Aki Namikasa
Шепчущие корни

ПРОЛОГ

«Когда равновесие падёт, когда смерти больше не будет —только тогда проснётся та, что спала тысячу лет».

– Надпись на стене храма, стёртая временем

Часть первая. Тысяча лет назад

Последний удар молота прозвучал глухо, словно сердце, уходящее в вечный сон.

Мастер Харран отступил на шаг и вытер лоб. Металл больше не дышал жаром. Теперь он лежал на каменном алтаре – холодный, неподвижный и совершенный.

Он создавал её три года.

Три года подбирал пропорции, выковывал сочленения, полировал каждый миллиметр металла, чтобы тот стал не просто доспехом, а кожей. Чтобы тот, кто увидит её, видел не оружие, а нечто иное.

Она была прекрасна.

Тонкая талия, плавный изгиб бедер, высокая грудь, прикрытая тончайшими пластинами, которые двигались как живая кожа. Лицо – идеальный овал, высокие скулы, губы, сомкнутые в спокойствии вечного сна. Мастер не пожалел времени даже на ресницы – тончайшие металлические нити, отполированные до блеска.

– Она готова, – сказал он.

Жрецы стояли полукругом.

Семь фигур в белоснежных рясах, скрывавших лица до самых глаз. Белый цвет смерти – цвет костей, выбеленных солнцем пустыни, цвет чистоты, в которую уходит душа, когда тело перестаёт ей быть нужно. Их дыхание не нарушало тишину храма. Они давно научились дышать в такт смерти – редко, ровно, почти незаметно.

Верховный жрец шагнул вперед. Его глаза смотрели не на творение рук человеческих, а сквозь него – туда, где за границей мира ждал тот, кому это дитя принадлежало по праву рождения.

– Есть ли в ней страх? – спросил он.

– Нет, – ответил Харран. – Она не знает, что это такое.

– Гнев?

– Только если прикажут.

– Жалость?

Мастер помедлил. Всего мгновение. Но жрецы умели слышать тишину.

– Жалость – это то, что делает человека слабым, – тихо сказал Харран. – Она не человек.

Верховный кивнул.

Белые рясы колыхнулись, когда они подошли к алтарю. Семь пар рук легли на холодный металл – кто-то коснулся плеча, кто-то руки, кто-то осторожно, почти невесомо, провел пальцами по металлическим волосам, рассыпанным по каменному ложу. Вдоль стен храма вспыхнули светильники – не огнем, а холодным белым светом, который рождала текущая в камне алхимия.

– Тогда дай ей имя, – произнес Верховный.

Харран коснулся её лба. Под пальцами не было тепла. Только гладкая, отполированная сталь, в которой отражались его собственные усталые глаза. Он смотрел на неё – на ту, что никогда не назовёт его отцом, никогда не улыбнётся ему, никогда не скажет «спасибо». И всё же в груди шевельнулось что-то, чему он не находил имени.

– Тито, – сказал он. – Маленький проводник.

– Проводник, – эхом отозвались жрецы.

– Когда придет время, она поведет души туда, где им положено быть. Она не даст им заблудиться. Не даст тьме пожрать то, что должно уйти в свет.

Верховный поднял руку. Тишина стала абсолютной.

– Но время еще не пришло, – произнес он. – Мир спокоен. Войны утихли. Равновесие держится.

– Мы запечатаем её, – кивнул Харран. Он говорил спокойно, но в голосе дрожала едва уловимая нота. Отец, прячущий дитя в колыбели до страшного часа. – Она будет спать, пока не понадобится.

Жрецы расступились. Из тени вынесли саркофаг.

Черный камень, испещренный рунами, которые никто из живущих ныне не мог бы прочесть. Каждая линия, каждая вязь была вырезана не резцом – волей.

Символы означали одно: Сон. Ожидание. Возвращение.

Харран поднял Тито на руки. Она была легче, чем он ожидал. Тысяча сочленений, тончайшие пластины, идеальный баланс между плотью и металлом – всё это весило не больше новорожденного ребенка. Голова её склонилась к его плечу, металлические волосы скользнули по руке.

– Спи, – шепнул он, укладывая её в саркофаг. Поправил прядь, упавшую на лицо. – Спи, пока мир не вспомнит, что такое страх.

Крышка опустилась.

Руны вспыхнули – раз, другой, третий. Свет пробежал по ним, как кровь по жилам, и замер, застыл, превратился в камень.

Семь жрецов встали вокруг саркофага. Белые рясы горели в полумраке, как семь свечей. Их голоса слились в единый гул, древний, как само понятие смерти. Слова уходили в стены, в пол, в потолок – храм принимал ношу, обещая хранить её вечность.

Один за другим жрецы опускались на колени и касались лбом холодного камня.

– Когда мир рухнет, – прошептал Верховный, касаясь губами крышки саркофага, – когда равновесие падет, когда смерти больше не будет – только тогда. Не раньше.

Они ушли.

Белые рясы исчезли в проеме двери. Ветер заметал следы за порогом. Песок поднимался и оседал, год за годом, век за веком, хороня вход, заметая стены, стирая память о том, кто жил в этих песках до людей.

А Тито спала.

Тьма обнимала её, как мать. Руны мерцали едва заметно, поддерживая сон длиною в эпоху. Мир за стенами храма старел, умирал, рождался заново – она не чувствовала ничего.

Пятьсот лет спустя ей впервые приснился сон.

Она не знала, что это сон. Она вообще не знала, что такое сны. Просто вдруг тьма вокруг стала другой – живой, дышащей, полной голосов.

Они звучали странно. Чужеродно. Один голос журчал, как вода, текущая по гниющим корням – в нём не было слов, только обещание слов. Другой звенел, как цепь, которой приковывают к скале – холодный, ровный, пугающий своей правильностью.

Тито не понимала ни звука.

Но что-то внутри неё – там, где у людей душа, а у неё пока была только пустота – откликалось. Дрожало. Узнавало.

А потом сквозь оба голоса пробился третий.

Тихий. Глубокий. Свой.

«Не сейчас, – сказал тот, кого она не видела, но знала. – Спи. Твоё время близко. Когда придёшь – ты вспомнишь всё, что нужно. Даже то, что сейчас кажется чужим».

Тито хотела спросить: «Что значит "чужое"?», но сон кончился.

Снова тьма. Снова тишина. Снова вечность.

Голоса остались там, за границей сна. Но внутри неё, глубоко в металле, осталась вибрация. Лёгкое эхо. Будто струну задели – и она замерла в ожидании, когда её коснутся снова.

Она спала дальше. Век за веком. Пока мир за стенами храма не начал умирать по-настоящему.

Часть вторая. Настоящее время

Она проснулась от тишины.

Не от звука. Не от прикосновения. От того, что тишина вдруг стала другой. Раньше она была пустой, как белый лист. Теперь – тяжелой, давящей, полной того, чего Тито не могла назвать, потому что не знала слов.

Веки поднялись с усилием. Тысяча лет – долгий срок даже для металла.

Саркофаг открылся сам. Руны, питавшие сон, погасли одна за другой, оставляя после себя только глубокие борозды в камне. Они сделали своё дело. Они ждали.

Тито села.

Первое, что она увидела – свои руки. Тонкие металлические пальцы, покрытые тончайшей паутиной царапин – песок за тысячу лет сделал своё дело. Она сжала их в кулаки. Сочленения двинулись с тихим шелестом. Идеальный механизм работал безупречно.

Она коснулась своей груди. Металл под пальцами был холодным. Она не знала, должно ли быть иначе. Она вообще ничего не знала.

Вокруг был храм. Но не тот, который помнило её тело (если металл вообще может помнить). Стены обветшали, росписи стерлись, алтарь, на котором когда-то горел холодный свет, лежал расколотым надвое.

Песок. Везде песок. Он засыпал пол, лежал на ступенях, проник даже в щели саркофага – тонкая серая пыль на металлических пальцах.

Она встала.

Шагнула – и замерла.

Саркофаг. Она обернулась посмотреть на него. Черный камень, покрытый знаками, которых она не понимала. Её дом на тысячу лет. Её колыбель. Её тюрьма.

Она не знала, что чувствовать. Чувств не было. Только пустота и вопрос: зачем?

– Где… – хотела сказать она, но звук застрял в горле.

Голос оказался высоким, почти детским. Металлические связки вибрировали иначе, чем человеческие. Она не знала, как это работает. Она вообще ничего не знала.

Тьма в углу храма сгустилась.

Не постепенно, не мягко – резко, будто кто-то выдохнул всю темноту мира в одно место. Тито замерла. Её тело, созданное для смерти, не знало страха, но знало опасность. Оно напряглось, готовое к бою.

Из тьмы вышел голос.

«Вставай, дитя моё».

Она не видела говорившего. Только тени, танцующие на стенах, только холод, который вдруг стал не физическим, а глубоким, внутренним, пробирающим до тех мест, где у людей душа, а у неё – пустота, ожидающая наполнения.

– Кто ты? – спросила Тито.

Голос её снова удивил. Тонкий. Чистый. Почти человеческий. Почти испуганный.

«Ты спала достаточно».

Тьма шагнула ближе. Тито увидела – нет, не лицо. Очертания. Присутствие. То, что больше любого тела, что может заполнить храм, пустыню, весь мир, если захочет.

«Мир рушится».

– Я не понимаю.

«Равновесие падает».

Она сделала шаг назад. Металлические ступни коснулись песка – бесшумно, легко. Инстинкты, вживленные в неё мастером, искали выход, искали врага, искали цель.

«Смерти больше нет. Есть только хаос».

Голос стал ближе. Тито почувствовала – металлом? Тем, что заменяло ей душу? – прикосновение. Не рук. Воли. Что-то коснулось её лица, провело по щеке, как когда-то, тысячу лет назад, провел мастер Харран, укладывая её в саркофаг.

«Твоё время пришло».

И тьма отступила.

Так же резко, как появилась. Оставив после себя только холод, тишину и одно слово, повисшее в воздухе, как печать на древнем свитке.

Тито стояла одна в разрушенном храме.

Вокруг – песок, пыль, камень, забывший тепло человеческих рук.

Снаружи – ветер. И далекий крик.

Она подошла к двери. Точнее, к тому месту, где дверь была когда-то. Сейчас там зиял проем, наполовину заваленный песком, за которым угадывался свет – не холодный, алхимический, а живой, солнечный, настоящий.

Тито шагнула наружу.

Первый шаг в новый мир.

Ветер ударил в лицо. Песок заскрипел на металлических щеках. Солнце ослепило после тысячелетней тьмы. Она зажмурилась – тело само знало, что делать, хотя разум не понимал.

Когда глаза привыкли, она увидела.

Внизу, под обрывом, шумело море. Серое, тяжелое, с барашками пены на гребнях волн. Мертвое море – она не знала, откуда это знание, но оно было внутри, вживленное мастерами вместе с инстинктами убийцы.

Слева берег уходил вдаль – скалы постепенно снижались, переходили в холмы, поросшие жёсткой бурой травой. Трава шевелилась под ветром, как живая. Как будто дышала.

Справа, далеко у горизонта, в море врезался мыс. Тёмная гряда камней, на которой угадывались какие-то постройки – может быть, деревня? Или развалины?

А прямо под ней, на узкой полоске пляжа у подножия утёса, что-то шевелилось.

Тито прищурилась – зрение подстроилось само, приблизило картинку. Люди. Несколько фигур. Они бежали по песку к воде, а за ними, вырываясь из тени скал, тянулись зелёные щупальца. Растения? Нет. Что-то другое. Что-то, чего она не знала.

Крик долетел до неё сквозь шум ветра:

– Помогите!

Тито посмотрела на свои руки. Металлические пальцы блестели на солнце. Она сжала их в кулаки.

Потом перевела взгляд на тропу, что вилась по склону вниз, к пляжу.

Инстинкты, вживлённые мастером тысячу лет назад, заставили тело сделать первый шаг. Потом второй. Потом она уже бежала – быстро, бесшумно, как созданная для смерти и бежавшая навстречу жизни.

Где-то далеко, за горизонтом, умирал мир. Континенты задыхались в зеленых объятиях заражения. Люди сходили с ума от страха. Растения впитывали их злобу и становились чудовищами.

А она бежала вниз по склону.

Ветер свистел в ушах. Крик приближался.

И внутри неё, в самой глубине металлического тела, всё ещё жило лёгкое эхо. Струна, задетую во сне пятьсот лет назад, ждала, когда её коснутся снова.

Тито ещё не знала, что это значит.

Но она бежала.

Навстречу крику.

Навстречу первому в своей жизни выбору.

Конец пролога

Глава 1. ПЕРВАЯ КРОВЬ

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.