Эпиграф:

«Человек есть существо, ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение.»

– Ф.М. Достоевский, «Записки из Мертвого дома»

– Может, тебе апельсинов принести? – голос прозвучал так, словно она предлагала не фрукты, а тайную услугу. – Но всё-таки скажи: чем ты болеешь? В больнице просто так не лежат. Я помню, на практике был мальчик… умер. От эндокардита. Или миокардита… Чёрт их разберёт.

Я смотрел на её обветренные губы, застывшие в полуулыбке. Она ждала от меня истории, маленькой драмы, чтобы скрасить больничный день. Мы знакомы меньше года, оба только закончили училища, работаем на скорой. Услышав, что она попала в больницу, решил зайти.

– А ты знаешь, – спросил я, и голос прозвучал глухо, будто дощечкой по мёрзлой земле, – что такое эндокардит?

Она смутилась, заморгала. Вопрос обезоружил.

Знаю ли я, что такое эндокардит? Знаю ровно настолько, чтобы ответить на зачёте и забыть.

Но дело не в знании. Дело в памяти. Как только слово-ключ задевает нужную скважину – прошлое обрушивается землетрясением. И ты уже не здесь. Ты – там.

Это слово стало ключом. Оно отбросило меня на три года назад, в липкую от талого снега весну.

Глава 1. Лабиринт без Минотавра

Каждый год учёбы в медицинском техникуме я проходил практику в маленьких отделениях нашей больницы. Больничный городок – убогая площадь, застроенная двухэтажными коробками из выцветшего кирпича.

С первого курса ты осваиваешь не медицину, а устройство: корпуса, знакомства, полезные связи. Учишься не лечить, а договариваться. И так из года в год.

На последнем курсе оставался последний бастион – реанимация. Трёхэтажное здание стояло особняком. Там царил другой порядок: никаких договорённостей, только работа. И я знал, что двухнедельной каторги не избежать.

Нас отправили троих: меня и двух девушек.

Карина – невысокая, черноволосая, с кукольными чертами лица. Тонкие плечи, хрупкие кисти рук, но при этом неестественно узкая талия и тяжёлые бёдра. При ходьбе колени тёрлись друг о друга, постукивая, как маятник. Её считали красивой – я считал безумными тех, кто так думал. Когда-то мы почти сблизились, но всё закончилось. Я узнал её настоящую: мелкую, скользкую, завистливую. Под маской великодушия скрывалось то, что я предпочёл забыть.

Вероника – девушка-симптом. Вокруг неё всегда выстраивалась очередь. Простая, ветреная, всеми любимая – и одноразовая. Своей доступностью она словно прятала что-то: стыд, пустоту или просто страх.

Я стоял у входа в реанимацию, курил и ждал. Найти это здание было нетрудно, но девушки опаздывали. Они не искали здание – они искали себя в отражениях витрин. Поднять взгляд выше горизонта для них было дико.

Наконец они появились. Шли, смеялись той липкой улыбкой, за которой скрывалась взаимная ненависть.

– Давно ждёшь? – крикнула Карина метров за двадцать.

– Только что подошёл, – соврал я.

«Ага, значит, тоже опоздал!» – их смех выражал торжество: мы все виноваты, значит, вина не так велика. Первый день начинался с коллективного опоздания на час.

Вероника юркнула в подъезд, не глядя на меня. Карина на пороге обернулась – укоризненно. Ей было обидно за эту глупость. Она хотела начать иначе, правильно. Но мы были те, кто есть.

Я раздавил окурок о кирпичную стену и шагнул внутрь. За дверью пахло хлоркой, старой капустой и чем-то ещё – неистребимым запахом страха и плоти.

Лабиринт принял нас.

Глава 2. Прописка в Царстве Мертвых

Дверь захлопнулась с глухим звуком, будто отсекла одну атмосферу от другой. Тишина здесь была не отсутствием звука, а особым веществом – густым, вязким, насыщенным шипением кислорода, писком аппаратов и мерным храпом из-за двери.

Из-за угла выплыла медсестра. Не человек – явление. Большая, грузная, в халате, который когда-то был белым, а теперь представлял собой карту её службы: пятна антисептика, бурые точки, похожие на старую кровь, разводы от чего-то химически едкого. Лицо – лунообразное, без единой мягкой черты. Глаза маленькие, заплывшие, но не тупые. Два чёрных камня, вмурованных в гранит. В них не читалось ни доброты, ни злобы – только глубокая, абсолютная осведомлённость.

– Практиканты? – голос низкий, хриплый, будто протёртый наждачной бумагой тысяч выкуренных сигарет. – Опоздали. Час.

Карина растянула губы в виноватой улыбке:

– Мы извиняемся…

– Меня зовут Галина Станиславовна, – перебила та, не глядя на неё. Взгляд скользнул по нам, оценивая не внешность, а потенциальную бесполезность. – За мной. И тихо. Здесь не клуб.

Она развернулась и поплыла по коридору. Мы потопали следом.

Остановилась у двустворчатых дверей с круглым окошком:

– Реанимация. Общие правила: маски, шапочки, бахилы – всегда. Руки – до локтя. Не садиться на койки. Не разговаривать громко. Не задавать дурацких вопросов при больных. Вопросы – мне.

– А что считается дурацким? – Карина выпрямилась, подчёркивая интеллектуальную вовлечённость.

Галина Станиславовна медленно повернула голову. Казалось, скрипнули шестерёнки:

– Любой, на который у меня нет времени, желания или возможности ответить. Дурацкий. Пошли.

Она толкнула дверь.

Холодный воздух ударил в лицо. Пространство залито неестественно ярким светом, не оставляющим теней. Койки, отгороженные синими ширмами. Отовсюду – равномерное, механическое дыхание аппаратов ИВЛ. Над одной из коек монитор чертил зелёные кривые – кто-то умирал, и машина спорила со смертью цифрами и графиками.

– Здесь лежат тяжёлые, – Галина Станиславовна махнула рукой. – Ваша задача – не мешать. Смотреть. Иногда – подать, подержать, убрать. Если мозги есть.

– А… они все без сознания? – Вероника спросила тихо, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, животная робость.

– Не все. Некоторым тяжелее всего. Лежат и слушают, как вокруг другие уходят. Весело, да? – без тени иронии. Констатация факта. – Идём дальше.

За ширмой мелькнула желтая отёчная рука, стянутая жгутами капельниц. Пальцы судорожно сжались. Не жест отчаяния – мышечная контрактура. Просто физиология.

Сестринская – тесная комната, заставленная шкафами с лекарствами и папками. На столе остывшая кружка и пепельница.

– Ваш угол, – Галина Станиславовна тяжело опустилась на стул, тот жалобно скрипнул. – Халаты тут. Размер один на всех. Формальность. Теперь по сути: смена с восьми до восьми. Ночные – с восьми до восьми. Отпроситься – только через заведующего и только если при смерти.

– А обед? – не выдержала Карина. – По Трудовому кодексу полагается…

Галина Станиславовна замерла. Посмотрела на неё, будто та заговорила на древнешумерском:

– Там люди за жизнь цепляются. Иногда – именно в обеденный перерыв. Твой кодекс им… до лампочки. Поешь, когда будет минутка. Или не ешь.

Вероника фыркнула.

– Это не шутка, – Галина Станиславовна не повысила голоса. – Это инструкция по выживанию. Либо встраиваетесь в ритм, либо вас сносит. И вы начинаете плакать в туалете. А мне потом убирать.

– А если станет плохо? От вида крови? – Карина не унималась.

– Тазик в туалете. Вырвешь – вернёшься. Кровь, рвота, экскременты – наша обыденность. Привыкайте. Или отчисляйтесь.

Вероника попыталась смягчить ситуацию:

– Мне кажется, нужно относиться по-человечески. С состраданием…

Галина Станиславовна подняла на неё каменные глаза:

– Сострадание – это в три ночи, на четвёртой бессонной смене, искать вены бабушке, чтобы без катетера не умерла. Ты злишься, устала, ненавидишь весь мир – но ищешь. Потому что иначе не можешь. А то, о чём ты говоришь – слюни. Они текут по щекам, а ты в это время не видишь, что у пациента остановилось дыхание. Поняла разницу?

Вероника опустила глаза.

– Ладно, – Галина Станиславовна встала, кости хрустнули. – Теория кончилась. Пойдёмте, покажу, как памперс меняют у взрослого мужика под центнер. Кто не готов – оставайтесь. Завтра будете делать сами.

За ширмой лежал огромный отёчный мужчина. Лицо серо-землистое, глаза закрыты. От него исходил тяжёлый запах пота, лекарств и чего-то ещё.

Галина Станиславовна двигалась методично, с грубой эффективностью. Её движения были лишены нежности, но и жестокости в них не было. Чистая механика. Ритуал обслуживания биологического объекта.

Карина стояла бледная, прикрыв рот ладонью. Вероника смотрела в пол.

– И… это мы должны будем делать? – выдавила Карина.

– А кто? Я? – Галина Станиславовна выпрямилась. – Вы здесь учиться. Учиться – значит делать. С завтрашнего дня – по графику.

– Но это же унизительно! – вырвалось у Карины. – Для него, для нас!

Галина Станиславовна посмотрела на неё долго и пристально:

– Болезнь унизительна. Смерть унизительна. Лежать голым, в дерьме, беспомощным – унизительно. Наша работа – не убрать унижение. Это невозможно. Наша работа – не дать ему умереть от этого унижения. От пролежней, от сепсиса. Мы поддерживаем жизнь, пока врачи чинят то, что сломалось внутри. А чувства… свои чувства оставьте за дверью. Они здесь – роскошь.

Мужчина на койке застонал – глухо, бессознательно. Из открытого рта вырвался пузырь слюны.

– Видите? – Галина Станиславовна без эмоций. – Ему всё равно, унизительно или нет. Ему плохо. Это единственный факт, который имеет значение.

Вечером мы вышли на улицу. После шока первых часов, после вида катетеров, дренажей, ран – воздух показался невероятно сладким.

Шли молча. Даже Карина не находила слов. Её мир треснул. Мир Вероники – тоже.

Я чувствовал странное, тревожное возбуждение. Будто заглянул за кулисы спектакля под названием «жизнь» и увидел там не актёров, а ржавые механизмы и грязные вёдра с краской. Зрелище было отвратительным. Но это была правда.

Вспомнил разговоры друзей о новых кроссовках, о том, кто с кем спит. Представил, как они сейчас закупают выпивку, готовятся к очередному забытью. Всё это показалось не просто глупым – кощунственным. Пляска на кладбище.

Девушки молча сели в автобус, даже не попрощавшись. Я остался.

Смотрел на освещённые окна трёхэтажного корпуса. Где-то там лежали те, кто смотрел в окно. Их взгляд был слишком спокойным. Слишком понимающим.

Я ещё не разговаривал ни с одним больным. Но знал, что эти встречи неизбежны.

Закурил. Дрожь шла не от холода – изнутри. Будто во мне треснула старая, самоуверенная скорлупа. И из трещины потянуло холодным, честным воздухом реанимации.

– Добро пожаловать, – прошептал я и сделал глубокую затяжку, ощущая, как дым обжигает лёгкие. Живые, здоровые, пока ещё ничем не примечательные лёгкие.

Глава 3. Топография беспамятства

Я смотрел на автобус, хрипло урчащий на остановке, и видел в нём только жестяную коробку, набитую усталыми лицами. Цикл: из больницы в дом, из дома в магазин, обратно. Механическое движение без цели.

Ноги сами понесли меня прочь от остановки. Идти. Просто идти, чтобы шаги отмеряли ритм мыслям.

Реанимация. Слово жило во мне паразитом. Я пытался осмыслить увиденное, но мысли разбегались. Переосмыслить? Слово громкое. Будто у меня было что-то цельное, что теперь нуждалось в ремонте. Не было. Был хаос. А сегодня на этот хаос вылили ушат реальности. Реальности плоти, которая болеет, пачкается и умирает не красиво, а грязно, нелепо, унизительно. Там, за дверью с круглым окошком, страдание было не абстракцией, а материей. Конкретной, вонючей, осязаемой. Её нельзя обсудить за рюмкой – её можно только убирать.

Я усмехнулся собственному вопросу «что теперь?». Просветления не было. Была только тяжесть, будто в меня залили свинец. И вопрос: как с этим жить? Как дышать, зная, что воздух пахнет не свободой, а хлоркой и разложением?

Город лежал передо мной – серый, унылый, застроенный пятиэтажками-близнецами. Хрущёвки стояли как надгробия над чьими-то надеждами. Штукатурка облупилась, обнажая больную кирпичную плоть. Из окон доносились пьяные крики, плач детей, попса из дешёвых колонок. Не жизнь – шум, которым заполняли пустоту.

Я шёл, и под ногами хрустел мусор. Воздух был холодным и влажным, но хотя бы без больничного запаха. Детская площадка с ржавыми качелями – пустая. Даже дети понимали бессмысленность игры в этом месте.

Вот техникум. Трёхэтажное здание из тёмного кирпича в сумерках напоминало огромный череп. Здесь не учили медицине – учили процедуре. Алгоритму выживания в системе, где главное – не здоровье пациента, а диплом, дающий право на такую же унылую клетку. Я ускорил шаг.

Общежитие. Серая панельная коробка в трещинах. Здесь, в каморке на третьем этаже, я когда-то существовал. Пока меня не выселили. Формально – за пожар от непотушенной сигареты. На самом деле – за несоответствие. Комендантша сказала тогда: «Ты тут не приживаешься». Она была права. Я нарушал их тихий, лицемерный порядок.

У подъезда, под мигающим фонарём, стояли двое.

Павел – невысокий, вертлявый, с вечной улыбкой, похожей на физиологический рефлекс. Его восторг перед любой ерундой казался мне теперь страшнее любой депрессии. Он строил картонный мир из дешёвых аффирмаций и жил в нём, добровольно ослепнув.

Алексей – простой, прямой. Стоял, слушал Павла и курил, выпуская дым сквозь зубы. Лицо ничего не выражало – только настороженность, как у дворовой собаки, чующей неправильность в воздухе. Он не строил иллюзий. Просто терпел, что всё – как есть.

Я закурил в тени. Мысль подойти, рассказать им о сегодняшнем – о реанимации, о Галине Станиславовне, о памперсе под центнер – показалась дико смешной. Павел бы захлопал в ладоши, превратив ужас в «бесценный опыт». Алексей бы хмыкнул и предложил забыть. Ни то, ни другое мне не было нужно. Между нами легла стена – трёхэтажное здание реанимации.

Я развернулся и пошёл прочь.

Путь лежал через путепровод. Длинный бетонный мост, перекинутый через железнодорожные пути, – место, о котором шептались. Сюда приходили не перейти, а остановиться. Подумать о вечном. Или о конце.

Внизу лежали рельсы – две тонкие блестящие линии, уходящие в темноту. По ним изредка проносились товарняки, ревущие чудовища из ниоткуда в никуда. Их гудок был криком, полным непонятной тревоги.

Я опёрся локтями о холодный парапет. Здесь, говорили, заканчивали. Подростки, не сдавшие сессию. Мужчины, потерявшие работу. Женщины, которых бросили. Они поднимались сюда, смотрели на рельсы и делали шаг. Не прыжок – шаг. К тишине.

Раньше я думал об этом как о слабости. Теперь – иначе.

«Слабость – это терпеть, – подумал я. – Терпеть эту больницу под названием жизнь. Притворяться, что всё в порядке, как Павел. Заглушать боль, как Алексей. А шагнуть вниз – разве это не требует чудовищной силы?»

Может, самоубийцы не беглецы. Может, они – бунтари. Самые последовательные. Они выходят из игры, где правила неясны, а выигрыш иллюзорен.

Я вспомнил того, кто вкатывал камень на гору. Вечный труд, лишённый смысла. Сизиф моего города не катил камень – камень лежал на нём. Камень бедности, пьянства, одиночества. И он смотрел на рельсы.

Если жизнь – большая больница, где ты либо пациент, либо санитар, то уход из цикла – не единственный ли честный поступок?

Я смотрел вниз. Темнота сгущалась. Где-то вдалеке мигал красный огонёк семафора.

И вдруг я вспомнил запах. Не запах смерти – запах борьбы. Пот Галины Станиславовны, смешанный с лекарствами. Её каменное лицо над гноящейся раной. Её руки – грубые, но делающие своё дело. Чётко, методично, без суеты. Она не верила в чудо. Она просто делала то, что должно.

Это ведь тоже бунт. Тихий, ежедневный, упрямый бунт против хаоса распада. Её камень Сизифа – тело очередного безнадёжного пациента. Поднять, обтереть, перевернуть. И завтра – то же самое. Бесконечно. И в этом действии – отрицание смерти. Пока я действую, существует не только распад, но и усилие против него. Пусть тщетное. Но усилие.

Я не хотел умирать. Мысль о разрушении этого тела вызывала тошноту. Но я понимал тех, кто шагнул. Впервые – понимал изнутри.

Закурил новую сигарету. Старый окурок полетел вниз, в черноту, и погас, не долетев.

Пошёл дальше.

Город менял кожу: хрущёвки сменялись облупленными деревянными домами, покосившимися заборами, бараками послевоенной постройки. Воздух пах дымом из печных труб и сладковатой гнилью помоек. Ларьки, когда-то центры жизни, стояли заколоченными, покрытыми ржавчиной.

Возле одного из них на картоне лежала тёмная фигура. Бомж. Не шевелился. Спал или мёртв? Грудь чуть приподнималась. Для мира разницы не было.

Я шёл и думал. Мысли уже не метались – текли тяжёлой, тёмной рекой.

Реанимация была лупой, через которую я увидел этот город. Он и есть большая, плохо пахнущая реанимация. Одни лежат в своих квартирах-койках, умирая от скуки и водки. Другие – в халатах системы, как Галина Станиславовна, механически поддерживают их. Смерть здесь не трагедия, а статистика. Освободившаяся койка. Строчка в отчёте.

Мы все – пациенты или санитары – существуем в пространстве отсроченного конца. И единственная реальность – холод парапета под ладонью, вонь помойки, пустота в кармане. Всё остальное – разговоры о будущем, амбиции, влюблённости – анестезия, чтобы не слышать тиканье внутренних часов. Я тоже был под кайфом. Под кайфом собственного цинизма. Сегодня мне вкололи противоядие.

Дошёл до дома. Двухэтажный, грязно-серый особнячок дореволюционной постройки, втиснутый между таким же облезлым домом и забором склада. Моя съёмная клетка на втором этаже. Лестница скрипела, пахло кошкой и сыростью. Ключ, как всегда, сдался с третьей попытки.

В прихожей не стал включать свет. Прислонился к стене. Тишина здесь была не насыщенной, как в реанимации, а пустой, квартирной, мёртвой. Тишина одиночества, которое вдруг перестало быть привычным фоном и стало осязаемым объектом, давящим на перепонки.

Закурил в темноте. Кончик сигареты вспыхивал, озаряя на миг угол комода, тень на стене. Дым стелился в спёртом воздухе.

Я слушал, как бьётся сердце – слепой, примитивный мотор, поддерживающий во мне жизнь, о смысле которой я не имел понятия. Но жизнь продолжалась. Упрямо, вопреки всему. Как работа Галины Станиславовны. Как движение поезда по рельсам.

Докурил, раздавил окурок о подошву, бросил в пустую банку. Звук в тишине был оглушительным.

– Завтра снова туда, – подумал я без эмоций. Без страха, без отвращения, даже без любопытства. С чувством необходимости.

Глава 4. Теория хаотических связей

С кухни, залитой жёлтым больным светом, я шагнул в коридор, потом в пустую комнату, потом в спальню. Квартира была моим личным музеем распада.

Кухня – алтарь систематического забвения. Стол, покрытый клеёнкой в цветочек, которую давно не видно под слоем грязи, сигаретных ожогов, засохших пятен. Стулья с протертыми сиденьями, один – сломанный, сослан на балкон. Сервант с мутными стёклами, за которыми пылятся пустые бутылки и старый сервиз. Стены цвета прокуренного зуба – никотиновый налёт въелся в штукатурку. Здесь, за этим столом, происходили мои ритуалы: бутылка, закуска, провал. Утром – пустота, будто часть меня вырезали и выбросили.

Я открыл холодильник. На полках – засохший сыр, яйца, банка с мутными огурцами. И две бутылки водки. Дешёвой, прозрачной, привычной. Я взял одну, поставил на стол.

Внутри заспорили голоса. Один требовал анестезии: день был слишком тяжёлым, слишком настоящим. Другой, холодный, только родившийся сегодня, спрашивал: «А в чём смысл? Ты видел, как люди справляются без химии – делом. А твоё пьянство – это капитуляция». Я представил завтрашнее утро: трясущиеся руки, похмелье, взгляд Галины Станиславовны. И отвёл руку от бутылки.

Пусть стоит. Испытание.

Я пошёл в спальню. Там, на кровати, спал Вафля – рыжий комок, свернувшийся в идеальный круг. Кот появился здесь неделю назад, и его история была достойна отдельного рассказа.

Тот вечер в баре. Шум, мигающий свет, липкий пол. Я за стойкой, в своей обычной роли – бармен, слушатель, исповедник. Она прорвалась сквозь толпу, маленькая, хрупкая, в розовой куртке не по сезону. Глаза огромные, в них смесь испуга и решимости.

– Эй! Можно тебя на секундочку? – крикнула она, перекрывая музыку.

Я наклонился.

– Салфетку и ручку!

Я протянул. Она что-то быстро написала, сложила салфетку и сунула мне в руку.

– Позвони! Обязательно! Мне есть что рассказать!

И исчезла. На салфетке – номер и имя: «Анна». И смайлик.

Такие салфетки я получал часто. Обычно они летели в мусорку. Но в этой Анне было что-то живое, не наигранное. Не охотница – заблудившийся ребёнок.

После смены, уже под утро, дома, пьяный и уставший, я нашарил её салфетку среди прочего мусора в кармане. Набрал номер. Она ответила сразу, будто ждала.

Мы говорили минут пять. Она была у подруги, но та скоро уезжала. В её голосе слышалась растерянность.

– Хочешь… зайти? – спросил я. – Ко мне.

Пауза. Потом: – Давай.

Я сходил в круглосуточный ларёк, купил вина, сигарет, шоколада. Стоял под фонарём, курил, ждал. Думал о том, как люди в темноте хватаются друг за друга, чтобы не замёрзнуть в одиночестве. Даже если это тепло – от сырых гнилых веток, дым и копоть – лишь бы не ледяная пустота.

Она пришла не одна, с подругой. Та оглядела меня, что-то шепнула Анне и ушла. Анна подошла. В свете фонаря она казалась ещё моложе.

Дома было холодно. Я включил обогреватель. Мы сели на складной диван в пустой комнате. Я налил вина в две не совсем чистые чашки.

– Холодно у тебя, – сказала она.

– Да.

Она пила маленькими глотками, морщилась от кислого дешёвого вина. Потом начала говорить. Сначала неуверенно, потом – водопадом.

Она приехала из большого города. Мечтала стать журналисткой, но не хватило двух баллов. Двух проклятых баллов. Теперь работает в магазине, раскладывает товар по полкам. Родители не понимают. Подруги разъехались. Город, где она живёт, «медленно умирает, как старый человек». Иногда по ночам, когда магазин закрыт, она включает музыку и танцует между стеллажами, представляя, что она на сцене.

Я слушал. Её откровенность была пугающей – она выплёскивала всё первому встречному. Почему? Потому что я – чистый лист, мусорное ведро для эмоций, человек, которого она больше никогда не увидит.

Потом она спросила: – А ты? Как ты тут оказался?

Я молчал долго. Потом рассказал. Про школу, где был «перспективным». Про то, что случилось потом – эпизод, который перевернул всё, но о котором я не говорю вслух. Про армию, где абсурд стал нормой. Про череду унизительных работ. Про случайную встречу в общежитии, которая привела меня в бар. Про то, что вся моя жизнь – цепь случайностей, хаос, где ты просто пылинка.

Она слушала, не перебивая. Потом усталость взяла своё – глаза стали стеклянными, веки тяжёлыми.

– Тебе пора спать, – сказал я.

Я уложил её на диван, укрыл старым одеялом. Она свернулась калачиком и почти сразу уснула.

Я постоял в дверях, глядя на тёмный силуэт. Хрупкое, доверчивое существо в моей берлоге. Странное чувство шевельнулось внутри – не влечение, не страсть. Отстранённая нежность, смешанная с жалостью. К ней, ко мне, ко всем нам, хватающимся за чужие руки в темноте.

Я вернулся на кухню. Достал вторую бутылку. Налил в чашку, выпил. Облегчения не пришло – только пустота стала осязаемее.

Курил в темноте, слушая тиканье часов. Думал о том, что жизнь – слепой дилер, раздающий карты без правил. Одним – смерть отца, другим – проваленные экзамены, третьим – пустые салфетки с номерами в прокуренных барах. И мы всё равно играем. Потому что сам процесс создаёт иллюзию смысла.

Допив, я заглянул в комнату, где спала Анна. Тишина. Лёг, не раздеваясь.

Утром её не было. На столе лежала записка: «Спасибо. Было честно. Уезжаю. Аня». И смайлик. Я скомкал бумажку и бросил в ведро.

Через неделю, в три ночи, в дверь позвонили. Настойчиво, долго. Я открыл. На площадке стоял парень в капюшоне, в руках – рыжий котёнок.

– Держите, – сунул он мне комок. – Аня передала. Сказала, вам будет не одиноко. Она уезжает.

И убежал.

Котёнок дрожал, жалобно мяукал. Я занёс его в квартиру, поставил на пол. Он обнюхал линолеум, чихнул, потёрся о ногу и заурчал, как маленький неисправный моторчик.

Так появился Вафля. Абсурдный подарок от мимолётной тени. Сначала я злился – ещё одна обуза. Потом привык. Он стал частью пейзажа: немой свидетель моих пьянок, тёплый комок на краю кровати, требовательный голос по утрам. Он не любил меня – терпел. Как терпят источник тепла и еды. В этой честной, биологической связи было больше правды, чем в любой человеческой привязанности.

Сейчас я гладил его во сне. Воспоминание растворилось, оставив только этот факт: вот кот, вот я, вот жизнь. Цепь случайностей.

Я вернулся на кухню. Бутылка стояла на столе. Я смотрел на неё долго. Потом налил. Поднёс к губам.

«За что?» – спросил я беззвучно. Ответа не было.

Я выпил. Огонь обжёг горло, разлился теплом. Мир смягчился, границы размылись. Эксперимент над собой был отменён. Не из-за слабости – из понимания: в этой игре без правил пьянство – один из немногих доступных ходов. Проигрышный, тупиковый, но мой. Свобода выбрать форму поражения.

Я налил ещё.

Глава 5. Театр химических превращений

Я выпил – и началось превращение.

Не просто опьянение. Метаморфоза. Каждая молекула этанола закрашивала серую реальность яркими красками. Из солнечного сплетения растекалась тёплая патока, заполняя пустоту в груди, холод в желудке, узлы тревоги у висков. Острые мысли сглаживались в обкатанные гальки. Тяжесть таяла, оставляя невесомость. Губы сами потянулись в улыбку.

Алкоголь был не сывороткой, выпускающей чудовище, – он был противоядием от него. Моё трезвое «я», видящее гниль и абсурд, – вот настоящее чудовище. А дешёвая водка превращала его обратно в человека. Я становился глупее – и в этом было спасение. Мир упрощался до понятных реакций: выпил – тепло, закурил – спокойно. Проблемы не исчезали, они становились фоном для простого спектакля под названием «Сейчас».

Я налил ещё, смакуя. Выпил. Голова закружилась приятно, как в детстве на качелях. Я встал – ноги слушались идеально, движения были плавными, грациозными. Пошёл в спальню.

Вафля сидел на кровати в луче фонаря и вылизывал лапу. Увидел меня, остановился, уставился жёлтыми глазами.

– Вафлик, – сказал я неожиданно тепло. – Иди ко мне, дружок.

Он не пошёл. Но и не убежал. Я протянул руку – он позволил себя погладить. Шерсть оказалась мягкой, живой. Я гладил его, и вдруг его мурлыканье усилилось, превратилось в басовитый урчащий мотор.

– Вот видишь, – сказал я. – А ты говоришь, я злой. Я хороший. Просто устаю.

В трезвом состоянии такой монолог показался бы идиотизмом. Сейчас он казался единственно верным. Вафля стал не просто животным – соратником, немым свидетелем. Простая, честная связь без претензий.

Я огляделся. Комната преобразилась. Физически ничего не изменилось: тот же треснувший шкаф, та же железная кровать, грязные окна. Но смотрелась она иначе. Не камера – скромное уютное пристанище. Пыль – просто пыль, которую можно подмести когда-нибудь. Пятно на потолке – забавная абстракция. Критик внутри уснул. Оставался довольный обитатель.

Пустая комната с диваном теперь казалась не зловещей, а просторной, полной потенциала. Кухня – не алтарь забвения, а просто кухня. Прокуренные стены – история, налёт времени. Бутылка на столе – не символ бегства, а приятный аксессуар, гарантия тёплого вечера.

И тут меня осенило: сегодня воскресенье. В бар не надо. Весь вечер – мой. Чистый холст времени.

Первая мысль – позвонить Павлу и Алексею. Но я сморщился: Павел со своим картонным оптимизмом был бы фальшивой нотой, Алексей с тяжёлым недоверием – убийцей веселья.

Нужен кто-то другой. И я вспомнил про Сергея.

Сергей работал официантом в том же баре. Мы не дружили, но были братьями по оружию в войне со скукой. Он был моей полной противоположностью: светлый, не рефлексирующий, живущий. Высокий, под метр девяносто, спортивный. Красивый – по-голливудски, с правильными чертами и белоснежной улыбкой. Но главное – его причёска. Он отрастил волосы до плеч и укладывал их в высокую, помпезную конструкцию с помощью геля и лака. Волосы держались, как скала. За это в баре его прозвали «Улей». Он гордился прозвищем. Сергей не мучился вопросами о смысле – он просто жил.

Я набрал его номер.

– Серёг, привет. Вечер свободный? Водка на столе, компания подкачала.

– О! – в его голосе мгновенно оживление. – Водка? А я как раз туплю в сериал. Можно размяться.

– Заскочишь? И захвати кого-нибудь, а то одиноко.

Он засмеялся понимающим смешком:

– Понял. Знаю пару девчонок, скучают. Притащим развлечение.

– Идеально. Жду.

Я выпил ещё для закрепления и начал готовиться: сгрёб мусор со стола, протёр его тряпкой, расставил три чистых стакана. Атмосфера важнее порядка.

Через полчаса в дверь постучали – фирменный стук Сергея. Я открыл.

На площадке стоял он: чёрная водолазка, свежие джинсы, на плече кожаная куртка. «Улей» блестел, как шлем. А за его спиной, смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, стояли три девушки.

– Входите! – я распахнул дверь. – Располагайтесь!

Сергей представил их на ходу:

– Это Катя, Лена и Света. Девчонки из училища.

Я быстро оценил их. Катя – невысокая, жилистая, с медно-рыжей мальчишеской стрижкой и насмешливыми глазами. Лена – полноватая, с круглым добрым лицом и большими голубыми глазами, одета просто, даже бедно. Света – тихая блондинка с длинными прямыми волосами, смотрела в пол, на лице – виноватая полуулыбка.

Мы переместились на кухню. Стол стал центром вселенной. Я разлил по первой.

– За встречу!

Чокнулись. Девушки поморщились, но выпили. Лёд треснул.

И понеслись диалоги – длинные, весёлые, глупые, прекрасные в своей простоте. Алкоголь делал меня очаровательным. Я шутил легко, без цинизма, рассказывал анекдоты, задавал вопросы. Девушки раскрывались, как бутоны.

– Вы откуда? – спросил я, подливая по второй.

– Местные, – ответила Катя, ловко закуривая. – Учимся в ПТУ.

– На кого?

Катя – на повара-кондитера: «Хочу свой ресторанчик открыть, без химии». Лена, смущаясь, – на бухгалтера: «С цифрами всегда ладила». Света, покраснев, прошептала: на маляра-штукатура: «Красить люблю. Цвет может всё изменить».

Я слушал, кивал, рассуждал о важности качественных продуктов, о строгости отчётности, о психологии цвета. Они отвечали взаимностью.

– А ты сам откуда? – спросила Катя, изучающе глядя на меня.

– Коренной, – засмеялся я. – Просто мало с кем общаюсь.

– Он у нас бармен первый сорт, – вступил Сергей, хлопая меня по плечу. – Девчонки от него штабелями.

Я смущённо махнул рукой.

Разговор лился легко. О музыке, фильмах, сплетнях. Сергей травил байки из бара, девушки – истории из училища. Смех звенел, перекрывая тиканье часов. Дым сигарет висел под потолком, но теперь это был дым общения, а не саморазрушения.

Квартира преобразилась. На неё надели картонную маску веселья. Грязь стала незаметна, обои – тёплым фоном, старый стол – алтарём. Иллюзия была полной. Я верил в неё. Они, кажется, тоже.

Прошло часа два, а может, три. Первая бутылка опустела. Сергей с комической важностью перевернул её, постучал по донышку:

– Пуста, братва. Пеликан плачет.

– Не беда, – я встал. – Серёг, пошли в магазин. Мария ещё работает.

– Ага! – подхватил он. – Девчонки, мы щас, стремительным домкратом. Ждите.

Мы накинули куртки, вышли. Ночь была холодной, ветреной. Осенний ветер выл в проводах, гнал по асфальту листья. Он ударил в лицо, освежив пьяную эйфорию, сделав её острее.

Мы зашагали к ларьку «У Марии». Я чувствовал себя на вершине мира. Алкогольный Доктор Джекил полностью вытеснил трезвого мистера Хайда. Тот сидел где-то в тёмной яме сознания и тихо стонал.

В ларьке было пусто. Мария, женщина лет пятидесяти с вечно усталым лицом, вздохнула при виде нас:

– Мальчики, опять? Добрые люди спят.

– Мария, золотце! – провозгласил Сергей. – Нам три бутылочки «Беленькой», первой свежести!

Мы заплатили смятыми купюрами. Мария упаковала водку в тонкий полиэтиленовый пакет. Сергей послал ей воздушный поцелуй, и мы вышли.

Ветер усилился. Я захотел закурить. Достал зажигалку, попытался прикрыть пламя ладонью, но ветер задувал снова и снова.

– Чёрт, – пробормотал я. – Держи, Серёг.

Протянул ему пакет. Он взял одной рукой. Я снова попытался прикурить, сгорбившись, прикрывая огонёк. В этот момент Сергей, перекладывая пакет, споткнулся о чугунный ободок люка.

Я услышал звон. Не один – несколько. Хрустальный, чистый, беспощадный. Так бьётся что-то важное.

Я обернулся.

Сергей стоял, застыв, с глупым выражением на лице. Его «улей» пострадал от ветра, пряди свисали на лоб. У ног, на асфальте, лежал тёмный пакет. Из него медленно вытекала прозрачная жидкость, смешиваясь с пылью. Вокруг, сверкая в свете фонаря, лежали осколки стекла. Три бутылки. Вдребезги.

– Ты… что сделал? – спросил я тихо. Голос потерял бархатистость, в нём зазвучали знакомые острые нотки.

– Он выскользнул, – пробормотал Сергей. – Пакет скользкий…

– Я просил держать, а не жонглировать!

– Ты сам толкнул меня!

– Я стоял как вкопанный! Это ты со своим «улеем» не видишь, куда прёшь?

– Иди ты! – его лицо исказила злоба. – Три бутылки! Мои деньги там тоже были!

– Твои? Ты заплатил хоть рубль? Я всё платил!

– А кто девчонок привёл? Кто настроение создавал?

Перепалка нарастала, сметая остатки здравого смысла. Мы стояли друг напротив друга, два пьяных идиота, над лужей разлитого «счастья», под вой ветра.

Потом – толчок. Сергей поскользнулся, упал на колени в грязь. Вскочил, бросился на меня. Короткая, уродливая, жалкая драка. Удар по лицу – в глазах потемнело. Я ответил. Мы сцепились, тяжело дыша перегаром и злобой, потом расцепились и отпрянули.

У меня текла кровь из носа. У него была рассечена бровь – алая кровь заливала красивое лицо, капала на «улей», превращая его в окровавленный хохол.

– Кончено, – выдохнул он с ненавистью. – Ты конченый человек. Сиди в своей дыре один. Сгниёшь со своим котом.

Он развернулся и пошёл прочь, спотыкаясь, прижимая руку к брови.

Я остался один. Эйфория испарилась без следа.

Побрел к дому. Поднимаясь по лестнице, услышал из-за двери девичий смех. Они ждали. Я открыл дверь. Три пары глаз уставились на меня – окровавленного, с пустыми руками.

– Где Серёга? – спросила Катя.

– А водка? – тихо добавила Лена.

– Водки не будет, – сказал я плоским голосом. – Разбили. Мы поссорились. Он ушёл.

Повисло тяжёлое молчание. Маска упала.

– Вечеринка закончена, – добавил я с ледяным безразличием. – Кто хочет – может идти.

Девушки переглянулись. Катя встала первой, лицо стало презрительным. Лена последовала за ней. Они засеменили к выходу, бормоча что-то невнятное. Света задержалась на секунду, посмотрела на меня с растерянностью и молча вышла.

Дверь закрылась. Тишина вернулась – густая, тяжёлая, знакомая.

Но не совсем. Раздался стук. Я открыл – вернулась Света. Села на диван в пустой комнате, обхватила колени руками.

– Ты… почему не ушла? – спросил я.

– Некуда, – просто сказала она. – Общага закрыта. Подруга ушла с Катей.

В её голосе не было ни упрёка, ни надежды. Простая констатация.

– Оставайся, – сказал я.

Я нашёл на кухне забытую бутылку кагора. Мы выпили молча. Потом она зевнула и поплелась в спальню. Я остался на кухне, курил, слушая вой ветра.

На рассвете, шатаясь, прошёл в спальню. Она спала на краю кровати. Я лёг, с другой стороны, не раздеваясь. Между нами лежала пропасть усталости. Но в темноте чувствовалось слабое тепло другого живого существа.

Утро пришло как катастрофа.

Похмелье обрушилось всей тяжестью. Голова сжималась тисками, во рту – сухость, как наждак, желудок скручивало. Свет резал глаза.

Я открыл глаза. Комната снова была прежней – затхлой, грязной камерой. Пыль в луче света. Куртка на полу, пустые пачки, чашки с остатками вина. Запах – тошнотворная смесь табака, пота, перегара и дешёвого парфюма.

Я поднялся, держась за стены. Рядом спала Света. Я не стал её будить.

На кухне меня встретила мерзость. Опустошённая бутылка, окурок в грязном стакане, пятна на клеёнке, смятые пачки. Всё это в жёлтом, безжалостном утреннем свете выглядело как вещественные доказательства падения. Выставка собственного ничтожества.

Я был трезв. Абсолютно, болезненно трезв. Мистер Хайд вернулся, отягощённый вчерашним стыдом. Я сел, закурил – дым вызвал кашель, подчеркнул горечь.

Я думал. О театре химических превращений. О том, каким обаятельным, добрым, человечным я был под алкоголем – и как быстро, по одной случайности, превратился обратно в злобного монстра. Кто из них настоящий? Оба. Просто для активации одного требовался химический реагент. Он создавал иллюзию жизни – и беспощадно её разрушал, оставляя руины и похмелье как расплату.

Нужно было собираться на практику. Я умылся ледяной водой, привёл себя в порядок. Прошёл мимо спальни – Света ещё спала. Оставил её. Ещё один случайный гость.

Вышел. Утренний воздух обжигал лёгкие, болезненно контрастируя с внутренней грязью.

Идя по маршруту, видел следы вчерашнего: разбитый пакет у люка, примёрзший к асфальту, осколки стекла, засохшие бурые лужицы, тёмные пятна крови. Гадость. Примитивная, отвратительная гадость без оправданий.

Шёл, опустив голову, думая: я неудачник, алкоголик, одиночка.

И снова – путепровод. Ноги сами принесли. Я поднялся, опёрся локтями о холодный парапет. Внизу лежали рельсы – безжизненные, неумолимые.

Вдалеке, на горизонте, появилась крошечная точка. Она росла. Гул нарастал. Поезд. Товарняк, несущийся из ниоткуда в никуда. Его гудок, протяжный и тоскливый, прорезал утреннюю тишину.

Я стоял и смотрел, как он приближается. И ждал.

Глава 6. Проникновение

Поезд не приближался – он нарастал. Из точки превращался в гул, из гула – в ослепительное ревущее чудовище из стали и дыма. Он был чистым воплощением закона инерции: масса, приведённая в движение, не может остановиться сама. Простота: сталь, скорость, направление. Финальное решение.

Шаг. Всего один шаг. Перенести тяжесть тела – и позволить гравитации сделать остальное. Назад – к скрипящим половицам жизни, к грязному свету, к вопросам без ответов. Вперёд – к мгновенному разрешению всех вопросов.

Я стоял, вцепившись в парапет так, что побелели суставы. Гул заполнял сознание. Мысли выстреливали осколками:

«Галина Станиславовна склонится над разорванным телом: «Молодой. Глупый. Уборка займёт три часа». Карина и Вероника пройдут мимо, ахнут и через пять минут засмеются над новой шуткой. Сергей скажет в баре: «Слышали про того бармена? Всегда был странный». Кот Вафля будет мяукать у пустой миски, пока не сдохнет с голоду. Анна через месяц найдёт новость в соцсетях и даже не поймёт, что это тот самый парень. Город даже не моргнёт. Очередная строчка в ведомости. Очередной свободный метраж в морге. Всё».

В глазах выступила влага – не слёзы, просто реакция организма, который уже почти смирился, но инстинкты яростно протестовали.

Поезд был уже так близко, что я видел ржавчину на бортах, болтающиеся цепи, тени в окошках тепловоза. Воздух сгустился от гула и запаха неотвратимости.

«Нет».

Это не было словом. Это был взрыв животного инстинкта самосохранения. Я резко отпрянул от парапета, развернулся и зашагал прочь. Не побежал – ушёл. Выбрал не жизнь – выбрал продолжение. Этого дня. Этой практики. Этого абсурда.

Сердце колотилось в горле. Я шёл, не видя города, глядя под ноги, на трещины в асфальте.

На углу у киоска стояли Павел и Алексей. Павел что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Алексей молча жевал жвачку, глядя в пространство. Утреннее солнце выхватывало их фигуры из серости.

Я остановился. Рука полезла за сигаретой. Меня охватило желание подойти, хлопнуть Павла по плечу, вывалить на них всё: про Сергея, про разбитые бутылки, про драку, про Свету, про утро, про поезд. Простым языком, как анекдот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.