тонкими светящимися линиями.

– Ты использовал люмхаар, – сказал он.

Бобби вздрогнул.

– Ты почувствовал?

– Я услышал, – кивнул Гидеон. – Сквозь праздник. Сквозь шум. Сквозь… жизнь.

Он замолчал, и в этом молчании было уже не детское удивление, а взрослая осторожность.

– Ты сделал это втайне, – добавил он.

Бобби опустил взгляд.

– Да.

– От Хранительницы.

– Особенно от неё.

Гидеон скрестил руки на груди. Синий мундир делал его старше – и дело было не в ткани, а в том,

как он в нём стоял.

– Зачем?

Бобби глубоко вдохнул.

– Потому что Морэя не просто проиграла, – сказал он. – Когда её вели в темницу, она дочитала заклинание.

– Заклинание пробуждения, – сказал Гидеон.

– Полного пробуждения, – поправил Бобби и метнулся к стене.

Он дёрнул за верёвку – ткань упала, открывая карту. Но это была не обычная карта. Она дышала. Горы медленно поднимались и опускались, будто огромная грудная клетка. Где-то вдалеке мерцали слабые огоньки.

– Их не три, – сказал Бобби, и в голосе его звучало не страх, а восторг. – Их много. Очень много.

– Где они? – спросил Гидеон.

– Высоко, – Бобби ткнул пальцем туда, где карта словно растворялась в тумане. – Там, куда даже Остров редко смотрит. В горах.

– Хранительница не знает?

Бобби улыбнулся.

– Не знает.

– Бобби, – тихо сказал Гидеон. – Это плохо.

– Это восхитительно, – возразил гном. – Представь! Драконы, которые говорят люмхаар. Я понимаю этот язык. Я слышу его. Иногда. Как звон. Если слышу – значит, могу найти.

Он замолчал, потом сказал тише, почти смущённо:

– Я хочу своего дракона.

В этот момент дверь распахнулась.

– О, – раздался голос, полный радости и самодовольства. – Значит, вот как выглядит заговор.

В помещение вошёл Слауч.

Сегодня он выглядел так, будто решил стать

Матергабием

не метафорически, а буквально. Его красная шапка была украшена ленточками, часами без стрелок и чайной ложкой, которая тихо звякала при каждом шаге. Он размахивал руками, словно дирижировал невидимым оркестром.

– Я знал! – воскликнул он. – Я знал, что если кто-то тайно призовёт Гидеона, это будет Бобби. У тебя лицо человека, который не умеет хранить секреты, но очень хочет.

– Ты не должен был здесь быть! – возмутился Бобби.

– Именно поэтому я здесь, – радостно ответил Слауч и тут же повернулся к Гидеону. – А вот и ты! Восемнадцать лет! В форме! С серьёзным лицом! Какая трагедия!

Он обошёл Гидеона кругом.

– Синий мундир. Отлично. Очень «я готов принимать решения, но не хочу».

Гидеон фыркнул.

– Рад тебя видеть, Слауч.

– А я тебя! – Слауч хлопнул в ладоши. – Ты многое пропустил. Мы почти рассорились навсегда, Бобби решил завести дракона, а Остров начал делать вид, что ничего не происходит. Это всегда плохой знак.

– Это серьёзно, – буркнул Бобби.

– Конечно, – кивнул Слауч. – Самые опасные слова в любой реальности.

Гидеон посмотрел на них обоих.

– Значит, вы позвали меня, потому что хотите найти драконов.

– Да, – хором ответили они.

– И сделали это тайно.

– Естественно, – сказал Слауч. – Иначе было бы слишком разумно.

Гидеон на секунду закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, в его взгляде не было ни испуга, ни восторга – только решение.

– Я помогу, – сказал он.

Бобби засиял.

– Правда?!

– Но, – продолжил Гидеон, – если из-за этого мир треснет, я сам скажу Хранительнице, что это была твоя идея.

– Возмутительно, – заявил Слауч. – Это была наша идея.

Где-то далеко, за пределами комнаты, воздух дрогнул – будто огромные крылья сдвинули пространство.

Никто этого не услышал.

Кроме Бобби.

Он побледнел.

– Они… – прошептал он. – Они уже проснулись.

И Остров, будто услышав это, тихо рассмеялся.

Глава третья

О том, почему в горы нельзя идти напрямую и зачем Бобби взял верёвку, если никто не умеет ею пользоваться

Первым, кто понял, что всё идёт не по плану, был Шрёдингер.

Он появился посреди комнаты внезапно – наполовину. Задняя часть пса отсутствовала, зато передняя выглядела крайне недовольной.

– Нет, – сказал он. – Мне это не нравится.

– Ты так говоришь каждый раз, когда мы начинаем что-то интересное, – отмахнулся Слауч, завязывая на своей шапке ещё одну ленточку. – Это твоя особенность характера.

– Нет, – повторил Шрёдингер. – Обычно мне интересно, а сейчас мне не нравится. Это разные состояния.

Он сел. Потом исчез. Потом снова появился – уже целиком.

– Гидеон вернулся, – продолжил пёс. – Драконы проснулись. Бобби улыбается так, как улыбаются перед катастрофами. Совпадение?

– Да! – бодро ответил Бобби. – Абсолютно!

Гидеон стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим с выражением человека, который уже понял: простой дороги не будет.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Объясни мне план.

Бобби замялся.

– Ну… – начал он. – План состоит из нескольких очень важных частей.

– Например?

– Например, мы идём в горы.

– Как?

– Ногами.

Слауч перестал крутиться.

– Подожди, – сказал он. – В горы – это не «за угол», Бобби. Это «высоко», «холодно» и «обычно кто-то падает».

– Я взял верёвку! – с гордостью сообщил гном.

Он показал моток.

– Мы умеем ей пользоваться? – уточнил Гидеон.

– Нет, – честно ответил Бобби. – Но она придаёт уверенности.

– Мне уже страшно, – сказал Шрёдингер. – И я даже не уверен, существую ли сейчас полностью.

Они вышли из лаборатории через узкий проход, который Бобби называл «временным», а Слауч – «очень подозрительным». Коридор постепенно переходил в тропу, а тропа – в открытое пространство.

Гидеон остановился.

Перед ними раскинулся Остров – но не тот, что он помнил.

Земля впереди поднималась резкими уступами. Камень был тёмный, почти чёрный, словно впитал в себя слишком много огня. Где-то высоко, за облаками, угадывались пики – острые, неровные, будто кто-то нарочно сломал небо.

– Это… всегда здесь было? – спросил Гидеон.

– Нет, – ответил Шрёдингер. – Но теперь да.

– Морэя, – тихо сказал Гидеон.

Бобби кивнул.

– Она разбудила всех. Но они не пошли к Хранительнице. И не пошли к нам. Они ушли выше.

– Потому что не хотят, чтобы на них смотрели, – добавил Шрёдингер. – Или потому что им стыдно. Или потому что они собираются что-то сделать.

– Отличный выбор вариантов, – сказал Слауч. – Все три мне не нравятся.

Путь начался бодро – как всегда начинаются плохие идеи.

Слауч шёл первым, размахивая руками и рассуждая вслух:

– Теоретически, если дракон огромный, значит, он должен оставлять огромные следы. Следовательно, если мы будем смотреть под ноги…

Он споткнулся.

– …то найдём что-нибудь важное!

Бобби помог ему подняться.

– Это был проверочный шаг, – тут же заявил Слауч. – Я проверял, существует ли земля.

– Существует, – сказал Гидеон. – Пока.

Через некоторое время воздух изменился.

Он стал тоньше. Холоднее. Каждый вдох будто напоминал, что выше – значит, труднее. Камни под ногами начали звенеть.

Гидеон замер.

– Слышите?

– Да, – выдохнул Бобби. – Это оно.

Звон был едва различим – как если бы кто-то ударял по стеклу под водой. Он не был звуком, который слышат ушами. Он отзывался внутри.

– Люмхаар, – прошептал Бобби с восторгом и страхом.

Шрёдингер вдруг остановился.

– Нет, – сказал он. – Стоп. Дальше нельзя.

– Почему? – спросил Слауч.

– Потому что мы вошли в место, где мысли становятся громче слов, – ответил пёс. – А это опасно. Особенно для тех, кто много думает.

Все посмотрели на Бобби.

– Что? – обиделся он. – Я думаю аккуратно!

Звон усилился.

Гидеон сделал шаг вперёд – и почувствовал, как что-то ответило.

Не голос. Не слово. Ощущение.

Словно кто-то огромный, спящий и древний, заметил, что на него смотрят.

– Гидеон… – тихо сказал Бобби. – Кажется, они слышат тебя лучше, чем меня.

Гидеон сглотнул.

Ему было восемнадцать. Он знал, что такое ответственность. Он знал, что такое выбор.

Но он ещё не знал, что делать, когда гора слушает.

И где-то очень высоко, за облаками, что-то медленно шевельнулось.

Не крылья.

Пока – только мысль

Глава четвёртая

О том, что не всякая тропа ведёт вверх, и иногда лучше не задавать вопрос первым

Горы не пускали их дальше.

Не стеной, не обрывом – ощущением.

Как будто мир вдруг сказал: дальше – не ногами.

– Я чувствую себя очень неуместно, – сообщил Слауч, озираясь. – Как человек, который пришёл на бал в валенках и ещё гордится этим.

– Ты всегда неуместен, – буркнул Бобби. – Это твоя суперсила.

Они стояли на каменном плато. Воздух здесь был тонкий и странный – он не холодил, а будто взвешивал. Каждый шаг отзывался лёгким звоном, словно где-то глубоко под камнем прятались колокольчики.

Гидеон молчал.

В восемнадцать лет молчание бывает разным. Это уже не растерянность – это слушание.

И он

слышал

.

– Мы идём неправильно, – сказал Шрёдингер, появляясь только наполовину. – Я сейчас существую примерно на шестьдесят процентов, и даже этого хватает, чтобы понять: нас оценивают.

– Кто? – спросил Гидеон.

Ответ пришёл сам.

Тень легла на камни – огромная, мягкая, как бархат. А потом он открыл глаз.

Синий. Глубокий.

Такой, в котором можно утонуть, даже если стоишь на месте.

Из стены горы медленно проявилась морда Моррума – Стража Переходов. Он не вылез целиком. Ему это было не нужно. Мир сам подстроился под его присутствие.

– О, – прошептал Слауч. – Это кот.

– Это не кот, – поправил Бобби.

– Это очень большой кот, – настаивал Слауч.

Моррум моргнул.

И этого было достаточно, чтобы у Слауча пропало желание шутить… на целых три секунды.

– Человек, – произнёс Моррум, и голос его не звучал – он возникал. – Ты идёшь туда, куда не зовут.

Гидеон сделал шаг вперёд.

– Меня звали, – сказал он спокойно.

Глаз Моррума чуть сузился.

– Не ты, – ответил он. – Но ты услышал.

Это было хуже.

Камень под ногами дрогнул – и в тот же миг Бобби исчез.

– БОББИ?! – хором закричали Слауч и Шрёдингер.

– Я здесь! – донёсся голос снизу. – Или сверху. Подождите… А, нет, это паутина.

Их окружение сменилось, словно кто-то перевернул страницу.

Камень стал землёй. Горы – грибным сводом. А Бобби висел вниз головой, аккуратно запутанный в тончайших серебряных нитях.

Перед ним, медленно спускаясь, появилась Аранхэя.

Не в образе старухи.

В истинном.

– О, – сказал Бобби. – Это неловко.

– Нет, – ответила Аранхэя мягко. – Это

разговор

.

Гидеон почувствовал, как люмхаар тихо шевельнулся внутри.

Это было не приближение драконов.

Это было приближение пути.

И где-то далеко, за горами, в пространстве, которое ещё не имело формы, Заэрион впервые открыл глаза.

Но пока – никто об этом не знал.

Глава пятая

О паутине, которая держит крепче слов, и о том, что гномам труднее всего даётся ожидание

Бобби висел вниз головой и изо всех сил делал вид, что это временно.

Это была важная стратегия.

Паутина Арахнэи не была липкой в привычном смысле. Она не тянула кожу, не сковывала движения. Если бы Бобби попытался освободиться силой, у него бы, возможно, даже получилось – на пару секунд. Но всякий раз, когда он начинал думать слишком быстро, нити становились плотнее.

– Это несправедливо, – заявил Бобби, осторожно раскачиваясь. – Я гном. Мы думаем. Это буквально наша профессия.

– Ты путаешь мышление с бегством, – спокойно ответила Арахнэя.

Она сидела напротив него – не угрожающе, не высоко, а так, будто выбрала удобное место для разговора. Её истинный облик был сложным: тонкие конечности, переливчатая ткань тела, глаза, в которых отражались не лица, а направления. Взгляд Арахнэи никогда не задерживался на самом Бобби – он скользил по возможностям вокруг него.

– Я не бегу, – возмутился Бобби. – Я ищу!

– Именно, – мягко сказала она. – Ты ищешь быстрее, чем способен слушать.

Сверху донёсся голос Слауча:

– Если это утешит, Бобби, ты выглядишь крайне философски. Очень «я размышляю над смыслом бытия, но вверх ногами».

– Я СЕЙЧАС СВАЛЮСЬ, – огрызнулся Бобби.

– Не свалишься, – тут же сказал Шрёдингер, появляясь наполовину рядом с Слаучем. – Я проверил вероятности. Самая высокая – ты будешь висеть ещё долго и всем надоешь.

– Спасибо, – мрачно сказал Бобби. – Поддержка на уровне.

Гидеон стоял чуть в стороне.

Он не вмешивался.

И это было новым.

В первый раз, много лет назад, он бы обязательно сделал шаг вперёд, задал вопрос, попытался что-то исправить. Сейчас он ждал. Не потому что не знал, что делать, а потому что чувствовал: если он вмешается слишком рано – узел затянется.

– Он изменился, – негромко сказала Арахнэя, не глядя на него.

Гидеон поднял взгляд.

– Да. – спокойно ответил он.

Арахнэя чуть наклонила голову.

– Это возраст, когда люди начинают понимать, что не каждую дверь нужно открывать сразу.

– А гномы? – не выдержал Бобби.

– Гномы, – сказала Арахнэя, – знают слишком много дорог.

Она поднялась и подошла ближе, так, что Бобби оказался прямо перед её глазами.

– Ты услышал зов драконов, – продолжила она. – Но ты не спросил себя, почему они молчали так долго.

Бобби замер.

– Они спали, – упрямо сказал он.

– Не все, – ответила Арахнэя. – Некоторые ждали.

Где-то глубоко под землёй – или высоко над ней – что-то отозвалось.

Не звуком. Резонансом.

Гидеон почувствовал это сразу. Не как люмхаар – иначе. Словно кто-то провёл ладонью по натянутой ткани мира.

– Это не они идут к нам, – тихо сказал он. – Это мы идём туда, где нас видят.

Арахнэя впервые посмотрела прямо на него.

– Ты слышишь правильно, – сказала она. – Но ты ещё не знаешь, кто тебя слышит.

Паутина дрогнула.

Нити, державшие Бобби, ослабли – не полностью, но достаточно, чтобы он перестал раскачиваться.

– Это всё? – с надеждой спросил он.

– Нет, – ответила Арахнэя. – Это только начало паузы.

Мир вокруг них снова изменился – без резкого перехода, без щелчка. Просто грибной свод стал реже, воздух – холоднее, а свет – чище. Они вышли к краю плато, за которым открывалась долина.

Она была странной.

Не красивой и не страшной – настороженной. Камни здесь были покрыты лишайником, который светился слабым золотым светом. Между ними росли низкие кусты с листьями, похожими на чешую. А в центре долины стоял он.

Ке’Таар.

Его можно было принять за оленя – если смотреть издалека и не слишком внимательно. Но рога Ке’Таара были не рогами, а разветвлёнными структурами, похожими на кости и корни одновременно. Внутри них медленно двигался свет, как кровь в жилах. Его тело было покрыто узорами, которые менялись, стоило отвести взгляд.

Вокруг него – хищники. Не враждебные. Собранные.

– Это… дракон? – прошептал Слауч.

– Нет, – ответил Шрёдингер. – Это тот, кто решает, кому можно идти дальше.

Ке’Таар поднял голову.

И посмотрел на Гидеона.

Не на Бобби. Не на Слауча. Не на Шрёдингера.

На него.

Гидеон сделал шаг вперёд.

– Я не ищу дракона, – сказал он честно. – Я ищу путь.

Ке’Таар медленно приблизился. Хищники не двинулись, но их взгляды стали внимательнее.

– Ты уже шёл этим путём, – отозвался Ке’Таар. Его голос звучал, как если бы ветер говорил через камень. – Тогда ты был другим.

– Я знаю, – ответил Гидеон. – Тогда меня вели.

– А сейчас?

Гидеон задумался. И впервые за долгое время не спешил с ответом.

– Сейчас я иду сам, – сказал он.

Ке’Таар наклонил голову.

– Тогда ты не найдёшь того, кого ищешь, – сказал он. – Но тебя найдут.

Это было предупреждение.

Или обещание.

Где-то далеко, за гранью долины, в месте, где ещё не было слов, Заэрион повернул голову.

Он ещё не шёл.

Он смотрел.

И этого было достаточно, чтобы люмхаар в груди Гидеона отозвался – тихо, почти нежно, как дыхание рядом во сне.

Глава шестая

О том, что старые друзья возвращаются не просто так

– Я всё-таки надеялся, что ты не придёшь.

Голос был знакомый. Слишком знакомый, чтобы спутать.

Гидеон остановился первым.

Слауч даже не обернулся – он только тяжело вздохнул и сказал с обречённой радостью:

– Ну конечно. Если становится по-настоящему сложно, ты всегда где-то рядом.

– Это неправда, – спокойно ответил Пушок. – Иногда я опаздываю.

Он сидел на камне у тропы так, будто это было самое естественное место для отдыха. Лысый кот с бордово-красной кожей, в аккуратном синем камзоле, с прямой спиной и открытым, внимательным взглядом. Монокль поблёскивал на цепочке, но скорее как элемент стиля, чем необходимость.

– Пушок… – Бобби выдохнул и улыбнулся одновременно. – Я знал, что ты появишься. Я очень надеялся, что ты появишься позже.

– Ты всегда надеешься неправильно, – мягко ответил Пушок. – Рад вас видеть.

Он посмотрел на всех сразу – как умеют только те, кто помнит каждого, даже если давно не видел.

– Ты стал выше, – заметил он, глядя на Гидеона.

Гидеон невзрачно улыбнулся в ответ.

Шрёдингер появился рядом с Пушком целиком, осмотрел его и довольно хмыкнул.

– Всё на месте, – сказал он. – Значит, ситуация серьёзная.

– Очень, – согласился Пушок.

Воздух изменился.

Не резко – словно кто-то напряг пространство.

Из камня, медленно и неохотно, проявился Моррум.

Он был таким же, как и раньше: огромный, синий, неподвижный, словно сама граница мира обрела форму. Его взгляд сразу нашёл Пушка.

И стал холодным.

– Ты не должен был вмешиваться, – сказал Моррум.

Пушок даже не удивился.

– Ты всегда так говоришь, – спокойно ответил он. – И каждый раз ошибаешься.

Слауч прищурился.

– Так, – сказал он. – Подождите. Я чувствую семейную драму.

Моррум отвернулся.

– Он не понимает, – сказал он, обращаясь скорее к Гидеону, чем к Пушку. – Он всегда выбирал не тот путь.

– Я выбирал другой, – мягко поправил Пушок. – Это не одно и то же.

– Стоп, – сказал Бобби. – Пушок… ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул Пушок. – Моррум – мой младший брат.

Тишина повисла плотная.

– Я ТАК И ЗНАЛ! – воскликнул Слауч. – Это объясняет характер. И обиду. И этот взгляд «я разочарован в тебе с рождения».

Моррум сжал челюсти.

– Ты выбрал нарушать, – сказал он.

– А ты выбрал запирать, – ответил Пушок. – Мы всегда были разными.

Гидеон смотрел на них внимательно.

Это был не конфликт.

Это было давно не сказанное.

– Ты знаешь, зачем мы здесь, – сказал Моррум.

– Конечно, – ответил Пушок. – И ты тоже знаешь.

Моррум повернулся к Гидеону.

– Ты не должен идти дальше.

– Он уже идёт, – спокойно сказал Пушок. – С того момента, как услышал зов.

– Ты знаешь, кого он слышит, – глухо сказал Моррум.

Пушок посмотрел на Гидеона. Открыто. Честно.

– Да, – сказал он. – Знаю.

В этот момент из тумана показались Ноктиры – три тёмные фигуры с мягким светом вдоль рогов. Они остановились, не приближаясь, но пространство вокруг стало плотнее.

– Они чувствуют связь, – сказал Шрёдингер. – Не человека. Направление.

– Имя ещё не произнесено, – сказал Моррум.

– Но уже существует, – добавил Пушок.

Гидеон вдохнул.

– Скажи, – сказал он. – Я всё равно услышу.

Пушок кивнул.

– Кар Тэлл.

Имя легло мягко. Без грома. Без эффекта.

Но мир его принял.

Моррум закрыл глаза.

– Ты не имел права.

– Я имел обязанность, – ответил Пушок. – Он не ребёнок.

Гидеон не отвёл взгляд.

– Что будет, если я встречу его?

Пушок задумался.

– Ты перестанешь быть тем, кем был до этого пути, – сказал он. – И это не трагедия. Это рост.

– А если не встречу? – спросил Гидеон.

– Тогда ты всю жизнь будешь знать, что испугался вовремя.

Моррум долго молчал.

Потом отступил.

– Вы можете пройти, – сказал он. – Но путь запомнит вас.

Пушок поднялся.

– Я дальше не пойду, – сказал он группе. – Но вы знаете: если я понадоблюсь – я буду рядом.

Он посмотрел на Моррума.

– Ты всё ещё можешь выбрать, брат.

Моррум не ответил.

Пушок повернулся к Гидеону.

– Ты хорошо вырос, – сказал он. – Не торопись. Он не любит спешку.

И исчез.

Не резко. Просто перестал быть здесь, как это делают те, кто уверен, что его ещё позовут.

Гидеон сделал шаг вперёд.

И впервые путь перед ним был не испытанием, а ответственностью.

Глава седьмая

О том, что покой – вещь хрупкая, а верность всегда находит дорогу

Они поняли, что сделали ошибку, слишком поздно.

Тропа, по которой они шли, не обрывалась резко. Она истончалась. Камень под ногами становился мягче, будто уставал быть камнем, а воздух – вязким, как перед грозой. Звук шагов пропал первым.

– Мне это не нравится, – сказал Слауч. – Обычно я говорю это позже, но сейчас хочу быть честным заранее.

– Здесь неправильно тихо, – подтвердил Шрёдингер, появляясь сразу целиком, что само по себе было тревожным знаком. – Это тишина не отдыха. Это тишина ожидания.

Бобби остановился.

– Мы пересекли границу, – сказал он. – Не ту, что охраняют… а ту, которую забыли закрыть.

Гидеон почувствовал это сразу после этих слов.

Люмхаар внутри него дёрнулся – не звоном, а болью, короткой и резкой, как укол. Он инстинктивно положил руку на грудь, будто мог удержать что-то рвущееся наружу.

– Назад, – сказал он. – Медленно.

Они не успели.

Воздух впереди сломался.

Не разорвался – именно сломался, как ломается стекло без звука. Пространство пошло трещинами, и из них хлынуло нечто тёмное, плотное, не имеющее формы, но имеющее намерение.

– Это не дракон, – выдохнул Бобби.

– Это хуже, – сказал Шрёдингер. – Это то, что остаётся после неправильного пробуждения.

Слауч сделал шаг вперёд, вскинул руки – и тут же был отброшен назад, как тряпичная кукла. Он ударился о камень и не поднялся.

– СЛАУЧ! – закричал Бобби.

Гидеон не подумал. Он побежал.

И в этот момент мир окончательно пошёл не туда.

Тьма рванулась к нему, словно узнав. Давление стало таким, что трудно было дышать, колени подогнулись, и Гидеон упал на одно колено, сжав зубы, чтобы не закричать.

Не сейчас, – мелькнуло у него. Только не сейчас.

И именно тогда он почувствовал это.

Не люмхаар. Ответ.

Не звук – ощущение, знакомое до боли. Как вес под ладонями. Как тепло под крылом. Как ветер, который не сбивает с ног, а держит.

– Заэрион… – выдохнул он, не зовя, а признавая.

Небо над ними разорвалось.

Не облаками. Крыльями.

Огромная тень накрыла тропу, и в следующий миг удар воздуха был таким, что тьму отбросило назад, будто её ударили всем миром сразу.

Заэрион вошёл в пространство не красиво – яростно.

Его чешуя была потемневшей, словно он летел сквозь дым и пепел. Крылья рассекали воздух с глухим, звериным звуком. Он не ревел – он рычал, низко и глухо, как зверь, защищающий своё.

Он встал между Гидеоном и тьмой.

Не оглядываясь. Не сомневаясь.

– Ох… – простонал Слауч, приподнимаясь. – Я всё ещё жив… и, кажется… это очень хороший момент.

Тьма попыталась собраться снова.

Заэрион не дал.

Огонь вырвался из его пасти не струёй – ударом, коротким и точным. Не уничтожающим, а отталкивающим, как если бы он знал: это нельзя сжечь, но можно прогнать.

Пространство с визгом схлопнулось.

Тишина вернулась – настоящая.

Заэрион повернул голову.

И посмотрел на Гидеона.

В этом взгляде не было гнева. Не было упрёка. Только узнавание.

Он сделал шаг – осторожно, как огромные звери умеют делать шаг к тем, кого боятся ранить.

Гидеон поднялся.

Они смотрели друг на друга секунду. Две.

А потом Заэрион наклонил голову и ткнулся носом ему в грудь, так, как делают большие собаки, когда проверяют: ты здесь? ты цел?

Гидеон обнял его за чешую, прижавшись лбом.

– Я знал, что ты придёшь, – сказал он тихо.

Заэрион фыркнул – коротко и сердито.

Не должен был, – было в этом звуке. Но ты позвал.

Бобби смотрел на них с широко раскрытыми глазами.

– Он… – выдохнул он. – Он пришёл с покоя.

– Значит, – сказал Шрёдингер, – стало по-настоящему плохо.

Слауч хмыкнул.

– Зато теперь у нас есть дракон.

Заэрион поднял голову и посмотрел на него.

Слауч тут же поднял руки.

– Я имел в виду – друг. Большой. Очень убедительный друг.

Заэрион снова повернулся к Гидеону.

Его крылья дрожали. Не от усталости – от сдерживаемого желания остаться.

Гидеон понял это сразу.

И понял ещё одно: покой закончился.

Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали это.

И впервые за долгое время кто-то из них испугался.

Где-то в глубине белого замка

Хранительница почувствовала это раньше, чем услышала.

Остров Чудес дрогнул. Не землёй – памятью. Так дрожит старое дерево, если к его корням прикоснуться слишком глубоко.

Она остановилась посреди зала, не дойдя до окна. Свет, обычно тёплый и рассеянный, стал резче, будто пространство забыло, как быть мягким.

– Нет… – сказала она вслух, и голос её был почти человеческим.

Тишина ответила.

Хранительница закрыла глаза и опустила ладонь на каменный пол. Камень был холоден – слишком холоден.

– Морэя… – прошептала она. – Что ты наделала…

Из глубин Острова пришёл отклик. Не слово. Не образ.

Имя.

Старое. Тяжёлое.

Такое, которое не произносят без причины.

Хранительница медленно выдохнула.

– Кар Тэлл, – сказала она.

Воздух дрогнул, словно имя не хотело быть названным.

– Ты не имел права проснуться.

Где-то далеко, за пределами Острова, в местах, где не было ни сказки, ни света, что-то усмехнулось.

Тот, кто помнит мир без чуда

Он проснулся без боли.

Боль – для живых. Он был древнее этого.

Камень, в который он был вплетён, треснул неохотно, будто сопротивляясь памяти. Мох осыпался, корни деревьев медленно отступили, словно узнавая того, кто когда-то давал им право расти.

Кар Тэлл открыл глаза.

Мир был другим.

Он чувствовал это сразу: слишком много движения, слишком много свободы, слишком много выбора.

– Значит… – произнёс он негромко, и голос его был сухим, как шорох скалы. – Они всё-таки сделали это.

Он поднялся, и лес вокруг склонил ветви. Не из страха – из старой привычки.

Кар Тэлл коснулся коры ближайшего дерева. Под пальцами прошла дрожь – не от боли, а от узнавания.

– Вы разрослись, – сказал он. – Без меры.

В глубине его сознания вспыхнули образы: драконы – свободные, не связанные, летающие не по дозволению, а по желанию, человек на спине одного из них.

Кар Тэлл медленно сжал пальцы.

– Ошибка, – произнёс он спокойно. – Но любую ошибку можно исправить.

Он поднял голову.

Где-то далеко, в горах, пробуждённые драконы почувствовали зов.

Не приказ. Не магию.

Закон.

Некоторые из них ответили сразу.

Кар Тэлл закрыл глаза, прислушиваясь к миру, и впервые за очень долгое время позволил себе эмоцию – не радость, не гнев.

Уверенность.

– Остров Чудес… – сказал он. – Ты красив.

Но ты построен на неверной идее.

Он шагнул вперёд, и там, где прошла его тень, трава не завяла – она просто перестала расти.

– Пора вернуть равновесие, – закончил Кар Тэлл.

Глава восьмая

О том, что старые друзья прилетают вовремя, а безумие – это иногда просто форма спасения

Заэрион нашёл Гидеона так, как находят не дорогу, а своё.

Не по карте. Не по следу. По внутренней нитке, которую невозможно увидеть, но невозможно спутать.

Он стоял рядом – огромный, тёплый, живой. И хотя вокруг всё ещё пахло разорванным воздухом и чем-то чужим, Гидеон впервые за долгое время почувствовал: есть граница, за которую опасность не проходит.

Заэрион фыркнул и ткнулся мордой в плечо Гидеона так, будто проверял, на месте ли тот – целиком.

– Да, да… – тихо сказал Гидеон и погладил его по чешуе между гребнями. – Я здесь.

Слауч, сидевший на камне с видом человека, который только что пережил падение, катастрофу и собственную философию, мгновенно оживился.

– Это невероятно, – торжественно заявил он. – Дракон вернулся. Мы спасены. Мир снова имеет смысл. А я снова могу говорить глупости с уверенностью, что меня не убьют.

Заэрион медленно повернул голову и посмотрел на него.

Слауч тут же добавил:

– Ну… не убьют сразу. В перспективе я готов обсуждать правила поведения.

Шрёдингер появился ровно посередине между «сейчас он есть» и «сейчас его нет», будто даже реальность не была уверена, насколько серьёзной должна быть эта сцена.

– Дракон здесь, – сказал он. – Значит, неприятности будут крупнее.

Бобби сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Он пришёл с покоя, – повторил он, будто это было заклинание. – Понимаете? Это… это значит…

– Что мы молодцы? – бодро предположил Слауч.

– Что всё стало настолько плохо, что даже покой отменили, – сухо закончил Шрёдингер.

– А, – сказал Слауч. – Тогда мы

очень

молодцы.

Гидеон поднял голову и посмотрел в сторону гор.

Там, где прежде был только туман и холод, теперь угадывалось другое: словно кто-то поставил невидимый знак «сюда нельзя», и мир начал ему подчиняться.

Заэрион тоже смотрел туда. И не просто смотрел – прислушивался всем телом.

Он не рычал. Не угрожал. Но в напряжении его крыльев было ясно: если бы опасность имела форму, он бы уже бросился.

Бобби тихо выдохнул:

– Мне кажется… нас услышали.

Слауч расстегнул верхнюю пуговицу своего… чего бы там ни было, что он называл «шляпной душой», и шёпотом спросил:

– Кто?

– Драконы, – сказал Бобби.

Шрёдингер поморщился:

– И не только.

Слауч тут же просиял.

– Значит, у нас будет ещё больше приключений! Я всегда говорил: если неприятностей мало, их нужно размножить.

– Ты всегда говорил всё, – заметил Шрёдингер.

– Это мой дар, – гордо согласился Слауч.

Они двинулись дальше – не вверх, а вдоль уступа, туда, где тропа казалась более устойчивой. Заэрион шёл сбоку от Гидеона, как огромный верный пёс, который решил сопровождать хозяина в очень сомнительную прогулку.

Иногда он наклонял голову к земле, нюхал воздух, словно мог вынюхать опасность заранее. Иногда мягко подталкивал Гидеона плечом, если тот слишком приближался к краю.

– Он меня пасёт, – тихо сказал Гидеон Бобби.

– Он тебя любит, – шепнул Бобби так, будто это была самая важная тайна мира.

Слауч подслушал, как всегда.

– Он пасёт тебя, потому что ты – редкое животное, – заявил он. – Очень редкое. Иногда думающее. Иногда молчащее. Нуждается в наблюдении.

Гидеон посмотрел на него.

Слауч посмотрел в ответ так серьёзно, что даже Шрёдингер на секунду не существовал.

– Ладно, – сказал Слауч. – Я перестану.

Пауза.

– Ненадолго.

И именно тогда они услышали это.

Не звон. Не люмхаар. Песню.

Однажды в синем море

Плыл наш корабль вперёд,

Он смеялся на просторе —

«Весёлый Роджер» нас зовёт.

Мы нашли фрегат забытый,

Он качался на волнах,

Ни матросов, ни охраны —

Только чайки в небесах.

Мы тогда ещё не знали,

Что нас ждёт волшебный путь,

Паруса нам прошептали:

«Время чудо повернуть!»

И смеялся наш капитан,

Борода, как серебро,

Это Джонни Сильвер крикнул:

«Приключенье началось!»

«Весёлый Роджер» – в небе флаг,

Солнце светит нам в прищур,

С нами песни, смех и драки

(Но совсем-совсем без бурь).

Мы не злимся, не дерёмся,

Мы – команда, мы – друзья,

И гордимся капитаном —

Он у нас одна семья!

Над морями пролетали

Огнедышащие сны —

Это драконы охраняли

Тайны древней стороны.

Они крыльями махали,

Пламя – как цветной салют,

А потом нам подмигнули

И за облака нырнут.

Как-то раз у берегов

Старый Лондон мы нашли,

Там часы гудят, как море,

И мосты, как корабли.

А потом – один поворот,

Звёзды, ветер, пыльца…

И открылся Нэверленд —

Страна смеха без конца!

«Весёлый Роджер» – в небе флаг,

Ветер сказки нам поёт,

Если веришь в чудо сердцем —

Путь тебя всегда найдёт.

Мы не знаем слова «страшно»,

Нам дорога – как игра,

С Джонни Сильвером, конечно,

Хоть на край всего утра!

Мы ныряли в волны смело,

Поднимались вновь и вновь,

Если друг с тобой на деле —

Побеждает всё любовь.

Так что если вдруг увидишь

Флаг весёлый над водой —

Значит, где-то рядом сказка

И команда с мечтой.

Она шла снизу, из тумана долины. Сначала тонкая, потом громче – как будто кто-то напевал, совершенно не заботясь о том, что здесь вообще-то горы, опасность, древние силы и всё такое.

– Это… – начал Бобби, и глаза его округлились. – Только не это…

Слауч уже подпрыгнул.

– ЭТО ОНО! – радостно завопил он. – Я узнаю этот уровень самоуверенности!

Из тумана вынырнула тень. Затем ещё. Затем огромная чёрная громада, которая совсем не должна была здесь оказаться, потому что это было…

…корабль.

Настоящий корабль.

С реями, парусами, снастями – и с флагом, который немедленно сообщал миру: здравствуйте, мы здесь, и у нас очень плохие манеры.

Череп на чёрном полотнище ухмылялся, как будто лично знаком со всеми катастрофами.

– Весёлый Роджер, – выдохнул Бобби.

Шрёдингер тяжело вздохнул:

– Теперь точно не детская прогулка.

Корабль… летел.

ЛЕТЕЛ.

Паруса ловили не ветер – что-то другое: поток, который шёл вдоль скал, как невидимая река. Корабль держался на нём уверенно, будто всю жизнь так и делал.

Слауч, широко раскинув руки, объявил:

– Добро пожаловать в момент, когда здравый смысл окончательно капитулировал!

С борта раздался крик:

– ЭЙ! ВНИЗУ! НЕ РОНЯЙТЕ СВОЮ ПАНИКУ, ОНА У НАС УЖЕ ЕСТЬ!

На носу корабля стоял капитан.

Капитан Джонни Сильвер выглядел так, будто дружил с бурями на «ты» и называл молнии по именам. Он улыбался широко и нагло, а в глазах у него было то самое пиратское: «я не знаю, как это работает, но я уверен, что мы выкрутимся».

Рядом с ним – мальчишка с таким выражением лица, будто ему только что сказали, что школа отменяется навсегда. Это был Питер, сын капитана. Он держался за канат и светился от восторга.

И ещё один – высокий, худой, с видом человека, который всегда сначала думает, потом делает… но почему-то всё равно оказывается в самых сомнительных местах.

Стью

.

– ВЫ ЖИВЫ! – завопил Питер. – Я СПОРИЛ, ЧТО ВЫ УПАДЁТЕ!

– Я тоже спорил, – отозвался Стью. – Но на то, что они не упадут. Я проиграл морально, но пока выигрываю фактически.

Корабль описал круг и мягко пошёл вниз. Доски заскрипели, канаты натянулись, и Весёлый Роджер аккуратно «сел» на выступ так, словно это был причал.

Капитан Сильвер спрыгнул первым.

– Ну здравствуйте, мои любимые неприятности! – заявил он. – Давно вас не видел, а уже соскучился.

Бобби бросился к нему и одновременно хотел обнять и отругать.

– КАК вы нас нашли?!

Сильвер подмигнул.

– Мы всегда находим тех, кто делает что-то тайно и глупо. Это пиратский нюх.

– Это не глупо! – возмутился Бобби.

Слауч тут же вмешался:

– Нет, нет, это было глупо. Но красиво. И очень по-нашему.

Питер подбежал к Заэриону – и замер, потому что «подбежать к дракону» вблизи оказалось менее простым решением, чем в мечтах.

Заэрион наклонил голову и понюхал его волосы.

Питер застыл, как статуя.

– Он меня сейчас… – прошептал он. – Съест?

Гидеон спокойно сказал:

– Нет.

Питер осторожно выдохнул.

Заэрион фыркнул, и этот фырк был почти… смешным. Как если бы он сказал: «маленький шумный – оставим, пусть живёт».

Стью поднял палец:

– Важно: дракон вас только что официально одобрил. Это редкость. Обычно он одобряет лишь воздух.

Сильвер оглядел всех, задержал взгляд на Слауче – и ухмыльнулся.

– А ты стал ещё страннее, – сообщил он.

Слауч гордо расправил плечи.

– Я тренировал это качество.

– Я вижу, – кивнул капитан. – Ты теперь как будто… как будто в твоей голове кто-то устроил чаепитие и забыл уйти.

– ДА! – восторженно крикнул Слауч. – Именно! И самое главное – чай иногда взрывается!

Шрёдингер устало посмотрел на небо.

– Мы обречены, – сказал он. – Но хотя бы с музыкой.

Сильвер хлопнул в ладоши.

– Ладно! Все живы, корабль на месте, дракон у нас – значит, план прост. Вы рассказываете, что за беда, а я делаю вид, что это мелочь.

– У нас пробудились драконы, – сказал Бобби.

– Прекрасно, – кивнул Сильвер. – Драконы – это всегда прекрасно.

– И пробудилось кое-что ещё, – добавил Шрёдингер.

Сильвер нахмурился:

– «Кое-что ещё» – это обычно хуже.

Гидеон посмотрел на Заэриона. Заэрион – на горы.

Слауч поднял руку, как на уроке.

– А можно я скажу? – спросил он радостно. – Я хочу сказать! Я люблю говорить!

– Говори, – устало разрешил Бобби.

Слауч вдохнул, будто собирался произнести речь на коронации чайника.

– У нас есть корабль, который летает, капитан, который не боится, мальчик, который спорит на жизнь людей, и дракон, который считает меня подозрительным. По-моему, это идеальный набор для того, чтобы сделать всё ещё хуже.

Сильвер усмехнулся.

– Наконец-то кто-то говорит на моём языке.

Он посмотрел на всех.

– На борт. Все. Быстро. Потому что если здесь появилось что-то, что умеет рвать воздух… я предпочитаю, чтобы мы рвали его первыми.

Бобби уже собирался спорить, но Заэрион вдруг поднял голову и низко зарычал.

Тихо.

Очень тихо.

Это было предупреждение.

Тропу впереди накрыло лёгкой тенью – не от облака. От чего-то, что двигалось в горном воздухе слишком бесшумно.

Шрёдингер сказал еле слышно:

– Поздно.

Сильвер мгновенно стал серьёзным.

– На корабль, – приказал он. – Питер, к канатам. Стью, паруса. Все остальные – не мешайте. Это тоже важная работа.

Слауч воскликнул:

– Я ОБОЖАЮ НЕ МЕШАТЬ!

И побежал мешать первым.

На Весёлый Роджер они поднялись быстро – кто как.

Бобби – почти бегом, цепляясь за канаты. Шрёдингер – сначала наполовину, потом целиком, как будто лестница не могла решить, пускать его или нет. Слауч – с торжественным видом человека, который делает это впервые, хотя на самом деле делает это уже сто раз и каждый раз неправильно.

Гидеон задержался.

Заэрион стоял рядом, огромный, неподвижный, как часть горы, которую почему-то забыли назвать горой. Его крылья были сложены, но даже так было ясно: корабль для него – не вариант.

– Мы полетим рядом, – сказал Гидеон спокойно, будто это решение было принято давно.

Заэрион наклонил голову и тихо фыркнул – коротко, одобрительно.

Гидеон положил руку на его чешую, привычным движением забрался выше, нашёл знакомое место между гребнями. Всё было так, как раньше. Так, как должно быть.

Когда он сел, Заэрион расправил крылья.

Воздух вздрогнул.

Это был не взлёт корабля – это был взлёт дракона, и разница ощущалась всем телом. Камни под ногами посыпались вниз, ветер ударил резко и чисто, а тень накрыла склон целиком.

С борта Весёлого Роджера Слауч свесился наружу и заорал от восторга:

– АААА! У НАС ЕСТЬ СОПРОВОЖДЕНИЕ! ЛЕТАЮЩЕЕ! С КРЫЛЬЯМИ! Я НАСТОЯТЕЛЬНО ТРЕБУЮ, ЧТОБЫ ЭТО СТАЛО НОВОЙ ТРАДИЦИЕЙ!

– Он всегда так летает рядом? – крикнул капитан Сильвер, перекрывая ветер.

– Когда волнуется, – ответил Бобби. – А он сейчас очень волнуется.

Заэрион шёл рядом с кораблём легко, будто не летел, а держал направление. Его крылья били ровно, размеренно, и каждый взмах будто отодвигал опасность на шаг дальше.

Гидеон чувствовал это всем телом: он не просто летел – его сопровождали.

Питер высунулся за борт и замер, глядя на дракона с таким выражением, будто видел мечту, которая внезапно стала реальной.

– Пап… – выдохнул он. – А можно мне тоже такого?

– Нет, – мгновенно ответил Сильвер.

Пауза.

– Но можно смотреть.

Слауч хлопнул в ладоши.

– Великолепно! Корабль летит, дракон летит, мы летим, здравый смысл – нет. Идеальный баланс!

Шрёдингер появился рядом с ним и философски заметил:

– Вероятность того, что всё пойдёт не по плану, стремится к ста процентам.

– О! – обрадовался Слауч. – Значит, мы всё делаем правильно.

И Весёлый Роджер пошёл вперёд – а рядом с ним, чуть выше и чуть левее, летел Заэрион.

Не как пассажир. Как защита.

Глава девятая

О том, что летящий корабль – плохое место для здравого смысла, а драконы плохо прячутся

Весёлый Роджер летел так, будто всегда считал небо своим законным правом.

Паруса были натянуты под странным углом, ловя не ветер, а что-то гораздо менее объяснимое. Канаты слегка подрагивали, мачты поскрипывали с видом людей, которые давно смирились со своей судьбой.

На палубе царил организованный хаос.

– Я НАСТОЯТЕЛЬНО ТРЕБУЮ ЧАЕПИТИЯ, – заявил Слауч, влезая на бочку. – Мы летим. Это стресс. В стрессе чай обязателен.

– У нас нет чая, – спокойно сказал Стью, проверяя крепление парусов.

– Тогда это плохой корабль, – тут же сделал вывод Слауч. – Я разочарован, но готов терпеть.

Питер бегал от борта к борту, то и дело высовываясь наружу.

– Он всё ещё там! – радостно кричал он. – Он ЛЕТИТ! ПАП, ОН ЛЕТИТ РЯДОМ!

– Я заметил, – сухо ответил капитан Сильвер. – Трудно не заметить дракона размером с половину здравого смысла.

Заэрион летел рядом с кораблём – спокойно, уверенно, держась чуть выше уровня мачт. Его крылья двигались ровно, будто отсчитывали время. Иногда он бросал взгляд на Роджер, иногда – на горизонт, а иногда – вниз, туда, где летать было нельзя и где опасность предпочитала прятаться.

Гидеон сидел у него на спине, крепко держась, но без напряжения. Это было знакомо. Почти спокойно.

Слауч высунулся за борт и замахал руками.

– ЭЙ! ДРАКОН! – заорал он. – ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, МОРГНИ КРЫЛОМ!

Заэрион не моргнул.

Он просто слегка изменил траекторию, и поток воздуха качнул корабль так, что Слауч едва не улетел вниз.

– О! – восхищённо сказал Слауч, цепляясь за канат. – Он отвечает! У нас диалог!

Шрёдингер появился рядом, сложив лапы.

– Это не диалог, – сказал он. – Это предупреждение.

– Отлично! – обрадовался Слауч. – Я всегда хотел быть предупреждённым заранее. Это экономит время на панику.

Бобби стоял у борта и смотрел на Заэриона с таким выражением, будто одновременно мечтал и волновался.

– Он слишком заметен, – тихо сказал он. – Если драконы проснулись…

– …то они почувствуют его, – закончил Шрёдингер. – Уже чувствуют.

Как будто в подтверждение его слов, воздух впереди чуть дрогнул. Не порывом, не тенью – ощущением. Как если бы небо на секунду вспомнило, что оно тоже часть мира.

Заэрион напрягся.

Его крылья сделали другой, более резкий взмах. Не испуганный – настороженный.

Гидеон почувствовал это сразу.

– Ты тоже это слышишь? – тихо спросил он, наклоняясь к шее дракона.

Заэрион фыркнул коротко.

Слышу. Чувствую. Не нравится.

В это же время, далеко от корабля и дракона, там, где земля была старше гор, Кар Тэлл остановился.

Он стоял посреди каменного плато, покрытого трещинами и корнями, и смотрел не на небо – сквозь него.

Что-то изменилось.

Не резко. Но нарушило порядок.

Кар Тэлл медленно поднял руку. Камень под его пальцами отозвался, как старая кость.

– Ты… – произнёс он негромко. – Ты не должен был вернуться.

В его сознании вспыхнул образ: крылья, огромные, знакомые.

Дракон, который ушёл по собственной воле.

– Ошибка, – сказал Кар Тэлл. – Повторная.

Он закрыл глаза и прислушался.

Связь была не такой, как у других драконов. Не подчинение. Не зов.

Привязанность.

Кар Тэлл медленно сжал пальцы.

– Человек, – сказал он с холодным интересом. – Вот, значит, как выглядит слабость.

Земля вокруг него едва заметно просела, словно мир напрягся.

– Ничего, – добавил Кар Тэлл. – Это тоже можно исправить.

На Весёлом Роджере в этот момент ничего о Кар Тэлле не знали.

Зато знали, что Слауч добрался до кухни.

– ВНИМАНИЕ! – раздался его голос. – Я нашёл нечто, что можно заварить! Я не знаю, что это, но оно шуршит!

– НЕ ЗАВАРИВАЙ ТО, ЧТО ШУРШИТ! – хором крикнули Бобби и Стью.

– СЛИШКОМ ПОЗДНО!

Из камбуза повалил странный дым – пахнущий травами, солью и чем-то, что не должно было кипеть.

Питер восторженно захлопал в ладоши.

– Я ОБОЖАЮ ЭТОТ КОРАБЛЬ!

Сильвер потер переносицу.

– Мы летим в неизвестность, – сказал он. – Нас чувствуют древние существа, мир трещит по швам, а у меня на борту безумец варит чай из подозрительных листьев.

– Это не безумие, – донёсся голос Слауча. – Это импровизация!

Заэрион снова посмотрел на корабль.

Потом – вперёд.

Опасность была ещё далеко.

Но она уже смотрела в ответ.

Глава десятая

О том, как летают корабли, заваривают чай и чувствуют то, чего не видно

Весёлый Роджер взмыл в небо так резко, будто давно только этого и ждал.

Кто-то поднялся по канатам, кто-то – по лестницам, кто-то оказался на палубе, не вполне понимая, как именно он туда попал. Бобби, например, был уверен, что просто моргнул. Шрёдингер утверждал, что это «вопрос вероятности». Слауч настаивал, что всё дело в хорошем настроении корабля.

– А я говорил! – радостно заявил он, подпрыгивая на месте. – Если корабль счастлив, он летает лучше!

Весёлый Роджер одобрительно скрипнул мачтами.

Гидеон поднялся последним.

Вернее, почти последним.

Потому что Заэрион, огромный, как само небо, уже ждал его снаружи – расправив крылья, сияя чешуёй и глядя на корабль с тем самым выражением, с каким пёс смотрит на карету: странно, но если хозяин рядом – можно потерпеть.

– Я рядом, – тихо сказал Гидеон.

Заэрион наклонил голову.

Одного этого движения хватило, чтобы воздух вокруг стал теплее.

Гидеон оседлал дракона, и они взлетели рядом с кораблём – параллельно, спокойно, будто делали так всю жизнь.

– Он… он огромный, – выдохнул Питер, перегнувшись через борт.

– И вежливый, – добавил Слауч. – Что редкость для существ с крыльями больше моего воображения.

– У тебя есть воображение? – уточнил Бобби.

– Несколько! – гордо ответил Слауч. – И все они спорят друг с другом.

Стью поставил чайник на стол.

Точнее, чайник сам встал на стол.

– Кто-нибудь будет чай? – спросил он так, будто они не летели на корабле над облаками рядом с гигантским драконом.

– Сейчас?! – удивился Питер.

– Именно сейчас, – спокойно сказал Стью. – В неожиданных ситуациях полезно делать привычные вещи. Это помогает не забывать, кто ты есть.

Он разлил чай.

Аромат был тёплый, уютный и совсем не похожий на тревогу.

Шрёдингер принюхался.

– Вероятность того, что это поможет, – сказал он, – значительно выше, чем вероятность паники.

Бобби взял чашку.

И вдруг понял, что улыбается.

Полёт продолжался.

Облака расступались, как занавес, открывая дальние острова, парящие скалы и странные силуэты внизу – будто мир решил показать себя сразу со всех сторон.

Заэрион держался рядом с кораблём, иногда делая круги, иногда просто скользя в воздухе. Он был спокоен. Даже доволен.

Но в какой-то момент он замер.

Не остановился. Не зарычал.

Он прислушался.

Гидеон почувствовал это сразу.

– Что-то не так? – спросил он, не повышая голоса.

Заэрион медленно повернул голову.

Где-то далеко, за пределами видимого неба, словно дрогнула сама тишина.

Весёлый Роджер замедлился.

Совсем чуть-чуть.

– Он что… сомневается? – прошептал Питер.

Корабль скрипнул, будто подтверждая.

– Это нехорошо, – сказал Бобби.

– Это интересно! – возразил Слауч. – А интересное – мой любимый вид неприятностей.

– Иногда интересное требует осторожности, – мягко заметил Стью, доливая чай. – Не всё, что зовёт, хочет, чтобы ты пришёл быстро.

Заэрион снова расправил крылья.

Он не был напуган.

Он был насторожен.

– Это не сейчас, – сказал Гидеон, больше чувствуя, чем понимая. – Но скоро.

Дракон коротко фыркнул.

Весёлый Роджер, словно решив не оставаться в стороне, снова ускорился.

– Видите? – довольно сказал Слауч. – Даже корабль знает, когда пора двигаться дальше!

Стью улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

– Главное, – сказал он, – помнить, что куда бы мы ни летели, важно оставаться собой.

Шрёдингер посмотрел в небо.

– А если небо меняется?

– Тогда, – ответил Стью, – тем важнее держаться за то, что внутри.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.