Дарья Клепс
Сын молодой луны

Пролог

С небес, покинув шар стеклянный,
сошла красавиц луна, столь теплая,
родная для меня – источник
нежности и красоты, как женщина
земная. И столько жадности в
сиянии бездонных глаз, и столько
щедрости в родных объятьях, и
столько счастья, и столько чистоты
– рожденная для жизни, для любви,
для красоты. Но вдруг в обличье
добра в глухую чащу увлек ее
густой туман – она доверчиво
пошла, ступая по сырой земле
босая. Но всё, что обещалось, был
обман – теперь она в плену,
простилась с юностью, безвинно
угасая. И через много лет, смотря
в ее потухшие глаза, хочу понять,
куда неслась её мечта, где
опустилась первая слеза. Столь
одинокая, родная для меня,
исчезла, умирая, и больше нет её,
и пустота, и обливаются слезами
небеса.

В самом расцвете жизни, когда мой корабль пошел ко дну – я погружался в бездны отчаяния и бессилия, достигая той самой нижней точки, ниже которой, казалось, уже ничего нет, и сердце, и разум наполнялись невыносимой пустотой, отравляющей каждый мой день и толкающей к самому краю, на грань чистого сумасшествия, – я оглядываюсь назад, пытаясь разглядеть сквозь время тот роковой момент, когда пропустил тихую гавань, что обещала обычное человеческое счастье.

И перед внутренним взором рассеивается туман и открывается бесконечность моря и неба, проплывают безликие тени, что шепчут на языке тёмных глубин, – словно поднимаясь со дна морского, оживают в памяти образы, собираясь в единый живой узор из битых осколков тяжёлых воспоминаний, разбросанных по дну, как самоцветы, высыпавшиеся из взломанного сундука, – набирая разрушительную, пугающую живость, драматическую силу, хлестко раня душу, затягивая в холодный, гипнотический блеск туда, где не существует более временных пределов, и прошлое становится мучительно и обманчиво близким – как никогда прежде, а боль натягивается на колесо дней, пока не переходит в исповедь.

Я так долго старался всё забыть, прилагал дьявольские усилия, чтобы выбросить всё из головы, и какое-то время мне даже казалось, что это только дурной сон. Теперь же, в свете сегодняшнего дня, я сам с трудом верю, что всё было реальностью, и от многого хочется отказаться, возразить, забыть – слишком честна эта достигнутая глубина, так ясно отражающая мою собственную трагедию.

Я почувствовал, как сильно забилось сердце, и вспыхнули более ярким, чем когда-либо, светом мысли, озарив прошлый тёмный мир чувств. Я приблизился к тем далёким берегам и печально задумался: как вышло, что я так и не смог избавиться от событий, оставивших глубокий шрам, разлом в основании? И всё, что строилось поверх, при быстром взгляде назад выдаёт своим рельефом уродство, что кроется внутри и в неистовстве стремится вырваться на поверхность из пределов собственного безумия – вздохнуть свободно и что есть мочи крикнуть, желая быть услышанным этим бездушным, высохшим, точно сердце мертвеца, миром.

****

Декабрь – точного числа я не помню, тогда я не следил за календарём. Это было не важно. В детстве жизнь – беззаботная штука: свежая и хрустящая, как наливные садовые яблоки, легкая, как перо птицы, тёплая, как материнские объятия, длинная – точно до горизонта. Какое время может быть лучше, когда душа полна веры в главные смыслы жизни – беззаботную радость и безмерную жажду любви?

Эти ощущения были настоящими, исполненными чистого, неподдельного переживания. Они рождали нерушимую веру в светлое счастье – и тогда казалось, что никто и никогда не смог бы убедить меня в обратном. Но эта хрупкая, чистая наивность вдруг рассыпалась, ударившись об иную, скрытую от детского взора реальность жизни, – и всё вдруг исчезло. (все испарилось за одну ночь).

Полночь. Метель. Зима со свистом вонзалась колючим, прицельным дыханием ветра – точно острая игла – через все щели, сшивая дом холодом. Сквозь сон я чувствовал чье-то живое касание. Казалось, кто-то невидимый был рядом, там, в темноте, крепкой рукой сильно тряс меня, испуганно шептал что-то невнятное, обдавая ледяным, тревожным дыханием. Я не слышал слов, но интуитивно понимал их смысл: мне нужно спешить. Я был вырван этим призывным криком из глубины крепкого сна – от этого невольно замирала душа, и всё тело волнами покрывалось мелкой дрожью до самых кончиков пальцев. От этого мучительного ощущения я не мог более лежать – сел на постели, всматриваясь в мутное окно, вслушиваясь в неясное звучание, – словно где-то жалобно гудели туго натянутые струны, поднимая незнакомое до этого дня грустное волнение души.

Не было видно ни неба, ни земли – всё смешалось в этой белой музыке, и только серебристый блеск печальной луны в желтоватой припудренности фонарного света разгонял обрывки сна. Хлопья снега нервно кружили в мутном свечении. Окна, скованные белым холодом, дребезжали под пристальным вниманием рассерженного ветра в необъяснимом желании разорвать дом на части. Точно вся природа, вся жизнь вышла из равновесия – мечется под напором душевного негодования, расходится неистовым воем, требуя моего сиюминутного внимания.

Я нырнул под тяжёлое одеяло, весь дрожа от холода и растущего страха, в надежде укрыться от этой упрямой непогоды и вскоре провалиться в беззаботный теплый сон. Крепко закрыл глаза, притворился спящим, ожидая, что будет дальше. На мгновение, будто потеряв меня из виду, всё замерло. И в этой нависшей тишине, встревоженный разыгравшейся фантазией, я воображал, как луна холодным, внимательным взором – по велению ночного гостя, что притаился где-то поблизости – наблюдает за мной. Слышался трепет сердца – точно испуганная птица бьется в тугой клетке, где не было более свободной жизни у беззаботной души.

«Зачем она тревожит меня?» – всё думалось мне. Она будто не замечала, что я испуган и не желаю с ней говорить.

Не в силах больше оставаться одному, я торопливо сдернул одеяло, встал с постели. Под скрип промерзших половиц бросился из комнаты с одной лишь пульсирующей мыслью: укрыться, утонуть и беззаботно забыться в нежных материнских объятиях.

Как сжималось мое сердце, когда я крался к ней на цыпочках. Я ощущал что-то особенное – какое-то неясное, сладкое ожидание, что отдавалось в душе чутким, радостным эхом, поднимая волну теплой, нежной любви. Верилось, что она непременно укроет меня от всех волнений этой бессонной веренной ночи.

Из приоткрытой двери выбивалась мерцающая лента света, тающая слабым теплом у моих ног. В мыслях мелькнул её нежный образ, ласковый взгляд – и моё сердце радостно дрогнуло. Казалось, ещё несколько шагов – и я услышу особенный сердцу голос, такой сладкий, приветливый, почувствую ровное дыхание, увижу лицо той, которую люблю больше всего на свете.

Я сделал шаг вперёд, и острая стрелка света подхватила меня – словно часовой механизм дал толчок всему дальнейшему движению. Я ощущал странное кружение в ожидании чего-то неведомого до этого дня, чего-то таинственного, полного едва уловимых шёпотов, стуков, шорохов, вздохов и сдавленных стонов в доме. Вот-вот безмятежность отсчитает последние секунды и уснёт на много лет, скованная тоскливым чувством одиночества и мучительным, постыдным страхом. Я чувствовал, как невольно сжималось моё тело при малейшем шорохе, что долетал до моего чуткого слуха в тревожном движении ночи, – и голова пригибается, будто уклоняясь от невидимых прикосновений надвигающихся мрачных теней, делая меня еще меньше.

Эти звуки в тот момент особенно тревожили мое воображение – я опасливо вздрагивал от каждого внезапного оживления, боязливо проводя глазами вокруг себя. Мой детский разум всегда занимал вопрос об этих неизвестных ночных движениях, которые на чистый лист моего внутреннего взора наносили неясную темную мазню, рождая образ, не похожий на человеческий, – какого-то мифического зверя, разъяренного чудища, безобразного в своем телесном облике, притаившегося в темноте. Его мохнатое огромное тело – горбатое, неповоротливое, под которым бьется неуемное звериное сердце, – притаилось в поисках очередной безвинной жертвы. Но более всего пугало меня то, что я будто знал его и невольно пытался понять: кто он на самом деле? Вот и этой ночью я неизменно ощущал его присутствие. Слышал скрип половиц под его тяжелыми неторопливыми шагами.

Тревожное ожидание наполнило воздух, что, царапаясь, медленно вползал в узкое горло, сворачиваясь тугим, тяжёлым узлом, – и казалось, спустя лишь застывшую вечность, с трудом, запинаясь о резкие удары сердца, выравнивался чередой коротких, дрожащих выдохов.

Всё вдруг страшно вздрогнуло, и зазвенели оконные стёкла. В её комнате послышался неясный шум – обрывки рваных, едва уловимых фраз – и раздалось нечеловечески грубое, глухое ворчание и что-то больше похожее на исполненный ярости звериный рык. Весь мир точно треснул по швам и стремительно начал движение в какое-то иное, искаженное измерение. Я почувствовал острое головокружение, и тошнота подступила к горлу. Леденящими гроздьями выступил пот на лице, на шее, по всему телу. Я не спускал глаз с узкой ленты света, в которой торопливо задвигались размытые тени.

Я вдруг остро почувствовал, как хрупкая наивная беспечность безвозвратно подходит к концу. Ритм детского, беззаботного скольжения навсегда прервется в эту минуту – я впервые увижу истинное лицо новой жизни, стянутой грубой, тугой петлёй по воле роковой, необъяснимой, непостижимой детским разумом злой судьбы.

Из глубины комнаты послышался тихий плач, переходящий в жалобный стон – будто опять кричал ветер, только в этот раз не от ярости, а словно раненый, протяжно молил о спасении, прерываемый тяжёлыми шагами и хриплым рычанием своего мучителя, от которого всё внутри сжалось и задрожало. В моей голове, точно на экране, переливаются и бурлят тысячи диких мыслей – они, как волны, уносят меня далеко от берега, так далеко, что я не чувствую более дна под ногами, и острые брызги и пена в лицо не дают повернуть назад, затягивая в водоворот надвигающейся темноты. Я испытывал настолько сильное беспокойство, беспомощность, ощущение какой-то неправильности и даже отчаяние, что мне сложно выразить словами. И казалось, если я не найду способа с этим совладать с собой, это состояние может полностью меня поглотить.

Я замер, преисполненный мрачных предчувствий. Я закрыл глаза и зажал уши ладонями, не желая признавать происходящее частью собственной жизни. Тело будто сковало параличом, едва билось перепуганное сердце – короткими, слабыми ударами. И в этой напряженной, гнетущей тишине родился звук – точно острая стрела пронзила воздух и резкой болью остановила это робкое ритмичное движение.

Раньше мне казалось, что самое страшное, что мне приходилось слышать и видеть, – когда, однажды, ездил вместе с мамой гостить в деревню и собственными глазами видел, как острым топором отрубают головы домашней птице. В последние минуты они кричали, хлопали крыльями, прыгали, оглушительно кудахтали. Один глухой удар – и кровь густо текла из обезглавленного изуродованного тела. Их последние движения причиняли мне собственную боль, вызывая тошноту и безмерную жалость к этим маленьким, невинным созданиям – чувство, которое навсегда вошло в меня после этого кровавого зрелища. После, я часто видел во сне, как бегу и ловлю их, чтобы спасти, защитить, – но всё было напрасно. Я просыпался от глухого удара – под собственный крик – и долго не мог остановить слезы. И всё смотрел в ночное небо и думал: жизнь дана каждому живому существу, чтобы быть счастливым, – за что же кому-то такие страдания?

Но этот звук – от которого, казалось, затрясся весь дом, подобный короткому удару хлыста, смешанному со страшным, пронзительным криком, парализующим воплем, что с болью вырвался из ее груди, – был исполнен такого невообразимого ужаса, что разум мой понесся, скинув с наезженной колеи, сменив все указатели моего прежнего существования. И проживи я хоть тысячу жизней – мне его не забыть. Этот кошмар неотвязно будет преследовать меня: приходить по ночам, вонзаться острыми клыками в сны, жестоко будить, разрывая душу, терзать меня. Я буду носить эту невыносимую боль, точно проклятие, всю оставшуюся жизнь.

Моё тело, потрясённое чудовищностью происходящего – словно разрядами молнии, – содрогается от удара и от следующего за ним крика. И тут же снова звериный удар, и снова, и снова этот невыносимый крик. Кажется, время безжалостно прокручивало один и тот же уродливый момент в этом забытом богом, скованном холодом доме, где не было более ярких, теплых бликов счастья и некому было остановить это падение. Помню, как солёные слёзы покатились по лицу и тяжелое, мучительное чувство – полное жалости и одновременно ужаса – поглотило меня. И самое тяжёлое в этом было – осознание страданий того, кого любишь, оно оказалось в тысячу раз невыносимее собственной боли.

Захотелось увидеть её. Преодолев невольное чувство страха, я тихо приоткрыл дверь и на цыпочках вошел на порог комнаты. В прямоугольнике жёлтого света я увидел, как её тело с силой ударилось о стену и упало на пол. Она судорожно перебирала ногами, вжималась в угол, притягивая дрожащие колени к груди, закрывая лицо руками, защищаясь от следующего удара. Она умоляла перестать, но её захлебывающиеся слезами мольбы разбивались о пустую непроницаемость её обидчика и разлетались в глухой тишине ночи, наполняя холодный воздух, навечно вплетаясь уродливым рисунком в мою память.

Лицо у неё багровое. Она вытирала тыльной стороной руки слёзы, размазывая кровь, что густо текла из разбитого носа. Искривленные, разбитые губы дрожали, огромные, еще совсем недавно красивые глаза затекли и перепуганно блуждали, всё время возвращаясь в ту часть комнаты, что скрывалась от меня за большой дверью. Она плачет и говорит что-то невнятное, как в горячечном бреду, – и в её спутанной речи понятны мне только слова: «Остановись…»

Глядя на её жалкое, скрюченное тело и слушая болезненные, утопающие в слезах слова, я вспоминаю многочисленные ссадины и синяки, уродовавшие её лицо на несколько недель, швы, менявшие её внешность навсегда, и сломанные рёбра, которые она умело прячет в своих ложных историях в материнском желании меня уберечь. Когда я думал о тех страданиях, что ей выпало пережить, о терзаниях, далеко превосходящих всё, что я мог только себе вообразить, я начинал понимать: её реальность, спрятанная за глухой дверью, больше напоминала затяжной кровавый ад. И от этой мысли одновременно приходит понимание, что это – целая жизнь, что до этого дня так долго двигалась мимо меня, оберегая беззаботное детство.

Не в силах больше смотреть, я закричал. Я хотел позвать людей на помощь. Я открыл рот – но звука не было, мой собственный голос свернулся где-то тугим узлом – только немое шарканье давило и жгло сухое горло. Я выпятил грудь, делая неимоверное усилие, заглатывая холодный воздух, – точно готовый взорваться оглушительным, чудовищным воплем, который, хотелось наивно верить, сумеет вернуть меня к реальности с этого темного страшного дна.

– Мама!! – вдруг тощий крик рванул точно в безумии и пронесся под следующим ударом, заставив всё остановиться.

Она повернула голову. Меня поразило ее воспаленное и в то же время бледное лицо. Огромные глаза с опухшими от слез веками, потерявшими привычное теплое сияние, наполнились слезами и блестели каким-то холодным, томительным ужасом. Она пыталась что-то сказать, но только дрожащие губы – точно у рыбы, выброшенной из воды, – заглатывали воздух, беззвучно произнося моё имя. Палец медленно прижимался к разбитым губам, давая понять, что нужно молчать. Она дрожала – и эта дрожь передавалась мне, мешая сердцу биться и, подкатывая к горлу судорогой, затрудняя дыхание. Всё мутилось в моём сознании – я словно в кошмарном сне подхватываю её невыразимый ужас.

Меня охватила острая жалость к ней, захотелось обнять, укрыть своим телом, сказать слова, от которых делается тепло на душе, – но в панике понимал, что не могу двинуться, ноги тяжёлые, скованы кандалами происходящего, предательски врастали в пол.

В глубине комнаты послышались тяжёлые шаги. Дверь зловеще скрипнула и медленно поплыла. Моё тело затягивала нарастающая тревога, которой я никогда прежде в себе не знал – она гудела омерзительным ощущением, пульсировала под кожей, и что-то незнакомое, темное, липкое медленно растекалось по душе. В растущем прямоугольнике яркого света я заметил краем глаза тёмное живое движение, физически ощутил на себе тяжелый, неподвижный взгляд, явственно услышал, как закипает звериное бешенство в пустой груди. И в это мгновение я с ужасом понял: вот он, мой демон – мой огромный чёрный зверь.

Я замер, стараясь не думать, даже не дышать, боясь задеть в груди туго натянутые чувствительные струны, что вот-вот оборвутся и резким звоном окончательно сведут мой разум с ума. Я чувствовал, как ко мне прилипла злорадная торжествующая насмешка, обнажившая стиснутый ряд мелких зубов и поднимающая острые хищные скулы.

Отбрасывая дрожащую серую тень, он стремительно начал расти в мою сторону, переполняя пониманием неотвратимой беды. Всё ближе и ближе шаги – и каждый, точно удар, вбивает меня всё глубже; ещё немного – и он неминуемо дойдет до сердцевины, и впереди меня ждёт глубокий душевный надлом.

И вдруг длинная серая тень обрела человеческое лицо. Теперь передо мной совсем близко стоял живой человек – но именно в этом человеке я увидел что-то до боли родное. Я видел в нём то, что и раньше видел каждый день, но только в тот момент начинал замечать какое-то иное, некрасивое выражение – необъяснимое злорадное наслаждение от происходящего. Безумие жестоко исказило знакомое строгое, всегда умное его выражение злобными, страшными штрихами, делая его уродливым, чужим и опасным. Ещё, кажется, шаг – и он уже не остановится, просто схлопнет меня своей темнотой, беспощадной, нелепой жестокостью, и от меня, изуродованного страхом, ничего не останется. Я беспомощно съежился, замер, закрыл глаза в ожидании казавшегося неизбежным удара.

– Прошу тебя, он ещё совсем ребёнок, – из-за массивной широкой спины вдруг выступило слабое, дрожащее звучание маминого голоса.

Тяжёлое дыхание резко остановилось в двух шагах от меня.

Часовая стрелка, будто сопротивляясь неотвратимым грядущим событиям, мучительно растягивала время – словно давая мне возможность выскользнуть из происходящего во временную щель, исчезнуть, укрыться в темноте от этих огненных глаз, что выбирали, куда направить свой гнев, вонзить острые хищные зубы, – чьё мучительное страдание принесет ему большее удовольствие. Я слышал, как моё сердце лихорадочно пульсировало, отсчитывая время, царапаясь немыми словами, что нужно бежать, спасаться. Но меня точно парализовало – отчаянное сопротивление происходящему, моё глупое детское безрассудство хотело защитить её, забрать его внимание, его слепую ярость и вместе с тем ее боль.

– Скорей бы утро, – пронеслось в моей голове. – Это только сон. Это только сон.

Я закрыл глаза и быстро шептал себе под нос эти слова – точно наматывая их на собственный разум в надежде сохранить его, в надежде обмануть мысли и увести их куда-то далеко, где безопасно, где этого никогда не существовало, – спрятаться, обмануть самого себя, вырваться из этого ужаса. И вдруг, точно сжалившись надо мной, так же быстро, как и появилось, обратной волной исчезло все за скрипом двери.

Я начал медленно погружаться, как в зыбучие пески, в искаженное измерение – очертания мира потеряли свою чёткость, всё было вязко и медленно в притворном равнодушии темного варева ночи. Голова у меня сильно кружилась, и сердце дрожало.

Кончено. Всё кончено, – звенело в моей голове, и от этой мысли пришло невольное облегчение. Дыхание вернулось, и тотчас же с болью раскрылось сердце – широко, еще шире, настежь. Чувство жгучей боли подступило к горлу, я упал и заплакал. Плач становился всё сильнее, судорожные рыдания сотрясали тело, и нещадная ясность заставляла принять мысль: это только начало. На пороге уже стоял новый мир – точно бред сумасшедшего, мир непостижимо ужасный, полный страдания и тоски.

В полном безмолвии, в темноте закрытых глаз, на холодном полу, зажав уши руками, чтобы только не слышать вибрацию зла по ту сторону, – дрожь пробивала мое худое тело, стучало перепуганное сердце, ужас непонимания и беспомощности окутывал тугой паутиной, сжимая беззаботное детство. В сердцевине ночи, накрываемый волнами ужаса, каждый раз вздрагивая от едва уловимых звуков, рождающих мрачные образы, – я познал нестерпимую боль, что будто вспарывала меня изнутри. Я смотрел в пустой экран, огромный поглотивший мрак, – вся жизнь сгустилась в этом моменте. И слезы срывались огромными перезревшими каплями. Я испуган, парализован, отравлен этой проклятой ночью – навсегда.

Вдруг всё стихло. Дом замер, погрузился в молчание, и только затихающий вздох ветра и последняя упавшая капля слез – точно последняя нота – слегка царапали тишину ночи, едва шевеля холодный воздух.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очнулся и осмелился пошевелиться. Резко ударило сердце. Я слегка разомкнул ресницы и увидел, как темно вокруг. И тут же пронеслась мысль: нужно вырваться из темноты – в ней невозможно дышать.

Глядя в пол, в тонкую яркую щель под дверью, спиной осторожно шаркаю в глубину коридора. Весь мир сжался до его размера – он кажется таким бесконечно длинным, узким; ещё несколько шагов – и, казалось, может схлопнуться вместе со мной под бешеный ритм закупоренного в ужасе сердца. С этого дня, когда узнаешь, что твой отец – зверь с тугими кровавыми кулаками, всё в мире становится опасным.

Отныне я – иллюзия целостности человека. Я – человек, познавший боль, человек, в чей неокрепший разум пробрался страх, человек, который, сколько бы лет ни прошло, стоит в темноте пустого коридора – как заключённый в клетку со зверем, в клетку парализующего ужаса и постыдного безмолвия.

Не помню, как добрался до своей комнаты, нырнул под тяжёлое одеяло – точно в засыпавший за ночь снег. Поскорей бы в сон и закончить этот кошмар. Завтра будет утро. Больше нет страшного дыхания – и с ужасом понимал: нет никого в мире, кому бы я мог передать хоть частичку своих чувств. От этих мыслей сильнее билось сердце, глаза горели и заплывали слезами. В одно и то же время хотелось умереть, не не пробуждаться к новому обличью действительности – и тут же все мое существо жаждало жизни.

Эта бессонная, ободравшая ужасом до самых костей ночь, чувство одиночества, холодный свет луны, чернеющая глубина за окном, шёпот ветра и рядом дыхание зверя: всё представилось каким-то длинным, мучительным сновидением. Я закрываю глаза, а этот самый сон начинает своё движение – долгими мучительными днями – перед моими широко открытыми глазами.

*****

Когда я проснулся, разбуженный сиянием бледного утра, я уже был другим – окутан болезненными воспоминаниями, как тяжёлым одеялом, под которым так трудно дышать и видеть беззаботную жизнь.

Я встал. Прохладная тишина пробиралась робким дыханием по телу, но мои физические ощущения не имели более значения. Подошёл к окну – снег перестал, выбился из сил, уснул. Улица мирно дышала под пушистым бриллиантовым покровом: ни деревца, ни щепотки земли. Ясное небо, воздух прозрачен, всё так беззаботно тихо, как на рождественском снимке. Зима спокойна – она добилась своего, открыла мне горькую истину, за которой долгое время в полном одиночестве подглядывала в расшторенные окна нашего дома. Не люблю более зиму – она раскрыла мне глаза, задушив моё детство.

Вся эта ночь с её страшными событиями видится мне до сих пор как безобразный, кошмарный сон, забравший радостный блеск самого лёгкого периода жизни. Там, где раньше было это глупое детская радость, теперь была отчаянная пустота. Я стал определённо несчастлив, жалок, убог и подавлен – и с этим нужно было как-то учиться жить. От этой мысли я готов был взорваться тупым искренним непониманием, кричать на каждом углу, требовать объяснений у любого, кого встречал на пути. Но жизни, похоже, просто было наплевать – всё понеслось своим чередом.

Я столкнулся с его гневом, познал страх – как зерно, посеянное в темноте, разрасталось в тугой кокон. Я зажат и не смогу перерасти это, забыть. Воспоминания, как уродливые, глубокие шрамы, никогда не затянутся – напротив, чем дальше, тем тревожнее и мучительнее они будут жить в моём сердце, кричать и кровоточить в темноте уже самого себя.

На том месте, где должны были взойти цветы любви и нежности, у меня взошли ростки мучительной тревоги – и эта немая тревога была ещё тяжелее реальной угрозы. Я больше не чувствовал себя в безопасности. У меня появилось беспокойное внимание ко всем людям, и, точно мне содрали кожу с сердца, оно стало невыносимо чутким ко всякому страху и боли – своей и чужой.

Интуитивно я понимал, что с этого дня всё переменится. Теперь он знал, что я знаю, – и больше ему не нужно было скрывать свою суть, потакая мольбам за закрытой дверью. Он выпустил своих демонов, и вскоре я познал их крутой, неукротимый нрав. Жизнь стала омерзительно неясной, ожесточенной, молчаливой, опустошенной и скорбной – точно лабиринт ужаса, где в любую минуту, за любым поворотом, я слышал тяжелые шаги.

В доме повисла гнетущая атмосфера, стал остро чувствоваться смешанный липкий запах его ядовитой злости и нашего с мамой беспрерывного страха. Он, как дикий зверь во время охоты, чувствуя этот шлейф, загонял нас как добычу. Только мы не были добычей, мы были семьей, но, кажется, его безудержный агрессивный характер, стер в нем все человеческое, лишил чувств и воспоминаний – все некогда близкое и родное потеряло подлинное звучание.

Мир больше не будет таким, каким я его себе рисовал. Я сломлен, и душа моя как будто разделилась – утратила свою живость, стала мёртвой и ненужной. У меня, кажется, ещё есть тёплые воспоминания – но они точно изъеденные временем мумии, застрявшие в сыпучих песках того момента, когда жизнь круто изменила свой ход.

После той ночи его родительская властность была пропитана холодом. Застывшая немая маска, изредка искажающаяся уже знакомой ухмылкой – кривой складкой в уголке губ, скорее напоминающей оскал, – была первой формой наказания. Я чувствовал его недовольство, не понимая, в чём моя вина. Его голос – тихий, спокойный, будто голос человека за дверью. Он делал длинные паузы, и время останавливалось. Нарастающая тревога крепла во мне от непонимания: какие чувства он испытывает и что может сделать в следующую минуту.

Он напоминал зажатый, побелевший от злости кулак – в котором держал ее, а теперь и меня – и никогда нельзя было сказать, в какой момент слепая ярость, дикого обезумевшего зверя, пустит его в ход. Болезненно трусливое ощущение я испытывал каждый раз, когда проходил мимо, закрывая глаза, трепеща каждой жилкой в теле. Злость и горечь – я видел их в пелене его мутных глаз, а затем взрыв, высвобождение ядовитой тьмы, как отдача тугой пружины, обрушивались незаслуженным наказанием. Я ужасно боялся, что однажды он не остановится и убьет нас.

Меня охватывала паника, когда он заострял внимание на малейшей провинности и повышал голос – как предвестник еще одного метода воспитания: физической боли. Это случалось часто.

Он словно каждый раз искал лучшие, в его понимании, способы наказания. Он играл нами, подчиняя безумию своей уродливой личности. Я боялся сделать что-то не так, а как – я не знал, потому что это не имело ровным счетом никакого значения. Его блестящий, выискивающий взгляд блуждал, искал уязвимость, за что бы вцепиться в нас мертвой хваткой жестокого безумца – это не составляло, как правило, никакого труда. Малейшая провинность годилась. Он просто раскручивал злость со скоростью урагана до разрушительных масштабов, в звериной агрессии бросался на нас – и никто, никто не мог нас защитить. Быть бессильным против зла, зла, которое живёт с тобой в одном доме, зла, которым является твой отец, – немыслимо.

Он установил господство безумца, используя все возможные инструменты подчинения. Физические наказания чудовищны, унизительны, пугающи – но тело, медленно превращаясь в окаменелый панцирь, стерпит всё. Синяки заживают, шероховатые шрамы, напоминающие о былом, со временем сгладятся и станут почти незаметными – чего нельзя сказать о душевных травмах. Они скрыты в фундаменте личности, они определяют поступки, формируют отношение к миру и почти никогда, никогда не забываются.

Со временем суровый взгляд отца, уничижительный тон в разговорах, сомнения в невинности поступков, неизбежность наказания сделали меня уязвимым, послушным, слабым – совершенным неврастеником. Мой страх был таким сильным, что упрямо тянул к земле, заставляя то и дело преклоняться, – казалось, ещё немного, и я сломал бы себе спину (хребет). Я оглядывался даже там, где этого не требовалось, пресмыкался перед любым, у кого была хоть какая-то капля власти надо мной.

Мама повиновалась каждому его слову. Она закостенела от страха, красота ее меркла, взгляд стал пустым, безжизненным. Даже своё присутствие она сделала почти незаметным, не раздражающим отца. Её тело двигалось бесшумно, точно по самому краю – она всегда боялась задеть что-то и привлечь его взгляд: бесплотная тень самой себя.

– Ему лучше не перечить, – тихо говорила она.

Те, кого мы любим, – наша чувствительность, наша мука в такой жизни. Чего стоит одно это вечное – видеть ее боль. Глаза, полные слёз, – она словно переливалась через край своим страданием. Я чувствовал тяжесть моей неизмеримой любви к ней – к той, которая дала мне жизнь, а затем поразила мою душу страданием. Сколько слёз видел я в её глазах.

Я разрывался между желанием защитить маму и желанием самому укрыться, избежать наказания. Я тонул в этом вязком, раздирающем внутреннем противоречии, сохраняя постыдное молчание, свернувшееся сухим узлом в горле, – защищая свою трусость мыслью, что вмешательство может причинить ей еще больший вред. Лишь ночью, в темноте пустой комнаты, моя ненависть обретала обезумевшую, лихорадочную форму слов, и я в лютой ярости проклинал его. Он на долгие годы превратился в объект моей ненависти.

Иногда, разглядывая собственное отражение, я видел, как вспыхивала та же злость, что часто мелькала в его мрачных глазах. В ней читалось какое-то нестерпимое слепое желание подкрасться к нему из-за угла и уничтожить – но одновременно с тем я ясно понимал, что именно это чувство исказило его нормальное развитие личности. Я не хотел стать похожим на отца. В душе я не признавал и не уважал его. Он воплощал в себе всё самое худшее, что может существовать в человеке.

Он требовал слепого почтения, но чем больше он требовал, тем меньше во мне могло возникнуть хоть что-то похожее даже на понимание его странного нрава. Я часто представлял, что, когда вырасту, всё изменится, страх покинет меня, я буду смотреть ему в глаза и сделаю с ним всё, что пожелаю. Но одновременно с тем мне было противно думать, что я могу причинить кому-то вред. И есть только одно самое сильное оружие – стать тем, кем у него не получилось: стать человеком, способным любить и видеть красоту этого мира.

С возрастом я понял, есть жестокие, но довольно притягательные люди, которым другие готовы простить даже самые отвратительные свойства их натуры, – но этого нельзя было сказать о моем отце. В нём не было никакой достойной силы – довольно заурядный, бесцветный, пустой звук в общей мировой симфонии. Единственное, что у него получалось с его собственным омерзительным оттенком, – это уничтожение беззащитной, слабой души. На людях он старался вести себя благородно, переполненный лживым достоинством, – был добр и обходителен, порой жалко услужлив, заискивающе улыбчив. Обнимал маму за талию, ерошил волосы на моей голове, проявляя фальшивую нежность. Его жилистая рука, холодная, как объятия клетки, заставляла ускользать от него в крайнем напряжении при первой возможности. Его черты, его манеры в те моменты не соответствовали его личности – он с лёгкостью обманывал людей

Это вызывало во мне особое детское непонимание и злость. Нас с мамой он ни во что не ставил, не упускал возможности унизить, сбросить привычное раздражение, причиняя боль, – а в окружении малознакомых людей, имен которых даже не всегда знал, старался сохранять фасад благовоспитанного семейного человека. Истина пряталась за плотной ширмой, за которую даже солнце старалось не заглядывать, – вечный, дышащий смрадом сумрак. Люди, как правило, закрывают глаза на такое. Только я и мама знали, как всё обстоит на самом деле. Это вызвало мое искреннее, детское презрение. Добрые дела должны начинаться дома.

Мы не были похожи на счастливые семьи, что жили на нашей улице, – семьи моих друзей, где люди под одной крышей любили друг друга, в доме звучал смех, их не бил отец и матери не замазывали синяки. Я смотрел на другую обложку жизни и задавался мучительными вопросами: из-за чего в нашей семье произошла такая ошибка, зачем так много боли и почему мама не прекратит это. Жизнь дана каждому живому существу, чтобы быть счастливым, – за что же кому-то такие страдания?

Однажды я спросил – она ничего не ответила, не смогла: поднесла ладони к глазам, стараясь скрыть слёзы. Я слышал её неровное тихое дыхание, ощутил её боль, увидел угасание – угасание самого близкого и родного человека. Неописуемая горечь сковала молчанием моё желание понять.

Не знаю, что укрылось у неё под этим необъяснимым смиренным спокойствием, не знаю её мыслей и не угадываю ее чувств. Она как пустая кукла – живёт или притворяется живой. Казалось, мир вокруг рушился, крича болью и непониманием, – она же будто застыла в другом моменте жизни, с печалью на лице, где её шлюпка могла мирно дрейфовать, не имея желания куда-то приплыть, не имея направления – одинокая, подавленная, покорившаяся всем стихиям, смиренная в своей увядающей красоте.

****

Они познакомились, когда она была натурщицей в художественной мастерской, куда он временами заглядывал, растягивая краски в ее нежный пленительный образ. Она думала, что он художник, и ему удавалось провести тогда многих.

У нее была особая способность чувствовать музыку. Жизнь вдохнула в нее этот дар. Мелодия под ее длинными белыми пальцами оживала, погружая в иную реальность, в особое чувствительное состояние души – это производило неизгладимое впечатление на всех, кто слышал ее. Она была чиста и добродушна, хрупка и возвышенна, любила живопись, поэзию, легкое игривое звучание жизни, улыбалась самой красивой улыбкой, которую когда-либо видел мир. Она сохранила ее на всю жизнь. Казалось, она спустилось с неба для красоты, для восхищения – она была рождена стать музой, и он почувствовал эту магию, необходимую настоящему художнику.

Они были окутаны, как им обоим ошибочно казалось, самыми высокими вибрациями творческой жизни. Эмоции захлестнули, они, потеряв всякий разум, провалились в яркий пылкий роман и, едва дождавшись ее совершеннолетия, поженились.

Их разделяли почти пятнадцать лет. Она – прекрасная юная дева с густыми рыжими локонами и распахнутыми небесными глазами, он – статный, высокий, красивый, точно рыцарь, явившийся осветить наскучившую пустоту ее будничных дней. Ее очаровали его манеры – он рассказывал о красивом будущем, читал наполненные любовью чувственные стихи, писал картины в маленькой квартирке на чердаке, заваленном множеством пестрых бездушных полотен, говорил об искусстве и литературе так упоительно и нежно, что казалось все настоящим.

Она, по своей наивности, девической простоте, запуталась в лживых красивых обещаниях, сладостных мечтах – и, не разглядев самого главного, сокрытого и неясного, что пряталось под человеческой личиной, впустила его в свой мир. Он же, полухудожник, рядом с ней нарушил норму равновесия – посмел надеяться, что над его убогой жизнью зажглась звезда, которая, словно огромная творческая сила природы, осветит путь к признанию его таланта.

Он просил писать ее портрет. Он упивался мыслями о собственной гениальности, и не было большего доказательства, чем ее распахнутый восхищенный взгляд.

Трещина в отношениях появилась, когда жизнь в один момент смахнула его за ненужностью – после многих месяцев непрерывного труда. Проделав долгий путь между художественными салонами, он в конце концов был совершенно растоптан под обжигающий вердикт «посредственный» – и в тот момент всё переменилось. Он был уязвлен отказом и нежеланием оценить его.

Она дала ему право верить в свою особенность, в возможность быть избранным. Он гневался от разрушительной мысли, что если бы не она, он так и продолжал бы тихо упиваться надеждами, продолжая размазывать краску в маленькой мастерской, пока его бесцветная жизнь медленно плелась в тени великих, бросавших ему крохи своего внимания.

Он никогда бы сам не решился выйти на свет, где был заживо сожжен художественным сообществом. Он постепенно утратил всякий слух к искусству и превратился в озлобленного незнакомца. Его душа высохла до бесплодной земли, не способной вырастить ни единой мечты, – увяла, свернувшись в свой темный уродливый мирок.

Она не видела в нём неудачника – скорее человека непонятого, непризнанного. Сострадание к слабому мужчине – чувство, которому так легко покоряется душа любящей доброй женщины. Она старалась утешать, продолжала верить, уговаривала не сдаваться – но ее веры и восхищения, которых она не утрачивала после каждого его поражения, не хватило, чтобы стать ему хоть кем-то в этой жизни.

Он принял выбор судьбы и перестал писать. Униженный, растоптанный, озлобленный – пустой звук в творческой мелодии жизни. Началось кружение по бесчисленным барам, где на дне каждого стакана в собственном смятом отражении он ясно видел унизительный плевок. Его внутреннее злонравие, потребовавшее отмщения за свою безликость, за унижение, за обиду, выпустило острые когти в ее молодое сердце.

В нём проснулось какое-то ненасытное, бесконечное желание вымещать на ней свою злость – будто в намерении восстановить таким образом собственные нарушенные права, свое достоинство, которое он видел униженным и оскорбленным.

Это отравило его душу, породило в нём злобу – и дело было не только в непризнании обществом. Теперь она знала, что он никто, – и это отражалось, как ему чудилось, в её глазах. Он осознал душившую его посредственность, ограниченность и стал остро чувствовать ту непреодолимую пропасть, что всегда была между ними. Она чиста, умна, талантлива – и каждый день он старался убить в ней это, преодолеть расстояние. Он не молод, без таланта, и, рухнув с высоты своих раздутых иллюзий, он боялся насовсем померкнуть в её глазах, чувствовал свою бессмысленность, ущербность, пустоту – но больше всего боялся потерять её. Он был рядом с женщиной, чье положение было выше своего, и со всей энергией обезумевшей натуры устремился к тому, чтобы одному ему понятной одержимостью поднять своё достоинство, ощутить вкус безумной, только ему понятной победы. Ему нужно было постоянное, непрерывное подтверждение прав победителя над своею жертвою. Сколько он ни обижал её, сколько ни унижал, сколько ни издевался над нею – всё ему казалось мало: он неуемно доказывал и восстанавливал перед нею свое попранное достоинство.

Думаю, он просто не был хорошим человеком – а этого иногда достаточно для целой жизни. Он всегда был ненормальным, безликим, способным на жестокость, но рядом с ней посмевшим надеяться, что может преобразиться. И теперь, глядя правде в глаза, на почве растоптанных иллюзий, после удара о действительность, через трещину в самолюбии в мир стал проникать его истинный дух. Человек может вдруг лешиться разума и сделаться самым страшным монстром.

Ярость созревала в нем неделями, затягиваясь в тугой канат, который он набросил кольцом удавки на её хрупкое нежное существование. Обижая её, он мстил всему прекрасному, недостижимому, что она собой олицетворяла. Его жажда искусства превратилась в уродливый гнев, ненависть и обиду за свое непризнание миром. В его душе разрасталась тьма, поглотившая всё то немногое, что когда-то привлекло её наивную простоту.

Неуравновешенность и гнев с каждым днём обретали всё большую власть. Он возрождался, утаптывая ее. Чувствуя её слабость, набрасывался дикой злобой, причиняя боль, ввергая в страх и унижение. Он оскорбил её природу, забрал свободу, превратил в безликое и ничтожное. Она была хрупкой, как стекло, беззащитной – и он зажал её в своём тугом кулаке, уродовал, методично перемалывая все кости.

Она страдала всей полнотой прекрасной души, сделавшись в итоге воплощенной печалью. Сломленная, одинокая, погруженная в немое страдание, беспомощно увядавшая с каждым днём. Она продолжала быть с ним – с человеком, не имевшим с ней ни одной общей мысли, ни одного общего чувства. Она стала презирать всё, что он делал, думал, говорил. Покорно и молча приняв своё бессилие, признав его права над собой, она ушла в собственный мрак – и оттуда смотрела равнодушно своими большими потемневшими, неподвижными глазами.

Она стала прозрачно бледной, худой, волосы потеряли былую густоту и золотистый блеск, глаза запали и погасли – размылась тенью былой красоты. Тоска и страх заполнили её, и за этой немыслимой переменой последовали отвращение и отчужденность. Она была задушена своим горем, на грани депрессии – с попыткой самоубийства. Это был опасный сигнал, и он нашёл выход. Через девять месяцев родился я. Она подчинилась судьбе.

Думается, некоторые женщины сохраняют непростую жизнь, словно внутренне принося себя на алтарь, – и тем самым, становясь в роли мученицы, бессознательно оправдывают любое зло, что, как чёрные вороны, кружит над их жизнью, отрезая от красоты и чистоты свободы. Они верят в слепое смирение, закрываясь от правды, и засыпают, пожертвовав собственным счастьем.

В материнстве она нашла утешение, источник душевных сил. Она оживляла своё сердце, становясь вновь любящей и преданной. Он же, видя её новый образ, верил, что она теперь земная, из плоти и крови, – не чувствуя более духовного разрыва с ней, и с отвратительным упоением понимал её зависимость.

Когда он говорил чуть выше тоном, чем требовало обычное человеческое общение, – поднимая голос на ту высоту, которая обещала ей боль и унижение, – она замирала, пугалась, теряя всякую решимость. И то, что она теперь полностью в его власти, сломленная, покорившаяся ему – тирану-победителю, – немного ослабило его дурной нрав, что позволило первым годам моей жизни пребывать в беззаботном неведении.

***

Всё хорошее, что во мне есть, я взял от мамы. Когда его не было дома, она садилась за пианино, что пряталось в темном углу гостиной, – и в эти редкие минуты она оживала. В такие мгновения она говорила как-то особенно нежно, точно растягивая слова в мелодию, – они остались в воспоминаниях, похожие на пение вольной птицы. Я был влюблён в звучание этих слов, в их волшебство, в их колдовскую власть надо мной. Глаза её сияли безоблачной синевой под длинными густыми ресницами, зрачки невероятно расширялись, впуская в необъятные глубины её особенного, нетронутого мира, – улыбка насмешливо, даже как-то по-детски, обнажала белые ровные зубы, морщинки разглаживались на лице, она распускалась былой красотой и молодостью.

Как зачарованный, я смотрел, как взмахивали её гибкие тонкие пальцы на черно-белых клавишах, подчиняя инструмент своему таланту, рождая необыкновенную красоту. А затем начиналось настоящее чудо: с нежностью на лице, взмахом ладони она манила меня к себе, брала обеими руками мою голову, целовала в лоб, улыбаясь своей очаровательной улыбкой, усаживала на колени, тепло обнимала и учила играть.

Мы прекрасно понимали друг друга без слов. Музыка окутывала нас защитным коконом, куда не пробивался ужас реальности. Мы кружились вокруг мечты – лучшее время моей жизни. Затем мы шли на кухню, где ждала спелая сладкая вишня. И сочный вкус ягод, и румяные губы, и легкое звучание нежных слов – и начинало казаться, что всё, что было до этого момента, было всего лишь дурным сном, безобразным кошмаром. Я чувствовал себя перенесенным в прежний, прочный мир, но сияющий теперь каким-то особым светом счастья, и эти редкие радостные мгновения весили больше, чем все отравленные годы, проведенные рядом с отцом.

От его внимания не ускользнул мой интерес к музыке. Он считал это бесполезной тратой времени. Неприятной шуткой, ядовитым словом, ехидной подколкой, глупым замечанием безжалостной жестокостью высмеивал мои неумелые старания. Это задевало, заставляло сомневаться, рождало желание бросить. Мама же верила в меня, наедине уверяя, что останавливаться нельзя. Однажды она сказала – и это навсегда осталось в моей памяти:

– Если у тебя есть талант, используй его, иначе будешь жалеть всю жизнь. И её разбитый взгляд был тому живым подтверждением.

Я поверил – представлял, как настанет день и музыка станет моей жизнью, я стану тем, кто никогда не будет похож на своего отца – неудачника, не способного к любви и красоте.

Но там, где есть уродство, разрастающееся до чудовищных размеров, точно нарост на коже – по которым мир больше напоминает бесплодную засохшую пустоту, – так сложно удержаться красоте.

Он, делая тяжёлый шаг с трудом удерживая равновесие, пьяный в стельку, медленно раскачиваясь из стороны в сторону – точно шлюпка во время шторма – выплыл из глубины дома и направился ко мне. В пьяном виде он был особенно опасен. Оперевшись одной рукой о стену, некоторое время молча стоял, разглядывая клавиши, облизывая сухие треснутые губы.

– Прошу тебя, не нужно, – она бросилась к нему, пытаясь закрыть меня своим хрупким телом.

Он отшвырнул её одним лёгким ударом и подошёл близко, очень близко, обдав отвратительным кислым дыханием.

– Сыграй что-нибудь. – Слова коверкались пьяным сухим шёпотом, ползли ко мне, подобно ядовитой змее.

Я обездвижен – мой разум бежал, спасаясь, уносил к тем робким светлым моментам, что обволакивали в защитный кокон из множества бессвязных пестрых мыслей. Туманно глядел в никуда, улыбаясь как безумец, потерявший реальные очертания мира, – думал о музыке, о вишне, о том, как красива её белоснежная улыбка, как вчера сияло солнце, как завтра обещали дождь.

Он поднял руки и с силой ударил по клавишам, вернув мое внимание – потом тут же снова, казалось, изо всех сил, и опять, и опять. Плечи у него содрогались. Он в каком-то безумии упрямо бил по беззвинному инструменту, что с пронзительным криком терял своё красивое звучание, – казалось, он не остановится, пока не вместит всё зло и не разобьёт его на мелкие куски. Моя душа кричала под финальную мелодию сошедшего с рельсов дурного звучания. Через несколько минут, выбившись из сил, он затих, тяжело дыша – гроздья пота собрались на морщинистом лице, кулаки были разбиты в кровь.

– Я не желаю! – он запнулся, слова давались ему с большим трудом. – Я не желаю этого больше! Этой фразой он уверенно обозначил, что не потерпит больше музыки в доме.

Не знаю, что это было – не физическое, не моральное наказание, это было даже не наказание: это было издевательство, удовлетворение низменных омерзительных порывов слабого, уродливого ничтожества, полного желчи человечишки.

Кривая, полная ядовитого самодовольства улыбка застыла на багровом лице. Я слышал, как мама плачет за моей спиной, и мне очень хотелось, чтобы она перестала. Втянув голову в плечи, глядя в его отвратительную улыбку, сжимая дрожащие кулаки, я стоял неподвижно. Отвращение, брезгливость, обида – густая смесь, дурманили голову. Я смотрел и думал: жизнь дана каждому живому существу, чтобы быть счастливым, – почему же такие страдания?

И вдруг мысли побежали так быстро, что я почти не успевал за ними: сегодня мой день не должен закончиться пустым вопросом, что так долго бесплодно занимал меня. Сегодня в воздухе что-то кружит, и кто-то невидимый за моей спиной, взял меня крепкой рукой и шепчет тёплым, будоражащим сознание дыханием.

– Страдающие, лишенные права на счастье, мы иссушаем собственную душу, что должна быть дороже всего на свете. Не миновать тебе однажды с ним сразиться, – вот что нашёптывал мне этот голос.

Я вспоминаю и до сих пор не могу точно восстановить, какое чувство тогда овладело мной: досада за оскорбление, презрение и злоба, рожденная в сердце человека, дошедшего до какой-то невидимой черты.

Чувство несправедливости жгло душу, причиняя нестерпимую боль. Острая и холодная ненависть, пробуждалась внутри меня, разрасталась в неведомую стихию, набирая всё большую разрушительную силу – чтобы наконец вырваться. Поваленные деревья и сорванные крыши, ничего, кроме разрушений – уничтожить в этом урагане того, кто причинял боль так долго, – и в этом извержении самого себя возмужать, вырваться из тугой клетки, принять боль и только так обрести свободу.

Я вдруг совсем перестал бояться – в моей груди росло что-то вроде живого, дерзкого вызова. Кажется, я ждал и желал, чтобы катастрофа наконец разразилась.

– Ты ничтожество. Я ненавижу тебя. Молю бога, чтоб однажды ты не вернулся.

Под твердостью моего голоса трепетало новое чувство, незнакомое мне до этого момента. Я верил себе – верил, что наконец могу противостоять.

Он повернулся ко мне. Голос его стал тугим, низким – но я не старался ловить его слов. Раздражение трепетало на его губах. Наша злость, как едкий туман, заполняла комнату; его чёрные глаза заглатывали воздух вместе с каждым острым словом – точно стрелами пронизывая его мёртвое сердце.

Дыхание участилось, губы поджались – я видел, как он сжимает окровавленный кулак.

– Из тебя ничего не выйдет. Твои жалкие потуги никому не нужны.

Он сжимал кулак – но больше не поднял его. Никогда.

Рядом с ним умирало всё прекрасное – его иссушенное поле души убивало всё вокруг. Я каждый день видел, что он сделал с ней и что пытался сделать со мной. Чтобы дышать, нужно было бежать из этой темноты: рядом с ним не было жизни, он высасывал её из нас. Мне хотелось помочь ей – и вместе с тем забыть навсегда это чертово место.

Тем вечером я вошёл в её комнату, сел на постель и долго смотрел, как она улыбалась. Я вдруг ясно представил, какой красивой она могла бы остаться, какое счастье было возможно для нас обоих, – но она слишком слаба духом, ей не хватает силы воли, чтобы двинуться по правильному пути.

– Я хочу бежать, но не могу покинуть тебя. Уедем вместе?

Глаза у неё наполнились слезами, она бесшумно встала и подошла к окну. Я смотрел на её сутулую спину, рассыпанные по плечам рыжеватые волосы,с многочисленными нитями преждевременной седины, я ждал пока она подбирала в мыслях, нужные, так и не понятые моим сердцем слова.

– Я не смогу, – глубоко вздохнула она, отирая рукой слёзы. – Если я уйду с тобой, в какой-то момент меня погубит мысль, что я могла, но не сделала этого раньше, что всего этого могло бы и не быть. – Она посмотрела на меня, мягко улыбнулась и добавила: – Но тогда не было бы и тебя.

– Тогда отпусти, – вдруг со злостью вырвалось из меня – и тут же заскребло на душе от собственных слов. Я готов был провалиться от смешанного чувства стыда и отвращения к самому себе. Я чувствовал себя недостойным сыном этой женщины.

Не дожидаясь ответа, не в силах смотреть ей в глаза – я кинулся вон из комнаты, выскочил на пустой двор и побежал. Меня охватило исступление отчаяния, желание бежать куда глядят глаза, не разбирая дороги. Мной точно плетью подгоняли угрызения совести и раскаяние – я жестоко обвинял себя за слабость, за слова, что позволил себе в порыве гнева.

Кажется я бежал целую вечность. Выбившись из сил, я остановился на минуту – перевести дух, опомниться – сел на землю и, крепко сжав зубы, смотрел как вокруг бьется равнодушный электрический город точно сердце,безумца вырезанное из теплого тела. Я смотрел на искривленные, бесконечные, пустые, шершавые улицы, склонившиеся усталые деревья, на машины, слепящие светом фар, на высокие дома, пронизывающие темноту неба, – распахнутые окна, как открытые раны, светились огнями, откуда-то слышались музыка, крики, бой посуды и пьяная ругань. Я задыхался среди этой грязи и отбросов – беспомощный, инертный, безразличный ко всему. Я чувствовал, как безмерно устал. Я не мыслил возможности продолжать движение по дороге огромного зыбучего страха, ведь в конце я обречен на бессмысленный финал.

Вглядываясь в жизнь, в голую действительность, вопрошая разум и душу, я с ужасом вижу выжженное пространство своего существования – какой уродливый, безрадостный вид. Чудесные дни, чудесные ночи, чудесная жизнь – всё проносится перед моим окном. Кажется, пройдет целая жизнь, а я так и не приму в ней участия. Прошлое погибло, будущее туманно, счастья нет – единственный выход: бежать дальше как можно скорее. Бежать от прошлого, бежать от воспоминаний, бежать, чтобы спасти самого себя. Я рвался из этой клетки как обезумевший – одержимый истерическим желанием достичь свободы, неустанно обдумывая бесчисленные планы побега, – и одновременно умоляя себя не покидать её.

Как непросто оказалось сделать правильный выбор – гораздо труднее, чем неправильный, и остаться. Но уж лучше….

Я с удивительной ясностью понимал: мой мир должен измениться – в лучшую или худшую сторону, но непременно измениться, какую бы ужасную жертву мне пришлось принести. Свобода человека – в первом решительном шаге.

Я купил билет на автобус и вырвался из этого проклятого дома. Я ненавидел этот город, этот дом, где родился, – и буду ненавидеть его до последнего дня. Я убежал с твёрдым намерением жить без оглядки, никогда больше не сгибать пред ничтожеством спину – и стать человеком, которым она могла бы гордиться.

Обняв её на прощание, я в последний раз вдохнул чудесный аромат. Она крепко обняла меня, и обдав своим теплом, нежно шепнула:

– Теперь музыка есть в тебе – и в один день она откроет дверь и покажет путь.

Это были её последние слова. Голос ее дрожал.

Ему я не сказал ни слова, сжигая последние хлипкие мосты между нами.

Я чувствую себя так, словно только что вышел из клетки, в которой просидел на тугом поводке много мучительных лет. Впереди я видел новый мир – всё во мне тянется к свету, оживает. Но и этого мало: музыка как победа над уродством должна восторжествовать.

*****

Через полгода мама, истерзанная многолетней депрессией, выпила большую дозу снотворного.

Она занимала в моем сердце так много места, и с ее исчезновением из этого мира мне казалось, что я начинаю сходить с ума от горя.

В тот день низкое небо было затянуто густыми темными облаками – оно нерешительно плакало, раскрываясь мощными ударами, всё полновеснее, величавее, великолепнее. К концу церемонии пошёл густой шумный дождь. Острые мокрые стрелы, смешиваясь с запахом сырой земли, уходили вслед за ней. Ощущение утраты резало острыми краями моё сердце, навсегда оставляя шрамы, унося её из моей жизни, оставляя безмерную пустоту.

После, в траурной тишине ненавистного дома, разбирая ее вещи, я нашёл ответ на столь долго мучивший меня вопрос: как ей удавалось так долго быть рядом с ним? Она прятала его в темноте беспорядка платяного шкафа – многочисленные пластмассовые баночки с лекарствами. Почти все они дурманили её разум, сглаживали реальность, придавая лицу обманчивую безмятежность. Там же были и её записи – короткие, почти бессвязные; они рассказывали все, они говорили так, точно хотели найти спасение. Она посещала психиатра. Она нуждалась в помощи, она за ней обращалась. Не найдя понимания, она оставила попытки.

Пораженный этой новостью, не в силах оставаться в спертом, омерзительном дыхании дома, я вышел на улицу и отправился к реке. Я долго смотрел в глубину темного стремительного потока – в его мутных водах я видел, как уплывал мой разум. Я перешагнул парапет и взглянул в лицо самому страшному моменту жизни – я был готов броситься к ногам смерти. Она отвернулась в решительном вердикте: не годен для главной мелодии жизни. Кажется, у меня появился шанс ещё что-то изменить.

Мысль, что я абсолютно один, сводила меня с ума – и только грустная луна была со мной всю ночь, её свет ласкал мою голову, точно лёгким касанием проводила по волосам. Когда зарождался рассвет, музыки уже не было – мелодия оборвалась, и я был ободран до самых костей.

Я корил себя, люто ненавидел, ругал самыми последними словами – за то, что не остался, что не защитил. И это решительным образом определило мою дальнейшую жизнь. В каком-то смысле я остался в том моменте – моменте вины за своё бездействие и молчание. Станет ли мне со временем лучше или хуже? Я этого не знаю – но сейчас не могу избавиться от чувства безмерной тоски. Порой самое страшное наказание для нас – мы сами.

Воспоминания о ней с глубочайшим сожалением утекали в расщелину между разумом, пытался объяснить, что время исцелит, и чувствами, что никак на это не соглашались. Я хватался за обрывки, стараясь воскресить в воображении черты – и сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видел ее бледный образ. Она приходила ко мне в снах – я слышал её мелодию, видел мягкую улыбку. Она казалась мне счастливой, свободной. Мне не хватает её. Надеюсь, боль когда-нибудь пройдёт.

Со временем музыка совсем перестала звучать. Все мои замыслы постепенно растворились, забылись – мечта о музыке уснула где-то глубоко внутри. Её смерть и тот груз души, что тянул меня к земле, сделали резкий поворот и определили мою последующую жизнь. Темнота покрывала для меня всё – но именно внутри этой темноты я почувствовал, что единственной нитью в моей темноте должно стать дело, новый смысл жизни, и я из последних сил ухватился и держался за него.

Я подал документы в медицинский на специальность «психиатрия» в надежде что-то изменить – уже не для неё, но, возможно, для таких, как она. Покинув эту землю, она обрела более удивительную, более полную жизнь, чем когда-либо в своем земном существовании.

Мое будущее было туманно, но я знал, что дорога вины, по которой продолжится мой дальнейший путь, уже проложена. Это был тот решающий поворот в жизни, когда можно выбрать любой путь, войти во все двери, – но я окутан этим вязким чувством, и оно будет главным указателем. Я сжимаю кулак – он так и остаётся зажатым, наполненный яростью, на долгие годы. Я удерживаю в нём невидимую чертову нить своей жизни, держусь за неё в тёмных переулках сознания, продолжая винить себя.

*****

Я не сбежал от страха и гнева, испытываемого рядом с отцом, – он был внутри, и от этого уже никуда не скрыться. Я пытался отринуть его имя, его влияние, даже сам факт его существования – но постоянно ощущал на своём пути его тень. То была тень неодобрения, молчаливая и коварная, вроде яда, медленно вводимого в вену.

Я ненавидел в себе те уродливые грани личности, которые невольно перенял от него. Я старался подавить его в себе – и тем самым не мог принять себя тем, кем становился, вступая в непрерывный конфликт с самим собой.

Я не смог высказать ему своих чувств – всего, что накипело за годы, – убеждая себя, что молчанием и отрешенностью можно наказать сильнее. Я не простил его – и не простил себя. Эта рана зарубцевалась внутри.

Я научился сносно переносить свою боль, ловко прятаться от реальности – не признавая её и обесценивая, – но лишь до того момента, пока меня не потревожило былое.

Как-то, когда мне казалось, что всё забыто и жизнь моя устоялась, позвонил человек – он представился работником социальной службы.

– Маркус, – протянул он напряженным голосом, – у меня ужасные новости. Ваш отец умер вчера от инфаркта.

– Где он сейчас? – сухо спросил я.

– В морге. Вам нужно приехать, нужно организовать похороны.

Я положил трубку – и почувствовал немой надрывный крик где-то внутри. Я оказался не готов.

Последние годы жизни он провел в тихом одиноком отчаянии – угрюмый седой старик, истощенный собственным гневом, так глубоко зарывшись в своё безумие. Всю свою жалкую жизнь он находился в разладе со всем миром, начиная с себя, – потратил годы, причиняя зло и разрушая прекрасное в людях.

Я стоял над его высохшим костлявым телом – в тон бледно-лилового галстука – вглядываясь в знакомые черты, и думал о том, что когда-то покинул дом в минуты ненависти и долгие годы желал честного разговора, но так и не смог. Должно быть, понимал, что такие разговоры заводят с целью примириться, – но я знал, что не смогу. Злость не позволила мне открыть ему сердце. Случившегося не изменить, раны, что он нанес, слишком глубоки – словами их не излечить.

Его смерть должна была стать освобождением, но я чувствовал свое безоговорочное жалкое поражение. Он был мёртв – а это значило, что вся моя немая боль так и останется навечно похоронена внутри. Для него всё закончилось, а моё молчание продолжает наказывать. Невысказанное терзало.

Тело отца опустили в могилу недалеко от мамы.

– Твоя смерть не оправдывает тебя, – говорил я, чувствуя, как слова хлещут меня изнутри. Я понял: всё закончилось – но только для него.

Иногда кажется, что я ошибся. Я зарыл свою злость в психотерапевтических приемах – они обуздали моё саморазрушение, придав ему понятную форму, и встроились в меня, словно идеально подогнанный пазл. Гораздо большую пользу принес бы мне ярко проявленный, безумный гнев, разрушение, крик – поваленные деревья, сорванные крыши, разрушить боль и обрести свободу. Но я высушил свои чувства и оставил этот чёртов гербарий внутри – высохшая мумия.

Ненавидя прошлое, я наказываю себя – но я уже достаточно настрадался, думал я.

Зацикливаться бессмысленно – и притворяться свободным тоже. Я предпочел амнезию. Одним широким мазком сгреб все свое невыносимое детство – вместе с гневом, страхом, одиночеством, чувством острого непонимания – в тёмный чулан где-то на задворках сознания и запер. Я научился дисциплинировать свои чувства и держать их при себе. Я отрекся от прошлого, открыл все окна и, поплыв в ином направлении, стал забывать – расписывая по пути стены своего сознания исцеляющими сюжетами. Жизнь понеслась вперёд.

Глава 1.Софи.

На темной водной глади вдруг вспыхнула звезда, и поплыла туда, где свет, где солнце золотит луга, где тишина, где воздух чист. Мир дал ей жизнь, она вдохнула жадно и засияла для мечты, и протянула руки, и опустился жизни лист. Она взяла перо и медленно черкнула: «Зачем я здесь?» Ответа нет. И снова утонула.

По открытому небу медленно тянулись, собравшись вместе, бархатные серые облака, рассыпаясь мелким колючим дождем, освежая сонный воздух раннего утра. Солнце застенчиво и робко выглянуло из-за проходящей синевы, сверкнув полуулыбкой, – и пёстрая, точно ожерелье, радуга разделила мир на два царства. Наступила долгая напряженная минута, предшествующая перемене погоды, за которой откроется настроение нового дня.

Один ослепительный луч красоты вонзился в завесу облаков, разорвав тёмную сторону, рассеяв молчаливое движение хмурого утреннего часа. Неудержимый поток света залил всё небо, покрыл землю – и всё улыбнулось, точно в особой радости после напрасных слёз, всё заблестело, и сразу стало легко и даже свободно, будто вся природа умылась и окунулась в белый лучезарный день.

Наступило великолепное безоблачное утро – такое сияющее и жаркое, каким и должно ему быть в это время года. Чистый свежий воздух, нагреваясь на солнце, наполнялся крепким ароматом густого леса, что живописно тянулся до самого горизонта и лишь местами прерывался – обходя волны пологих холмов, перешагивая каждый изгиб сверкающей реки, бережно облигая зеркальную гладь мелких озёр разглядывая в них собственное отражение, касаясь свежей прохлады длинными растрепанными ветвями.

Во всей этой могучей, величественной красоте дикой природы, в широком венце размашистых деревьев – точно в крепких объятиях, – в чьих лохматых кронах в разгар лета резвились солнечные лучи, отбрасывающие причудливые пятна света на густой зеленый ковер у подножия стариков-великанов – точно свежие подвижные мазки масляной краски, – вырисовывался резкими белыми контурами ослепительно-белый полукруг корпусов психиатрической лечебницы, что скрывался от людских глаз за высокой стеной, плотно стянутой пышной зеленью, среди деревьев и лужаек, залитых утренним солнцем.

Широкая тенистая аллея, засыпанная белым гравием, шла от кружевных массивных ворот меж склонившихся в приветствии деревьев, чьи кроны крепко держались друг за друга и образовывали живописную тенистую арку, – останавливалась у широкого веера мраморных ступеней парадного крыльца огромного каменного здания в четыре высоких этажа, украшенного арочными окнами, стеклянной купольной крышей и величественными колоннами, подчеркивающими напускную угрюмость и излишнюю напыщенность этого места.

Главный корпус соединялся раздутыми коридорами-рукавами – словно ручищами, заведенными за массивную отцовскую спину, – которыми он властно удерживал два других, поменьше: в два скромных этажа, с тугими решетками на окнах, что упрямо, точно дети, не желая выходить на свет, укрывались в плотной листве, придавая чуть уловимое тревожное дыхание.

Сзади к корпусу примыкала открытая прогулочная терраса, поражающая буйством красок цветущих клумб, что, казалось, соревнуясь между собой, точно на цыпочках выглядывали, хвастаясь своим великолепием, привлекая к себе внимание.

С террасы открывался вид на роскошный парк, где извилистые каменные дорожки, проложенные в сочной газонной траве, – точно гладкие белоснежные ленты, опоясывающие здания, – уводили в лесную прохладу и бережно возвращали на широкий двор с цветниками и искусственным прудом, создавая единый кружевной узор в подвижной тени раскидистых деревьев, подпирающих своими кронами ярко-голубое бесконечное небо молодого августа.

Некогда это была старая лечебница, пришедшая в совершенный упадок, – полуразрушенное городское владение с запущенным садом, огромным заросшим прудом и развалинами зданий, бессвязно разбросанных по скромной закрытой территории, со всех сторон скованной густым лесом, отвоёвывающим с каждым годом всё большую территорию – казалось, в желании однажды поглотить это место со всеми его обитателями. Почти вычеркнутая из жизни людьми и богом сумеречная зона, в длинных темных коридорах которой под раздирающий стон уходили в последний путь уже не люди – полупризраки, нашедшие в этих грязных уродливых стенах последний приют, словно больше ненужные этому миру, – оставляя своё дыхание, точно длинные иероглифы поломанной жизни.

Сегодня клиника, перешедшая в частные руки, в своей величественной красоте больше напоминает тихий, комфортабельный курорт в объятиях живописной природы – где находят покой надломленные, потерянные, безумные, порой опасные, но непременно состоятельные люди с психическими расстройствами, в надежде изменить ход своей жизни под бережной заботой опытных врачей, самых лучших, в этой области медицины.

****

В утренний час по длинному, застывшему в выжидательной тишине коридору женского отделения верхнего этажа главного корпуса – в клетчатых лучах жаркого солнца, льющегося в открытые окна, – мягкой походкой шел стройный мужчина среднего роста, на вид чуть старше тридцати лет.

Обаятельное смуглое лицо, выразительные острые скулы, коротко подстриженные волосы с ранней благородной дымкой на висках, проницательный мягкий взгляд тёмно-карих глаз – все это придавало его образу несокрушимое спокойствие и величественную глубину. Но почти неуловимое движение неглубоких морщин, хмуривших брови, и время от времени легкий прищур, сияющий тёмным блеском, – точно репетирующий предстоящий день, – и грустное, почти страдальческое выражение, что проступало сквозь него, не соответствовали душевной силе, символом которой он был, а говорили о чём-то внутреннем, глубоко скрытом – какой-то сердечной слабости, тайне, которую он умело носил под защитной маской заведующего женским отделением.

Медицинский халат, небрежно накинутый на широкие плечи, подчеркивал королевскую синеву дорогого элегантного костюма, безукоризненной белой рубашки, щегольских смоляно-черных туфель – и что-то особенное, пожалуй излишне торжественное, было во всём этом сдержанном образе, который так шел этому человеку. И виделось особое настроение этого дня, что – разрушая всю профессиональную выдержку – пыталось протиснуться в первый ряд его беспокойных, путаных мыслей, придавая непревычную лёгкость и едва сдерживаемую мелькнувшую радость.

В левой руке он держал, казалось как можно крепче, медицинские карты, на которые время от времени спускался его задумчивый взгляд – они весомо говорили о важности его дела, что наполняло его целиком, придавая жизни особый глубокий человеческий смысл, и в благодарность которому он отдавал все свои силы с нерушимой, почти слепой врачебной преданностью. Правая ладонь пульсирующе сжимала кулак, удерживая вот уже много лет невидимую чертову нить собственной судьбы, что тянется через бесконечное число прямых дорог и неожиданных резких поворотов – под неустанным противостоянием пламенных чувств и холодного разума.

Я сдержал слово, данное много лет назад, – и моим настоящим правит событие давно минувших дней. И нет в мире человека, над которым пережитое имело бы такую главенствующую силу и власть, как надо мною. Внешне жизнь моя проходит совершенно обыденно – но внутренне я не знаю и минуты безмятежного равновесия. Вина – это незаживающий, пульсирующий ожог, и невозможно коснуться, не причинив душе боль, – вся жизнь становится точно бескрайней выжженной пустыней.

Пересматривая прошлую жизнь, перебирая в памяти те дни, когда судил себя неумолимо жестоко, – измученный нестерпимой виной, я задумывал свою жизнь заново, искал новый её смысл, и после благодарил судьбу за то, что она послала мне это служение, без которого треснул бы мой разум и не состоялось бы это значимое участие в судьбах других людей.

Это не искупить – но только так я могу продолжать жить. Моё сердце невольно сжимается всякий раз, как я вижу женщину с глазами отстраненным, точно смотрящими внутрь себя, полными одинокой тоски, – и образ матери возникает в моём воображении, рождая душевные терзания.

Помню, ещё будучи студентом, впервые в жизни в меня проникло – расталкивая всякие иные чувства – усиленное участие, особое состояние души, сострадание, которое во мне вызывали муки женщины и которых я и раньше ощущал, но как-то не особенно – точно легкое, едва уловимое движение, как пунктирная нить между мной и другим человеком, чьи глаза затемнены печалью. И я, точно не доверяя себе, всё сомневался, подозревал иллюзорность, неистинность – ложный след, по которому блуждаю, не имея опор.

Но тогда, видя, как омывалась слезами душа, слушая, как мягкий, но сильный голос с нервной дрожью счищал словами весь мусор, накопившийся в сознании, – я ясно увидел сопричастность чужой судьбе и в облегчении их страданий внезапно почувствовал не только облегчение собственной печали, но и душевный восторг, который никогда прежде не испытывал.

Проскальзывая взглядом ряд знакомых дверей, я думал о существовании иных человеческих миров, в которые входил каждый день, – где в атмосфере остро чувствуется одиночество и неподдельный страх перед лицом многоликого психического недуга. Непосвященному человеку, случайно попавшему во всю эту застывшую белоснежную тишину, было бы сложно увидеть существование терпкого, липкого, уродливого течения болезни, которое не выплескивается за дозволенные рамки закрытых дверей, сохраняя хрупкую красоту этого места. Боль прячется от посторонних глаз за сдержанными улыбками, легкостью и грациозностью походки, сохраняя невозмутимую маску. Но там – в тишине одноместных палат, в дозволенности врачебных кабинетов, в сочувственной поддержке – пациенты расплачиваются болью и порой уродливым физическим страданиями, в ожидании помощи, вверяя в врачебные руки свои треснувшие судьбы. Я понимал их на уровне ощущений – боль, как дыхание, проходя через все мое тело, складываясь мрачными и радужными образами-воспоминаниями, становясь неотделимой частью меня, – и многослойная тень каждой легкими складками лежит на моей душе.

За долгие годы работы я множество раз касался слабых израненных струн человеческой души, проникал так глубоко, куда не проник даже скальпель хирурга, исследовал их боль, складывая в понятный простой узор. Я помогал им справляться с болезнью, бесстрашно принимать обстоятельства мучительного пути, сглаживая повороты, которые возникали в в самых опасных участках. Все они мужественно сражаются со своими недугами, проходя через страх, стыд, отчаяние, безмерное одиночество – в одном лишь стремлении вернуться к здоровой жизни.

Я люблю свою работу, люблю пациентов – и, протягивая руку каждому, продолжаю видеться с ней. Возможно, я старался сохраниться, не отпускал, бежал от осознания, что ее больше нет, – и каждый раз когда ее улыбка, поднимается из моря лиц, тупая боль сжимает сердце. В каждой – за темной завесой болезни, за диагнозом – я вижу своё искупление. Сделать то, что когда-то не смог, – и, спасая их, я ищу прощения для себя. Возможно, настанет день, когда я смогу освободится от осознания своей вины, что каждый день обгладывает душу.

****

Я прошёл мимо запертых дверей, которые, точно книжные страницы, быстро перелистывались обрывками сюжетов в моих воспоминаниях – остановился у последней и осторожно постучал. Взявшись за ручку, на секунду замер – голова невольно подалась вперед, вслушиваясь в глубокую тишину; живые воспоминания проскользнули в мысли, нарушая спокойствие и всякое самообладание, разгоняя предательское, невольное волнение.

Вот уже два года я вхожу в эту дверь. Софи – ее имя вписано в неизмеримо возрасту, самую увесистую карту в моих руках. В неполные двадцать она казалась моложе своих лет: миловидное лицо, прозрачно бледная, большие небесные глаза, золотисто-русые густые волосы, всегда туго прибранные пестрой лентой, украшавшей длинную гладкую шею. Застенчивый, печальный – но вместе с тем стойкий, закалённый болезнью взгляд. Прекрасная хрупкая оболочка, внутри которой в закоулках сознания много лет таился, поблескивая уродством, психический недуг, безжалостно затягивающий в мучительную пустоту. Столь юная, безвинная, потерявшая себя – хрупкая птица в тесной клетке на ладонях заигравшейся злой судьбы.

Её болезнь имела наследственный характер. Мать Софи провела на больничной постели много мучительных лет, время от времени под действием лекарств проясняя сознание и вселяя хрупкую надежду, что настанет день и болезнь всё же разомкнет свои тугие холодные объятия. Но за многие годы врачебной практики я убедился: если болезнь почувствовала ваш тонкий волнительный аромат, она выйдет на тропу сражения и, используя все возможные приёмы, будет биться за вашу душу – не сжалится и не отпустит, разве что в страшной сделке со смертью, в храме одинокого вечного сна.

Её муж, богатейший человек, был достойным соперником – он боролся за жену как человек, который хочет и может победить в этой страшной схватке. Его многомиллионное состояние давало ему возможность отвоевывать ее у смерти мучительно долгие годы, жертвуя значительные средства на лечение, исследования лекарств, больницы, врачей, сиделок, что в хороводе неустанной заботы кружились вокруг неё. Надеясь спасти жену, он верил в медицину и верил, что всё поправимо, – но в душе испытывал лютую, парализующую злость на всю эту горькую, необъяснимую жестокость, что сковала его семью. Он сражался храбро и самоотверженно исполненный любви к самой дорогой в мире душе.

Но иногда нашей веры, терпения, заботы и любви – как бы мы того искренне не желали, разрывая душу на части, растрачивая себя без остатка – будет недостаточно. С этим противником у вас никогда нет шансов – она непременно возьмёт своё. Её нашли у подножия лестницы со сломанной шеей – куда она бросилась, не в силах продолжать истязающий бег по осколкам судьбы, приняв смерть с улыбкой, точно благо.

После похорон, укрывшись горьким отчаянием, – сраженный в многолетней битве, ушедший с поля боя истерзанным, сломленным, безнадежно несчастным, осознавший свое поражение, дошедший до отчаяния, утративший радость держать близкого человека за теплую руку, – никого не желая видеть, погружённый в воспоминания о счастье, навсегда утраченном, необъяснимо жестоко отснятом, в ощущении полной бессмысленности всего предстоящего в жизни, проклиная свою судьбу, он закрыл за собой дверь.

Но это был не конец. Несколькими месяцами позднее, после тревог и терзаний, после всех этих ударов, его ожидало новое темное известие, которое обрушилось на него среди наступившей внутренней тишины с какой-то грубой, бесчувственной жестокостью – точно лезвие проскользнуло в узкую щель его забвения и полоснуло сердце вновь.

И сложно вообразить, какое действие произвела на него эта весть. Софи, единственно близкий ему человек, пребывает не в молчаливом внутреннем трауре, а окутана вязким туманом психического недуга. Та же страшная болезнь тем же нещадным, прицельным ударом ранила его дочь, поместив зерно болезни глубоко в подсознание, где оно, подобно вирусу, способному разрушить разум, стало разрастаться в тугую непроходимую тьму. Завязалось новое столкновение – и повторились дни испытаний и мук, через которые он проходил уже несчетное количество раз. Он, ещё не утративший умения жить, направился по тому же кругу дел и мыслей – требовал для неё постоянного наблюдения, жил в ежеминутном соседстве с болезнью, в желании вернуть дочь к нормальной жизни перенося всю силу своей любви, не теряя и на этот раз слепой веры.

Он показывал её лучшим врачам, что прокладывали свой путь сквозь крепкие защиты, в осторожных попытках заслужить доверие и проникнуть в глубину её сознания. Лечение шло с большим трудом, и после долгих попыток смягчить ее сопротивление, избавить от бреда и галлюцинаций, облегчить её страдания – весь процесс лечения, все врачи, все лекарства оказывались бессильны перед многоликим проявлением ее недуга.

Впереди не виделось конца мучениям – оставалось лишь смириться перед невыносимой силой обстоятельств, подчиниться и признать власть жестокости. Уходило время, покидали силы – и казалось, никто не в силах это остановить. И он решился плыть вместе с ней, куда бы ни привела их река жизни, – но это движение будет самым лучшим, на которое способен отец.

Душевно растерзанный, уже, казалось, на грани полнейшего отчаяния, постепенно утрачивая веру, он купил это место и создал тихий больничный мир – пристанище в тишине и необыкновенной красоте природы, вдали от людских глаз, – пригласил лучших врачей в надежде, казалось, уже только на чудо.

– Я хочу, чтобы её окружал пусть безумный, но лучший мир, на который мы с вами способны.

В тот период, который я считал только началом своей настоящей карьеры, я был младшим врачом и только со стороны мог наблюдать за борьбой света и тьмы, что играла на ее юном лице, – и каждый раз, встречая ее потухший взгляд, испытывал ноющую тоску, что царапала душу, и казалась, сильнее всех прежде пережитых сочувствий.

Её личность, измученная страданиями, распадалась на множество частей – она перестала общаться с миром, не понимая, что с ней происходит, не ожидая перемен. Особенно ее пугало то что она видела в других, таких же как она, не похожие на людей, точно восковые куклы с пустыми глазами, утратившие себя и своего места в привычном мире людей.

Она часами раскачивалась, сидя на постели, глядя на мир стеклянным взглядом – словно в пустоту. Губы беззвучно шевелились по многу дней, потом начинались припадки. Они повторялись всё чаще и принимали всё более мучительную форму, вызывая серьезные опасения за её жизнь.

В периоды возбуждения она плакала, иногда кричала от ужаса и сожаления, пыталась причинить себе вред. Препараты устраняли острые приступы, однако общее состояние становилось всё плачевнее.

Она чувствовала себя одинокой, сворачиваясь тугим клубком внутри мрачного лабиринта, куда невозможно было пробиться свету, – она почти не управляла своим поведением, и казалось, настанет день – и она, утратив связь с реальностью, безвозвратно заплутает внутри.

В моменты короткого просветления она начинала говорить прерывистыми, бессвязными фразами о виновности и полете в неизвестность. Из болезненного отчаяния она верила, что ей нет места в мире людей, – смерть становилась навязчивой идеей.

Дни сменялись, похожие один на другой. Софи не выходила из своей комнаты – отец и сиделки, почти не отходившие от нее, изводили своим тягостным присутствием. Живя в тревожно-заботливом сумраке, в унылой, давящей тишине, Софи наблюдала, как стелется перед нею ее бессмысленная жизнь, готовя ей каждый вечер все ту же холодную постель и каждое утро все тот же никчемный день. В стенах больницы, в дурмане лекарств, в толпе врачей, которые своим появлением только пугали ее, – на грани истощения чувств, до острия ядовитой иглы, – она не жила, а существовала, словно похороненная заживо, под опекунский марш своего окружения, привязанная многими-многими нитями к своей золотой клетке.

Наверное, это должно было кончиться плохо, но судьба, казалось, сжалилась и распорядилась дать еще один шанс – произошло событие, в корне изменившее дальнейший ход ее жизни. Это случилось, когда Софи достала ключи, вышла из своей комнаты и поднялась на крышу больницы. Она стояла там на самом краю – с распущенными, словно развивающиеся языки пламени, волосами – в полном молчании, наполняясь последним дыханием жизни, что разливалось, точно быстрые волны, по всему ее хрупкому телу, смиренно принимая смертельный исход. Я увидел ее собственными глазами.

В тот ночной час, по счастливой случайности не находя покоя в душе, я бродил по пустым коридорам, мысленно разговаривая сам с собой под молчаливое сияние луны – и она, точно взяв меня за руку своим жемчужным светом, передала тревогу и уверенно повела, показать мне ее.

Я вылез на крышу и в этот последний момент видел как ноги теряли опору, а тело беспомощно устремилось вперед и вниз, я рванул к ней и в критическую секунду успел ухватить руку с силой притянул к себе и почувствовал, как бьется ее сердце, точно птица рвется из клетки. В ту ночь, я отнял ее у смерти, чудо, пожалуй, иначе не озаглавить, так мне тогда хотелось верить.

В безумии ее прекрасных глаз – я никогда прежде не видел такой разрушительной силы: силы, что бьется внутри хрупкого тела, силы, что рвалась как обезумевший зверь, – и в этом терзании было столько живой энергии, столько желания жить – и это было необыкновенно красиво. На последнем краю человек срывает все маски в готовности предстать перед смертью без ненужных притворств – чувствующий и свободный, таким, каким и положено быть человеку.

– Нет, никогда этому не бывать более, – мелькнула в моей голове мысль, поразив своей мощью, – открыла все шлюзы, и понесся бурный, безудержный поток, что сносит своей энергией все застоявшееся, старое, все то, к чему привыкло мое израненное существование.

Каких только душевных движений не было от этих раздирающих грудь новых мыслей, новых чувств – разом сверкнул внутренний свет от сердца, что так нежно прижималось ко мне. Пробудилось восторженное состояние души, подарившее волшебно новое, никогда не испытанное мною счастье от ощущения абсолютной близости с другим человеком. Я видел её глаза, смотревшие на меня с такой трогательной и трепетной нежностью, какой я никогда не видал в глазах другого человека. Душа светилась на ее лице – открываясь мне.

– Я не хочу, чтобы со мной случилось то же, – шептала она еле слышно, вся дрожа и задыхаясь, прижимаясь ко мне, обливаясь слезами.

Самое главное для меня той ночью: ей была дана жизнь – и мне шанс кинуться в смертельный поток и повернуть русло своей реки жизни.

Тогда мы говорили впервые – я испытал какое-то особенное, сильное чувство: не только жалость, но и сердечный трепет. Казалось, я влюблялся в неё в ту минуту – и, осознав это, что-то вдруг хрустнуло в сердце. И тут же это волнение потухло под влиянием долга, уступило место строгим правилам, что стоят на страже моего разума.

Я стал часто навещать её – у нас завязалась близкая дружба, что-то выходящее за привычные рамки отношений, что складывались у нее с другими врачами, – но удерживаемое в рамках профессиональной этики: это позволило ей ослабить силу своего сопротивления и доверится. Мы каждый день продолжали осторожно касаться друг друга, постепенно выбираясь на свет.

Помню, как она взглянула на меня, немного прищурясь, и тихо, точно боясь своих слов, сказала:

– Я ещё не встречала человека, который хотел бы понять меня так, как вы.

Вскоре я сделался её врачом – и с того момента всё переменилось.

Спала мутная пелена безумия с ясных глаз, затормозился процесс развития болезни – я на психотерапевтических сеансах двигался осторожно, как по хрупкому льду, выбирая следующий шаг, и наконец, отбросив тревогу и волнение, она позволила проникнуть в глубины своего измученного сознания. Пытаясь найти опору внутри себя, она проявляла поразительную смелость и бесстрашие в выздоровлении. День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни – восстанавливая душевное равновесие, раскрываясь пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, распускалась, особой нетронутой красотой – которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском – словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни – восстанавливая душевное равновесие, прорастая пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, – распускалась особой нетронутой красотой, которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике, заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском – словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

Она никогда не станет нормальной в том привычном смысле, который знаком по ту сторону стен больницы, – навсегда останется особенной, по-своему прекрасной – с трещиной на хрупком стекле. Именно эта трещина, проявляющаяся при определённом свете нашего общения, не позволит признать Софи окончательно здоровой – но удерживать ее в каменных стенах было уже бессмысленно и даже небезопасно, и это дало мне право признать: момент настал. И в этот долгожданный день, охваченный горделивым волнением, я нес ей последнюю, победную часть ее самой.

Приятно распускалось трепетное предвкушение под пульсирующий стук сердца, удерживаемое в рамках тугой профессиональной роли. Быть тем, кто приглашает на свет – как на первый медленный танец, – поистине упоительное, ни с чем не сравнимое ощущение. Я радовался и одновременно все туже затягивался волнением, прокручивая предстоящий разговор.

Я опустил ручку двери – она медленно поплыла. Ослепительные лучи света заливали комнату, заставив на секунду прикрыть глаза, обожженные сверкнувшим солнцем. Рядом с ней всегда пахло молодостью, смешанной с благоуханием свежесрезанных душистых цветов.

Ее комната – уютная, довольно просторная, с высокими потолками, огромными окнами и лиловыми стенами – была обставлена с тонким вкусом, позволяющим сочетать теплый уют с особенностью, назначенную больничным учреждением, как и многие другие, которые я посещал каждый день – но здесь я чувствовал все большее отличие: она все больше дышала невыразимым ароматом свежего, здорового воздуха.

Дверь распахнулась настежь, и белые занавески слегка колыхнулись на ветру. Воздушная, почти хрустальная, она уютно сидела на краешке кровати спиной к окну, заложив пальцем место в толстой книге, и со вздохом изредка взглядывала на часы прекрасными задумчивыми глазами – в скромных складках простого светлого платья с тонким цветочным кружевом, что особенно шло ей, выразительно подчеркивая здоровый румянец.

Открытое лицо, осторожно склоненное набок, светилось ласковой улыбкой, что придавало ее образу особенное притяжение, – волосы игриво золотились по хрупким плечам, заставляя любоваться каждым невесомым, гибким движением. Она напоминала прелестную греческую нимфу в блаженном сиянии ванильного солнца, пробивающегося сквозь неплотно задернутые светлые занавески. Воздух был невыразимо нежного, белого цвета, точно сахарное кудрявое облако заполнившее комнату, как воспоминание о праздничном вкусе воздушных сливок, тающих мягкой липкостью на губах.

При моем появлении, словно тронутая радостью, она вспыхнула и заискрилась легкой оживленностью, что кружилась в ее блестящем взгляде – словно пылкий танец, игриво сдерживаемый на тонком поводке смущения. Она поправила волосы и улыбнулась.

– Здравствуйте, доктор, – сказала Софи нежным, робким, почти детским голосом, бросив короткий взгляд на часы. – Я ждала вас.

Я спросил ее о самочувствии, о том как она провела ночь, и, не спуская глаз, присел рядом в привычное мягкое кресло в углу комнаты, откуда мог любоваться живостью ее профиля на фоне бело-голубого неба.

Она сделала глубокий забавный глоток воздуха, точно приготовившись выпустить его обратно множеством приготовленных слов, что копились в ней в ожидании моего появления. Я знал это бурное начало – и с неподдельным удовольствием приготовился услышать этот милый моему сердцу пылкий девичий щебет.

– Вот уже несколько месяцев я чувствую себя совершенно здоровой, – негромко сказала она, поворачивая ко мне голову и глядя своими ясными глазами из-под длинных ресниц – смущенная радость подкрашивала лёгкий румянец пурпурными нотками. – И как-то особенно хорошо чувствую себя сегодня, несмотря на то что беспокойно провела ночь – мне приснился совершенно неожиданный сон. Я видела, что судьба моя уже решена, и я уже не живу – точно доживаю в ожидании чего-то, что скоро случится, непременно случится, и уже никто не в силах это изменить, – чего-то такого, что все посчитают дурным и страшным.

– Она задумалась и посмотрела в окно. – И нет, нет, – она решительно остановила мою попытку заговорить, – меня это не пугало. Я только чувствовала, как мне хотелось успеть совершить что-то, что сделает мою жизнь не напрасной. – Она сделала паузу и вскинула на меня какой-то особенный, поразительный взгляд, ускользнувший от моего понимания, – и продолжила в том же лёгком тоне: – Но я не успела досмотреть, не знаю теперь, чем кончится дело. Как вы думаете, это может что-то значить, доктор? – Она смотрела на меня с игривым любопытством.

– Я думаю, что с вами не может случиться ничего дурного или страшного – прошу вас, выбросите весь этот вздор из своей прелестной головы. Это только сон!

– Думаю, вы правы, – она мило улыбнулась, обнажив жемчужные зубы.

И в мгновение она так же ловко перескочила на другую занимавшую её тему, слегка понизила голос, стала говорить как бы по секрету, подсаживаясь чуть ближе.

– Мне не терпится поделиться с вами – я утром подслушала разговоры в саду. Вы когда-нибудь слышали от пациенто, во что они верят? – Она быстро бросила взгляд на дверь, убедившись, что она заперта, и почти шёпотом продолжила.

– Они слышат голоса тех, кто жил здесь когда-то – все эти люди, что так долго терпели мучения, говорят, приходят к некоторым из нас. Кто-то рассказывал вам об этом? – Она посмотрела весело, скривив умоляющую гримасу. – Я знаю, вы не вправе обсуждать других пациентов – но прошу вас, это разжигает во мне безмерное любопытство!

– Думаю, все дело в том, что людям бывает скучно – они придумывают разное, чтобы хоть немного развлечься, и видят то, чего нет на самом деле.

– Значит, я могу не волноваться о них?

– Напротив, теперь, когда мы знаем… – голос мой даже перехватывало от волнения. – Я хотел поговорить с вами, Софи. У меня для вас особенная новость.

Ее прекрасное в своем свежем возбуждении лицо вдруг выразило крайнее удивление, мгновенно смахнув трогательный задор, – пелена затуманила беззаботную синеву, она поджала губы и внимательно заскользила по мне тревожной темнотой, словно пытаясь проникнуть в мои мысли и найти подтверждение нарастающему волнению.

– За столько лет я научилась видеть любые перемены – вы чем-то озабочены сегодня, и мое сердце от этого предательски становится беспокойным. Что же случилось? Говорите, прошу вас! – Ровный мягкий голос набирал силу волнения, в котором звучали нотки искреннего нетерпения, что выбивались из-под ее власти. Она повернулась, бросив на меня умоляющий взгляд своих прекрасных глаз, что говорил красноречивее всяких слов, – покраснела и быстро зашевелила тонкими длинными пальцами, беспокойно перебирая оборки платья и взбивая кружево в бледный букет.

Я подсел к ней и тихонько положил свою ладонь на холодные, суетливые пальцы.

– Я прошу вас, говорите, – дрогнула нижняя губа – она умоляюще заглядывала в мои глаза влажным испуганным блеском.

– Софи… – я сделал короткую паузу, не спуская с не радостного взгляда, стараясь этим смягчить и успокоить ее.

– Нет, постойте! Не говорите. – Несколько секунд она молчала, потом слегка наклонила ко мне голову и, бросив быстрый взгляд, блестящий от слез, словно проникая в самую глубину моей души, добавила: – Вы покидаете меня? Да, должно быть, так. Но этого просто не может быть! Что я без вас буду делать? Я не переживу расставания! – Бессвязные, звенящие, пылкие слова слетали с ее уст – словно сорвавшиеся бусины, разлетаясь нежным цокающим волнением по притихшей комнате.

Она как будто еще хотела что-то сказать – что-то главное – и никак не могла решиться, усиливая этим свое волнение, думая, что время для этих слов, лучшее время, еще настанет, – и одновременно блуждая во всей этой внутренней толкотне, напуганная нарастающим пониманием, что времени откладывать, возможно, больше нет.

– Прошу вас, постойте, милая Софи, – заторопился я, останавливая ее бурный волнительный поток.

– Этим утром было принято решение, что вскоре именно вы покинете меня. – Я посмотрел в глубину ее темно-синих глаз – там, где волнение, точно бушующие волны, набирало силу, разрушая разумное терпение тревожными догадками. – Софи! Ваше лечение закончено.

Она не сводила с меня долгого взгляда, собравшегося в напряженную пульсирующую черную точку, что вновь переменило выражение ее лица. Через секунду уголки губ опустились, взгляд упал к ее ногам и задумчиво замер. После долгой паузы она тихо спросила – осторожно, словно не веря сама себе:

– Как это возможно?

Видно было, как ожидание грядущих перемен овладевало ею, – но это продолжалось недолго. Она сощурилась, стараясь вернуть прежнее спокойное выражение, и наконец, сделав глубокий вдох, тихо и медленно добавила:

– После стольких лет?

– Через несколько дней мы отменим лекарства, пара недель на оформление документов – и как только будете готовы, можете покинуть нас.

– Так просто. А что потом? – спросила она и вдруг заплакала.

– Я думал, эта новость отзовется в вас совсем иначе, – я подсел ближе и медленно положил руку на дрожащие плечи. – Не стоит так волноваться – мы продолжим встречаться столько, сколько потребуется, но я уверен, вскоре вы сможете жить без поддержки врачей, сможете жить нормальной жизнью – жизнью здорового человека, Софи. – Я заглянул в бездонную, печальную бархатистость увядающих глаз. – Вы избавились от болезни, так долго терзавшей вас. Не позволяйте своим чувствам забрать лучший момент.

– Возможно ли это после стольких лет? – голос ее завибрировал от подступающих слёз. – Из ваших уст это звучит так просто.

Она смотрела на меня в ожидании, и в глазах ее виделась вся хрупкость глубоко потревоженной жизни, объятой невольным трепетом смешанных чувств: и страх как главное из них, и робкое – но точно пламя в своей первой искре – ожидание будущего, – все кружило в этом юном, встревоженном взгляде.

– Вы слишком взволнованы, но пришло время.

– Я думаю о выздоровлении почти постоянно – но одновременно боюсь его, ужасно боюсь: мне придётся учиться жить заново. – Она смотрела жалобно своими большими потемневшими, неподвижными глазами. – Когда бы, в какую бы минуту меня ни спросили, о чем я думаю, – я могла ответить не задумываясь: я думаю о жизни вне стен больницы. Все это было так легко для мечты – и так непонятно, и мучительно для твердой поверхности реальных шагов.

– Просто будьте собой.

– Это самое сложное – я не представляю, кто я, – с дрожанием в голосе тихо говорила она. – Все, что я знаю о себе, – это Софи с диагнозом.

– Мир незнакомый вызывает страх – совершенно нормальный, здоровый страх, тот, что стоит перед новыми событиями жизни, – но вы справитесь. Так много пройдено, и вот вы у победной черты – более нет повода для печальных слез.

– Я улыбнулся, глядя на вновь набравшие силу очаровательные голубые глаза, в которых увиделось движение плавных, как река, успокаивающих ее разум чувств.

– В семейной обстановке вы быстро перемените свое настроение – и начнется наконец настоящая жизнь.

Ее лицо вновь переменилось, приобрело какую-то восковую прозрачность, сделались печальнее, приобретя какое-то светлое, страдальческое выражение.

– В этом мое, пожалуй, главное опасение. Когда отец смотрит на меня, он будто ждет, что я стану здоровой, – он ищет это в моем лице, в моих движениях, и в эти минуты моя вина за болезнь становится почти нестерпимой. – Она замолчала и смотрела, казалось, куда-то сквозь меня, а потом резко перевела острый взгляд – от которого по моей спине пробежал холод – и добавила: – А если не получится, если вдруг вы ошиблись и болезнь вернется… – она замолчала, поджав бледные губы.

– В том нет вашей вины – не позволяйте страху сковать вас и погубить жизнь, которую вы наконец по праву обрели.

– Иногда мне кажется, что у меня нет своей жизни – или меня в ней нет, я в плену болезни. А теперь отец хочет назначить мне жизнь, ту, которую он выбрал для нас обоих, – он часто говорит об этом, развлекает планами, но я к ним совершенно равнодушна. Я готова пожертвовать всем и остаться тут – лишь бы быть там, где вы.

Я взял в свою руку её тонкие дрожащие пальцы. Она улыбнулась, глядя прямо в глаза, – и этот взгляд напомнил тот, что был обращен на меня в тот далекий день на краю крыши. Я почувствовал теплую близость и ощутил всем сердцем пронзительную тоску от расставания с ней.

– Предстоящее прощание с людьми и с местом, к которому вы так привыкли, вызывает тоску – но будем честны, Софи: так никто не должен жить, в этой мрачной атмосфере, в окружении больных людей, во всей этой однообразной белизне. Не стоит думать, что вы готовы пожертвовать всем из-за меня.

– Вам пора вылететь из этой клетки – и не может быть иначе, – сказал я, глядя на голубое безоблачное небо за окном.

– Расскажите, как, – сказала она с грустной улыбкой. – Мне так долго хотелось быть здоровой – но эта перемена сжимает мою душу, и одна лишь мысль о том, чтобы сделать шаг по этому пути, сковывает ужасом, почти лишая меня воли.

– Вы смотрите на предстоящие события совершенно безрадостно. Нужно поверить, – сказал я. – Это лучшее, что могло произойти. Я буду рядом столько, сколько потребуется, – а потом станет легче.

– Ваши опасения напрасны – с каждым днем вы становитесь только сильнее, вы и сами это чувствуете. Теперь никто над вами не властен, вы можете делать все, что только пожелаете. Мне радостно видеть, как вы изменились. – Я посмотрел на ее прекрасное бледное лицо. – Вы постепенно обретете почву под ногами, и вскоре жизнь засияет новой, неведомой вам пока гранью свободы.

– Ваши слова дают мне право думать, что это возможно, – ее очаровательная улыбка говорила, что ей приятна моя забота. – Но я бы не хотела торопиться.

– Мы все к вам привязались и будем с нежностью вспоминать юную прекрасную душу. – Я нежно положил руку ей на плечо. – Вам не нужно ничего особенного делать – дайте себе шанс.

– Вы всегда были так добры ко мне. Я буду думать о вас чаще, чем позволительно. – Она покраснела и опустила глаза. Казалось, она сама не поверила, что осмелилась произнести последние слова, – и они коснулись моего слуха.

– Скоро ваша жизнь наполнится другими людьми – и вы с легкостью отбросите мой образ, печально связанный с болезнью.

– Я справлюсь, просто… все это так для меня неожиданно. Мне нужно немного времени – успокоиться, как-то свыкнуться с мыслью, что я теперь совсем здорова.

Я осторожно взял ее руку и погладил своей теплой ладонью. Потом, взглянув на часы, сказал – насколько возможно легко, будто сдувая тяжелое настроение этой встречи.

– Более никаких разговоров, вы устали. Скоро придёт сестра – после лекарства вы сможете отдохнуть.

– Нет, нет, я не устала – в вашем присутствии мне хорошо.

– Софи, на сегодня мы закончили, – сказал я, вставая. – Мне нужно продолжить обход.

– О, прошу вас, доктор, побудьте со мной еще немного – мысль о том, что мы скоро расстанемся, мучительна.

– Вы знаете, Софи, ваше общество доставляет мне особую радость – но наше время закончилось, вы должны меня отпустить: меня ждут другие пациенты. Завтра мы продолжим наш разговор – прошу вас, не нужно больше печалиться. Сегодня у вас начинается новая история – вы можете сообщить отцу эту чудесную новость.

– Думаю, вы по праву должны сообщить ему сами – он вернется на днях. – Она посмотрела на меня медленно, точно втягивая в узкую черную глубину. – После того как вы появились в моей жизни, появилась надежда, – сказала Софи, вставая, чтобы проводить меня.

– Ваше выздоровление – лучшая награда для меня.

Она стояла спиной к окну на фоне жемчужно-оранжевого солнца, поджимая нежно-розовые губы. В выражении ее лица было что-то новое, ускользающее от моего понимания, – и наконец оно приняло страдальчески взволнованный вид, будто она решалась что-то сказать и искала на то силы, одновременно стараясь отдалить сколько возможно эту минуту. Губы ее дрожали – казалось, она боролась со своим нервным трепетом – и изредка взглядывала на меня, и ее чувства невольно сообщались мне.

Через мгновение она тихо подошла очень близко и быстро обняла легкой рукой за шею – я почувствовал тепло ее тела и мягкое, сладкое касание губ, и тут же, точно той же волной, что подтолкнула, отстранила ее назад.

Она стояла неподвижно – казалось, молодое свежее дыхание, распаленное страстью, невольно разгоралось; под сдержанностью скрывался жар, все теми же резкими волнами разливающийся по всему её телу.

– Вы дороги мне с первых дней. – Она посмотрела на меня открытым, решительным и вместе с тем нежным взглядом, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лице, слезы смущения заблестели на глазах, губы взволнованно вздрагивали. – Всё, что вы помогли мне пережить в этих стенах, позволило еще глубже укрепить мою привязанность.

– Позвольте любить вас. – Голубые большие глаза наполнялись трепетным светом. – Мне стыдно, что я не могу больше скрывать своих чувств – но мое сердце разрывается от мысли, что скоро мы расстанемся, – продолжала она, решительно глядя мне в глаза и вся пылая багровым румянцем. – Я никогда никому не говорила таких слов. – Трепетно, так чисто и просто признавалась она.

Я взял ее дрожащие руки, чувствуя, как волнительно у неё на душе. Она подняла лицо и робко улыбнулась. Глядя в ее голубые глаза, пристально смотревшие на меня, я чувствовал все то чистое, прекрасное, что в ней происходит.

Ожидание во внимательном взгляде наполняло ее нестерпимым жаром, делая еще красивее – внимательный взор задрожал, зажегся ожиданием. что, точно одинокая волна в неспокойном море, неустанно бились о пустынный берег надежды.

– В один прекрасный день вы проснетесь и скажете себе, что совсем здоровы, и почувствуете невыразимое счастье – и все возможности свободной жизни! Вы обязательно полюбите того, кто достоин вашей чистоты. – Я видел, как глаза туманятся, как она бледнеет от моих слов. Это было не то, чего она ожидала. Лицо ее сделалось печальным и неподвижным. – Я никогда не осмелюсь обмануть вас – вы дороги мне, Софи.

Она выпрямилась при этих словах и, как будто оробев, подняла голову – удивленная, убрала свою руку и отстранилась. Лицо выражало глубокое отчаяние. На миг в глазах ее мелькнула яркая вспышка – и она быстро опустила взгляд, пряча блеск под густыми ресницами; слезы покатились по бледным щекам. Вдруг она вскипела гордостью – лицо озарилось какой-то внезапной строгостью. Никогда не видел я ее такой – казалось, мысли уносили ее далеко от этой жизни, в какую-то другую, несбыточную, – и она сказала с обидой в голосе, глядя резким, пронизывающим взглядом, от которого мне стало не по себе.

– Но я люблю вас. – Она взяла меня за руку и, не спуская глаз, прямо и смело смотрела, сдерживая дыхание – отыскивая в мыслях, чтобы сказать, и в ответ услышать совсем другие слова.

– Нет, вы не можете любить меня, Софи. Я знаю – не обманывайтесь: но это не может быть правдой. – Я изо всех сил старался приглушить колющую боль от моих слов.

– Перестаньте обращаться со мной как с ребенком, – не выдержала Софи. Выражение ее лица заметно изменилось – волнение и детскость исчезли, и выступило холодное, и даже, несколько суровое выражение. Слеза катилась по ее щекам.

– Не пытайтесь уверить меня, что я ошиблась? – говорила она быстро. – Я знаю, я люблю и умираю от любви к вам? Не хочу я этой жалости и притворства! Вы должны любить меня – разве может все кончиться иначе?

– Не гневайтесь на меня, Софи – после всего, что мы прошли вместе, я испытываю к вам привязанность и нежность, которая непозволительна врачу.

– Ах, прекратите! – вскрикнула Софи. – Почему вы уберегли меня тогда? Лучше бы я умерла!

И ярко, точно молния, поразившая метким ударом сердце, вспомнилось ее тогдашнее лицо, и ее чувства, и слова.

Она мрачно посмотрела на меня из глубины темных глаз и тихо сказала:

– Я для вас только работа. Все притворство – ваши чувства принадлежат другой женщине. Когда вы разговариваете со мной, ваши мысли где-то далеко. В наших встречах всегда, всегда есть она.

Губы ее чуть дрогнули. Она вдруг замерла. Возникла долгая мучительная пауза.

– От вас ничего не ускользает, Софи. – Я постарался улыбнуться, но вышло как-то глупо. – Но это не то, что вам кажется. Я вовсе не хотел отнестись к вам бездушно – вы должны меня извинить, если я обидел вас. Если бы вы знали меня лучше, вы бы и не подумали влюбляться. Ваша юная чистая душа не должна наполняться любовью к такому человеку, как я.

– Я люблю вас, кем бы вы ни были.

– Софи, это невозможно…

– Не говорите! Пожалуйста, не говорите больше! Ни слова – уйдите! Прошу вас. – Она резко встала и подошла к окну.

Я стоял и смотрел на нее, чувствуя беспомощность. Она вдруг представилась мне чем-то вроде большой прекрасной птицы – такой трепетной, робкой и нежной, что малейшее грубое прикосновение сомнет и оскорбит красоту ее души.

– Прошу вас, Софи – не ускользайте.

Я подошёл и нежно обнял её – как самого близкого друга. Она покорилась. И тут все впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу – я чуть не заплакал, понимая ее боль.

– Я прошу вас, я умоляю, – вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она. – Мне ужасно неловко – это ранит. Уходите. Ни слова больше.

Мы долго молчали. Затем я медленно развернулся и почувствовал, как в окно влетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, стал прогонять меня, подталкивая прочь.

Я хотел еще что-то сказать – и не мог. Она повернулась, и лицо ее приняло странное выражение холодного отчаяния – глаза наполнились слезами, она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

Я смотрел на ее образ – полный сочувствия – на фоне плотных лучей яркого солнца, пробивающихся сквозь окно в надежде утешить и приласкать своим теплом.

Молодой покалеченный цветок, зажатый в тиски обстоятельств. Но скоро все изменится – она вернется к жизни и распустится. Я закрываю глаза, и в полной тишине мне тошно от собственных слов – я сам в них не верю.Мои разумные, честные, совершенно ей не нужные слова к ее чувствам невольно обернулись болью для нас обоих.

Я почувствовал, что что-то поднимается к горлу, сворачиваясь омерзительным тугим узлом, щиплет нос – я втянул ее сладкий воздух, и почувствовал как подступают слезы. Я так долго сражался, я почти вытянул ее на свет— и в последний момент упустил. Я виновен в ее слезах, и что-то еще скользнуло в мыслях: я сделал что-то непоправимое, случится какая-то трагическая жестокость.

Я вышел, прикрыв за собой дверь, чувствуя взгляд, провожающий меня. Она осталась одна – со слезами на бледных щеках.

В тишине пустого коридора, в беспокойной, бессвязной толкотне мыслей, я почувствовал, как гадок сам себе.

Готовясь ко встрече с Софи, я допустил ошибку – не мог предположить, что ее чувства окажутся иными, что я не отвечу взаимностью и она не поймет, и этот отказ очень скоро откроется мне во всей своей разрушительной силе.

Я бросил взгляд на больничные карты, сжав зубы до боли, и подошел к следующей двери.

Глава 2. Марго.

Глава 3. Смерть.