Ара Богданян
Ожившие по ошибке

От Автора/1. Школа, где Пушкин плачет

– «Называй меня Стюля, каждый, кто считает, что банальности типа Юля тут не проканают, ....Так начиналась известная песня Скелетонов из популярной рекламы йогуртов, глазырованных сырков и творожков с кусочками желе. Помню, как мальчишкой, я даже принимал участие в школьных шуточных конкурсах, накрасив себя Скелетоном-Диджеем, и трое ребят рядом со мной изображали Басту, Жорика и Стюлю, и мы вместе, с восторгом применяя на себя образ этих Скелетов-Подростков, пели – «Скелетон Я». Да уж, эти Скелетоны были словно идеальным воплощением нас, московских школьников 2000-ых, которые охотно открывались технологическим новинкам, таким как мобильники вроде – Nokia 3310 (тогда это был просто невероятный супер-телефон, с игрой в популярную Змейку) или гаджетам вроде всеми обожаемого Тетриса. Что уж говорить о Макдональдсе … Помню себя в футболке с изображением костей, которую надевал в школу – обязательно. Мы пытались подражать этим Скелетонам, сами не зная почему, – они так быстро стали олицетворением нашей московской подростковой жизни, что мы иногда воспринимали их живыми, реально существующими друзьями, которые тусуются с нами каждый день. Удивляюсь, что я до сих пор помню их образ и характеры, и даже черепашку «Ракета» (ручная черепаха-скелет), которая была неизменным спутником этих Скелетонов. Мне больше запомнился Диджей, носящий кепку задом наперёд, с наушниками на шее, обязательно с пультом или диском в руке, и со своим вечным рэпом, – можно сказать, самый продвинутый из группы, следящий за трэндами, и конечно не мыслящий себя без музыки и вечеринок, с его – клубникокольно (игра на слове «прикольно» + отсылка ко вкусу йогурта) или – забивай на скуку – включи бит, запилим микс, отожжём на тусе .... Именно ему я и подражал, причём можно сказать, ни по своей воле, потому что на конкурсе Скелетонов, где каждый класс исполнял песню и выбирали лучших, мне просто сказали: «так, ты у нас стопроцентный Диджей, встань туда и запили рэп про йогурт». Я даже не знаю, почему так решили, но наверное из-за внешности, да ещё и волосы у меня тогда были накрашенные, стильные. Но рэп … боже, как я был далёк от этого, вообще не мой жанр. Но слава богу я справился, мои запинки попадали под ритм, и это веселило всех собравшихся и жюри, им доставляло удовольствие наблюдать как я ритмично запинаюсь, произнося слова не полностью.

Именно те воспоминания, те образы из детства и стали далеким, но ярким вдохновением для персонажей этой книги. Но только отчасти, потому что эта книга стала больше, чем я предполагал, и пока я её писал, в ней стрельнули неожиданные краски и другие глубины. История как будто начала жить сама, уже не слушаясь меня, и это очень круто, я люблю такие сюрпризы.

Так что: устраивайтесь клёво и шевелите костями. Погнали!

***

Москва 2000-ых, серые стены школы имени Пушкина ещё помнят те времена … Когда-то здесь учились, сочиняли, потом уже будущие, порой великие писатели, выводили свои первые строчки; здесь росли выдающиеся математики, люди науки, уже тогда начинали конструировать роботов настоящие гении инженерной мысли, – хотя, если честно, таким инженером был только один, Иван Иванович, но о нём позже … Отсюда выходили и известные профессора, преподаватели: вообще, талантливые люди. Но сегодня эти стены не узнать; тут торопливые шаги двоечников, измученные коридоры терпят постоянную беготню, мат, хулиганьё, орущих, дерзких подростков с их колючими взглядами, и, к сожалению, драки за школой …

Но наши Вика и Дарья, которые сейчас красуются перед зеркалом, не плохие, хоть и решили сгонять в Макдональдс. Вот представьте, стоит перемена: там у зеркала в коридоре, который залит этим скучноватым, тусклым светом от мигающих ламп, застыли девчонки в стиле «Тату», и стоят в чёрных кожаных куртках, делают себе броский макияж, одна в рваных джинсах, другая в красной клетчатой юбке.

– Го в «МакДак»? Спорим, за 15 минут уложимся? – спрашивает Дарья, глядя на подругу с вызовом в глазах, пока Вика ловко наносит помаду.

– Да мы за 20 еле успели в тот раз…

– А слабо за 10? – улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь-в-точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

– Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах целый мир подростковой свободы: виден вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости… и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?!»

– Слышь, а «прыщавый» не спалит?

– Ты чё забыла? Ждём, как только наливает себе чай, и бежим, – отвечает Дарья, и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец-агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать, а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

– Во повезло! – шепчет Вика.

– Ну что, насчёт трёх… погнали! – не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится – «Нас не догонят!», плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места; они оставляют за собой лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак», а охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери; и смирился, что уже поздно; он дрожащей рукой продолжает помешивать чай, и бубнит себе под нос – «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляют воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, – он пьянит девчонок, а не пугает.

«Нас не догонят!» – продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким-то журнальным лоском.

– Девчонки «Тату», будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. – Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

– Да какие йогурты, вы чё…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, – прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

– Ну смотрите… Только уроки часто не свистите … Беглянки …

– А вы как узнали?

– Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали – Ксения Петрова? .

– А, не… чё-то не видела …

– Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под «Тату» …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем напоследок подхватывают ритм своей победной песенки, и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь, переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьным гул, коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки – это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, – он сделал мяч из носков …

– Ну чё? До пяти голов? – выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из-за угла пожаловала уборщица: вся злая, стоит в мыльных брызгах, лицо бедной женщины багровеет; и подростки отлетели – «вот блин..», Лёха тоже отшатнулся, но улыбку как-то на лице удержал, и началось:

– Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Ещё и вовсю подростки потешались над уборщицей, но та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие «бумы» слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока уборщица у окна холодеет.

– Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились… Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

– Давай, чё слабо?! Чито-Маргарито … – подстёгивая его, выкрикивали друзья, которые были половчее. А тот ни за что не сдавался:

– Думаййттее не могу да? – сказал и разогнался; и друзья увидели какую-то лихость заправского акробата …

И вот, нога мальчишки подвернулась, от страха ещё и равновесие потерял, и уже летит вниз. К счастью, гараж был невысоким, и падение оказалось не таким страшным, и в следующую секунду дружная команда уже была рядом. Они попытались успокоить плачущего товарища, потом опешили, увидев на руке свежие царапины, взяли его и потащили на руках в школу, прямиком в кабинет медсестры; а медсестра, молодая женщина, занятая чаем и болтовнёй с коллегой, тут же вздрогнула от громких возгласов и вылетела из кабинета; её испуганный взгляд метнулся к мальчишке Вахтангу, который еле перебирал ногами. Сначала женщина встала и выпрямилась, показав себя в угрожающей позе, но быстро лицо смягчилось; она усадила мальчишку к себе на колени, достала пузырёк с зелёнкой и принялась обрабатывать царапины, говоря:

– Ну что, доигрались? Ну что с вами делать?

А стоящие рядом, дружки, изобразили нечто вроде раскаяния, в их глазах всё ещё искрилось веселье, – хоть они и виновато опустили головы.

Уже позже закатное солнце скользило по фасаду научно-исследовательского института, и его ленивые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывали из тени огромный рисунок, от которого исходила дружелюбность; рисунок был прямо на стене здания, – это блекло-зелёная черепаха в очках, с её припавшей пылью улыбкой советских времён, и черепаха застыла над входом так, словно всё ещё охраняла секреты ушедшей эпохи. Мимо торопливо пробегали младшеклассники – те самые сорванцы, что прыгали по гаражам; их смех разносился по улице, они неслись к институту, и один из мальчишек ткнул пальцем в сторону входа:

– О, зырьте! Черепаха-Иваныч идёт!

Остальные тут же повернули головы. Из дверей неспешно вышагивал Иван Иванович, высокий, неуклюжий учёный в измятом и пятнистом белом халате: его седые волосы, как антенны на радаре, торчали в разные стороны, очки сползали на кончик носа, грозя в любой момент упасть, а походка напоминала движения механической куклы; нос длинный и кривой, как будто его ломали раз десять …

– Черепаха-Иваныч! Черепаха-Иваныч! – затараторили ребята.

Они принялись его дразнить, приплясывая на безопасном расстоянии, потом кружили вокруг учёного, как назойливые мухи, то забегая вперед, то резко отскакивая назад, но Иваныч даже не сбился с шага; он был погружён в свои мысли, ничего не замечал, и в какой-то момент лишь поправил очки, словно отмахиваясь от невидимого сквозняка. Учёный медленно брёл вперёд; он рассеянно потирал пуговицу халата и бормотал что-то о квантовых колебаниях и лабораторных экспериментах. – «Если мы сможем стабилизировать этот резонанс… Ах, нет, это не сработает… Нужно добавить ещё один параметр…». А мальчишки хохотали и продолжали выкрикивать прозвище, пока не свернули за угол.

***

Кабинет директора Семёна Козловского весь в сигаретном дыму, – он напоминает Бородинское поле в разгар сражения. Сорочка и галстук директора как выжатые, он яростно вжимает телефонную трубку в щеку, ругаясь с Министерством.

– Я делаю всё возможное! – патетично восклицает он, стряхивая пепел прямо на папку с отчетами. – Я созваниваюсь со всеми, я буквально молю о помощи… Мы не можем пасть! Это же школа имени Пушкина, в конце концов! Наше всё!

Но на другом конце провода его безжалостно оборвали, и финальным аккордом прозвучал сухой, холодный голос:

– Если в ближайшие месяцы не будет результатов, Семён Аркадьевич, вы уволены.

Выпустив через ноздри две мощные струи дыма, Козловский нервно сглотнул, и его багровая лысина, влажная от пота, буквально источала пар: казалось, еще секунда, и директор засвистит, как забытый на плите чайник. Физиономия его выглядела смешной; вокруг драма творится, нужно срочно принять решение, но чем больше он суетился, тем смешнее выглядел, как загнанный в угол колобок.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Екатерина Гусева, красавица учительница; она с трудом вгляделась в эту сизую мглу, потом яростно замахала руками и стала разгонять туман вокруг своего безупречного лица. Гусева была единственным человеком в школе, чьего взгляда Козловский опасался, или по крайней мере, вступая в спор, не касался её личности, следил за тем, чтобы не обидеть, – знал, как она поставит его на место, забыв о ролях директора и учительницы.

– Семён Аркадьевич, вы решили устроить самосожжение?! Здесь же видимость как в лондонском порту! Окна откройте…

Но Козловский вжал трубку в плечо и прохрипел, даже не оборачиваясь:

– Это не самосожжение, Екатерина Сергеевна. Это догорают остатки моей репутации. Покиньте помещение!

– Даже не подумаю. – Гусева сделала решительный шаг к его столу, и ни капли не смущаясь его рыка.

В дверях за её спиной появилась завуч, она тут же прижала к носу кружевной платок и вскрикнула:

– Господи, Семён! Это газовая атака?

– Я разговариваю с Министерством! – рявкнул Козловский, выглядя так, словно кабинета сейчас для него не существует – он в Министерстве.

Перед женщинами он теперь стал похож на разъяренного моржа в тумане.

– Вы с ним живете, с этим Министерством! – отрезала Гусева, бесстрашно забирая со стола пепельницу, чтобы он до неё не дотянулся. – Идемте, Маргарита Степановна, здесь уже филиал крематория, какой-то сумасшедший дом!

И учительницы попятились к двери.

Наконец-то, разговор подошёл к концу и директор с грохотом опустил трубку. Потом поднялся, но слегка пошатываясь, после этого министерского нокаута. Он немного постоял, и его взгляд упал на портрет Пушкина, висящий на стене. В кабинете стояло такое марево, что черты лица Александра Сергеевича на портрете будто поплыли, и директор вдруг начал покачиваться на месте. Ему почудилось, что великий поэт не выдержал министерского разноса. По бакенбардам классика поползли крупные, тяжелые слезы, оставляя на холсте влажные дорожки. Что за чертовщина? Директор моргнул, но кабинет уже кружился, и Пушкин рыдал навзрыд, и словно капли его бронзового отчаяния с тихим «кап-кап» разбивались о пыльный паркет. Козловский зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезало, и он смахнул пот со лба. Похоже, школа уже плакала в унисон со своим патроном, и Семён всерьез испугался, что следующим этапом Пушкин начнет биться головой о раму.

2. Черепаха-Иваныч и Сочинение Бориса

Что же происходит у Черепахи-Иваныча?

В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что-то о «великом возрождении».

Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота-скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки-таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» – говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что-то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на «шее» табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха-скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированная Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с Черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами.

В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полу-улыбкой, который приходится сыном Иванычу, – его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает:

– Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее.

Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям:

– Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий… ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё ни за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует…

Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной.

– Сыночек, – Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, – мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя – великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина!

– Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент «советизации». Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха… зачем она?

Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком:

– Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха… ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка. Как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире!

Кирилл устало трёт переносицу:

– Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять…

И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча:

– Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие…

И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя молчаливыми «детьми».

***

Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым.

Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, пол-школы привыкло называть – очкариком; и сейчас он весь погружён в мир своих фантазий; его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно-исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку – огромной черепахе в очках; и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, – или скорее созерцает, – затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова. Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой.

– Ты чё в натуре выиграл конкурс по литературе? – расхохотался Вова. – Ахах… Да я слышал, типо роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак… Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха…

Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения:

– Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи… Чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде…

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово:

– Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи…

Вова издал странный звук носом и выглядел, примерно, как клубный электронный ди-джей, только что побывавший на оперном драматическом спектакле Марии Каллас; он недоумённо переглянулся с дружками; затем догадался, о ком шла речь, и засиял:

– Черепаха Иваныч, аахах… Ты чё про Черепаху Иваныча говоришь? Так он же больной! Над ним весь его научный институт ржёт… Блиинннн, Макаров, откуда столько бреда в твоей башне? Ну откуда?… Ладно, сиди тут дальше, лох… Мечтай о роботах…

В этот момент, нежданно, как маленький солнечный зайчик на самокате, во двор въехала Ксения Петрова; не сбавляя скорости, катаясь весёлыми кругами, она уверенно и громко провозгласила:

– Между прочим, Макарова уже знают во всём городе! Его сочинение опубликовано в литературном журнале, он может стать писателем. И ничего смешного в роботах нет! У них тоже может появиться сознание и душа … поняли? … всё может быть!

Снова компания Вовы разразилась гоготом, но в их смехе уже не было прежней уверенности, а скорее, попытка скрыть растерянность перед неожиданной поддержкой.

– Ой-ой, смотри, Боря, за тебя заступились! Ахаха! Это твоя защитница, хаза… Ладно, парни, валим отсюда, а то страшно…

И Савельев махнул рукой, и банда, гогоча, удалилась, а Борис проводил их взглядом, в котором смешались грусть и облегчение; затем снова уткнулся в тетрадь. Ксения присела рядом: в её взгляде читалась не просто поддержка, а целая вселенная веры в его талант. Она осторожно коснулась ручкой его колена, снизу всмотрелась в его глаза за очками, и тихо сказала: – Честно, я верю.

Рука Бориса почувствовала, как тетрадка стала втрое тяжелее.

***

И вот, – поздняя ночь! Кухня в доме Козловского в напряжённом полумраке; Семён сидит, опершись локтями о столешницу; он медленно потягивает виски, дым от сигареты клубится в воздухе, смешивается с алкогольным паром, а лицо отражает усталость и отчаяние. Его жена, Наталья, появляется из тени, бесшумно, и осторожно садится рядом; её голос мягок:

– Семён, что случилось? Ты сам не свой…

Козловский вздыхает:

– Министерство даёт мне два месяца. Если за это время я не изменю ситуацию в школе – меня уволят.

Несколько секунд Наталья молчит; её пальцы нервно перебирают край скатерти. Затем она тихо произносит:

– А как насчёт предложения Ивана Ивановича?

Тут лицо Козловского искажается:

– Милая, но он ненормальный! Знаю я его, мы же в конце концов одноклассниками были, в этой же проклятой школе. Кто бы мог подумать, что директором стану … Вообщем, он уже в возрасте… Ты бы слышала, как он говорит об СССР, что надо его возродить! Он живёт в прошлой эпохе. Сначала хотел внедрить этих своих роботов будущего в общество – и, слава богу, не вышло. А теперь уже другая безумная идея – возродить советское прошлое. Он хочет всунуть роботов-подростков мне в школу, чтоб они вели себя как советские школьники… У него съехала крыша! Это же 2000-ые милая …

Но глаза Натальи полны решимости, она наклоняется вперёд:

– Дорогой, это единственный способ спасти школу… и твою должность. Пусть они наведут порядок в школе. А вдруг получится? Это подарок судьбы – этот Иван Иванович. Я понимаю, что ты бы на это не пошёл, но раз ситуация такая …

И долгая пауза повисает в воздухе. Жена уходит. Козловский сжимает стакан, его взгляд блуждает по комнате. Затем физиономия застревает на стене минут двадцать. После раздумий, он набирает номер на телефоне:

– Я согласен… Жду твоих роботов-школьников.

Стоит тишина, Козловский не садится, через небольшое окошко смотрит в тёмную ночь; и кажется, тиканье часов, – которое сейчас через чур громкое, – знаменует начало новой, непредсказуемой главы в жизни школы имени Пушкина.

3. Познакомьтесь, Товарищи! Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий

Что творилось в школьном буфете … От их смехов, от криков и звона тарелок, казалось, аж воздух дрожал. Уже по всему буфету школьники швыряли друг в друга еду; они орали последние словечки, какие только выучили за последнее время, и пытались сражаться столами, толкая их друг в друга.

И всё началось с того, когда один из учеников, с ухмылкой на лице, подошёл к девушке-спортсменке, которая спокойно ела кашу.

– Ты ешь мой понос! – выкрикнул он и, не дожидаясь реакции, рванул прочь.

И спортсменка, сжав кулаки и взревев от ярости, бросилась за обидчиком. Этот взрыв эмоций и стал искрой; подростки, уже оскорблённые испорченным аппетитом, начали швырять вслед беглецу всё, что попадалось под руку: язычки – пирожные в форме языка; компоты, разлетающиеся алыми брызгами; тарелки с сосисками и горохом …

А буфетчицы, как маленькие островки спокойствия в этом урагане, в ужасе прижались к стене; их крики «Мамочки!» тонули в общем гвалте, как мольбы о помощи в шторм.

В этом хаосе затерялся Борис Макаров; он был весь сосредоточенный, опять в своих бумагах, и пытался записать идеи для нового сочинения, но не вышло: чей-то бутерброд с силой врезался прямо ему в лицо. Тут же Борис схватил свои листки и спасаясь, рванул к выходу. А когда буфетчицы, доведённые до предела, схватили швабры, словно средневековое оружие, и угрожающе шагнули вперёд, подростки восприняли это как вызов, с хохотом и криками:

– Да блин, они реально идут на нас с швабрами, капец!

– Кто не успел – тому трындец!

И грохот отодвигаемых стульев слился в единый гул; сразу же толпа школьников синхронно бросилась вон из буфета. Потом, в дверях образовалась шумная пробка: кто-то перепрыгивал через порог, кто-то, смеясь, втискивался плечом между соседями.

В коридор они выплеснулись бурным потоком и разлетелись в разные стороны. Там, в центре этой беготни, появилась завуч; она растерялась с зажатым в руке журналом, но попыталась как-то взять ситуацию под контроль:

– Так что происходит?! А ну ЦЫЦ!

Но похоже, она только подлила масла в огонь; её призыв к тишине утонул в издевательском вое; подростки подхватили её слова как фанатскую кричалку и заорали на весь этаж:

– Она сказала «ЦЫЦ»! ахаха… ЦЫ-Ы-ЫЦ!

А бедный Борис Макаров всё метался в этом людском водовороте, уже окончательно потеряв ориентацию; отовсюду на него летели потные локти, рюкзаки, ругательства. Не успел он увернуться от летящей мимо группы пятиклассников, как на него налетела толстушка старшеклассница, и удар плечом был такой силы, что Борис буквально вылетел из ботинок и плашмя рухнул на кафель.

– Ну ты и тормоз, Макаров! Смотри, куда встал! – прошипела она, даже не обернувшись.

И Борис теперь попытался срочно закрыть собой драгоценные листы, барахтаясь в липкой жиже, принесённой на подошвах из буфета. Чей-то грязный кроссовок едва не впечатался в его лучшее вступление, и уже не оставалось ничего, как сжаться в комок. Борис ожидал, что его сейчас просто раздавят. И вдруг…

Тишина! Будто в школе выключили звук. На несколько секунд коридор словно вымер; и затем, в этой звенящей пустоте, раздался голос, – и такой чистый, глубокий и спокойный, словно прозвучал удар серебряного колокола:

– Товарищ, эта мочалка вас не сильно ушибла?

В первую секунду Борис побоялся даже пошевелиться. Потом медленно поднял глаза; и чуть сердце не пропустило удар от увиденного. Прямо перед ним стоял… СКЕЛЕТ. К Борису тянулась костная рука, белесая и пугающе детальная; она тянулась изящно, предлагая помощь, – но Борис не двигался. Тогда голос, доносящийся из-за черепа, мягко продолжил:

– Вы бумаги не растеряйте. Я Юлия, а это моя Черепаха.

И тут, крик пронёсся по толпе, и такой, каких даже эти стены ещё не слышали.

– Аааа, это же Скелет разговаривает!

– Блин, она сказала что-то, она с Борей разговаривает, я видел!

– Смотрите, ещё трое идут!

И действительно: у входа в школу виднелись ещё три Скелета; они приближались. И они одетые … в стиле советских школьников? Да, похоже на то: у них портфели, и аккуратно застёгнутые куртки, и даже парики, но… черепа вместо лиц. Они двигались с неестественной грацией; на первый взгляд, когда они приближались, многим показалось, что это гуманоиды, сошедшие только что с космического корабля; в тот момент оставалось только в страхе затаить дыхание. Борис какое-то время стоял весь зачарованный, сжимая свои бумаги; но потом наконец осознал себя и тихонько отступил назад. Где-то с краю, за группой школьников, спрятались Вова Савельев с дружками, и тоже застыли, как статуи. Охранник «Прыщавый» забыл о своём чае, который теперь украшал пол.

Напряжение в коридоре достигло апогея; все продолжали стоять с широко открытыми глазами; но потом вдруг ворвался громкий, знакомый голос:

– А ну тихо!

И в центр коридора влетел Семён Козловский; и сейчас, он будто стал вдвое меньше и круглее, чем обычно, с его бликующей лысиной в свете ламп. Сначала, дрогнув от Скелетов, директор потерял равновесие и приземлился на пятую точку; затем пружинисто вскочил, поправил штаны и провозгласил:

– Сохранять спокойствие! Это всего лишь Роботы, роботы …. Это научный эксперимент, … это … пугаться не надо… просто научный эксперимент …

И после этих слов, страх немного растворился. Где-то стоящая между крупными школьниками, маленькая Ксения Петрова, прошептала:

– Круто, почти как Мега-Пекачу в школьной форме!

Скелеты уже стояли в идеально ровной линии.

Неподалёку стояли подружки Дарья и Вика, – те самые фанатки «Тату»; одна из них, хоть и испытывала лёгкий страх, но не подавала виду, и приняв храбрый вид, громко жевала жвачку, раскрывая при этом рот вовсю, и поигрывала брелоком в форме пистолета.

– Научный эксперимент… А чё, прикольно. – сказала она подруге.

Наконец, один из Скелетов, напоминающий девочку, как-то торжественно выдвинулся вперёд; и немножечко всех отбросило назад, на пару сантиметров, когда Скелет сделал шаг; все смотрели, не моргая – «Что же Скелет собирается произнести?».

– Товарищи, – прозвучал голос, с каким-то высоким достоинством, отчего даже учителя почувствовали себя какими-то … невоспитанными что ли?

– позвольте представиться, я Татьяна, а это Георгий, Юлия и Дмитрий. Просим принять в коллектив!

Когда прозвучали эти слова, толпа подростков так недоумённо переглянулись между собой, будто услышали что-то на китайском. За ними стояла завуч, которой было ни до слов, она только держала руку на груди, довольная тем, что сердечко успокоилось.

Один из младшеклассников заметил в руках Скелета-Юлии костяную черепаху; причём черепаху-скелета, которая, кажется, шевелилась.

– Ой, смотрите, у неё на руках там … кажется черепаха! Это что, типо, скелет-черепаха?

Теперь все разом уставились на эту черепаху. И наконец Семён Козловский вспомнил, что он директор; он схватился за штаны и демонстративно вытянулся, уже собираясь что-то сказать или объявить; но тут Скелет-Татьяна его опередила и мягко произнесла:

– Вид у учащихся небрежный …. Куда форма подевалась?

И услышав это, Козловский почувствовал себя мальчиком, которого отчитывают взрослые; стало неловко, но нужно было взять себя в руки, и после недолгой паузы, он собрался, уверенно поднял руку, и объявил:

– Так, ребята, давайте-ка разойдёмся в классы! А вы, все четверо, пойдём-ка в мой кабинет. Всё ребята. Слышали? По классам, быстро!

Скелеты ушли с директором, школьники ушли в классы. И школьные коридоры притихли. Но воздух вибрировал от невысказанного любопытства. Сама школа затаила дыхание.

И особенно не могли сдержать эмоций младшеклассники; теперь они то и дело подбегали к учительницам, дёргали их за рукава, и заглядывали в глаза с нескрываемым азартом:

– Ну можно тихонько посмотреть, что они там делают? Можно быстренько?

В это время в директорском кабинете четверо Скелетов – жутковатых советских инопланетян – выстроились перед Семёном Козловским; и директор выглядел немного растерянным, даже напуганным. Он пытался наладить контакт, познакомить их со школой, объяснить правила, но с каждым словом ощущал, как почва уходит из-под ног.

Между тем два отважных младшеклассника совершили дерзкий рейд. Они нашли предлог покинуть класс – якобы срочно нужно в туалет – и подкрались к двери кабинета директора. И тихонько прильнув к узкой щели, мальчишки попытались разглядеть Скелетов. Ух, вот они кости, кажется Скелета-Девочки, потому что там юбка! И идёт какой-то серьёзный разговор …

И затаив дыхание, мальчишки подслушивали, ловили каждый звук. А когда дело дошло до смешного, то закрыли рты друг другу ручками; они слышали, как Козловский запинается, пытаясь подобрать слова для разговора с металлическими созданиями. И кульминацией их смеха стал диалог, когда Козловский, осознавая превосходство Скелетов в знаниях, осторожно попросил:

– Пожалуйста, не будьте слишком строгими в вопросах учёбы…

Но Скелет-Татьяна не дала ему закончить, она медленно перевела взгляд на портрет Александра Пушкина, висящий на стене рядом с директором, и потом произнесла с удивительной поэтичностью:

– Директор, знания придут. А главное – беречь честь смолоду, что в школе, что за её стенами.

В этот момент и послышался тихий, сдавленный смех за дверью кабинета. Младшеклассники переглянулись:

– Она сказала… это… «берегите смолоду»! Ха-ха… Козловский тупит!

А в туалете школы имени Пушкина уже стояла тревога. Там, словно капитан пиратского корабля перед битвой, стоял Вова Савельев; командир так и хотел показать дружкам, что всё под контролем, – но это выглядело не убедительно. Он нервно тряс ногой, выбивая дробь на холодном кафельном полу, и похоже, грязная труба рядом с ним, на которую он пялился уже минуть десять, никак не даёт ответов на – «Что же делать?». Пока что, его пальцы лишь судорожно сжимают сигарету, а взгляд мечется между двумя дружками. Слышно только тихое шипение воды в трубах. Один из дружков с загадочным прозвищем «Пельмень» стоит ссутулившись, у раковины, и крутит в руках пустую пачку от чипсов. Другой – Юра, прислонился к стене, и наблюдает за Вовой так, будто ждёт приказа к атаке.

– Это они типо нас роботами решили запугать, – говорит Вова – учиться хотят заставить. Я знаю. Да я им могу этих роботов пополам сломать!

– Вов, а что такое – научный эксперимент? – испуганно спрашивает Пельмень.

– Это … проверяют типо они работают или нет …

– Так они же вроде работают…

– Ну или временно здесь просто… – Вова делает глубокую затяжку.

Думая о Скелетах, он всё больше начинает напоминать льва, загнанного в клетку; такой грозный и растерянный.

Юра отрывается от стены; его голос звучит задумчиво:

– А чё это они так странно разговаривают? Как из старых фильмов.

Вова резко поворачивается к нему.

– Они по ходу советские…

– Какие?!

– Совветтсские! – громче повторяет Вова. – У меня мама советские фильмы любит, целый день смотрит. Эту… как его… «Бриллиантовая рука»!

А Пельмень вдруг оживляется; его лицо озаряется внезапной догадкой:

– А, да! Мой папа тоже там что-то смотрит про партизан. И ещё говорил – великую страну угробили из-за колбасы!

И тут Вова выпрямляется и заявляет:

– Я сам организую партизанский отряд против этих скелетов. Мы им покажем, кто тут главный!

– Блин, этот Макаров радуется, стопудово. – осеняет Пельменя.

Юра подхватывает с ехидством:

– Ага, его тема! Щяс ещё оживут, не дай бог, и сочинение будет в яблочко!

– Не тупи! – рявкает Вова, и все мгновенно затихают, будто по команде «Смирно!».

И на несколько секунд в туалете повисла тишина. Затем Пельмень осторожно нарушает молчание:

– Слышь, Вов, а там же у них вроде кости, ну, крепкие?

Юра хмыкает:

– Да они максимум из металла сделаны.

Но Вова задумчиво чешет затылок; его лицо искажается в гримасе напряжённой мысли. Потом он резко вскидывает голову, и в его глазах загорается огонёк решимости:

– Забей. Что-нибудь придумаем… Главное, чтоб не спалили.

4. Они здесь!

Табличка на двери кабинета географии, криво висящая и наполовину скрытая слоями мятной жвачки, словно насмехалась над самим понятием «урок». Сквозь липкие наслоения едва проступали буквы: «Кабинет географии. Л.А. Чумакова».

Пока ещё, коридор школы имени Пушкина старался жить своей привычной жизнью, и коридор бурлил, шумел, смеялся. Здесь царил хаос из щелчков раскладушек, ритмичных звуков музыки «Руки Вверх» и резких воплей: «не толкайся!» И теперь, среди этого водоворота внимания учеников притягивал необычный объект – Скелет-Юлия. Она напоминала музейный экспонат с табличкой «Не прикасаться!», но любопытные школьники всё равно пытались спровоцировать её; они подходили и щёлкали пальцами перед холодными линзами, проверяя – «Моргнёт ли?»

Видимо, остальных её товарищей Скелетов распределили в другие классы.

Скелет-Юлия двигалась с почти человеческой осторожностью, так, как будто её металлические локти-кости боялись задеть невидимые преграды. В руках она бережно держала маленькую черепаху-скелета, это хрупкое чудо с крошечными светодиодами; и этот робот-компаньон выглядел как золотая корона в руках королевы, настолько трепетно Юлия его несла.

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто пружина выстрелила из-под ног.

– Эй! Она что, живая?! – взревел он.

Скелет-Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого-то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

– Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом Скелета-Юлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна. Бедная географичка, она вся бледная.

– Заходим. Быстро. Не толпимся… и робот… тоже… заходит…

Она явно надеялась, что Скелет-Юлия почувствует смущение, может отступит. Но робот не знал значения слова «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки; но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет-Юлия подняла металлическую руку; это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

– Согласно карте 1986 года, – произнесла Скелет-Юлия голосом, лишённым эмоций, – ваши данные устарели.

– Что?..

– Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации – двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

– Дети… ну скажите ей… что у нас… нормальный урок…

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

– Всё. Мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет-Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

– Разрешите показать, – прозвучал голос скелета-девочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её; ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

Можно сказать, Скелет-Юлия превратила урок в шоу. Её голос звучал, как у диктора на радио, а проекционный луч превратил доску в волшебный экран, где засиял контур Африки. Класс ахнул, поражённый этим представлением.

А учительница уже не могла даже ахнуть. Её голос дрожал:

– Мне… мне плохо…

Скелет-Юлия, словно заботливый доктор, констатировала:

– У вас повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт.

– Нет! Я сама! – вскрикнула учительница и вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет-Юлия прижала черепаху к груди, как талисман, и объявила:

– Урок продолжается. Африка – богатый культурами материк!

Где-то в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

– Если роботы начнут ставить оценки – я уеду в Казахстан.

– Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

– Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета-Юлии, и тут же все выпрямились.

***

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когда-то переселилась в Москву из Сибири, сейчас испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со Скелетом-Татьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест, и разразились привычной пошлой шуткой:

– Хай, Гитлер, ахах… – донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох; она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала Скелет-Татьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что Скелет-Татьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

– Чё она уставилась?! – его голос дрожал.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но Скелет-Татьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

– Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

Учительница застыла.

– Что? – вырвалось у неё.

Голос повторил:

– Прошу вас, покиньте класс.

Школьники вжались в парты, будто пытаясь стать незаметнее. Атмосфера стала удушающей, словно в крошечной комнате разом скопились века истории, тяжёлые, как могильные плиты.

А Ольга Фридриховна растерянно моргала, пытаясь осознать происходящее.

– Я… я не понимаю… – прошептала она.

Но Скелет-Татьяна повторила в третий раз:

– Я вас очень прошу, покиньте класс.

И ноги Ольги Фридриховны сами понесли её к двери. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: граница между реальностью и чем-то иным только что сдвинулась.

И когда дверь захлопнулась, класс погрузился в абсолютную тишину. Подростки сидели с окаменевшими лицами. Что происходит? Почему Скелет-Татьяна выгнала учительницу? Что будет дальше?

Медленно, словно тень прошлого, Скелет-Татьяна двинулась к доске; и каждый её шаг отдавался в ушах подростков тяжёлым ударом, и скрип паркета эхом разносился по классу, будто умножаясь. Дети задерживали дыхание, боясь привлечь её внимание.

Скелет-Татьяна остановилась в центре класса: высокая, неподвижная, пугающая. Её взгляд по-прежнему был прикован к тому самому мальчику, что выкрикнул фразу.

А затем прозвучали слова, холодные и чёткие:

– Записываем в тетради. Треблинка. Майданек. Освенцим…

И ручки задрожали в руках школьников, когда они начали поспешно выводить буквы.

– Польша! – прозвучало новое слово, словно удар молота.

И дети писали, но каждый штрих давался с трудом, и каждая буква выводилась коряво.

***

На большой перемене Скелеты вышли во двор, – и вся школа за ними. Впервые никто не нёсся по школьному двору. Все они наблюдали картину:

Там прямо шли Скелеты: Татьяна, Дмитрий, Георгий и Юлия со своей черепахой. Они дружно прогуливались; и это были подростки; да – Скелеты, но подростки. И это были подростки из другого мира. Это было так удивительно; они ходили медленно, как-то элегантно, да ещё и о чём-то друг с другом перешёптывались. И будто сама погода замедлилась, и подстраивается для них, для этих фигур; будто сам ветерок старается слишком не шуметь от уважения к ним, а деревья будто с уважением простилают им дорогу. И будь вы там, вы бы не заметили костей, вы бы видели отдаляющиеся спины, прямые, излучающие какое-то достоинство; и будто птички пытаются кружится рядом с ними, чтобы подслушать их разговор. А лица школьников, они не могут переварить этот факт; один из мальчиков, совершенно потеряв чувство того, что видит неодушевлённого робота, начинает паниковать и думать: – «почему эти кости так уверенно чувствуют себя в этом дворе? Они же первый раз тут».

Откуда эти странные чувства, будто этот двор принадлежал когда-то другим, и теперь эти другие здесь? Будто и вправду советские школьники перенеслись сюда, как на машине времени, и мало того, они чувствуют себя здесь, как дома! Их совершенно не смущает, как на них реагируют, они следуют своей установленной программе; они будут диктовать здесь новый образ жизни, – или уже начали диктовать! Но они роботы, они не могут быть уверены в себе, или сомневаться, или хотеть чего-то. Но сегодня, они уже провели свои уроки по литературе, географии, биологии, и почему-то, никто им не сопротивлялся.

А школьники всё стояли и не шевелились, и как же замер этот момент, в котором они видели отдаляющихся Скелетов. Они видят, как их очертания скрываются за тенью солнечных лучей, нежно упавших на деревья вокруг, на скамейки и двор.

Но куда они идут, так дружно, вместе, вчетвером? О чём разговаривают? Может они просто решили прогуляться вокруг школы?

И Вова Савельев тоже здесь, и вместе с дружками, не скрывает свою злобу. Он уставился на Бориса Макарова, и его кулачки невольно сжимаются, – и это ни просто так. Совсем недавно Скелет-Татьяна защитила Бориса; она не дала ни Вове, ни этому Пельменю, обидеть его в её присутствии; это произошло в коридоре, и вдруг, совсем от себя не ожидая, хулиганистый подросток не нашёл слов, чтобы ответить Скелету, – нет, ни Скелету, а этому существу из какой-то далёкой эпохи. И куда вдруг подевалась смелость? И Вова Савельев никак ни мог понять, почему замечание этого – советского Скелета-подростка – словно парализовало его.

И теперь он вместе с другими школьниками наблюдал за вражескими силуэтами.

***

Тем временем, учёный Иван Иванович, находясь неподалёку в недрах лаборатории, зашелся в сухом, похожем на рассыпающийся горох, хихиканье, дрожащей рукой листая свой личный дневник, куда и записывал самые сокровенные мысли и идеи. С энтузиазмом оставляя жирные кляксы, он вывел гигантские, пляшущие буквы: Дело пошло, дело пошло! Затем вскочил и, напоминая взбудораженного аиста, принялся нарезать круги по комнате, разговаривая сам с собой, чередуя визгливый смех с театральными поклонами пустоте. – О, Семён… Сенечка Козловский! – бросил он пыльному бюсту на полке. – Благодетель ты мой недогадливый! Спасибо тебе голубчик.

Наконец он рухнул на старый, испускающий облака пыли диван. Одним точным движением тоненького пальца он нажал на кнопку доисторического магнитофона. Раздался щелчок, шипение, и в пространство лаборатории ворвался «Танец с саблями» Хачатуряна. Стеклянные реторты вошли в резонанс, вызванивая бешеный ритм, и стрелки манометров забились в конвульсиях. Иван Иванович раскинул руки, словно обнимая весь мир, и замер с блаженной, карикатурной улыбкой на лице. Музыка гремела, стены дрожали, а триумф гения или безумца окончательно закрепился под мощными звуками оркестра.

В то же время, радость настигла и Семёна Козловского, который заполнил кабинет сигаретным дымом, но теперь уже, этот дым – был позитивным. Он также уже начал праздновать свою победу. Только-только скелеты провели свои уроки, а он сообщает своей жене приятные новости по телефону:

– Да милая, у меня всё под контролем. Они блестящие ученики. Эти роботы – революция.

И широкая улыбка Козловского наводила на мысль, что он уже не беспокоится об идеях Ивана Ивановича, не страшится чрезмерной «советизации». Как только ему сообщили, что ученики сидели на уроках тихо, воспринимая роботов-скелетов, как учителей, тут же все беспокойства улетучились.

И тут, в дверь кабинета постучались, и заглянул молодой парнишка:

– Извините … меня направили к вам из ….

Увидев, что директор даже воспринимать его не стал, мальчик чуть растерялся, но на всякий случай добавил:

– Я победитель городской олимпиады по физике.

Козловский даже не повернул голову, в голове у него мгновенно пронеслись дни отчаянных попыток договориться с директорами других школ и заманить хоть пару приличных учеников к себе.

Парнишка продолжил неуверенно перечислять свои успехи, но Козловский громко отрезал:

– Не нуждаемся в отличниках. До свидания!

И мальчик немного затрясся.

– Но мне сказали …

– До свидания молодой человек! – повторил Козловский, раздражаясь, что мальчик не даёт сделать затяжку, и сигарета так и дожидается хлопка двери, – бедная сигарета …

И парень исчез. Директор, улыбаясь, продолжил в трубку:

– Да дорогая, спешить с Министерством не буду, да и сообщать я не должен, пускай сами свяжутся …. Сами всё узнают, и ещё спасибо скажут … Вот они – высокие технологии. Для этого и нужны. Вот это я понимаю.

5. Неожиданные Сбои

Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм – джинсы, майки, кое-где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие.

Кто-то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где-то группа смельчаков затеяла «СИФУ» – с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), – эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какая-то далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре.

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

– Отдай мои сотки! – Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

– Даю слово. Отдай сотки.

– Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

– Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, из-за угла появилась Скелет-Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.

– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета-Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочек-младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:

– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет-Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет-Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую …

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

– Бейбутов, АХ- Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет-Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

– Товарищи, в далёкие 40-ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да-да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

По толпе прокатился шёпот. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец …

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и осторожно пролепетал:

– Эм … да, Бейбутов – свет нашего детства. Верните мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет-Татьяна снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:

– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом-Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница, заметив неподвижного Скелета, просто растерялась; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…»

Затем она несколько раз громко произнесла:

– Урок окончен! Урок окончен!

Но никакой реакции, Скелет-Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы неподвижно устремлены на холст.

Тогда учительница стала медленно приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; любопытство, смешанное с тревогой, овладело ею. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой-то невероятной симфонии жёлто-синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне; здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо плавно изгибалось, окна мерцали, а крыша терялась в вихре красок.

– Что… что ты рисуешь?! – не выдержала женщина, её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.

– Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.

И тут, череп скелета повернулся к ней так резко, что она вздрогнула, и на мгновение ей показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; тени заплясали на стенах, а воздух стал густым, как сироп.

– Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным, механическим голосом. Его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.

Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

– Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста.

– Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности. Это наша школа в реальности! – Скелет сделал паузу, его глазницы блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину. И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Рука Скелета немедленно прекратила наносить краски, кисть застыла в воздухе, словно пойманная в ловушку времени, и механические суставы издали тихий скрежет. А затем наступила тишина, и через пару секунд Скелет-Георгий произнёс:

– Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект – Винсент Ван Гог.

Голова молодой учительницы закружилась. Ван Гог? Она прижала ладонь ко лбу, пытаясь осознать услышанное. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность начала трескаться по швам, обнажая свою истинную природу.

«Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль пульсировала в её сознании, как назойливый ритм.

Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван-Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно – я или Ван-Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?»

Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.

И в этот миг что-то изменилось. Ощущения стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.

Школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие, будто здание протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. Время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. Школа плыла за спиной, теряя жёсткие контуры; здание размягчалось, как воск под солнцем, и растворялось в небе, сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали, и мир превращался в единое полотно.

Она застыла, но в этой неподвижности таилась жизнь. Руки двигались сами по себе, это были плавные, почти танцевальные движения; ветер касался кожи, – но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?

Разум отключился, глаза закрылись, лицо учительницы расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой. В этот миг она познала Ван-Гога, познала истинную школу; не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.

Постепенно восприятие вернулось к привычному руслу. Но страха не было, только тёплая волна благодарности. Ван-Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.

6. Надежда

К концу учебного дня, учительница Екатерина Гусева, та, что могла сама отчитывать директора, резко вбежала в кабинет Козловского, который, на этот раз, решал сканворды «Крот», или же поддался разным тёплым воспоминанием, просто держа перед глазами газету.

– Ох, слава богу! – воскликнула Гусева, намекая на отсутствия сигареты и дыма.

Козловский привык к её выходкам и лишь тихо улыбнулся про себя.

– Так, Семён Михайлович, так уже не пойдёт, – продолжила женщина, – ваши эти роботы переходят границы. Мне самой им их функции напомнить?

– Дорогая их функции – наводить порядок, плавненько, аккуратно …

– О-о-очень плавненько. – громко перебила Гусева. – Настолько плавненько, что моя Алёна уже рыдает …. Они напали на неё прямо на перемене, вы несёте за это ответственность? Или мне обратиться в …

– Что значит напали? – вздрогнул директор.

– Моя ученица вышла на перемену в хорошем настроении, вместе с девочками подтанцовывали под Бритни Спирс и ….

– Опять эта дурацкая школьная песня? – отрезал Козловский.

– Послушайте, дурацкая ни дурацкая, Алёна имеет право слушать то, что ей нравится, и между прочим, вся страна слушает …

– Школа вам не дискотека чтобы плясать Бритни Спирс в коридорах, и ни место для этих – бэйби, бэйби … ясно? Роботы сделали замечание, и правильно сделали, не слушаются нас, пусть получают от роботов, сами доигрались … и между прочим, со следующей недели, без школьной формы чтоб не приходили, роботы меня уже предупредили об этом, я говорю мягко, пока не хочу отдавать приказы, так что будьте добры, мягко объясните ребятам, – белый вверх, чёрный низ, – никаких джинсов и ….

Козловский не договорил, потому что дверь с шумом захлопнулась, и так бывало всегда, когда нервы Гусевой сдавали. Но директора это никак не обижало, особенно сегодня, при хорошем настроении, и он снова погрузился в газету, или же в очередные воспоминания о семейных пикниках; а также он готовил себя к интересному событию:

Сегодня после уроков намечалось выступление учеников в актовом зале, и среди них, конечно же, наши роботы-скелеты …. Интересно, что они приготовили?

***

Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом – особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг – тишина.

На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды две … и …

– Поёт Муслим Магомаев, – произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки – Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу – недоумённо переглянулись.

– Это чё, турецкий певец? – шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

– Да вроде русский… но кто это?

– Встал как – космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили …

«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло.

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым – гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

«Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость…»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала, они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, и ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое-далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели, и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по-настоящему ждал услышать, и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород; каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

– Чё они так взбесились? – прошептал кто‑то из младшеклассников.

– Это же просто песня… – добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

Но сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, и ни просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем-то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто шел, а совершал какие-то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

7. Новые порядки

Прошло всего пару недель, а воздух в школе им. Пушкина буквально звенел от напряжения, поскольку теперь обязательным стала – школьная форма. Ученики, переодеваясь в раздевалке, ворчали, поправляя воротники новых школьных форм.

– Ну почему мы должны носить это?! – возмущённо прошипел подросток, дёргая за край пиджака. – Как первоклашки, ей-богу!

– Это всё из-за них! – кивнул его друг в сторону коридора, где невозмутимо шли Скелеты. – Навязали директору свою моду!

Дело усугублялось ещё и тем, что по настоянию Скелетов, директор Семён Козловский обратился в Департамент образования, с целью усилить охрану школы, чтобы не допустить больше побегов. Теперь у выхода стоял ни только «Прыщавый», который вечно упускал ребят из-за своего чая, но и крепкий мужчина, который своей стойкой напоминал английского гвардейца. Кроме того, одна из учительниц взяла на себя роль серьёзного надзирателя, которая теперь будет внимательна к тем, кто вышел в школьный двор; она будет пересчитывать школьников, чтобы в случаи прогула, доложить об этом Скелетам.

– Я их сломаю на физре, – отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.

Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:

– Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?

– У них кости крепкие – добавил один из пессимистов. – вряд ли получится …

И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:

– Блин эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят …

Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов-победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.

– Это типо честно? – с горечью произнёс кто-то.

Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:

– Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?

И тут послышался голос директора:

– Если бы наши дети хоть с кем-то соревновались, до такого не дошло бы.

Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.

– Козловский вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?

– Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, – уверенно проговорил Козловский. – Милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.

И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью.

Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда; они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.

– Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, – сказал Вова. – Доказать не смогут, что это были мы… Главное чтоб никто не заметил!

– А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат – ну и пускай… – предложил один из дружков.

– Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! – отрезал Вова.

Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чём-то беседуя, и затем медленно, как-то элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте; они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Ну всё, погнали, насчёт три…

И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо, но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.

Скелеты спокойно поднялись со скамейки.

– Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, – произнёс Скелет-Дмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.

Щёки Вовы побагровели от позора и злости.

В этот момент из-за угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.

– Это они хотели вас ударить, я всё слышала! – громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а они-балбесы даже не заметили.

Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».

– Вот оно что… – удивилась Скелет-Татьяна. – Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.

Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос … донос …»

Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками – кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке … Да уж, собак нужно привязывать!

– Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос Скелета-Татьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.

Ксюша подняла глаза, а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.

Ну чтож, пора к ней!

***

Класс, в котором училась Скелет-Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет-Татьяна оставалась невозмутимой, и уже на пути начались странности. Скелет-Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные детского восхищения или взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.

В метро произошёл эпизод, когда к Скелет-Татьяне подошла семья – вежливые мужчина и женщина с ребёнком. Они робко улыбнулись, попросив разрешения сфотографироваться, но девочка-скелет застыла, её рука взметнулась вверх, и чёткий жест остановил семью: – Стойте, нельзя.

В её голосе не было ни капли снисхождения. Возможно, они видели в ней игрушку, экспонат, чтобы сфотографироваться, но Скелет-Татьяна требовала уважения, и судя-по всему, хотела, чтобы к ней обращались интеллигентно, и не принимали её за объект для развлечения. Скелет-Татьяна не переставала доставать из своей базы важные культурные и творческие события, связанные с конкретными местами, и в метро она громко перебирала сведения изнутри, словно читая заголовки: – Метро, Екатерина Шаврина, легендарная песня, Москва в нотах, – Москва глазами иностранцев …».

Когда группа школьников вышла из метро, перед ними развернулась панорама Москвы, и Скелет-Татьяна восторженно заявила:

– Максимова и Васильев, лучшие балерины планеты, здесь где-то недалеко площадь, где они выдали триумфальный номер!

Осенний город переливался красками, скверы шептали листвой, дороги лениво извивались среди домов. Но взгляд Скелета-Татьяны не смягчился; она осматривала город с пристальностью следователя, изучающего место преступления, и её вердикт прозвучал как приговор:

– Москва у вас не чистая, не ухоженная.

Учительница нервно переглянулась с учениками. Они знали: у Скелет-Татьяны своя Москва – идеальная, застывшая в базе данных, где улицы всегда подметены, а фонари горят в положенное время. Реальность же казалась ей оскорблением.

Её комментарии становились всё резче: – Москвичи у вас неулыбчивые, и счастливыми совсем не выглядят.

Учительница, не выдержав напряжения, попыталась смягчить ситуацию:

– Знаешь, девочка… Эти люди, может, с работы идут, уставшие, и не очень-то хорошо живут.

Но Скелет-Татьяна не дала ей шанса на компромисс; её ответ прозвучал холодно, с почти поэтической жестокостью:

– Знаете, люди улыбались, когда их насильно сгоняли на демонстрации, и тоже не очень хорошо жили. Ваш довод ни к месту. Счастье не зависит от материального достатка. Похоже, люди потеряли ценности, настоящие. Нельзя любить ради денег, и работать ради денег, и дружить по выгоде.

Учительница тяжело выдохнула, резко поправив волосы, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд говорил: «Чего ещё я могу ожидать от этого существа? Морали и философии о жизни от скелета?»

А Скелет-Татьяна продолжала свой путь: вся элегантная, невозмутимая, словно королева, осматривающая завоёванные земли. Она смотрела на Москву с отчуждённой грустью, будто город предал её, изменившись без предупреждения.

Впереди уже маячило здание кондитерской, и школьники напряжённо гадали: не испортит ли Скелет-Татьяна им экскурсию? Ведь в её базе данных наверняка хранится каждая деталь о кондитерских, каждая рецептура, каждый производственный процесс… Что, если для неё это будет не экскурсия, а рутинная проверка соответствия стандартам?

Впереди их ждали сладкие ароматы и шум производства – но также и новая порция сюрпризов от Скелет-Татьяны. Никто не знал, чем закончится эта экскурсия. Одно было ясно: скучно не будет.

8. Понтий Пилат

Школьный буфет был уже почти пустым, оставалось несколько младшеклассников, которые, как ни удивительно, не шумели. Буфетчицы впервые готовы были отдохнуть душой, вот если бы ни Вова Савельев с его дружками; всё ещё не смирившись со своим поражением перед Скелетами на большой перемене, они теперь решили выбросить свою злость и насмешки на Бориса Макарова, – давнего объекта словесных издевательств. Но сейчас, Борис был до того погружён в чтение «Мастера и Маргариты», что не замечал насмешек Вовы и его друзей.

– Борис, ты прям Гарри Поттер, ахах… – хихикал Вова, намекая на худобу и очки Макарова. – Чё ты там читаешь?

Внезапно в буфете появилась Скелет-Юлия. Вова с друзьями притихли, снова мысленно проклиная этих новых – защитников Бориса. Скелет-Юлия совершенно не обратила на них внимания, она медленно прошла по центру буфета, держа свою черепаху-скелета, а потом её взгляд упал на книгу в руках Бориса.

– О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет-Юлия, словно обрадовавшись чему-то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью.

– Борис, я тебя отвлекла, – сказала она.

– Нет … ничего страшного …

– Ты уже близок к финалу? – спросила она с интересом.

– Да, Понтий Пилат… он мучается, что казнил Иешуа Га-Ноцри… – ответил Борис, немного смущённый вниманием.

Скелет-Юлия присела рядом, положив черепаху-скелет на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет-Юлия начала говорить:

– Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат из-за бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство – это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, – прощение придёт в конце романа…

И тут, идиллия нарушилась: в Скелет-Юлию полетела банка кока-колы.

– На, попей, ботан! – выкрикнул Вова.

Скелет-Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие.

– Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет-Юлия. – А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги …

– Она по ходу боится, что мы под машину попадём ахах … – уродливо отозвался Юра.

Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести «чепухи», но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться:

– Ты смотри чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно хаха…

Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса:

– Ты … ты грех на душу не бери …

– Ого, смотрите, Боря полез, – удивился Вова, дёргая своих – Пельменя и Юру.

– Идиот, – смело продолжил Борис, – потом если не дай бог что … мучиться будешь ….

– Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, – засмеялся Пельмень.

– Займитесь их воспитанием, пока не поздно, – обратилась Скелет-Юлия к буфетчицам.

– Так, а ну прекратили и извинились! – строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз.

– Перед роботом извиняться не буду! – упрямо заявил Вова.

Скелет-Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила:

– Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова.

С этими словами Скелет-Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей.

А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета-Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след:

– А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё думаешь, я машин боюсь?

Скелет-Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг – ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» – читалось в её застывшем взгляде.

– Чё думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типа, тупой? – продолжил Вова, с каждым словом повышая тон.

Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почему-то принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке:

– Да знай, я тебе ни Потий Палат… Или как там его… Я из-за твоих костей плакать не буду, если что… Ты чё думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой… Надоела уже…

– Мо-о-л-о-одой человек! – внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен.

Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, какая-то смесь растерянности и попытки сохранить браваду.

– И ещё улыбается он! – не сдержалась уборщица, всплеснув руками. – Нет, ну вы посмотрите на него…

– Ой, обидел вашего Скелета, извините, – произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем.

Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила:

– Я твоей маме скажу, чтоб она тебе рот зашила… Скелет – ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор!

Но Вова лишь рассмеялся ещё громче; его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.

9. Дружина Иваныча

После уроков, Скелеты, как обычно, направились в лабораторное здание научно-исследовательского института, и огромная черепаха с очками на здании института, как обычно, встречала их. Школьники, идущие позади, выкрикивали оскорбления:

– Ха-ха, идите к черепахе-Иванычу!

А к тому времени, в лаборатории, уже в который раз, Иван Иванович спорил со своим сыном Кириллом. Недавно Иван Ивановичу стало плохо, о чём Кириллу сообщили из института, и хоть и назвали причину – лёгким переутомлением, – Кирилл уже успел связаться с сестрой Людмилой, которая была в отпуске, на даче, и попросил её принять отца Ивана, и хорошенько за ним поухаживать.

– Пап, в прошлый раз тебе стало плохо уже не на шутку. Если бы меня не было рядом… Прошу тебя, уезжай на дачу, – умолял Кирилл. – Людмила за тобой присмотрит.

– Нет, сыночек, я не могу оставить своих детей, – возражал Иван Иванович. – Ну зачем ты раздуваешь из мухи слона?

– Пап, если тебе ещё раз станет плохо, я уже спрашивать не буду, сам тебя возьму и отвезу, и не на дачу, а прямиком в больницу, – твёрдо заявил Кирилл.

В этот момент в лабораторию вошли Скелеты.

– А вот и они, мои хорошие, – обрадовался Иван Иванович.

Кирилл не стал наблюдать за «игрой» отца, он громко закрыл дверь за собой. Скелет-Юлия положила черепаху на стол; все четверо выстроились в ряд. Иван Иванович подошёл к ним и ласково произнёс:

– Устали, мои родные? Как прошла учёба?

– Ситуация значительно улучшилась, – доложил Скелет-Георгий. – Но работы ещё предостаточно. Средняя успеваемость повышается, но необходимо провести воспитательную работу, проблемы с поведением более весомые.

– Умничка-умничка. Торопиться некуда, мы идём вперёд в нужном темпе, – радостно ответил Иван Иванович, лаская Скелета, как живого подростка.

– А что же с черепахой Юлии? Её не трогали? – поинтересовался учёный.

– Нет, Иван Иванович, – ответила Скелет-Юлия. – Мою игрушку никто не смеет трогать.

– Отлично, Юлечка! Вот так и следует относиться к своим вещам. Это твой домашний питомец, – с тёплой улыбкой похвалил Иван Иванович. – А теперь я вам кое-что подарю, мои дорогие.

Учёный с детской непосредственностью и восторгом стремительно приблизился к пыльной коробке, небрежно задвинутой в угол лаборатории, словно её нарочно спрятали от любопытных глаз. Слегка стряхнув с неё слой пыли, он достал четыре алых косынки – будто реликвии из тайного хранилища. С трепетной бережностью он поднёс их к Скелетам. На галстуках красовались небольшие значки в виде черепахи в очках (логотип института), с гордой надписью – «Дружина Иваныча». Эти миниатюрные эмблемы были не просто аксессуаром: Иваныч лично позаботился об их создании, обратившись в одну из типографий города; он провёл немало времени, обсуждая с дизайнерами каждую деталь.

– Это, мои дорогие, ваши новые галстуки! – торжественно провозгласил учёный, ловко оборачивая косынки вокруг шей Скелетов.

– С этого момента вы – «Дружина Иваныча»! – с гордостью добавил он, завершая церемонию.

Отойдя на шаг, Иван Иванович окинул своих подопечных сияющим взглядом.

– О, как вам идёт! – не удержался он, с детской радостью хлопая в ладоши.

– Разрешите поинтересоваться, каковы ваши планы, Иван Иванович? – прозвучал сдержанный, но заинтересованный голос Скелета-Татьяны.

– Танечка, всему своё время, – загадочно ответил учёный, сохраняя интригу. – А теперь поспим, мои хорошие?

С этими словами Иван Иванович подошёл к своему прибору, уверенно нажал на кнопку, и четверо Скелетов, вместе с черепахой, отключились.

***

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу, и Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да …

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, надсмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева ни верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямом узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет-Дмитрий нарушил молчание:

– Уважаемая, не стойте у входа.

– Вы с ума сошли?! – голос Гусевой дрожал от возмущения. – Это что за пионерский маскарад?! Вы что тут, в комсомольцев играете?!

– Гусева, успокойтесь, – скелет-Татьяна выступила вперёд. – Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

– Мы – «Дружина-Иваныча». – подключился скелет-Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

– Если сейчас же не прекратите этот цирк…

– Тихо, тихо… – Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. – Спокойно. Что такое?

– Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?!

– Какие ещё галстуки?

– Ну такие… знаете… пионерские!

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

– Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы – для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, – наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум из-за галстуков. У нас пол-школы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.

10. Линейка из прошлого

Ксения Петрова, прибежав домой, первым делом бросилось к отцу с приятной новостью.

Ксения: Паааап, меня взяли в Дружину Иваныча, смотри какой галстук …

Олег: О-о-о … Ксюш молодчина, а что за Дружина, чем заниматься будете?

Ксения: Полезным трудом во благо школы и коллектива.

Олег: Ксюш это тебе кто так сказал? … Скажи по-человечески …

Ксения: Ну это … Скелеты так говорят …

Олег: Стоп … это Скелеты которые для научного эксперимента что ли?

Ксения: Да-да, это их Дружина … точнее это Дружина Ивана Ивановича, это его Скелеты. Пап этот Иван Иванович, он гениальный учёный, мне Боря Макаров рассказал.

Олег: Так это его Дружина? Я не понимаю он у вас директор школы?

Ксения: Пап там всё добровольно, вступаешь если только хочешь …

Олег: Ну ещё бы … а что за Черепаха на галстуке?

Ксения: Это Иваныч ахах …. Ну то есть, там же где Иваныч работает, у них Черепаха … это самое …. Как сказать ….

Олег: Логотип?

Ксения: Да-да.

Олег: Да я эту черепаху в очках почти каждый день вижу, когда проезжаю, как тут не заметить, с таким размером нарисовали что …

Ксения: Ну так вот, ребята в школе так и называют Иваныча – «Черепаха-Иваныч»..

Олег: Ксюш нельзя так … пусть называют как хотят, но ты ни в коем случаи не повторяй за ними, это очень неприлично, поняла? И лучше им замечание сделай.

Ксения: Пап эти Скелеты такие добрые, они этих хулиганов сразу утихомирили, они защищают детей, правда …

Олег: Вот оно как …

Ксения: Да пап серьёзно … И они ещё победили на олимпиадах, у нас в коридоре фотографии висят с …

Олег: Что значит победили на олимпиадах? Ксюш ты не шутишь?

Ксения: Нет …

Олег: Я не понимаю, этот ваш директор Козловский чокнулся?

Ксения: Пап они подают пример.

Олег: Ох ёлки-палки … Слушай, Ксюш, я тебе разрешаю развлекаться в этой твоей Дружине, небось там весело с ребятами, играйся ради бога, но ты даёшь мне слово не увлекаться этими Скелетами, я вижу они тебе нравятся, но это всего лишь Скелеты, ты не должна их любить, поняла?

Ксения: Ну пап …

Олег: Ксюш я серьёзно. Сейчас же обещай, что будешь с ними на дистанции, слишком не общайся, – только «привет и пока», за школой и после уроков чтоб к ним не подходила, или не разрешу тебе быть в этой Дружине Иваныча …. Обещаешь?

Ксения: Хорошо-хорошо.

***

Утренний двор школы им. Пушкина окутан атмосферой необычного торжества, даже тени от деревьев дрожат на асфальте, словно пытаются уловить ритм происходящего.

Четверо Скелетов-подростков – Юлия, Георгий, Татьяна и Дмитрий – стоят в идеально ровных позах, в руках у них музыкальные инструменты: потрёпанный барабан, труба с потускневшими клапанами, добытые из актового зала. Они исполняют «Марш весёлых ребят» Исаака Дунаевского, но слова песни изменены, и вместо привычного текста звучит:

«Мы – Дружина Иваныча; Нам Иваныч строить и беречь помогает».

Мелодия льётся чётко и ритмично, но в ней слышится нечто механическое. И будто сама история оживает в звуках. Грохот барабана Скелета-Дмитрия, и резкий, как выстрел, звук трубы Скелета-Георгия режет утреннюю сонливость школы, пробуждая её от привычного застоя.

Рядом со Скелетами, словно отражая их безупречную дисциплину, стоят пятеро ребят – члены Дружины; они первые добровольцы, которые записались в Дружину.

Среди них – Борис Макаров, который так уверенно выпрямил позвоночник, что вся школа, наблюдающая за происходящим из окон, теперь не узнаёт того тихого очкарика, который не рисковал даже проходить по центру в коридорах. Сейчас он гордо стоит со своим красным галстуком, со значком – черепахи в очках. Для всей школы это смешная «Иваныч-Черепаха», но для него – безусловный авторитет и гордость, символ новой реальности. Красные галстуки объединяют эту необычную команду, превращая её в единое целое. Теперь Борис чувствует себя значимым; он нужен Дружине, и это придаёт ему уверенности, будто он держит в руках невидимый щит от всех насмешек мира. Борис гордо вытянул шею, и его плечи расправились как никогда; он будто стал выглядеть старше; его сосредоточенное лицо и его очки, создавали эффект, словно некий уважаемый профессор вдруг решил притворится школьником. А маленькая Ксюша и остальные трое воспринимают происходящее как увлекательную игру; их лица светятся любопытством.

Странную картину время от времени видят прохожие. Многие из них застывают на месте, не в силах переварить сюрреализм происходящего: Скелеты в облике Советских пионеров кажутся им галлюцинацией. Они быстро отводят глаза, продолжая свой путь, и шепчут: «Стресс от повседневной суеты… да-это просто мираж».

– Мы Дружина-а-а, – радостно восклицает Ксения Петрова, смотря на Скелетов с обожанием, и чеканя шаг с детской непосредственностью.

Учителя наблюдают эту картину из окон школы. У некоторых разинуты рты, у других – лёгкая смущённость от непривычности ситуации. Но большинство старших смотрят с улыбками и гордостью, не скрывая одобрения; для них это символ возрождения традиций, попытка соединить прошлое и настоящее, словно мост между двумя мирами.

Есть и те, кто просто не пожелал быть очевидцем этого странного мероприятия из прошлой эпохи, и среди них, конечно же, Екатерина Гусева, которая не находит себе места, нервно перебирая тетрадки в своём классе.

В то же время школьники и подростки шумят не на шутку. Многие буквально кипят от негодования. Из окон школы доносятся насмешливые выкрики старшеклассниц: «Отстой!» Их голоса сливаются в единый хор недовольства; некоторые школьники бросают жвачки, свистят, выкрикивают оскорбления. Самые активные в этом деле: Вова Савельев с его дружками; их лица искажены злобой, они защищают свою территорию от вторжения.

«Мы – Дружина Иваныча!» – продолжает петь Дружина, медленно маршируя к школе. Их шаги звучат, как удары молота по наковальне. Охранники аккуратно распахивают перед ними дверь, будто открывая портал в другой мир. Для них школа становится всё более странной, почти мистической. Давний охранник «Прыщавый» смотрит на происходящее с немым вопросом в глазах, словно пытаясь понять: «Сколько ещё сюрпризов мне ждать от этой ненормальной школы?»

Дружина двигается вперёд, по центру; и будто их намного больше, чем тех, кто за ними наблюдает. Буфетчицы и уборщицы прикрывают уши, когда рядом проходят Скелеты со своими товарищами.

– С ума шедший дом, ты смотри а … – говорит одна из буфетчиц.

– Посуда сейчас полетит, – говорит другая, имея в виду громкость музыки.

Шаги Дружины эхом отдаются в стенах, и эти стены словно трясутся от землетрясения, – это пионерское землетрясение из прошлого, которое проносится по школе. Сами лестницы будто испугались и стали меньше, потому что сейчас по ним будут подниматься ни Скелеты и подростки с красными галстуками, а мощная красная стихия, в которую они все слились. И несмотря на враждебность окружающих, они идут уверенно, словно бросая вызов всему миру. И даже самые упрямые старшеклассники уже устают от непробиваемости Дружины, им остаётся лишь с ненавистью наблюдать за этим шумным маршем. Савельев стиснул зубы, его кулаки сжаты до белизны костяшек, и он думает, чем бы очередным бросаться в Скелетов, но осознаёт бессмысленность этого занятия, ведь это всё равно, что биться с тенью. И все подростки и взрослые невольно ощущают: это не просто марш – это некий перевёрнутый мир, где прошлое и будущее сплетаются в едином танце.

И эта странная смесь наивной веры в идеалы и холодной точности роботов создаёт поразительный контраст, который надолго останется в памяти каждого свидетеля этого необычного утра.

***

Наш армянский мальчик, Арменчик, уже ставший членом Дружины Иваныча, теперь, весь сияя, шёл домой после школы, и не просто шёл, а как пружина, подпрыгивал то направо, то налево; мальчик не смотрел перед собой, и только вертел свой красный галстук, и чем ближе к глазам, тем лучше. А на встречу ему шла старушка, и вот совпадение: это его соседка, и она тут же его узнала, но удивилась, ведь не видела его ещё таким радостным. Арменчик улыбнулся ей, как только на секунду поднял глаза и заметил её издалека, и тут же ускорил свои прыжки, поскольку сейчас в нём горела гордость, которую ему так и хотелось на кого ни будь вылить. И старушка с мальчиком начали бросаться фразами, ещё на приличном расстоянии друг от друга.

Старушка: Арменчччиикк, смотри, радостный-то какой! А ты чего там себе галстук нацепил?

Арменчик: Тёть Свет, это … это Дружина Ивановича, эти козлы от меня отстали.

Старушка: Какие ещё козлы?

Арменчик: Да эти, они же в туалете пристают постоянно. Точнее приставали.

Старушка: Тебя что обижают в школе?

Арменчик: Ну да.

Старушка: А ты чего к учителям не обращался?

Арменчик: Да я подходил, говорил, но они … короче им всё-равно.

Старушка: Как это всё равно?

Арменчик: Да я раз десять к ним весь год подходил, правда. Они даже говорили, что я типо лезу с мелочами. Но я теперь в Дружине-Иваныча. У нас Скелеты, они их наказали, ха-ха! Реально, я сам видел. Теперь они даже не могут рядом со мной ходить, ха-ха.

Старушка: Арменчик, ты что такое говоришь? Какие ещё Скелеты? Кого наказали? Ты точно учителям говорил или врёшь? А ну посмотри мне в глаза.

Арменчик: Да не вррууу …. Я даже во время урока говорил, что меня бьют, все видели, я и Марье Констаниновне и Павлу Анзоровочу тысячу раз говорил, им вообще было пофиг! Но всё нормально, говорю – скелеты наказали!

Старушка: Как наказали-то?

Арменчик: Они у меня извинения попросили, так это, очень культурно ахах. Я теперь даже за ними могу следить, ха-ха. Если они будут вести себя, это … неприлично, я должен Скелетам сказать. И вообще я за всеми слежу теперь, мне просто надо себя правильно вести и всё, и если что надо сразу сообщать.

Старушка: Арменчик ты чем там занимаешься я не пойму … ты что учитель что ли?

Арменчик: Скелет-Татьяна вообще-то меня похвалила, сказала – наш хороший Арменчик, лучший в Дружине-Иваныча. Я теперь им покажу ха-ха. Правда-правда, я за ними слежу, ни верите? Если чё увижу ни то, всё, им конец! Ахах.

И прежде чем забежать домой, Арменчик ещё немного поскакал в родном, уютном, знойном дворике, и внутри у него горело лишь одно воспоминание: то ощущение, когда металлические пальцы Скелета нежно прошлись по его волосам, погладили его голову и назвали его – умницей, сказали ему – Хороший Арменчик.

Уже позднее, в том же уютном, знойном дворе, но уже вечером, на лавке, сидели двое бабушек. И одна из них, кажется, уже успела поговорить с Арменчиком более подробно, когда тот проводил время с друзьями во дворе.

– Я подошла к этому, Армену, – говорила одна из бабушек, – в беседке он там с друзьями сидел – маялся. Расспросила. Оказывается, у них там роботы в школе, то ли работают, то ли учатся … И кружок какой-то организовали они там. Но это ни главное, послушай, они там оказывается уже и за порядком следят, и как надо себя вести уже учат. И по-нашему, по старому, представляешь? Прям надзиратели какие-то …

– Ты посмотри а, до чего технологии дошли. – сказала вторая бабушка, скрестив руки и оглянув взглядом высокое старое здание. – а я сегодня ничего не поняла из его слов, так ухмылялся и прыгал всю дорогу.

– И не говори, – продолжила первая, – а Арменчика-то действительно обижали хулиганы паршивые, и в туалете ни раз пинали. Оказывается, к учителям обращался, и всё бестолку. Начхать хотели и всё. Ну как так можно а?

– Да ты что?

– Да-да, плевать им, как с гуся вода.

Бабушка вздохнула, подумала-подумала, и сказала:

– Ну так лучше уж тогда к роботам этим обратиться, уж действительно, а что делать-то?

– Валя, да эти роботы сами тебя за уши возьмут на день другой, если что ни так сделаешь, я-то по его рассказам поняла, какой они там порядок наводят. Ни к добру это …

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.