Вера Джантаева
Новая Эра. Зов Крови

Пролог: Шёпот в руинах

Сирина. 969 год от Великого Исхода. Четыре года после падения Надзора.

Закатное солнце Сирины окрасило руины замка Фрайна в густой, медово-золотистый цвет. Камни, помнившие тяжёлую поступь легионов Надзора и гулкие шаги беглецов, теперь мирно дремали, увитые плющом и мягким, бархатистым мхом. Воздух, чистый и прозрачный, пах нагретой за день каменной крошкой, полынью и далёкой, едва уловимой свежестью горных ледников.

Тишина здесь была особенной. Не мёртвая, как в склепе, а звенящая, наполненная эхом падающих капель и далёким гулом ветра в горных расщелинах. За четыре года, прошедшие после падения Дарена, природа брала своё – неумолимо и спокойно. Сквозь трещины в каменных плитах пробивались тонкие, цепкие ростки сиринской флоры, окрашивая серые стены в изумрудно-серебристые тона.

Тея Диксон сидела на обломке стены, с которой открывался вид на бескрайние, рыжие пустоши. Она прилетела сюда одна. Без Шона, без охраны, без брата. Ей нужно было побыть в тишине, подальше от шума Элиатеи, от бесконечных заседаний Совета, от взглядов, полных благоговения или скрытой зависти. Здесь, в руинах, где начался её путь воина, она надеялась найти ответы на вопросы, которые жгли изнутри.

Её белые волосы, собранные в небрежный, свободный хвост, развевались на ветру, который всё так же выл в расщелинах, но теперь этот вой не пугал, а успокаивал – словно планета напевала древнюю колыбельную.

Она посмотрела на свои руки. Красивые, изящные руки девушки, но с едва заметными мозолями на ладонях и тонкими шрамами на пальцах – память о тренировках с тростью-шокером и бесчисленных часах за штурвалом. Те самые руки, которые четыре года назад сжимали клинок, вошедший в спину её отца.

Мысль об этом больше не обжигала ледяным ужасом. Боль притупилась, превратившись в глухую, ноющую пустоту где-то под сердцем. «Прости…» – шепнул он тогда. И эти слова стали её пожизненным грузом. Она научилась жить с этим, спрятав тяжесть глубоко внутри, за семью замками воли. Но были вещи, которые не отпускали.

Сны.

Они возвращались каждую ночь, всё ярче, всё навязчивее. Ей снился огонь – не тот, что пожирал флаер матери, а другой, пульсирующий, тёплый, похожий на сердцебиение гигантского зверя. Она видела лица – десятки, сотни лиц, сменяющих друг друга с калейдоскопической быстротой. Они говорили на разных языках, но смысл был един: «Ты – последняя. Ты – ключ. Ты – дверь». И голос матери, Клеры, вплетался в этот хор, звучал отчётливее других: «Не бойся, девочка. Это твоё наследство. Прими его» .

Воспоминание о падении пришло внезапно, как всегда, без спроса.

…Тьма. Не просто отсутствие света, а плотная, вязкая, как смола. Она падала в эту тьму бесконечно долго, и единственным ориентиром был бешеный стук собственного сердца, готового разорваться. А потом – тишина. Абсолютная, мёртвая, всепоглощающая. И вдруг – звёзды. Мириады ярких, холодных точек, вспыхнувших прямо перед глазами. Она плыла среди них, и каждая звезда была чьей-то жизнью, чьей-то памятью. И среди этого звёздного океана возник силуэт. Женский. Тонкий, светящийся мягким, тёплым светом, так не похожим на холод звёзд. Лица было не разобрать, но Тея знала, что это мама. Голос, такой знакомый и такой далёкий, прошелестел в сознании: «Ты вернёшься. Ты – последняя. Ты должна выбрать».

Тея вздрогнула, выныривая из видения. Сердце колотилось где-то в горле. Она часто вспоминала ту темноту, что окутала её во время падения в ловушку. Это была не просто темнота. Её сердце по-настоящему остановилось во время этого падения. Но каким-то чудом она смогла вернуться. Голоса, лица… Во время полного обследования в Элиатее врачи говорили, что это обычный эффект кислородного голодания – галлюцинации. Но Тея знала: это было не так. Она видела нечто. И с тех пор её преследовали странные ощущения.

Пальцы сами собой потянулись к виску, к невидимой дужке. Очки матери, «Очки Клеры», она почти не снимала. Сейчас они были сложены и висели на шее, рядом с амулетом-ключом. Иногда, в минуты особой задумчивости, Тее казалось, что линзы слабо пульсируют теплом, откликаясь на её состояние. Кайл говорил, что это невозможно – питание отключено. Но Тея знала: Хранители не использовали «невозможно». Для них существовали другие законы.

Она провела рукой по шершавому камню перил, счищая слой мягкого, бархатистого мха. Где-то там, глубоко под замком, в недрах горы, остался Саркофаг – генетический архив Хранителей. За прошедшие годы Тея и Кайл смогли не только подтвердить его существование, но и вычислить примерное местоположение. Собирали информацию по крупицам из обрывков данных, оставленных Клерой, из намёков в древних текстах. Осталось только спуститься в подземелья, туда, где, по расчётам Кайла, Надзор при отступлении частично обрушил тоннели.

Она прислушалась. Сквозь толщу камня и тишину пробивался тот самый звук – низкий, ритмичный, ровный. Гул Машины. Геотермальные генераторы, установленные первыми колонистами, продолжали работать. Иногда Тее казалось, что она слышит его даже здесь, на поверхности, или это просто кровь шумит в ушах в такт древнему ритму?

Она посмотрела на свои ладони. Они горели – не физически, а словно по ним пробегал слабый электрический ток. В последнее время это случалось всё чаще, особенно по ночам, когда снились те странные сны.

Тея сжала амулет на шее – тот самый ключ, что мать передала ей в последний день. Металл был тёплым, почти горячим, хотя ветер пронизывал до костей.

Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки наваждения, и посмотрела на заходящее солнце. Огненный шар медленно опускался за горизонт, окрашивая небо в багрянец и золото. Красиво. До слёз красиво.

«Мама, – беззвучно шевельнулись её губы. – Что ты хотела мне сказать? Кто я такая на самом деле? И почему я начала чувствовать этот… зов?»

Ответа не было. Только ветер шелестел в пожухлой траве и завывал в скалах.

По прошествии стольких лет после падения Надзора, города Сирины восстанавливались медленно, но верно. Элиатея больше не сияла стерильным блеском под искусственным куполом – купол открыли, и теперь настоящий ветер и настоящее солнце врывались в улицы, разрушая и созидая заново. Новые кварталы росли прямо на руинах старых административных зданий, и в этом была какая-то символичная красота – жизнь, пробивающаяся сквозь пепел.

Тея вспомнила брата. Дик, ставший Магистром Диконом, проводил дни и ночи в заседаниях, пытаясь удержать власть в руках и не допустить новой гражданской войны. Он ненавидел эту работу, но делал её с ледяным упрямством, доставшимся от матери. Кейси была его тенью, его советником и единственным человеком, способным пробить его броню. Они готовились к свадьбе – тихой, без помпезности, но это событие откладывалось уже трижды из-за политических кризисов. «Если ты, Дикон, ещё раз перенесёшь свадьбу из-за какого-нибудь заговора, я лично придушу тебя своим подвенечным платьем!» – ворчала Кейси. Брат лишь усмехался в ответ, но в его глазах читалась усталость. Он нёс на плечах груз, который не выбирал, и эта ноша с каждым днём становилась всё тяжелее.

А Шон… Он был рядом. Всегда. Вернувшись в Элиатею, они поселились в небольшом доме неподалёку от бывшего музея, где когда-то работала Клера. Он помогал Рику восстанавливать древнюю технику, возился с Кайлом, натаскивал новую гвардию. Но последнее время Тея замечала, как он иногда застывает, глядя в одну точку, и в его взгляде появляется та самая пустота, о которой он говорил после гибели Даррелла. Месть свершилась, призраки прошлого отпустили, но что дальше? Чем заполнить пустоту? Он искал себя, и это был самый трудный бой в его жизни.

Тея резко поднялась. Хватит прятаться от правды. Завтра она расскажет всё Шону. И попросит Кайла помочь ей разобраться в том, что оставила после себя Клера. Мальчишка, хоть и занят своими полётами, обладает уникальной способностью чувствовать машины. Если кто и поможет ей подготовиться к спуску в Саркофаг, то это он.   Пришло время узнать правду.

Она развернулась и пошла к полуразрушенной взлётной площадке, где её ждал одноместный флаер – подарок Дика, лёгкий, как стрекоза, и быстрый, как мысль. Проходя мимо заваленного входа в глубинные уровни, она остановилась на мгновение. Ей показалось, или она действительно услышала низкий, ритмичный гул, похожий на сердцебиение? Он словно звал её по имени.

Наваждение исчезло так же быстро, как возникло. Тея тряхнула головой и зашагала дальше. Завтра начнётся новый день. А сегодня – последняя ночь тишины.

Она летела навстречу закату, в Элиатею, к Шону. Она не знала, что в ту самую минуту, когда она коснулась мыслью гула Машины, за тысячи километров от Элиатеи, на законсервированной военной базе, зажглись огни. И человек с белыми волосами и серыми глазами, в которых не было ни тепла, ни сомнений, улыбнулся, глядя на пульсирующую на голограмме точку.

– Ну вот мы и встретились, сестрёнка, – прошептал он в тишину пустого ангара. – Я так долго тебя ждал.

Глава 1: Тишина перед бурей

Несколько дней спустя

Утро в Магистрате начиналось не с рассвета, а с гула. Низкого, вибрирующего, всепроникающего гула бесчисленных систем жизнеобеспечения, связи и мониторинга. Этот звук, въевшийся в стены ещё при Дарене, был хуже любой сирены – он напоминал, что здание никогда не спит, что оно дышит, переваривает данные и следит за каждым уголком планеты. Дик иногда ловил себя на мысли, что даже в самые тихие минуты, когда системы переходили в эконом-режим, этот гул всё равно оставался где-то на грани восприятия – как шум крови в собственных ушах, как напоминание о том, что ты никогда не один.

Дик, Магистр Дикон, как его теперь официально именовали, ненавидел это место. Огромный, стерильно-чистый комплекс из стекла и адаманта, доставшийся в наследство от человека, чья кровь всё ещё текла в его жилах, казался ему гигантским мавзолеем. Памятником той самой власти, которую он поклялся искоренить. Но выбора не было – отсюда, из этого нержавеющего сердца Сирины, тянулись нити управления всей планетой. Слишком тонкие, слишком хрупкие, чтобы рисковать, перенося их в другое место. Иногда, бродя по ночам по пустым коридорам, он замечал следы старых табличек на стенах, закрашенных, но всё ещё различимых под слоем краски. «Доступ только для высшего командного состава», «Зона особого режима». Он приказал их убрать, но память камня, как и память людей, была неистребима.

Он стоял у огромного панорамного окна в своих личных апартаментах на сто тринадцатом уровне. Внизу, в утренней дымке, просыпалась Элиатея. Настоящее, не искусственное солнце медленно заливало золотом шпили новых кварталов, прораставших прямо среди руин старого административного центра. Архитекторы называли это «органичным возрождением», а простые люди – просто жизнью. Где-то там, вдали, всё ещё чернел остов башни, где четыре года назад состоялся его поединок с отцом. Дик приказал не сносить её – как напоминание. Себе и другим. В лучах утреннего солнца она не выглядела мрачной, скорее – скорбной, как старый памятник павшим в давно забытой войне.

Кружка с горячим, обжигающе-крепким кофе остывала в его руке, пока он слушал докладчика. Голос сухого, педантичного чиновника из министерства ресурсов, человека с лицом, напоминающим старую, вытертую монету, монотонно жужжал где-то на периферии сознания, ввинчиваясь в висок, как надоедливое насекомое.

– …на южных рудниках снова недовольство, Магистр. Люди требуют пересмотра квот и, цитирую, «достойной компенсации за годы рабского труда при Надзоре». Бывшие надзиратели, оставшиеся на своих местах – по вашей же амнистии, – саботируют реформы. Тормозят поставки оборудования, «теряют» накладные. Агитаторы неизвестного происхождения сеют панику, используя старые, но эффективные методы: запугивание, подкуп, дезинформацию. Вчера на шахте «Глубокая» произошла стычка, есть пострадавшие.

Дик поморщился. Амнистия… Он надеялся, что милосердие растопит лёд в сердцах. Вместо этого оно породило болото, в котором удобно размножались старые привычки. Он сжал переносицу пальцами, прогоняя остатки сна. Тяжесть во всём теле говорила о том, что спал он от силы часа три, уткнувшись лицом в отчёты.

– Я помню, – не оборачиваясь, бросил он. Голос был низким, чуть хриплым от недосыпа. – Что предлагает Совет?

– Совет… разделился, Магистр. – Чиновник зашуршал бумагами, хотя все данные были на голографическом планшете в его руках. Старая привычка, от которой многие не могли избавиться – шуршание бумаги создавало иллюзию основательности, которой не хватало в эпоху цифры. – Часть настаивает на жёстких мерах: показательные аресты зачинщиков, комендантский час. Другая – на бесконечных переговорах. Адмирал Вейра снова требует отчёта о реформе флота. Ей не нравится, что мы распустили элитные части Надзора, не создав им полноценной замены. Она считает, что новые добровольческие отряды – сброд, а не защитники. Недостаточно обучены, плохо экипированы, морально нестабильны. – Чиновник поднял глаза от бумаг. – Она, смею заметить, не лишена оснований, Магистр. Вчера патруль в восточном секторе разбежался при первых признаках драки в портовом баре.

Дик криво усмехнулся, глядя на своё отражение в стекле. Вейра была права. Во всём права. Старая школа, закалённая в боях с Хранителями, она мыслила категориями силы и иерархии. И если он сейчас начнёт восстанавливать структуру, хоть отдалённо похожую на Надзор, его немедленно обвинят в диктатуре – и будут правы. А Совет, который он сам же и создал, чтобы избежать единоличной тирании, оказался тем ещё болотом. Демократия – штука медленная, шумная и мучительно трудная. Особенно когда привык решать всё одним ударом клинка, а ответственность за каждое решение теперь множится на сто голосов, каждый из которых тянет одеяло на себя.

– Хорошо. Подготовьте сводку по рудникам и флоту. И график работы комиссии по расследованию стычки. Я разберусь. – Дик, наконец, повернулся и забрал у чиновника планшет, бегло просматривая данные. Цифры прыгали перед глазами, складываясь в общую картину медленного, но неуклонного разложения. – И проследите, чтобы отчёт комиссии был публичным. Пусть люди видят, что мы не прячем правду.

Чиновник поклонился и вышел, его шаги бесшумно поглотило ковровое покрытие, которое Дик ненавидел не меньше, чем гул систем. Слишком мягкое, слишком… цивилизованное. Ему иногда не хватало грубого камня замка Фрайна, где всё было честно: холод, сырость и смерть за каждым углом.

Он наконец сделал глоток ледяного кофе. Вкус горечи, смешанной с металлическим привкусом воды из-под очистителя, показался удивительно уместным.

Дверь, реагирующая на биометрию, бесшумно скользнула в сторону, и в комнату вошла Кейси. Только она имела привычку входить без предупреждения – и только ей он это позволял. На ней был лёгкий светлый комбинезон, волосы, рыжие, как осенние листья на той, земной планете, которую никто из них не видел, были небрежно стянуты в хвост. В руках – планшет с утренними новостями и две дымящиеся кружки. Она выглядела свежей, отдохнувшей, являя собой разительный контраст с его помятым после бессонной ночи лицом. От неё пахло травами и чем-то неуловимо домашним, отчего в груди разливалось непривычное тепло. Наверное, так пахнет обычная жизнь, которую он никак не мог нащупать.

– Ты опять не ложился? – спросила она без тени упрёка, скорее констатируя факт. Подошла и встала рядом, забирая у него остывшую кружку и заменяя её на свежую, дымящуюся. Её пальцы на мгновение коснулись его руки – короткое, но такое нужное прикосновение.

– Нужно было разобрать вчерашние отчёты, – буркнул Дик, позволяя себе это маленькое удовольствие – заботу. – И сводки с юга. Там неспокойно. Вейра снова рвётся к власти через флот. Торговая гильдия требует снижения пошлин. Аграрии грозят перекрыть поставки, если не поднимем закупочные цены. И это только начало дня.

– Я знаю. – Кейси прищурилась, глядя на него снизу вверх. В её зелёных глазах плясали знакомые искорки – смесь иронии и нежности. – И знаешь, что ещё говорят в народе, помимо неспокойных южных рудников и аграрных кризисов?

– Что Магистр – трудоголик, который скоро сойдёт с ума от бюрократии? – хмыкнул он, делая глоток. Этот кофе был горячим, терпким, идеальным. Она знала, как он любит: три ложки сахара, капля сливок, щепотка корицы.

– Что Магистр думает только о своей сестре и забывает о невесте, – парировала она, но в её глазах не было ревности, только лёгкое, тёплое поддразнивание. – Люди начинают шептаться: а не прячет ли он её от всех? Не слишком ли много внимания одной Тее? Может, у них какие-то особые, династические планы? – Она театрально закатила глаза. – Я вчера в булочной такое слышала – закачаешься. Говорят, ты держишь её в башне из чистого золота и кормишь амброзией.

Дик напрягся, но тут же понял, что она шутит. Он действительно проводил с Теей много времени, пытаясь защитить её от навязчивого внимания прессы, от политических интриг, от тех, кто хотел бы использовать имя «последней Хранительницы» в своих целях. Но Кейси была права: со стороны это могло выглядеть… двусмысленно.

– Кейс, ты же знаешь, она… – начал он, чувствуя необходимость оправдаться.

– Я знаю, что она твоя сестра и ты её любишь, – Кейси коснулась его руки, сжимающей кружку, и её пальцы, тёплые и твёрдые, накрыли его ладонь. – Я не ревную, глупый. Я просто хочу, чтобы ты помнил: у тебя есть и другая жизнь. И другие люди, которым ты нужен. Например, я. И если ты будешь продолжать в том же духе, то к нашей свадьбе я буду вынуждена тащить тебя на себе, потому что ты просто упадёшь от истощения.

Она помолчала, и в её взгляде мелькнула хитринка.

– И, между прочим, твоя собственная свадьба – через два месяца. Если ты, конечно, не передумал тащить меня в этот твой ужасный Зал Посвящения. Я, знаешь ли, хотела бы венчаться где-нибудь в саду. При настоящем солнце. Чтобы ветер, птицы и чтобы платье не извозилось в исторической пыли.

Дик посмотрел на неё, и его обычно суровое, замкнутое лицо смягчилось. Кейси. Его якорь, его совесть, его самый строгий критик и самый верный друг. Та, кто ждала его четыре года, пока он хоронил прошлое и строил будущее. Та, кто вытаскивала его из тёмных ям отчаяния своим едким юмором и безоговорочной верой.

Он обнял её одной рукой, притягивая к себе, чувствуя, как её голова уютно ложится ему на плечо, а рыжие волосы щекочут шею.

– Не передумал. И ни за что не передумаю. Но ты же знаешь, как я отношусь к этим официальным церемониям. Может, просто распишемся в ближайшем отделе регистрации? Я, ты, Рик как свидетель, пара дронов с шампанским… И торт из синтезатора пищи.

– Даже не надейся, Магистр, – фыркнула Кейси ему в плечо. – Я три года ждала, пока ты разгребёшь свои политические завалы, пока Совет утвердит твои полномочия, пока мы не передохли от всех этих кризисов. Я хочу платье. Белое, длинное, чтобы шлейф метёл пол. Я хочу цветы – настоящие, из оранжереи, а не голографические. И чтобы все мои друзья напились в стельку и танцевали до упаду. И чтобы ты, наконец, улыбнулся по-настоящему. А не этой своей дежурной улыбкой политика. И никаких отделов! Мы это заслужили.

– Заслужили, – тихо согласился он, утыкаясь носом в её макушку, вдыхая запах её волос – свежесть, травы и едва уловимый аромат машинного масла, от которого она никак не могла отказаться, даже став первой леди.

На мгновение в комнате воцарилась та самая тишина, которой им так не хватало. Не мёртвая тишина подземелий, а живая, наполненная дыханием двоих, стуком сердец и далёким, приглушённым гулом города за окном. Дик закрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение покоя.

Идиллию разорвал резкий сигнал коммуникатора. Не стандартный вызов, а пронзительный, аварийный – по защищённому каналу, который они использовали только в крайних случаях. Дик вздрогнул, инстинктивно напрягаясь.

Голос Кайла, взволнованный, срывающийся от помех и невероятного возбуждения, ворвался в комнату, заглушая тишину:

– Дик! Дик, ты слышишь меня? Это срочно! Это очень, очень срочно! Я… я кое-что нашёл! В старых шахтах под замком Фрайна! Я спустился туда с новой аппаратурой, той, что мы с Риком собрали, провёл глубинное сканирование… Это не просто артефакт, это… это машина! Дик, она работает! Она, кажется, ждала Тею! Весь этот гул, который мы слышали когда посещали замок – это не генераторы! Это сигнал! Я должен вам всё показать! Я высылаю координаты! Там такое… такое… Я даже не могу объяснить! Это невероятно! Ждите, буду через час с личным докладом.

Связь оборвалась, оставив после себя лишь шипение статики.

Дик и Кейси переглянулись. В его глазах читалась мгновенная, профессиональная тревога, сменившая только что бывшее тепло. В её – понимание и лёгкая обречённость человека, который знал, что рано или поздно это случится.

– Начинается, – тихо сказала Кейси, отстраняясь, но не отпуская его руки. – Я же говорила: тишина перед бурей долго не длится. Особенно в нашей семье. Похоже, Кайл нашёл нечто такое, что перевернёт всё с ног на голову.

– Собери всех в малом конференц-зале через час. Рика, Шона. И вызови Тею. Немедленно. – Дик уже нажимал кнопку селектора, отдавая распоряжения охране. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Игра начиналась.

Малый конференц-зал Магистрата, несмотря на своё название, был просторным помещением с высоким, уходящим в темноту потолком и панорамными окнами, выходящими на восточную часть города. Сейчас шторы были задёрнуты, и единственным источником света служила огромная голографическая карта в центре стола, отбрасывающая причудливые тени на лица собравшихся. Воздух здесь был спёртым, пропитанным напряжением и запахом озона от работающих без перерыва проекторов.

Кайл, взлохмаченный, с красными от недосыпа глазами и лихорадочным румянцем на щеках, метался перед проектором, тыкая указкой в светящиеся линии и трёхмерные схемы. От него пахло озоном, машинным маслом и кофе, которого он выпил, видимо, не одну чашку. Его руки дрожали от возбуждения, когда он увеличивал очередной фрагмент схемы.

– Смотрите! – говорил он, и его голос, ещё не до конца сломавшийся, звенел от возбуждения, срываясь на фальцет. – Вот замок Фрайна. Вот уровень, где мы нашли Сердце Забвения. А вот здесь, – он ткнул в точку на триста метров глубже, и на карте вспыхнула алая метка, – находится объект. Я прозвал его «Машиной». Это не просто генератор, не просто архив! Это – передатчик! Мощный, направленный! Я думал, что спущусь, посмотрю, возьму пробы, но когда я включил сканер… – Он на секунду замолчал, переводя дух. – Дик, там такие поля! Они… они живые!

Голограмма сменилась: теперь на ней пульсировал сложный волновой график, уходящий за пределы схемы замка, в чёрную пустоту космоса.

– Видите? Сигнал идёт не на Сирину. Он уходит в глубокий космос. И он модулирован! Там закодировано сообщение! Я расшифровал только начало, потому что код древний, сложный, многослойный. Это не тот примитивный двоичный код, который используем мы. Там какая-то… квантовая вязь. Но то, что я прочитал…

Кайл перевёл дух и процитировал нараспев, словно заклинание, глядя прямо на Тею:

– «Если ты слышишь нас, значит, мы погибли, а ты – последняя. Ищи Ковчег. Он – ключ ко всему». И дальше идут координаты. Сложные, наверное, звёздные. Я ещё не расшифровал их до конца, там нужна особая матрица декодирования, которая, судя по всему, хранится… ну, вы поняли где.

– Ковчег… – эхом отозвалась Тея.

Она сидела рядом с Шоном, и их пальцы были переплетены под столом. Лицо её было бледным, но в серых глазах горел тот самый холодный огонь, который Шон научился распознавать – смесь страха, решимости и неутолимого любопытства. Она чувствовала это. Знала, что это послание имеет отношение к ней. К её снам, к голосам, к тому странному теплу, которое разливалось по телу, когда она касалась амулета матери. Амулет на её шее, скрытый под воротником комбинезона, вдруг стал горячим, пульсируя в такт словам Кайла.

– Мама говорила о Ковчеге, – тихо произнесла она, и в голосе её слышалась благоговейная дрожь. – Но только как о легенде. Считалось, что это миф, сказка первых колонистов. Корабль, который принёс на Сирину не просто людей, а… суть. Душу человечества. Настоящую, живую историю, а не просто сухие файлы.

– Мифы часто оказываются реальностью, – подал голос Рик.

Он стоял, прислонившись к стене у входа, скрестив руки на груди. Лицо его, как всегда, выражало скептическую задумчивость, но в глазах горел неподдельный интерес учёного, наткнувшегося на сенсацию. После ночной смены в мастерской он выглядел усталым, но держался бодро, то и дело поправляя очки.

– Я, например, за последний год, пока копался в старых, забытых архивах Надзора, которые Дик велел рассекретить, нашёл упоминания о нескольких артефактах, которые считались выдумкой. Нить Ариадны, Зеркало Эха, Печать Забвения… Оказывается, у них есть реальные прототипы. И, судя по обрывкам данных, которые мне удалось собрать, они… работают. На каких-то принципах, которые наша наука объяснить пока не может. Не физика, а какая-то эмпатическая инженерия.

– Работают? – переспросил Шон, прищурившись. Его рука инстинктивно потянулась к бластеру, но он одёрнул себя.

– Ну, я лично не проверял, – Рик пожал плечами. – Но сохранились записи наблюдений, сделанные первыми колонистами. Там есть описания, схемы, принципы взаимодействия. Когда мы только перебрались в Элиатею, меня потянуло в архивы – захотелось понять, что мы потеряли. Дик тогда посмеивался, говорил, что я из механика превращаюсь в библиотекаря. А я… я просто хотел знать правду. Оказалось, что многие древние технологии – не просто легенды, а вполне реальные вещи, просто мы разучились их понимать, потому что утратили связь с тем, что Хранители называли «полем сознания».

– А что делает Зеркало Эха? – спросил Кайл, мгновенно переключившись на новую тему и забыв о своей Машине. Его глаза горели не меньше, чем у Рика.

– Позволяет «увидеть» эмоциональный и информационный след, оставленный на предмете или в месте. Не просто историю, а чувства, мысли людей. Для Наставников – возможность услышать голоса прошлого, восстановить утраченные знания по отпечатку, который оставляет эмоция. Представь, что можно взять старую книгу и не просто прочесть её, а почувствовать, что испытывал автор, когда писал её. Его сомнения, его радость.

– Жуть какая, – пробормотала Кейси, поёжившись, но в её голосе не было страха, только любопытство. – Представь: заходишь в комнату, где пытали людей, а там стены кричат от боли. И ты это слышишь. Видишь.

– Хранители умели с этим работать, – ответил Рик. – Они не позволяли эмоциям захлестнуть себя. У них были ступени посвящения, долгие тренировки по ментальной защите. Иначе можно сойти с ума, утонуть в чужой боли. Это требовало огромной внутренней силы и чистоты намерений.

– И ты думаешь, всё это существует? – спросил Дик, до сих пор молча изучавший карту звёздного неба, где пульсировала метка – направление сигнала. Он не вмешивался в разговор об артефактах, но краем уха всё слушал.

– Я думаю, что Ковчег, если он существует, может быть самым главным артефактом, – Рик сделал шаг вперёд, в круг света, и все невольно посмотрели на него. – Возможно, именно там хранится то самое Ядро Наследия, о котором говорила Клера. Или даже больше. Может быть, это не просто хранилище, а ключ к пониманию того, кто мы такие и зачем пришли на Сирину. Первые колонисты знали что-то, что мы забыли. Что-то важное.

– Почему мы не заметили саму Машину и исходящий от нее сигнал раньше? – Дик перевёл взгляд на Кайла, возвращая разговор в практическое русло. – Мы прожили в замке пять лет, изучили его почти досконально. Надзор прочёсывал замок вдоль и поперёк во время нашего нахождения там, и после нашего побега. Там каждый камень обыскали по несколько раз.

– Потому что он идёт в обход всех стандартных частот, – Кайл оживился, снова тыкая в графики. – На древнем коде, основанном на квантовой запутанности и… и на чём-то ещё, что я пока не понимаю. Это как если бы сигнал шёл по параллельному измерению. Надзор не мог его перехватить, потому что не знал ключа. А ключ – это, видимо, сам Хранитель. Или его кровь. Или… ну, вы поняли. Тея. – Он посмотрел на неё с благоговением, смешанным с научным интересом. – Ты должна была активировать его своим присутствием. Или, может, твои сны…

Все взгляды снова устремились на неё. Тея почувствовала, как Шон чуть крепче сжал её пальцы под столом. Вместо страха в груди разрасталось странное, почти эйфорическое возбуждение. Сигнал. Послание. Значит, она не одна? Значит, есть кто-то ещё? Где-то там, в глубинах космоса, кто-то ждал её? Сны, мучившие её последние недели, обретали смысл. Это был не просто кошмар. Это был зов.

– Мы должны найти этот Ковчег, – твёрдо сказала она, и её голос прозвучал неожиданно громко в тишине зала. Она встала, высвобождая руку из ладони Шона, и подошла к голограмме, вглядываясь в пульсирующую метку. – Если там ответы, я обязана их получить.

– Нет, – резко возразил Дик, тоже вставая. Его кресло с глухим стуком отъехало назад. – Мы должны сначала понять, что это такое. И кто ещё может его искать. Сигнал идёт в космос. Значит, его могут принять не только друзья. Если у Дарена были сторонники за пределами Сирины, если о Ковчеге знали другие колонии, которые не вышли на связь…

– Дарен мёртв, – напомнил Шон. Его голос был спокоен, но в глазах читалась настороженность. Он тоже поднялся и встал рядом с Теей, демонстрируя, где его место.

– Но у него могли быть ученики. Последователи, о которых мы не знаем. Люди, которые разделяли его идеологию и ждали своего часа, – Дик обвёл взглядом присутствующих. – Кейси права: на юге кто-то мутит воду, используя старую символику. Не Надзора, а именно Хранителей. Искажённую, перевёрнутую, но узнаваемую. Агитаторы называют себя «Истинными Хранителями» и обещают людям вернуть «золотой век». Это не совпадение. Кто-то знает о Ковчеге. Или, по крайней мере, хочет, чтобы люди думали, будто он знает. И использует это, чтобы раскачать ситуацию.

– Тогда тем более мы должны опередить их, – Тея встала напротив брата. Её движения были резкими, решительными. – Дик, я не прошу разрешения. Я говорю тебе как факт: я пойду. Одна, если нужно. С Кайлом, если он согласится помочь. Но я не могу больше сидеть в этой золотой клетке, в этом музее собственной жизни, и ждать, пока кто-то другой решит мою судьбу. Я не экспонат. Я Посвящённая. И если мой дар – это ключ, я имею право узнать, что за дверь он открывает.

– Тея… – начал он, сделав шаг к ней, но она перебила. В её голосе зазвенел металл, тот самый, который Дик слышал только в минуты крайнего напряжения – когда она решала направить горящий флаер в стену, когда заносила клинок над Дарреллом.

– Ты сам сказал четыре года назад: я не ребёнок. Я не та маленькая девочка, которую ты учил стрелять в замке Фрайна. Я последняя из рода Хранителей. Во мне течёт кровь Клеры. И, как выяснилось, кровь Даррелла. – Она на секунду запнулась, но продолжила твёрже, глядя ему прямо в глаза. – Если есть шанс узнать правду о себе, о матери, о том, ради чего она погибла, я им воспользуюсь. И никто меня не остановит. Даже ты. Даже если ты запрёшь меня в самой надёжной камере, я найду способ сбежать. Ты же знаешь.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было только, как гудит система вентиляции и потрескивает голограмма. Кейси смотрела на Дика с выражением «я же говорила – бесполезно». Рик и Кайл затаили дыхание, боясь пошевелиться. Шон медленно поднялся и встал рядом с Теей, положив руку ей на плечо. Без слов, но жест был красноречивее любых речей: я с ней. Куда бы она ни пошла.

Дик долго молчал, глядя на сестру. В её серых глазах горел тот самый огонь, который он видел в ней в детстве, когда она, двенадцатилетняя, требовала научить её стрелять, когда отказывалась прятаться, когда впервые взяла в руки трость-шокер. Сейчас этот огонь стал ярче, жёстче, но не потерял своей чистоты. Она была права. Во всём права. И если он сейчас запретит, она пойдёт одна. Или с Шоном. И, скорее всего, погибнет. А если погибнет она, погибнет и часть его самого.

– Хорошо, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала усталая капитуляция, смешанная с уважением. – Но сначала мы летим в замок. К этой твоей Машине. Нужно получить полное сообщение, а не обрывки. Нужно убедиться, что это не ловушка. И если там есть хоть малейшая угроза для тебя – я запрещу эту экспедицию. Лично свяжу и запру в самой надёжной камере Магистрата, где даже уборку дроны делают раз в полгода. Поняла?

– Поняла, – кивнула Тея, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. Это была их старая игра – он всегда пытался её защитить, она всегда находила способ вырваться.

– Кайл, проведешь нас всех к Машине. – Дик перевёл взгляд на парня. – Собери всё необходимое оборудование. Самое компактное и надёжное. И возьми запасные батареи для сканеров. Если это правда передатчик, поля там могут быть мощные.

– Я готов! – Кайл аж подпрыгнул на месте, едва не сбив голограмму. – У меня уже всё упаковано! Я же знал, что вы согласитесь! У меня даже есть портативный генератор для питания сканеров в условиях повышенной радиоактивности! И термальные одеяла! И…

– Кайл, – мягко остановила его Кейси, – успеешь ещё похвастаться.

– Рик, ты остаёшься здесь. – Дик повернулся к механику. – Будешь координировать с базой, держать связь, следить за обстановкой на планете. Особенно за южными рудниками и за этими «Истинными Хранителями». Если что-то пойдёт не так – ты наш голос в Совете. И приглядывай за Кайловыми дронами, чтобы они не разнесли полгорода, пока мы в отъезде.

– Принято, – Рик кивнул, хотя в его глазах мелькнула тень разочарования от того, что он остаётся. – Присмотрю. Только вы там поосторожнее. Подземелья Фрайна не прощают глупостей. Мы с Кайлом кое-какие старые схемы нашли – там такие ловушки понатыканы, что мало не покажется.

– С этим мы справимся, – кивнул Шон.

– Кейси… – Дик посмотрел на невесту, и в его взгляде мелькнуло что-то личное, тёплое, что редко пробивалось наружу при посторонних. – Ты тоже остаёшься. Присмотришь за Советом, пока меня нет. И за Риком, чтобы он не ушёл в свои архивы с головой и не забыл поесть. И за Кайловыми дронами, и вообще за всем. Ты у нас главный специалист по наведению порядка.

– Я всегда присматриваю, – она усмехнулась, подходя и касаясь его руки. – Только ты тамне геройствуй сверх меры. Понял?

– Обещаю, – серьёзно ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая редкая, тёплая улыбка, которую Кейси берегла как зеницу ока. – Вылетаем завтра. Всем готовиться.

Когда приказ был отдан и все разошлись по своим делам, Шон задержал Тею в коридоре. Он мягко, но настойчиво прижал её к стене, загораживая от остального мира своим телом. В его тёмных глазах, всегда таких настороженных, сейчас плескалась неприкрытая тревога, смешанная с любовью.

– Ты уверена? – спросил он тихо, почти шепотом, хотя вокруг никого не было. – Это может быть опасно. Даже не так – это наверняка опасно. Всё, что связано с Хранителями, с древними тайнами, всегда ведёт через тернии. А если там ловушка? Если этот сигнал – приманка для тебя? Для Посвящённой?

– Знаю, – она провела рукой по его щеке, заросшей трёхдневной щетиной. Кожа под пальцами была горячей, живой. – Я всё знаю, Шон. Но я больше не могу жить в неведении. Эти сны, эти голоса… Они сводят меня с ума. Каждую ночь я вижу маму. Она зовёт меня куда-то, показывает какие-то звёзды, лица… А сегодня, перед тем как Кайл вызвал нас, мне приснилось, что я стою в огромном зале, полном светящихся саркофагов, и каждый из них – это чья-то жизнь, чья-то память. И мама сказала: «Иди. Они ждут тебя. Ты должна узнать правду».

Она замолчала, переводя дыхание, и Шон увидел в её глазах не только решимость, но и страх. Глубокий, древний страх перед неизвестностью. Шон слушал, не перебивая, и в его глазах тревога постепенно сменялась пониманием. Он знал, что такое жить с призраками. Он сам четыре года носил в себе призрак родителей, пока Тея не помогла ему отпустить их.

– Если Ковчег даст ответы – я должна его найти, – твёрдо закончила она. – Должна понять, кто я. Иначе эта пустота внутри сожрёт меня. Ты же знаешь, что такое пустота. Ты сам через это прошёл.

– Тогда я с тобой, – он накрыл её ладонь своей, прижимая к щеке, целуя её пальцы. – Куда угодно. Хоть в самое пекло, хоть в чёрную дыру, хоть на край галактики. Ты же знаешь. Без тебя я снова стану пустым.

– Знаю, – улыбнулась она, и в её глазах блеснули слёзы, которые она не позволяла себе последние четыре года, стараясь быть сильной. – Потому и люблю тебя. Ты – единственное, что осталось у меня настоящего. Не долг, не память, не призраки прошлого. Ты. Живой, тёплый, мой.

Он наклонился и поцеловал её – долго, глубоко, с той молчаливой страстью, которая заменяла им тысячи слов. В этом поцелуе было всё: страх разлуки, надежда на будущее, обещание вернуться и, главное, – безоговорочное принятие. Они были двумя половинками одного целого, выкованными в огне общей боли и общей мести. И теперь, когда впереди забрезжил новый, неизведанный путь, они вступят на него вместе. Как всегда.

За панорамным окном коридора первые лучи солнца окончательно растопили утренний туман, открывая шпили Элиатеи. Город просыпался, не подозревая, что его правители готовятся к новой экспедиции в самое сердце тьмы, откуда, возможно, уже никогда не вернутся. Но Тея не думала об этом. Сейчас, в кольце рук Шона, она чувствовала только одно: она жива. И готова сражаться за эту жизнь. За правду. За будущее. Каким бы оно ни было.

Новая глава их истории начиналась.

Глава 2: Сны из плазмы

Ночь перед вылетом выдалась тревожной. Воздух в спальне, казалось, загустел, пропитался озоном и ожиданием. Тея лежала в постели, глядя в потолок, где играли призрачные тени от бесшумно скользящих за окном гравитационных платформ. Их мягкое, зеленоватое свечение на мгновение выхватывало из темноты знакомые очертания комнаты – старый шкаф, за которым они с Шоном когда-то прятали оружие, полку с книгами, которые он собирал, стопку её лётных шлемов на кресле. Шон спал рядом, его дыхание было ровным, глубоким – сказывалась усталость после долгого дня, полного сборов, проверок снаряжения и бесконечных обсуждений с Кайлом. Но Тея не могла сомкнуть глаз.

Мысли о сигнале, о Ковчеге, о странном послании из прошлого роились в голове, не давая покоя, сплетаясь в тугие, болезненные узлы. Каждое слово из расшифровки Кайла врезалось в память: «Если ты слышишь нас, значит, мы погибли, а ты – последняя…»Последняя. Это слово преследовало её последние четыре года, но сейчас оно обрело новый, зловещий смысл. Последняя не только в цепочке мести, но и в цепочке памяти. Последняя, к кому взывают голоса из прошлого. Она чувствовала это кожей – та тишина, которую она обрела после гибели Дарена, была лишь затишьем перед бурей. И буря приближалась.

Она закрыла глаза, надеясь, что усталость возьмёт своё. И провалилась в сон неожиданно, как в омут – без предупреждения, без плавного перехода, сразу в самую гущу тьмы.

Сначала была темнота. Абсолютная, непроницаемая, давящая на барабанные перепонки с такой силой, что, казалось, сейчас лопнет голова. Потом в этой темноте зажглись огни – не яркие, а пульсирующие, словно сердцебиение гигантского зверя. Они росли, приближались, и вдруг Тея поняла, что это не огни – это глаза. Сотни, тысячи глаз, смотрящих на неё из мглы. В них не было угрозы, только бесконечная, древняя усталость и вопрос: «Ты готова?»

Она хотела закричать, но голос пропал. Хотела бежать, но ноги приросли к каменному полу, который внезапно оказался под ногами – знакомый, холодный камень замка Фрайна. Глаза приближались, сливались в один огромный, пульсирующий сгусток света, и вдруг из него вырвался огонь. Не обычный, а жидкий, плазменный, текущий, как расплавленный металл. Он обрушился на неё, но не обжёг. Наоборот, он проник внутрь, заполнил каждую клетку, каждую вену, каждую извилину мозга, и Тея почувствовала, как её собственное тело перестаёт быть её собственным.

Она стала кем-то другим. Сначала женщиной с усталым, но бесконечно добрым лицом – Клерой. Она почувствовала запах её духов, тот самый, из детства – сладкий, с нотками земных цветов, которых на Сирине не было. Увидела её руки, ловко паяющие микросхемы в мастерской, услышала её тихое напевание какой-то древней мелодии. А потом Клера подняла глаза и посмотрела прямо на неё сквозь годы. «Не бойся, девочка, – прошептала она, и в голосе её была такая сила, что у Теи перехватило дыхание. – Я всегда с тобой. Мы все с тобой».

Потом образ сменился. Мужчина в лабораторном халате, с белыми, как у неё, волосами, склонился над сложным прибором, испещрённым светящимися рунами. На его лбу выступила испарина, пальцы дрожали, но в глазах горела одержимость творца. Он вводил себе в вену какую-то мутную жидкость, морщась от боли, но не останавливаясь. «Они не поймут, – прошептал он, глядя прямо на Тею сквозь время. В его взгляде не было безумия, только отчаянная решимость. – Но это единственный способ сохранить знание. Передать его дальше, когда не останется ни книг, ни голокристаллов. Ты поймёшь. Ты – последняя».

А потом – ребёнок, бегущий по бесконечному коридору, где стены были увиты пульсирующими бирюзовым светом оптоволоконными кабелями. Ребёнок смеялся, и в этом смехе было столько жизни, столько надежды, что у Теи защемило сердце. Она вдруг поняла – это был один из первых детей, родившихся на Сирине. Ребёнок, для которого этот суровый мир был единственным домом.

Лица сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Старики и дети, мужчины и женщины, в странных одеждах первых колонистов и совсем нагие, счастливые и скорбящие. Она увидела Хранителя, прячущего древние свитки в тайнике, когда Надзор уже ломился в двери. Он улыбался, зная, что погибнет, но знание останется. Увидела женщину, поющую колыбельную на забытом языке младенцу в бункере во время бомбёжки. Увидела двух влюблённых, шепчущих клятвы под рыжим небом Сирины. И каждый из них, на мгновение встретившись с ней взглядом, говорил на своём языке, но смысл был един:

– Ты – последняя. Ты – ключ. Ты – дверь.

– Не бойся, девочка. Мы всегда с тобой.

– Ищи Ковчег. Там истина.

– Не дай им использовать тебя. Не дай им повторить наши ошибки.

– Ты – наша надежда. Единственная.

Голоса смешались в оглушительный хор, грозящий разорвать сознание на части, и в центре этого хора, как солнце в системе планет, зазвучал голос матери, перекрывающий все остальные:

– Тея! Проснись! Слышишь? ПРОСНИСЬ!

Она открыла глаза.

Над ней склонился Шон, его лицо было бледным, глаза расширены от тревоги, в зрачках плясали отблески ночного света из окна. Он держал её за плечи, и его пальцы, сильные и тёплые, впивались в кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки, возвращая в реальность, вытаскивая из того кошмара, который был одновременно и самым прекрасным, и самым ужасным, что она когда-либо видела.

– Ты кричала, – выдохнул он, и в его голосе слышалась едва сдерживаемая паника. – Я думал, у тебя приступ. Ты не дышала, а потом закричала так, что я чуть сам с кровати не свалился. Я никогда не слышал, чтобы ты так кричала.

Тея судорожно вздохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Тело горело, будто её только что вытащили из пламени. Каждая клетка, каждая мышца пульсировала жаром. Она поднесла ладони к глазам – никаких ожогов, только лёгкое покраснение, которое быстро сходило на нет, таяло прямо на глазах. Но жар в кончиках пальцев остался – пульсирующий, странный, чужеродный. Ей показалось, или воздух вокруг её рук на мгновение дрогнул, как над раскалённым камнем, и на простыне, там, где лежали её пальцы, остались две тёмные, обугленные отметины?

– Что случилось? – спросил Шон, не отпуская её. – Тот же сон? Про глаза и огонь?

Она кивнула, не в силах говорить. В горле пересохло так, будто она проглотила горсть песка. Язык казался ватным и распухшим. Она попыталась сглотнуть, но во рту не было слюны.

Шон молча встал, налил воды из графина, стоявшего на прикроватной тумбе – простого, стеклянного, с пузырьками воздуха, застывшими в толще стенки, – и подал ей. Она пила жадно, обжигаясь холодом, и постепенно дрожь, сотрясавшая тело, утихала, отступала вглубь, пряталась до следующего раза. Он сел рядом, обнял, прижал к себе, укрывая одеялом. В его объятиях было тепло и надёжно, как в крепости, которую не взял ни один враг.

– Расскажи, – попросил он тихо, гладя её по спине. – Не молчи. Когда ты молчишь, мне становится еще страшнее. Я лучше услышу самый жуткий рассказ, чем буду гадать, что творится у тебя в голове.

Она заставила себя собраться, заставила дыхание выровняться. Рассказала всё: глаза, огонь, лица, голоса. И про мать – как та звала её. И про жар в ладонях, который не проходит даже наяву, который пульсирует в такт каким-то неведомым ритмам. И про то, как воздух вокруг пальцев дрогнул, и про отметины на простыне.

– И знаешь, – она посмотрела на свои руки, разжимая и сжимая кулаки, всё ещё боясь поверить в то, что произошло, – я узнала некоторые лица. Я их никогда не видела, но я их узнала. Тот мужчина в халате, который колол себе что-то… Он был похож на Даррелла. Только моложе. И добрее. В нём не было той жестокости, что я видела потом. И женщина, которая держала меня за руку… Она назвала меня «внучка».

Шон слушал, не перебивая, только продолжал гладить по спине – ровно, ритмично, успокаивающе. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в стену, за которой спал ночной город.

– Это не просто кошмары, – наконец сказал он, и его голос звучал твёрдо, хотя в глазах читалась тревога. – Ты сама это понимаешь. Что-то происходит с твоим организмом. Может, последствия того падения в замке? Врачи говорили про остановку сердца, про клиническую смерть… Может, это что-то там включило? Какой-то древний механизм, который дремал в тебе?

– Или то, что я узнала о себе, – тихо добавила Тея. – О своём происхождении. О крови Хранителей. Может, это оно и есть? То самое «наследие», о котором говорила мама? Она же сама говорила, что я не просто её дочь, а результат столетий отбора.

– Рик рассказывал про ступени посвящения, – вспомнил Шон. – Про то, как у Хранителей раскрывались способности. Сначала – просто повышенная эмпатия, чувствительность к древним вещам. Потом – фотографическая память, ускоренная интуиция. А потом… – он запнулся, видимо, вспоминая точные слова Рика.

– Потом – огонь, – закончила за него Тея, глядя на свои ладони. – Я чувствую его, Шон. Он там, внутри. Он жжётся. И сегодня… мне кажется, он чуть не вырвался наружу. Я могла поджечь дом. Или тебя.

– Это не огонь, – Шон покачал головой, крепче прижимая её к себе. – Это энергия. Та самая, на которой работают артефакты Хранителей. Рик говорил, что они используют принцип «поля сознания». Что-то вроде квантового резонанса с реальностью. И если ты способна это чувствовать… значит, ты поднимаешься по ступеням. Становишься сильнее.

– Я не просила об этом, – голос Теи дрогнул, и она уткнулась лицом ему в плечо, чтобы он не видел её слёз. – Я не хочу быть ключом, дверью или последней надеждой. Я просто хочу жить. С тобой. В мире. Чтобы утром просыпаться и видеть твоё лицо, а не эти лица мёртвых. Чтобы вечером сидеть на балконе и смотреть на звёзды, не думая о том, что они зовут меня.

– Знаю, – он поцеловал её в макушку, вдыхая запах волос, смешанный с запахом гари, который всё ещё исходил от простыни. – Но мы не выбираем, кем родиться. Мы выбираем только то, как с этим жить. И я буду с тобой, что бы ни случилось. Даже если ты станешь этим… Посвящённым. Даже если от тебя начнёт исходить свет. Я никуда не денусь.

Тея задумалась. Это объясняло многое, но не всё. Почему именно сейчас, после стольких лет относительно спокойной жизни? Почему голоса активизировались после того, как Кайл нашёл сигнал? Была ли это просто реакция на внешний раздражитель, или же сам сигнал пробудил то, что должно было спать?

– Шон, – она повернулась к нему, и в её глазах, всё ещё влажных от пережитого ужаса, горела новая, холодная решимость. – Я должна сначала поговорить с Кайлом. Завтра же, с утра. Нужно расшифровать координаты до конца. Если Ковчег даст ответы, я обязана его найти. Этот сон… это было не просто видение. Это был призыв. Они просят меня прийти. Они ждут.

– Я с тобой, – он даже не спрашивал, просто констатировал факт. Это было их негласное правило последние четыре года: она решает, он следует. Но сегодня в его голосе появилась новая нотка – не просто готовность защищать, а желание понять. – Знаешь, мне иногда снится тот обрыв. Край Ветров. Я просыпаюсь в холодном поту, и единственное, что меня успокаивает, – ты рядом. Твоё дыхание, твоё тепло. Я думаю, наши сны чем-то похожи. Они не дают нам забыть, кто мы и откуда. И куда нам идти дальше. Они – наше прошлое, которое всегда с нами.

Тея посмотрела на него с новой, глубокой благодарностью. Рядом с этим человеком даже тьма казалась не такой непроглядной. Он понимал её, потому что сам нёс в себе такую же тьму.

Шон усмехнулся, притянул её ближе.

Она послушно закрыла глаза, но сон не шёл. Она чувствовала, как Шон гладит её по голове, и это успокаивало, но внутри продолжало пульсировать странное тепло – то самое, что она ощутила во сне, когда огонь проник в неё. Оно не исчезло, оно осталось, спряталось глубоко, как зверь в норе, готовый проснуться в любой момент. Она попробовала мысленно прикоснуться к нему, и оно отозвалось лёгкой, тёплой волной, разлившейся по руке. На кончиках пальцев снова вспыхнул слабый голубоватый свет, но теперь он не пугал её. Он был частью её. Как дыхание. Как сердцебиение.

Где-то вдалеке, за стенами дома, заурчал двигатель ночного дрона-доставщика. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из спален девушка с белыми волосами только что говорила с мёртвыми и прикоснулась к силе, способной изменить всё.

Утро ворвалось в комнату неожиданно – яркое, солнечное, полное птичьего гомона и далёкого гула проснувшегося мегаполиса. Тонированные стёкла не спасали от золотистого света, заливавшего комнату, и он падал на пол тёплыми прямоугольниками.

Тея уже не спала. Она стояла у окна, закутавшись в длинный, до пола, халат, и смотрела на пробуждающийся город. Элиатея больше не была стерильной, искусственной клеткой, какой её сделал Дарен. Купола раскрылись, настоящий ветер гулял по улицам, и в утреннем свете новые кварталы, выраставшие из руин старых административных зданий, казались почти живыми, дышащими. Она видела, как открываются кафе, как первые гравитационные платформы везут людей на работу, как дети бегут в школу, размахивая ранцами. Обычная, мирная жизнь, за которую они боролись.

Но Тея почти не замечала этой красоты. Она прислушивалась к себе. Жар в ладонях немного утих, но не исчез. Он превратился в ровное, спокойное тепло, пульсирующее в такт сердцу. Она поднесла руку к стеклу и замерла. На мгновение ей показалось, что под её пальцами стекло… нагрелось. Словно отозвалось на прикосновение, признало в ней хозяйку.

Наваждение? Или…

– Решилась? – голос Шона раздался за спиной, тёплый, чуть хриплый со сна.

Она не обернулась.

– Да. Летим к Кайлу. А потом – к Дику. Пора заканчивать с тайнами. Я больше не могу прятаться.

Он подошёл, обнял сзади, уткнулся носом в её макушку. От него пахло сном и чем-то родным, домашним.

– Значит, завтракаем и в путь. Я уже вызвал гравитационную платформу к западному терминалу. Кайл сказал, что у него для нас сюрприз. Кажется, он всё-таки расшифровал координаты. И, судя по голосу, он на седьмом небе от счастья.

Тея вздрогнула и наконец повернулась к нему.

– Когда он успел?

– Ночью. Прислал сообщение, пока ты спала. – Шон помолчал, внимательно глядя на неё. – Я не стал будить. Ты нужна мне отдохнувшей. Или хотя бы в сознании. Ты выглядела такой измученной…

Она улыбнулась, повернулась в его объятиях и поцеловала – коротко, но благодарно, всем сердцем.

– Спасибо.

– Не за что. Идём, кофе стынет. И я, между прочим, сделал яичницу. По тому самому древнему рецепту, который нашёл в одной из книг. Говорят, так завтракали на Старой Земле.

Они позавтракали быстро, почти молча, но в этой тишине не было неловкости – было доверие людей, прошедших огонь, воду и медные трубы. Тея машинально ковыряла вилкой местный аналог яичницы, но мысли её были далеко – в холодных недрах замка Фрайна, у пульсирующей Машины, которая звала её по имени.

– Ешь, – приказал Шон, заметив её рассеянность. – Силы понадобятся. И не спорь. В прошлый раз, когда ты не поела перед вылетом, ты чуть не упала в обморок в стратосфере.

Она послушно отправила в рот кусок, даже не почувствовав вкуса. Амулет на шее – ключ, переданный матерью, – вдруг стал горячим. Обжигающе горячим. Тея невольно коснулась его пальцами и отдёрнула руку. Металл пульсировал теплом, в такт её собственному сердцу. Или это сердце билось в такт амулету?

– Что там? – Шон нахмурился, заметив её движение.

– Не знаю. – Она расстегнула воротник рубашки, показывая покрасневшую кожу. – Он жжётся. Но не обжигает. Просто… греет. Словно живой.

– Дай посмотрю.

Он осторожно коснулся амулета, но тут же отдёрнул руку, удивлённо вскинув брови.

– Холодный. Абсолютно холодный. Как кусок льда.

Они переглянулись. Это было уже не просто совпадение. Это было подтверждение. Связь, о которой говорила Клера, становилась реальной, осязаемой.

Тея решительно встала из-за стола.

– Летим. Немедленно. Кайл ждёт, и я должна увидеть эти координаты.

Через полчаса они уже были в ангаре, где их ждал лёгкий, стремительный флаер – подарок Дика на прошлый день рождения Теи. Машина, собранная вручную из лучших комплектующих, с биомиметическим покрытием, делающим её почти невидимой для радаров, переливалась на утреннем солнце, как живая. Тея провела рукой по обшивке, и ей показалось, что металл отозвался лёгкой вибрацией.

– С добрым утром! – раздался в коммуникаторе голос Кайла, полный нетерпения и плохо скрываемого возбуждения. – Я всё расшифровал! Жду вас в лаборатории! Это нечто! Вы даже не представляете! Там такая красота! Такая сложность! Я всю ночь не спал!

– Уже летим, – ответил Шон, занимая место пилота и привычным движением пробегая пальцами по сенсорам предстартовой проверки. – Только, пожалуйста, не взорви ничего до нашего прилёта. И убери свои гениальные чертежи с поверхностей, где они могут загореться.

– Обижаешь! Я профессионал! – возмутился Кайл, но в его голосе слышалась улыбка.

Флаер взмыл в воздух, разрезая утреннюю дымку. Тея смотрела в иллюминатор на уходящую вниз Элиатею, на свой дом, который, возможно, покидала надолго, и чувствовала, как жар в ладонях становится всё сильнее, всё настойчивее. Где-то в груди, под рёбрами, пульсировал тот самый огонь из сна. Он больше не был чужим. Он был её частью.

И она знала: он будет разгораться, пока не вырвется наружу. Или пока она не найдёт ответы.

Оставалось надеяться, что Ковчег даст ей и то, и другое. И что она сможет справиться с тем, что найдёт.

Глава 3: Архивы забытых войн

На следующее утро

Проходя мимо главного корпуса университета, Тея

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.