Velimir Ashen
Призраки сети. Книга 2: «Обман памяти»

-–

ГЛАВА 1. «ХИРУРГ»

Вена пахла иначе, чем он ожидал.

Не каналами, не кофе, не той туристической версией себя, которую Алекс видел с площади Stephansplatz три часа назад, пока они шли, не останавливаясь. Здесь, в промышленном квартале за Западным вокзалом, где грузовики шли по расписанию, которое не знало ни выходных, ни времени суток, – здесь Вена пахла иначе. Ржавчиной и остывшим жиром. Чем-то, что нельзя было назвать точнее, потому что это был запах не вещи, а процесса.

Он понял, что именно, когда увидел здание.

Мясокомбинат был закрыт несколько лет назад – это читалось по табличкам на воротах, облупившимся до металла, и по окнам верхних этажей, часть из которых была забита фанерой. Но трубы над крышей ещё иногда дышали – пар, не дым. Что-то работало внутри. Не на верхних этажах.

Ниже.

– Адрес точный? – спросила Ева.

Алекс не ответил. Посмотрел на бумагу – обычный листок, написанный от руки, который Хеннинг передал им в Женеве за три дня до этого, когда они ещё не знали, куда едут, только знали, что нужен кто-то, кто умеет работать с имплантами проекта «Лотос» и при этом не существует в базах ни одного медицинского регистра.

Хеннинг нашёл такого человека.

Он был венским контрабандистом хирургического оборудования, бывшим нейрохирургом Военно-медицинской академии, уволенным десять лет назад по причинам, которые в официальных документах описывались как «профессиональное несоответствие», но в разговоре с Хеннингом он назвал иначе: «Я вылечил человека, которого лечить не должен был. Он выжил. Это не понравилось людям, которые хотели, чтобы он умер».

Алекс сложил бумагу и убрал в карман.

– Точный.

Ева смотрела на здание.

За несколько дней с момента отъезда из Омана она стала другой – не внешне, внешне почти ничего не изменилось: та же сдержанность в движениях, тот же взгляд, который читал пространство прежде, чем она успевала это осознать. Но что-то изменилось внутри, в той части, которую она не контролировала. Иногда по ночам Алекс слышал, как она просыпалась – резко, с тем коротким звуком, который бывает, когда человек прерывает не крик, а тишину перед криком. И когда он спрашивал, она говорила: «Ничего. Сон». Но он видел, как её рука тянулась к правой стороне шеи – туда, где ничего не было снаружи.

Они не говорили об этом прямо.

– Служебный вход, – произнёс он.

– Я вижу.

Вход был в торце здания, за поворотом. Небольшая дверь без маркировки, петли смазаны – он заметил это по тому, как она открылась без звука. Изнутри – запах усилился. Алекс не стал анализировать: это было не важно. Важно было другое – ступени вниз, узкие, с перилами из трубы. Лампа на каждом пролёте, одна перегоревшая.

Ева шла первой.

Он шёл за ней на два шага, и в этом не было субординации – он так всегда ходил на узких лестницах, потому что в случае чего было бы где развернуться, а спереди – нет.

Они спустились на два пролёта.

Коридор. Бетонные стены, влажные у основания. Два светильника, оба целые. Дверь в конце – металлическая, с кодовым замком старой модели, не электронным.

Алекс достал второй листок из Женевы. Шесть цифр.

Замок щёлкнул.

-–

Первое, что он увидел внутри, – хирургический стол.

Не современный, с регулировками и встроенными мониторами, а старый, из нержавеющей стали, с ручными зажимами для фиксации положения. Рядом – два передвижных столика с инструментами, накрытые зелёной тканью. Вдоль стены – шкаф с закрытыми стеклянными дверцами, за ними – ряды флаконов. Освещение операционное: четыре лампы на штативах, направленные в центр.

Помещение было достаточно большим, чтобы одновременно работать и не задевать стены, но недостаточно большим, чтобы не чувствовать их.

У дальней стены – рабочий стол с ноутбуком и стопкой бумаг. За столом сидел человек. Он поднял голову.

Алекс оценил его за несколько секунд: шестьдесят с небольшим, худой с той худобой, которая бывает у людей, забывающих поесть, а не у тех, кто контролирует рацион. Пальцы длинные, безупречно чистые ногти – профессиональная привычка, которую не убрать из человека даже после того, как он перестал работать в операционных. Очки с простой металлической оправой. Взгляд – не тот, каким смотрят на пациентов. Тот, каким смотрят на задачу.

– Вы опоздали на двадцать минут, – сказал он.

– Мы искали парковку, – ответил Алекс.

– Мне не нужна ирония. Мне нужно понять, за кем из вас наблюдают.

Ева посмотрела на него.

– Почему вы решили, что за кем-то наблюдают?

– Потому что ко мне не приходят люди с чистой историей. – Он встал, одёрнул лабораторный халат. – Меня зовут Гейл. Хеннинг сказал, что у вас проблема с проектом «Лотос».

– Не у нас, – сказал Алекс. – У неё.

Гейл посмотрел на Еву с тем же выражением – задача, не человек. Потом перевёл взгляд на Алекса.

– А у вас?

– У меня его больше нет.

– Вы уверены?

– Я вырезал его сам.

Короткая пауза – первая с тех пор, как они вошли. Гейл снял очки, протёр одно стекло, надел обратно.

– Сам, – повторил он без интонации. – Значит, вы видели, что извлекли. Хорошо. Это значит, что вы знаете, как он выглядит.

– Маленький. Металлический. Биосовместимый корпус с органическими интерфейсами на концах.

– Поколение?

– Первое или второе. Нет способа проверить.

– Где он сейчас?

– Уничтожен.

Гейл кивнул – не одобряя и не осуждая. Просто принял к сведению.

– Хорошо. – Он повернулся к Еве. – Вы?

– Мне нужно знать, что именно в меня вшили, – произнесла она ровно. – Куда? И можно ли это убрать?

– Три разных вопроса с тремя разными ценами.

– Назовите одну.

Гейл достал из ящика стола резиновые перчатки. Натянул медленно, с привычной тщательностью, разгладив каждый палец.

– Есть куратор проекта «Лотос» в Праге. Работает под прикрытием сотрудника европейского фармацевтического регулятора. Его имя – Дитер Кранц. Он знает меня. Он знает, где я нахожусь. – Гейл не смотрел на них – смотрел на перчатки. – Пока он жив, я живу с ограниченным сроком. Это утомляет.

Ева и Алекс не переглянулись. Они оба поняли одновременно.

– Вы хотите, чтобы мы его убили, – сказала Ева.

– Я хочу, чтобы он перестал быть проблемой. Как именно – ваш выбор.

– Это не условие, – произнёс Алекс. – Это шантаж.

– Называйте, как хотите. – Гейл поднял взгляд. – Вы пришли ко мне, потому что я единственный человек за пределами «Лотоса», который видел их импланты изнутри и остался жив. Если вы можете найти другого такого человека – дверь открыта.

Молчание.

Алекс смотрел на врача и думал, что ненависть – неэффективная реакция. Человек делал своё дело. Выживал. У него была своя арифметика, своя ставка. Алекс понимал это. Понять – не значит согласиться. Но спорить с реальностью потому, что она неудобна – хуже, чем её принять.

– Хорошо, – произнёс он.

Ева посмотрела на него. Он не пояснял.

– Хорошо, – повторил он в сторону Гейла. – Начинайте.

-–

Гейл подошёл к стене у окна – маленького, забранного решёткой, вентиляционного, – и включил дополнительную лампу. В её свете Алекс впервые отчётливо увидел то, что заметил только краем взгляда, пока они говорили.

Стена над рабочим столом.

Не совсем голая. На ней было несколько фотографий – не распечатки, а настоящие снимки, закреплённые кнопками. Случайные на первый взгляд: пейзаж, вероятно австрийский, несколько рукописных схем под стеклом, медицинская карта с вырезанными данными пациента. И слева, на краю, прикреплённая небрежно, как будто её туда положили ненадолго и забыли убрать, – фотография. Мужская рука. На запястье – часы.

Алекс посмотрел на часы.

Механические. Старые. Стекло треснуто наискосок – он не мог разглядеть отсюда направление трещины, но угол казался знакомым. Эти часы он видел. Не на фотографии – вживую. Белая комната. 03:47. Старик, который пришёл в темноте и сказал «ты – наш лучший результат». Треснутое стекло, тот же угол. Маркус Вейн. Его первая мысль была такой – без архивов, без цепочек.

Фотография была такой же, как он – случайно оказавшейся здесь или нет.

Ева стояла рядом. Её плечо задело его. Она тоже смотрела на стену.

– Это не совпадение, – произнесла она тихо. Не вопрос.

– Нет.

– Они хотят, чтобы мы это увидели.

Алекс смотрел на фотографию ещё несколько секунд. На треснутое стекло. На точное время, которое показывали стрелки – он не мог разглядеть отсюда, но знал, что оно там есть, это время, и что оно имеет значение.

– «Сеть» хочет, – произнёс он. – Отец хочет.

Слово вышло так, как выходят слова, которые репетировал в уме слишком долго, – немного жёстче, чем намеревался. Он три дня не произносил это слово вслух. Только про себя, в ночных перелётах между Маскатом и Веной, пока Ева и Софи спали, а он смотрел в иллюминатор на темноту под крылом. Три дня давал слову остыть.

– Он знает: память – моя слабость, – сказал Алекс.

Она не ответила сразу. Потом тихо:

– Это не слабость.

– Это факт.

– Это разные вещи.

Гейл, не оборачиваясь, поправил что-то на рабочем столике. Если он слышал их разговор – никак это не показал. Профессионал не слышит того, что не относится к операции.

– Садитесь, – произнёс он.

Ева подошла к хирургическому столу. Не стулу – столу. Гейл жестом показал: туда, спиной к нему.

Она села. Алекс остался у стены.

– Правая сторона шеи, – сказал Гейл.

– Да.

– Где именно вы чувствуете активность?

Долгая пауза. Алекс видел, как Ева формулирует – не откладывает, именно формулирует. Такие вопросы требуют точности.

– Не за ухом. Глубже. – Она повернула голову чуть влево. – Вот здесь. Когда имплант активируется… как будто давление. Изнутри. Не боль. Что-то хуже боли.

Гейл взял небольшой фонарик. Поднёс к основанию её черепа, за правое ухо. Долго смотрел. Потом выпрямился.

– Снимок нужен.

– Есть.

Ева достала из внутреннего кармана запечатанный пакет. Три недели назад, в Сингапуре, она успела сделать МРТ под чужим именем – тогда ещё не зная точно, что именно ищет, но зная, что что-то есть. Гейл взял снимки, подошёл к лайтбоксу на стене, включил его. Прикрепил первый снимок. Второй. Третий.

Стоял долго.

Алекс наблюдал за его спиной – как человек стоит, когда смотрит на что-то, что ему не нравится. Не плечи опускаются, не голова. Просто замирает – на ту долю секунды, которую контролировать невозможно.

– Сколько вам было в две тысячи двадцать втором году? – спросил Гейл.

– Тридцать один.

– Операция в Малайзии?

Ева посмотрела на него.

– Откуда вы—

– Я не знаю деталей. Я знаю систему. – Он повернулся к снимкам. – У имплантов первого поколения была точка установки стандартная: основание черепа, правая сторона, за ухом. Семь миллиметров в глубину. Это то, что вы могли прощупать. Это то, что ваш друг вырезал себе сам. – Он кивнул в сторону Алекса, не глядя на него. – Второе поколение ставили туда же. Но в двадцать первом появилось третье. – Гейл посмотрел на Еву. Взгляд у него был такой, каким смотрят, когда нужно сказать что-то, от чего не будет легче, что бы ты ни добавил следом. – В третьем поколении основной модуль находится не за ухом. Я вижу его на снимке. Вот здесь.

Он указал пальцем на конкретный участок.

Ева смотрела туда, куда он указывал. Алекс подошёл ближе.

На снимке – тёмное пятно. Небольшое. Почти аккуратное. Расположенное не за ухом, а глубже, в структуре, которую Алекс опознал не сразу – и когда опознал, что-то внутри у него похолодело.

Ствол мозга.

– Ствол, – произнёс он вслух.

– Да, – сказал Гейл. – Продолговатый мозг. В области ядра солитарного тракта. – Он снял очки, потёр переносицу. – Это место, где сходятся вегетативная нервная система, дыхательный центр, сердечная регуляция. Всё, что держит человека живым без его участия. – Очки вернулись на место. – Они выбрали его не случайно. С этой точки управлять носителем проще. Точнее. Быстрее.

Ева не двигалась.

Алекс смотрел на неё. Она сидела прямо, руки лежали на коленях – спокойно лежали, слишком спокойно, с той неподвижностью, которая бывает у человека, который не хочет, чтобы руки дрожали, и пока справляется.

– Можно убрать, – произнесла она. Не спросила. Сформулировала как предпосылку, от которой хотела оттолкнуться.

Гейл молчал.

– Можно убрать, – повторила она. На этот раз в этом было чуть больше – не вопрос и не утверждение. Что-то между.

– Нет, – ответил Гейл.

Одно слово. Точное и плотное, как гвоздь.

Алекс смотрел на Еву – ждал. Не знал чего. Просто ждал, как ждут, когда что-то падает, и ещё неизвестно, разобьётся или нет.

Она не отреагировала. Лицо не изменилось – только та же неподвижность, чуть более плотная.

– Поясните, – сказал Алекс.

Гейл подошёл к снимку, взял карандаш, обвёл область.

– Имплант третьего поколения не вставляется отдельным телом. Его вводят биосовместимым раствором – в виде суспензии микроэлементов, которые самоорганизуются в заданной точке в течение сорока восьми часов. – Он говорил методично, без остановок, как говорят люди, которые объясняют неприятные вещи достаточно часто, чтобы выработать ритм. – После сборки модуль интегрируется в нейронную ткань. Не прикрепляется снаружи – он становится частью ткани. Его невозможно извлечь, не повредив то, к чему он прирос. Продолговатый мозг не прощает ошибок. – Карандаш опустился. – Я хирург, который работал с нейрохирургией двадцать лет. Я не возьмусь за это.

– А кто возьмётся? – спросила Ева.

– Никто живой.

В тишине было слышно, как за стеной – далеко, наверху, через несколько бетонных перекрытий – что-то гудело. Может быть, труба. Может быть, что-то из оборудования, которое всё ещё работало в этом здании, не зная, что ему положено умереть вместе с основным производством.

Алекс смотрел на снимок. Думал.

Продолговатый мозг. Регуляция дыхания. Сердцебиение. С этой точки – всё. Любой сигнал, который проходит между высшими отделами мозга и телом, – проходит здесь. Контрольная точка, где приказы становятся действиями.

Они не просто вставили ей управляющий модуль.

Они вставили его туда, откуда его нельзя вынуть.

– Деактивировать, – произнёс он.

Гейл повернулся к нему.

– Что?

– Если нельзя убрать физически – деактивировать. Отключить.

– Теоретически – да. Практически – только с уровня центрального сервера «Сети». Имплант третьего поколения не имеет локального ключа отключения. Его можно деактивировать только централизованно, из управляющей системы, которую они называют «Сердцем».

Алекс не ответил.

«Сердце». Они слышали это слово. В Омане, в файлах на взломанном терминале, в схемах, которые они не успели полностью прочитать перед тем, как пришёл «Эшелон». «Сердце» – не метафора. Это адрес. Это физическое место, где находится управляющий сервер.

Место, которое они ещё не нашли.

– Если её активируют с центрального уровня, – медленно произнёс Алекс, – она не сможет сопротивляться.

– Нет.

– Совсем.

– Продолговатый мозг регулирует всё. Включая рефлекторные реакции на боль. В третьем поколении имплант блокирует даже физическое сопротивление – носитель не может использовать боль как якорь. – Гейл посмотрел на Еву. – Два предыдущих поколения можно было перебить острой болью. Ваш друг сделал это с ножом в бедро – правильный метод для первого и второго поколений. Для третьего – нет. Болевой сигнал обрабатывается раньше, чем достигает лимбической системы. Якорь не работает.

Ева молчала.

Алекс смотрел на неё.

Она смотрела на снимок.

Там, на снимке, было небольшое тёмное пятно в центре белой структуры. Такое маленькое. Меньше горошины. Меньше чего угодно, что можно назвать по имени и описать словами. Просто пятно – и от него, как от точки в центре паутины, расходились нити к каждому движению, которое она делала.

– Сколько у нас времени? – спросила она.

Голос был ровный. Такой ровный, что Алекс поймал себя на том, что смотрит на её руки – те, что лежали на коленях. Левая немного сдвинулась. Пальцы не дрожали – она сжала их в кулак, тихо, почти незаметно, и разжала снова.

– До следующей активации? – Гейл снял снимки с лайтбокса, аккуратно вернул в пакет. – Я не знаю расписания. Я знаю, что активации усиливаются перед плановыми операциями. Если «Сеть» готовит что-то крупное – они будут поднимать носителей на второй или третий уровень поэтапно. Это требует времени, но оно у них есть.

– А у нас – нет, – сказала Ева.

– Это ваша проблема, не моя. – Гейл взял инструментарий со стола, начал убирать под ткань. – Моя проблема называется Дитер Кранц. Когда она будет решена, я передам вам всё, что у меня есть по третьему поколению: схемы, коды протоколов, частоту управляющего сигнала. С этим вы теоретически можете попробовать найти «Сердце» и получить доступ к терминалу деактивации.

– Теоретически, – повторил Алекс.

– Практически – я не знаю никого, кто попробовал и выжил.

– Это не значит, что нельзя.

– Нет, – согласился Гейл. – Это значит только то, что у меня нет данных. – Он посмотрел на Алекса коротко, с тем выражением, в котором было что-то похожее на оценку. Не уважение – просто фиксация. – Вы амбициозны.

– Я прагматичен, – сказал Алекс.

Гейл не ответил на это. Снял перчатки. Бросил их в контейнер у стола.

– Дайте мне сорок восемь часов, – произнёс он. – Я подготовлю документацию по третьему поколению. Приходите к той же двери, код прежний.

– Хорошо.

– И – Кранц. Он живёт на Бельведерштрассе, одиннадцать. Бывает дома вечером, между восемью и одиннадцатью.

Алекс не записывал. Он хорошо запоминал адреса.

-–

Они вышли тем же путём – вверх по лестнице, через служебную дверь, в венский воздух, который снаружи казался чище, чем был. Вечерело. Небо над промышленным кварталом имело тот серый оттенок, в котором нельзя было сказать – пасмурно или просто поздно.

Ева шла рядом с ним.

Несколько метров они не говорили. Улица была пустая – грузовик прошёл в дальнем конце, скрылся за поворотом.

– Ствол мозга, – произнесла Ева.

Не как новость. Как формулировка, которую она проверяла вслух – убеждалась, что слова настоящие, что они имеют вес.

– И якорь не работает.

– Да, – сказал Алекс.

Ещё несколько шагов.

– Значит, когда меня активируют полностью… – Она остановилась. Не потому что не могла идти – потому что слова не давали двинуться. – Я не смогу вернуться сама.

Алекс остановился рядом с ней.

Ответа на это не было – точного, честного ответа не было. Он мог сказать «мы что-нибудь придумаем», но эта фраза умерла бы в воздухе между ними, как все слова, которые говорят не потому, что в них верят, а потому что не знают других. Он мог промолчать – это тоже было ответом.

Он посмотрел на неё.

Ева смотрела куда-то в сторону – не на него, не на улицу. Просто в ту точку, куда смотрят, когда нужно дать мыслям место, и всего остального вокруг слишком много.

Под правой скулой у неё пульсировала жилка – он видел это только потому, что знал, куда смотреть. Быстро пульсировала. Всё остальное было спокойно.

– Тогда мы идём к «Сердцу», – произнёс он.

– Ты даже не знаешь, где оно.

– Я знаю, где начать искать.

– Где?

– Там, где отец хочет, чтобы я был. – Он посмотрел назад – туда, откуда они вышли, на торец здания с закрытой дверью. На стену, за которой висела фотография. – Фото с часами – не случайность. Это не охота на меня. Это маршрут. Он ведёт меня куда-то. – Алекс помолчал. – Он мог бы убрать меня раньше. Год назад. Три года назад. Когда угодно. Он этого не сделал.

– Может, ты ему нужен живым?

– Вероятно.

– Это не успокаивает.

– Нет. – Он посмотрел на неё. – Но это значит, что у нас есть время.

Она посмотрела на него. Взгляд прямой – не в ожидании ответа, не с вопросом. Просто посмотрела. Так смотрят на что-то, что нужно запомнить на случай, если потом не будет возможности.

– Алекс. – Голос чуть тише, чем обычно. – Если меня активируют раньше, чем мы дойдём до «Сердца»—

– Я знаю.

– Ты не знаешь, что я хочу сказать.

– Знаю.

Она смотрела на него ещё секунду.

– Тогда не давай мне говорить это вслух, – произнесла она. – Незачем.

Алекс не ответил. Они пошли дальше – вдоль улицы, в сторону города, где людей становилось больше, где вечерняя Вена занималась своими делами, не зная ни о подземных клиниках, ни о снимках с тёмными пятнами, ни о двух людях, которые шли по ней и несли с собой что-то тяжелее, чем всё, что здесь происходило снаружи.

Он думал об отце.

Не о человеке – о системе, которую тот построил. О логике, по которой человека можно создать, использовать, стереть и снова запустить. О том, что «Сеть» называет хирургией: вырезать лишнее, оставить нужное, не думать о том, что вырезанное чувствует.

Думал о часах на треснувшем стекле.

03:47.

Он поднял взгляд. Вена перед ним была живой и равнодушной, как любой город, у которого много прошлого и мало времени на чужое.

Шаги рядом – ровные, не теряющие темп.

Он не оглянулся. Он знал, что она идёт.

ГЛАВА 2. «СОФИ ОСТАЁТСЯ»

Пятнадцатый район лежал за кольцевой линией метро – там, куда туристы не доходили, потому что незачем. Небольшие магазины с ручными вывесками, несколько кафе, где не ждали по три евро за кофе. Жилые дома шестидесятых, с балконами, на которых хранили велосипеды и ящики с землёй – кто-то ещё держался за огород. Квартиру Хеннинг подготовил на третьем этаже такого дома. Без названия, без договора. Просто ключ, переданный через цепочку, которая заканчивалась на женщине в табачной лавке за углом. Ключ лежал под пачкой газет, пачка – в пакете, пакет – у задней стены прилавка. Правила, выработанные длинным опытом и нежеланием объяснять.

Они шли от клиники сорок минут – не напрямую. Первые двенадцать минут – в сторону центра, потом через переход, и обратно по параллельной улице. Алекс сменил направление трижды не потому, что заметил хвост – хвоста не было, он чувствовал это по тому, как ложится воздух вокруг, по тому, как человек держит газету или стоит у витрины. Хвоста не было. Смена маршрута была привычкой, которая не нуждалась в причине.

Ева шла рядом. Молчала.

Она молчала с момента, как они вышли из служебного выхода – когда сказала про продолговатый мозг, про то, что якорь не работает, и замолчала. Алекс не заполнял это молчание. Он знал разницу между молчанием, в котором нужны слова, и молчанием, в котором слова – помеха.

У входа в подъезд она остановилась. Посмотрела на свои руки – правую, потом левую. Не проверяла: просто смотрела.

– Всё нормально, – произнесла она.

– Знаю, – сказал Алекс.

– Ты смотришь на меня так с Гейла.

– Я всегда смотрю на тебя так.

Ева повернулась к нему. В тусклом свете фонаря – желтоватом, с тем оттенком, который бывает только у старых европейских переулков, – её лицо было таким, каким бывает только у людей, которые получили точное, плохое знание и ещё не договорились с ним до конца.

– Это другое, – сказала она.

Он не стал спорить. Открыл дверь.

-–

Квартира была тёплой – неожиданно, потому что они уходили утром и не оставляли отопление включенным. Из-за двери на кухню шёл запах кофе – горький, крепкий, с той нотой, которую дают некоторые австрийские смеси.

Алекс остановился в прихожей. Рука – у внутреннего кармана куртки.

– Это я, – сказал голос из кухни. – Поставила воду ещё полчаса назад. Думала, вы раньше вернётесь.

Ланг стояла у плиты. Смотрела на них. Оценка заняла меньше секунды – он видел, как происходит этот процесс у людей, которые привыкли читать обстановку прежде, чем начать говорить. Кофе в руке она не донесла до рта. Поставила на стол.

– Садитесь, – произнесла она.

Алекс снял куртку. Повесил на спинку стула. Ева прошла к окну – небольшому, выходившему на брандмауэр соседнего дома. Не смотрела в него: просто встала туда. Чтобы была стена за спиной и пространство перед глазами.

– Вы нашли Гейла? – спросила Ланг.

– Да.

– И?

Алекс взял чашку, которую она поставила перед ним. Обхватил ладонями. Горячая – хорошо.

– Имплант у неё – третьего поколения. – Он говорил ровно, без пауз, потому что пауза в таких вещах не делала их мягче, только длиннее. – Основной модуль находится в стволе мозга. В продолговатом. Гейл говорит, что физическое извлечение невозможно без необратимых повреждений. Единственный вариант деактивации – через центральный сервер «Сети». То, что они называют «Сердцем».

Ланг слушала.

Её лицо было с той же закрытостью, что и обычно – но Алекс за несколько недель успел научиться читать вещи, которые Ланг не контролировала: то, как она держала пальцы. Сейчас они лежали плоско на столешнице, без усилия. Это было усилие само по себе.

– Боль не поможет, – добавил он. – Имплант третьего поколения блокирует болевой сигнал до того, как он достигнет лимбической системы. Якорь не срабатывает.

Тишина.

Не та, в которой думают, что ответить. Та, в которой принимают.

– Тогда нужно «Сердце», – произнесла Ланг.

– Да.

– Сколько у нас времени до следующей активации?

– Гейл не знает расписания. Активации усиливаются перед крупными операциями «Сети». – Алекс поставил чашку. – Он даст нам документацию по третьему поколению через сорок восемь часов. Коды протоколов, частоту управляющего сигнала. Это то, с чем можно будет искать «Сердце».

Ланг посмотрела на Еву.

Ева стояла у окна с тем же выражением, с которым была весь вечер – не закрытым, но обращённым внутрь. Рука вдоль тела. Правая. Пальцы чуть согнуты. Алекс заметил это раньше – во дворе под светом фонаря она делала то же самое. Правой рукой она проверяла, что пальцы слушаются её, а не что-то другое.

– Ева, – произнесла Ланг.

– Я слышу, – сказала Ева.

– Ты ничего не сказала с порога.

– Гейл достаточно сказал.

– Это не то же самое.

Ева обернулась. Посмотрела на Ланг – прямо, без защитной дистанции.

– Я понимаю, что произошло, – произнесла она. – И приняла это. Мне не нужно проговаривать вслух, чтобы принять то, что нужно двигаться дальше. Сейчас я думаю о Кранце.

Алекс поднял взгляд.

– Бельведерштрассе одиннадцать, – сказал он. – Куратор «Лотоса» в Праге, живёт здесь. Домой приходит между восемью и одиннадцатью.

– Сейчас девять сорок, – произнесла Ланг. Не уточняя, по часам ли она это сказала или просто держала время в голове.

– Мы не успели до вечера. – Алекс потёр переносицу. – Завтра.

– Гейл сказал, что Кранц знает о нём. Если он прождёт слишком долго, то Кранц узнает о нашем визите…

– Он уже ждёт. Ждал до нашего визита – подождёт ещё день.

Ланг кивнула. Взяла кофе обратно. Выпила. Поставила.

– Нам нужно знать его распорядок, – произнесла она. Голос стал другим – не холоднее, точнее. Тот переход, который Алекс слышал у неё несколько раз: от Ланг-человека к Ланг-агенту. Не резкий – плавный, как у реки, которая меняет русло постепенно. – Время прихода. Охрана, если есть. Соседи. Стоянка, если у него машина. Маршрут от метро.

– Ты уже думала об этом, – сказал Алекс.

– Я думала об этом, пока вас не было. – Она посмотрела на стол, потом подняла взгляд. – Бельведерштрассе – я была там три дня назад, когда шла к аптеке через нижний Бельведер. Широкая улица, жилые дома второй половины прошлого века. Дом одиннадцать – угловой, я это помню. Там хорошее место для наблюдения.

Алекс посмотрел на неё.

– Ты шла к аптеке через нижний Бельведер? – повторил он.

– Да.

– Это не ближайший маршрут от нас к аптеке.

Пауза – короткая, не смущённая. Деловая.

– Нет, – согласилась Ланг. – Я хотела посмотреть на улицу. Хеннинг упоминал район, когда готовил квартиру – сказал, что Кранц живёт где-то в том квартале. Я не знала точного адреса, но решила пройти. На всякий случай.

Алекс смотрел на неё несколько секунд.

Это была Ланг. Проходит мимо, потому что агент всегда так делает, всегда смотрит, всегда готовит запасные варианты на случай, которого может не быть. Она проделала это три дня назад, пока они с Евой разбирали документацию Хеннинга по «Сети». Алекс не сказал ей идти смотреть на Бельведерштрассе. Она решила сама.

Это была Ланг.

– Расскажи, – произнёс он.

-–

Она говорила двадцать минут. Подробно, с той точностью, которую дают профессиональная память и привычка описывать место так, чтобы человек, который никогда там не был, мог ориентироваться. Угловой дом, четыре подъезда. Консьержа она не видела – только домофон у центрального входа. Парковка вдоль улицы, но не перед домом – там запрет. Ближайший кафе-бар через дорогу, с боковым столиком у окна, из которого Бельведерштрассе просматривается до перекрёстка. Час пешком до ближайшей станции метро. Автобусная остановка – сто двадцать метров. Кустарник у торца дома, который давал тень, но не скрывал целиком.

Ева к середине рассказа отошла от окна. Стояла теперь у стены и слушала.

Когда Ланг закончила, за окном что-то прогремело – Алекс не повернул головы, идентифицировал автоматически: трамвай, не близко. Вена продолжала жить.

– Ты хочешь остаться, – произнёс он.

Это не был вопрос. Он сказал это, как Ева раньше сказала «можно убрать» – не вопрос и не утверждение, а нечто, что проверяют на вес, прежде чем назвать по-настоящему.

Ланг не ответила сразу.

– Слушать Гейла – ваша задача. Вы понимаете технический уровень лучше, чем я – то, что он будет давать по третьему поколению и протоколам «Сердца». Мне это не нужно понимать с той же глубиной. – Она говорила методично, как человек, который продумал аргументы, но не репетировал их. – А здесь нужен человек, который знает Кранца достаточно, чтобы не ошибиться. Я читала его досье ещё в Оманской базе. Знаю, как он работает и чего боится.

– Он тебя знает? – спросил Алекс.

– По описанию – возможно. Лично – нет. Мы никогда не пересекались. – Ланг сцепила руки перед собой. – Это даёт мне пространство для манёвра, которого у вас нет. Ты внесён в базы «Сети» как объект, а это значит, что все их люди в Вене знают твоё лицо или вариации твоего лица. Еву – тоже.

– А ты? – спросила Ева.

– Я была в базах ДНБ. «Сеть» и ДНБ обменивались данными частично – это мы знаем. Но частично – не полностью. Мой профиль там, скорее всего, есть. Но я не выходила в поле последние восемь месяцев. Для их оперативного слоя – я старая информация.

Алекс смотрел на неё.

Логика была выстроена правильно. Именно так выстраивают логику, когда хотят убедить того, кто будет искать в ней слабые места. Не потому что логика ложная – но потому что человек, который хочет остаться, знает, что нужно объяснить это через пользу, а не через желание. Так работают люди, которые привыкли принимать решения в структурах, где личное желание – не аргумент.

Он не спросил о желании.

Не потому что не думал об этом.

– Что значит «нейтрализовать», – произнёс он. – Для тебя.

Ланг посмотрела на него.

– Мне не нужно его убивать, – сказала она. – Мне нужно, чтобы он перестал быть проблемой для Гейла – и, соответственно, для нас. Есть варианты. Можно сделать так, что он потеряет ценность для «Сети» – документы, которые он держит, станут доступны их внутренним конкурентам. Или можно передать его в руки людей, от которых у него нет прикрытия. В австрийской контрразведке есть один канал – Хеннинг давал контакт. Это займёт время. Но у нас есть сорок восемь часов до Гейла.

– Сорок восемь часов – мало для операции такого уровня, – сказал Алекс.

– Да. Поэтому я хочу начать сегодня ночью. – Ланг посмотрела на часы на стене. – Сейчас десять. До одиннадцати он должен быть дома. Мне нужно только посмотреть на него. Понять, есть ли охрана или нет, как он двигается, где останавливается. Остальное – завтра.

Алекс не ответил.

Смотрел на неё.

Ева за его плечом негромко произнесла:

– Она права, что нужен человек здесь.

– Знаю.

– Тогда почему ты молчишь?

Алекс посмотрел на Еву. Потом снова на Ланг.

– Потому что хочу, чтобы ты понимала следующее, – произнёс он. Ровно, без интонационных пометок. – Если что-то пойдёт не так, у нас не будет возможности вернуться быстро. Мы будем у Гейла, потом – на следующем этапе. Если тебе понадобится помощь—

– Я знаю это, – сказала Ланг. Без раздражения. – Я работала одна раньше.

– Не когда ставки были такими.

– Ставки всегда были такими. Просто раньше я об этом не знала. – Она произнесла это без горечи – констатация, от которой ни жарко, ни холодно. – Это не меняет то, что нужно сделать.

Алекс встал, прошёл к окну – туда, где недавно стояла Ева. Посмотрел на брандмауэр. Тёмный кирпич, трещина по вертикали, следы старой краски. Кто-то когда-то красил эту стену в белый. Плохо покрасил. Краска легла неровно, оставила полосы – не белые и не серые, что-то между.

Он думал о том, что не спросил.

О том, почему Ланг прошлась по Бельведерштрассе три дня назад. Тогда они ещё не знали точного адреса Кранца – только то, что он в том квартале. Это была разумная инициатива. Профессиональная инициатива. Он бы сделал то же самое. Это было правдой.

Это также было единственным объяснением, которое у него было. А единственное объяснение – это не то же самое, что правильное.

Он обернулся.

– Хорошо, – произнёс он.

Ланг кивнула.

– Ты одна будешь там, – добавил он. – Никакой работы в одиночку, только наблюдение. Это условие.

– Принято.

– И – телефон. Одно сообщение в час. Если пауза больше полутора часов, я возвращаюсь.

– Я не буду в опасности от слежки за подъездом.

– Ланг.

Она посмотрела на него.

– Одно сообщение в час, – повторил он.

Недолгая пауза – не раздумье, а тот момент, когда человек оценивает, стоит ли тратить слова на возражение.

– Хорошо.

-–

Она ушла в четверть одиннадцатого.

Алекс стоял у окна и смотрел, как она выходит со двора. Уверенная походка, не быстрая. Руки в карманах – правая, он знал, на рукоятке. Куртка тёмная. Она растворилась за углом через тридцать секунд.

– Ты думаешь об этом? – спросила Ева.

Она стояла у кухонного стола – убирала чашки. Небольшое, рутинное движение. Иногда руки делают что-то простое, потому что голове нужна пауза.

– О чём именно? – спросил Алекс.

– О том, почему она хотела остаться. Не почему это логично – это ты уже понял. О том, что ещё там было.

Он не ответил сразу.

Ева обернулась.

– Это не подозрение, – произнесла она. – Просто ты думаешь об этом – я это вижу.

– Ланг умный человек, – сказал Алекс. – Умный человек, который долго работал в структурах, где нужно знать чуть больше, чем позволяют тебе знать. Это формирует привычки, которые не обязательно злые. Но они – есть.

Ева молчала.

– Она прошла по Бельведерштрассе три дня назад, – добавил он.

– Ты сказал «на всякий случай».

– Она сказала «на всякий случай».

Ева опустила чашку. Встала, облокотившись о столешницу, и смотрела на него – не с ответом и не с вопросом. С тем, что она делала иногда: давала молчание, в котором он мог договорить.

– Я не знаю, – произнёс он. – Это может быть просто Ланг. Она такой человек – идёт через переулок и смотрит. Это мог быть рефлекс. А может быть – что-то ещё. Я не знаю. И это меня не устраивает.

– Но ты согласился.

– Да.

– Потому что она права в логике. Или потому что не мог возразить, не назвав причину вслух?

Алекс посмотрел на неё.

– Потому что она права в логике, – сказал он. – И потому что если я начну проверять всех, кто прошёл мимо не там, где ожидалось, – мне не хватит времени ни на что другое.

– Хорошо, – произнесла Ева.

– Нет. Просто – рабочий порядок.

Она подняла взгляд.

– Рабочий порядок – это когда не знаешь, можно ли доверять, и решаешь на основании того, что имеешь. Ты говоришь «не знаю», это честно. Но ты доверяешь.

– Пока.

– Это достаточно.

Алекс не ответил.

Телефон был в кармане. Первое сообщение от Ланг придёт в одиннадцать сорок – или раньше. Это время. Это конкретно. Это можно отсчитывать.

Ева взяла свою чашку. Налила. Поднесла к губам – не выпила, только подержала. Горячий пар.

– Гейл посмотрел на тебя после того, как сказал про «Сердце», – произнесла она.

– Я заметил.

– Он думал, что ты сломаешься. Что-то в этом роде. Я видела это в людях, которые привыкли, что информация ломает. – Она поставила чашку. – Ты не сломался.

– Это был не первый раз.

– Знаю. Но каждый раз – новый вес.

Алекс смотрел на неё.

Правая рука у неё лежала на столешнице. Не сжата. Он не смотрел на неё специально – но взгляд сам выхватывал такие моменты. Это уже стало рефлексом за последние недели: отслеживать, что делают её руки, потому что они говорили раньше, чем она.

– Ты спрашивала о времени, – произнёс он.

– Спрашивала.

– Я думаю об этом. Каждый раз, когда ты молчишь дольше, чем обычно.

Ева посмотрела на него. В этом взгляде не было того, что он боялся увидеть – ни страха, ни требования обещаний, которые давать нечестно. Обычный взгляд. Прямой.

– Мне не нужно, чтобы ты думал об этом вслух, – сказала она. – Мне нужно, чтобы ты думал о «Сердце».

– Одно не мешает другому.

– Нет, – согласилась она. – Но есть приоритет.

– У тебя всегда есть приоритет.

– Ты говоришь это как недостаток.

– Нет, – произнёс Алекс. – Как факт.

Что-то в её лице – не смягчилось, но слегка изменилось. Малая подвижность, почти незаметная: мышцы у рта, глаза. То, что в другой обстановке могло бы стать чем-то большим, но здесь оставалось в пределах разрешённого. Это тоже стало своей системой – их системой. Маленькой, без названия.

Снаружи прошумел трамвай.

Потом – тишина. Вена в половину двенадцатого ночи.

-–

Телефон завибрировал в одиннадцать сорок две.

Сообщение от Ланг: одна буква. «О».

Она договорилась с ним на это: «О» – обычно, «Р» – работаю дальше, а если ничего – значит, что-то изменилось.

«О».

Алекс положил телефон на стол.

– Ланг на месте, – сказал он.

Ева уже стояла в дверях в свою комнату – повернулась на слова.

– Хорошо, – произнесла она.

Вошла. Дверь осталась немного приоткрытой – не закрыла, просто не стала закрывать до конца.

Алекс сидел за столом в тихой венской кухне и думал о трёх вещах одновременно: о Гейле, который завтра будет ждать новостей о Кранце. О Ланг, которая сейчас сидит в кафе-баре через дорогу от дома на Бельведерштрассе и смотрит в окно – или уже ушла, если Кранца сегодня не было, или нашла что-то, о чём напишет завтра утром. О Еве, которая спит или не спит в соседней комнате, и чья правая рука иногда тянется к шее, которую она ни разу при нём не потрогала – только рука тянется и останавливается на полпути.

Он думал о «Сердце».

Оно существует – это теперь не версия, это факт. Гейл видел документацию. Маркус построил его. Маркус управляет из него – не напрямую, через систему, но всё равно. Физическое место. Физический сервер. Нечто, что можно найти и до чего можно дойти.

О том, что у Маркуса может быть своя арифметика относительно этого момента. Что он может ждать этого. Что путь к «Сердцу», который казался их выбором, мог быть проложен заранее – так, как прокладывают маршрут для человека, которому нужно оказаться в определённом месте в определённое время. Этот человек думает, что выбирает дорогу. А дорога ведёт туда, куда его ведут.

Он думал об этом – и шёл. Потому что «Сердце» было единственным местом, где можно было деактивировать то, что было у Евы в стволе мозга. И это была не арифметика. Это было другое.

В половину первого он встал. Выключил свет. Сел у окна – в темноте, где кирпичный брандмауэр соседнего дома превратился в плоскость без деталей. Телефон он держал в руке.

В час ночи пришло второе «О».

Он не ответил – так договорились: только читает, она пишет. Экономия движения. Меньше свечения экрана.

Смотрел в окно. Ждал утра.

Где-то в городе Ланг сидела у тёмного окна и смотрела на угловой дом с четырьмя подъездами. Лицо – без выражения. Руки – в кармане. Какая-то мысль, которую Алекс не мог услышать, работала в ней тихо, как работают мысли, которые ещё не готовы стать словами. Или никогда не станут.

Он не знал, что это за мысль.

Это его и беспокоило.

ГЛАВА 3. «ПРАГА – ЛОВУШКА?»

Кранц вернулся домой в двадцать два сорок шесть.

Это Ланг написала в три сорок ночи – всё разом: время входа, время выхода, номер машины, охраны не было. Мужчина один, без сопровождения, с портфелем кожаным, потёртым на углах. Зашёл в подъезд, в три ноль девять вышел с мусорным пакетом, поставил у ворот, вернулся. Свет в окне третьего этажа – угловом – погас в половину четвёртого.

Потом Ланг добавила: «Связь по каналу Хеннинга. Дальше без вас».

Алекс прочитал это, положил телефон экраном вниз и смотрел в потолок ещё сорок минут. Не думал – или думал обо всём сразу, что было одно и то же. Утро пришло серое, с тем особым венским светом, который не яркий и не тусклый – ровный, как человек, у которого нет мнения ни о чём.

В семь пятнадцать телефон завибрировал.

«Готово. Кранц передан. Гейл в курсе. Получите документацию в полдень».

Он встал. Одевался в темноте – не потому что не хотел включать свет, а потому что привычка. Рубашка, брюки, куртка. Ботинки. В кармане – три паспорта, три разных имени, ни одно из которых не было настоящим. Или все были.

В коридоре он остановился у двери Евы.

Дверь была приоткрыта – как ночью. Он не заглядывал.

Её голос – ровный, как будто и не спала:

– Ланг справилась?

– Да.

Пауза.

– Хорошо. – Движение за дверью. – Дай мне пять минут.

___

Кофе он приготовил сам – плохо, без привычки к австрийским соотношениям, получился горький сверх меры. Поставил две чашки. Сел у окна.

За брандмауэром соседнего дома рассветало. Вена не торопилась меняться.

Ева вошла на кухню. Волосы убраны, джинсы, серый джемпер. Взяла чашку. Поднесла к губам – и поставила обратно.

– Очень горький.

– Я знаю.

– Почему не выправил?

– Потому что выправить можно было только, если вылить и начать заново.

Она посмотрела на него. В её взгляде было нечто, что появилось после вчерашней клиники и с тех пор не уходило – не страх, не подавленность. Что-то более ровное и одновременно более плотное. Как будто она передвинула внутри себя мебель: туда, где было открытое пространство, поставила стену, а там, где раньше была стена, оставила пустоту.

– Ланг сейчас в клинике? – спросила она.

– Вероятно. Гейл обещал документацию в полдень.

– А Кранц?

– По каналу австрийской контрразведки. Хеннинг даст знать, когда это закроется окончательно.

Ева сделала маленький глоток кофе и поставила.

– Нам нужно сказать Софи сегодня утром, – произнесла она.

Алекс не ответил.

– Ты думал об этом?

– Думал.

– И?

– И – нечего добавить к тому, что есть. Гейл говорит, что её имплант слишком активен. Поездка добавит стресс-нагрузку. Активация участится. – Он взял свою чашку, отпил. Горечь была правильной. – Она должна остаться в клинике. Под присмотром.

– Она не согласится.

– Я знаю.

– Тогда?

– Тогда нужно убедить.

Ева посмотрела на него с тем выражением, которое у неё бывало, когда она понимала, что разговор закончен не потому, что нечего сказать, а потому что говорить здесь нечего. Решение принято. Остальное – процедура.

– Я пойду с тобой, – сказала она.

– Знаю.

___

Клиника пахла так же – металлом, антисептиком и чем-то органическим, что пропитало стены за долгие годы работы. Лампа в коридоре мигала раз в несколько секунд – не критично, но заметно. Небольшая дверь у дальней стены была приоткрыта.

Гейл сидел за рабочим столом и писал от руки. Когда они вошли, поднял голову – посмотрел коротко, без приветствия. Снова опустил.

– Ланг сообщила. Жду вашего подтверждения и готовлю пакет.

– Подтверждаем, – сказал Алекс.

– Документация будет к двенадцати. – Он обмакнул ручку. – Вам нужно в комнату в конце коридора.

Алекс посмотрел на приоткрытую дверь. Коридор за ней был узким – бетонный пол, одна лампа. Другая дверь в конце.

Они пошли.

___

Комната была небольшой. Стул, раскладушка с тонким матрасом, столик у стены. На столике – стакан с водой, таблетки, несколько листков с записями от руки. Запасная лампа – настольная, тёплый свет, не операционный.

Гейл, очевидно, постарался сделать это место менее похожим на то, чем оно было.

Это плохо получилось.

Софи сидела на краю раскладушки. Колени согнуты, руки обхватили их – не от холода, поза была другая. Та, которую принимают, когда нужно удерживать что-то внутри.

Когда они вошли, она подняла голову.

Лицо у неё было таким, каким бывает после ночи, которую не спишь не от внешних причин, а от внутренних. Следы от подушки на скуле. Волосы – небрежно, быстро убраны. Под глазами – не только усталость. Что-то, что остаётся после определённых мыслей, когда они работают слишком долго.

– Вы пришли сказать мне, чтобы я осталась, – произнесла она.

Не вопрос.

Алекс не стал обходить это стороной.

– Да.

Она посмотрела на него. Потом – на Еву. Потом снова на него.

– Гейл уже сказал вчера ночью. Его аргументы убедительные. – Она выпрямила ноги. – Мои аргументы тоже убедительные.

– Какие? – спросила Ева.

Софи не ответила сразу. Смотрела на столик – на стакан с водой. Не пила – держала стакан. Смотрела.

– Я знаю Маркуса, – произнесла она. – Не как вы. Иначе. Я работала рядом с его людьми три года. Видела, как он выстраивает ловушки. – Она подняла взгляд. – Прага – не цель. Это маршрут. Он ведёт вас куда-то дальше, и по дороге будет то, чего вы не ждёте. Если я с вами…

– Если ты с нами, – сказал Алекс ровно, – твой имплант активируется под нагрузкой. Ты знаешь, как ты реагируешь, когда это происходит. В Омане – ты сама просила нас связать тебя.

Тишина.

– Это было один раз, – произнесла она.

– Этого достаточно.

Это прозвучало хуже, чем он намеревался. Без смягчения – факт, плотный и неудобный.

Ева шагнула чуть вперёд.

– Софи. – Она присела рядом с ней на край раскладушки. Не близко, не далеко – ровно на то расстояние, которое говорит: я здесь, а не: мне жаль. – Ты помнишь, что говорила в лесу? После Карпат?

Молчание.

– Я сказала несколько вещей в лесу, – произнесла Софи. – Некоторые из них я помню. Некоторые – не я говорила.

– Ты сказала: «Я хочу, чтобы это кончилось». – Ева не меняла тона. – Не «я хочу победить» и не «я хочу уйти». Именно это.

Что-то в лице Софи – не изменилось, но стало тише. Та подвижность, которая была готова перейти в возражение, стала плотнее.

– И это кончится, – добавила Ева. – Но не так, как ты думаешь. Не когда ты рядом и успеешь прикрыть нас от чего-то, что случится. Это кончится, когда мы доберёмся до «Сердца». Когда отключим то, что в нас. – Она говорила тихо, без повышения, без нажима. – Там нам не нужна защита. Там нам нужно, чтобы ты была живая – когда мы это сделаем.

Тишина.

Потом Софи произнесла:

– Ты говоришь «когда», а не «если».

– Да.

– Это оптимизм?

– Это расчёт.

Что-то в Софи сдвинулось – не капитуляция. Что-то другое, меньше и точнее. Принятие не решения, а факта.

– Гейл говорит, что я буду здесь в безопасности, – произнесла она. Голос стал ровнее. – Что он сделает ещё одно обследование. И если активности снизятся – свяжет с вами через Хеннинга.

– Да, – подтвердил Алекс.

– Это может занять недели.

– Может.

– А у вас нет недель.

– Нет.

Она посмотрела на него с тем выражением, которое он видел у неё несколько раз – когда она понимала, что оказалась в точке, откуда все дороги ведут к одному.

– Хорошо, – произнесла она тихо. Без драматизма.

Алекс смотрел на неё. Думал не о Праге, не о поезде. О Лиаме, который упал с микроиглой в горле и сжимал его запястье. О том, что называл себя братом – без слов, через ощущение, которое оставалось. О том, что есть люди, которых система берёт и перекраивает под свои нужды, и некоторые сопротивляются этому перекрою – но от этого не менее поломаны. Только иначе.

Он думал об этом – и не говорил.

Потом Софи встала. Подошла к столику. Взяла что-то – он не видел что, она обернулась.

В руке у неё были часы.

Механические. Старые, с металлическим браслетом потёртым по краям. Стекло треснуто наискосок – тонкая белая линия, идущая от цифры восемь к двум. Стрелки стояли.

03:47.

– Я взяла их у Маркуса в Стамбуле, – сказала Софи. – Не украла – он оставил их в кабинете, когда уходил. Я взяла. Хотела, чтобы было доказательство того, что я там была. Что это не выдумано. – Она смотрела на часы, потом подняла взгляд на Алекса. – Теперь они должны быть у тебя.

Алекс не двигался.

– Это его часы.

– Это часы, которые он оставил. Разница есть. – Она протянула их. – Я носила их три года. Каждый раз смотрела на эти стрелки и думала: может, стекло треснуло именно тогда. В три сорок семь. Когда всё началось.

Он взял часы.

– Откуда они у Софи? – спросила Ева.

Алекс не ответил сразу.

– Лиам не сам их выбрал, – произнёс он. – Ему их дали.

– Маркус?

– Или кто-то от него. – Он держал часы в руке, не надевая. – На фото у Гейла – та же модель. Это не совпадение. Это как форма. Только для тех, кого он считал своими.

Ева посмотрела на него.

– И ты их надеваешь.

– Именно поэтому, – сказал он. – Пусть думает, что я принадлежу ему.

Они были лёгкими – неожиданно лёгкими для вещи с таким весом. Тёплые от её ладони.

Алекс надел их. Застегнул браслет. Посмотрел на циферблат.

Стрелки стояли на 03:47. В этой точке – навсегда.

– Спасибо, – произнёс он. Слово было простым. Других не нашлось.

Софи смотрела на часы у него на запястье. Что-то в её лице – не успокоилось, но устроилось. Как будто вещь оказалась там, где должна.

Потом она сделала шаг к нему – ближе, чем он ожидал. Взяла его за плечо. Не крепко – держала, пока не сказала то, что хотела сказать.

– Алекс. – Тихо, почти шёпотом. – Когда ты встретишь его… – Она остановилась. Снова. Как будто выбирала, какими именно словами. – Спроси его, почему он тебя не убил.

Алекс смотрел на неё.

– Он мог стереть тебя полностью, – продолжала Софи. – В Стамбуле. После. Множество раз – мог, и не сделал. Я видела его приказы. Там не было твоего имени. – Она убрала руку. – Это меня беспокоит больше, чем всё остальное. Потому что Маркус не оставляет вещи случайно. Он оставляет то, что нужно.

– Ты думаешь, что я – это то, что нужно?

– Не знаю. Но думаю, что ответ на этот вопрос важнее, чем координаты «Сердца».

Алекс не ответил.

Ева поднялась с раскладушки. Подошла к Софи – обняла её коротко, без церемоний. Не то, что называют прощанием. Просто – есть.

Потом они вышли. Дверь закрылась.

В коридоре было тихо.

___

Гейл передал документацию в двенадцать ноль восемь.

Стопка распечаток, плюс флешка с зашифрованными файлами. Схема работы импланта третьего поколения. Частота управляющего сигнала – три диапазона, переключаемые в зависимости от режима. Архитектура протокола между имплантом и «Сердцем». Две страницы – от руки – с техническими комментариями Гейла. Почерк мелкий, аккуратный. Человек, привыкший записывать точно.

Он не смотрел на них, пока передавал.

– Используйте с умом, – сказал он. – Это не ключ от «Сердца». Это описание замка. Ключ – ваша задача.

– Понял.

– И – помните про частоту. Имплант активируется в пределах трёх метров от управляющего узла. Если вы окажетесь в зоне активного сигнала – у неё будет около семи секунд до начала интерференции. Потом – второй уровень.

– Семь секунд.

– Семь-десять, в зависимости от индивидуальных нейронных паттернов. Это не точная наука. – Он взял ручку, снова начал писать. – Всё. Идите.

Они пошли.

___

Ланг ждала у выхода. Стояла у стены – руки в карманах, лицо без выражения, с той замкнутостью, которая у неё была обычным состоянием. Но что-то в ней – в том, как она держала плечи, как смотрела чуть мимо них – было другим. Алекс заметил это сразу. Не стал называть вслух.

– Кранц? – спросил он.

– Под арестом к вечеру. Австрийская контрразведка работает через прокуратуру, там долго – но начали. – Она убрала с лица волос, которые не мешали. – Гейл знает?

– Да.

– Тогда мы чисты.

– Да.

Она посмотрела на него. Потом на Еву. Потом – на дверь, ведущую вглубь клиники.

– Как Софи?

– Остаётся, – сказал Алекс.

– Она согласилась?

– Да.

Ланг кивнула. В этом кивке не было облегчения, и не было удовлетворения. Просто фиксация.

– Хорошо. – Она отошла от стены. – Следующий шаг?

– Прага. Курьер от Хеннинга оставил конверт – там информация о Кранце и его рабочей точке. Куратор проекта «Лотос» работал не один. У него были контакты в пражском узле. – Алекс убрал флешку Гейла во внутренний карман. – Мы не знаем всех узлов «Сети». Но каждый куратор знает следующее звено в своей цепи. Кранц знал пражское. Теперь мы знаем имя.

– Ты думаешь, они не успели его сменить?

– Может, успели. Может, нет. Прага – это то место, где был обозначен следующий шаг на фотографии в кабинете Гейла.

Ланг посмотрела на него. Алекс видел, что она думает о том же, о чём он думал ночью у окна: что это может быть не их маршрут, а чужой. Что путь, который выглядит как разведка, может быть засадой.

Она не сказала этого вслух.

– Билеты?

– Поезд из Westbahnhof. Шестнадцать сорок.

– Сколько ехать?

– Четыре часа.

Ланг взяла куртку с крючка у двери. Надела.

– Тогда у нас три часа.

___

Три часа прошли так, как проходят перед отъездом, когда делать нечего, кроме как ждать: сборы закончились раньше, чем надо было, каждая сумка проверена дважды, маршрут выучен, паспорта – в кармане, деньги – распределены. Это время, которое нельзя ничем заполнить.

Алекс провёл его так, как всегда: у окна, с одной чашкой кофе, которую не допил.

Смотрел на часы. На стрелки, застывшие в 03:47.

Думал о словах Софи.

Спроси его, почему он тебя не убил.

Маркус Вейн создал его. Это теперь не версия – Хеннинг подтвердил данными, файлы из оманской базы подтвердили датами. Генетически сконструированный, под имплант первого поколения, для тестирования системы. Первый носитель. Первая ошибка – потому что начал сопротивляться.

Имплант не стёр его. Оставил обрывки.

Маркус не убил его. Не когда мог – а мог много раз. В Стамбуле. После. В десятках точек, через которые Алекс прошёл, не зная, что за каждой из них кто-то смотрел и выбирал – убрать или нет.

Не убрал.

Почему?

Ответ «ты нужен мне живым» был очевидным и потому неполным. Когда человек с такими ресурсами и такой логикой не действует – это не случайность и не сентиментальность. Это архитектура. Что-то, встроенное в план.

Проблема была в том, что план существовал до того, как Алекс начал себя помнить.

Это значило, что у него нет точки, из которой можно смотреть на план снаружи.

Он всегда – внутри.

___

Вокзал Westbahnhof гудел так, как гудят все европейские вокзалы в час пик – ровным шумом, в котором нет ни слова, только частоты. Запах – кофе, выхлоп, прогретый воздух из вентиляции, что-то хлебное из кофейни у перронов. Люди шли в разные стороны с той скоростью, которая говорит: никто никуда не опаздывает и все торопятся.

Алекс шёл первым. Ева – рядом, в полушаге левее. Ланг – позади, с дистанцией в три метра: при наблюдении это воспринималось как случайное совпадение направлений.

Поезд стоял на четвёртом перроне. Синий, австрийский, с белыми полосами. Проводник у входа проверял билеты машинально, без интереса.

Купе было на двоих.

Алекс сел лицом по ходу. Ева – напротив. За окном перрон сдвинулся, потом ускорился, и растворился в венской промышленной окраине: склады, заборы, граффити на серых стенах. Потом – пригород, деревья, осень.

Австрия умирала красиво. Осенний лес в ноябре – это не трагедия, это порядок: всё, что должно опасть, опало. Осталось то, что осталось.

Он смотрел в окно.

За спиной – соседнее купе. Ланг там. Он не видел её, но чувствовал присутствие так, как чувствуешь человека через стену, когда знаешь, что он там.

Ева молчала. Она умела молчать так, что это не давило – в её молчании не было требования ни его слов, ни его внимания. Просто она была. Рядом. И этого было достаточно или недостаточно, в зависимости от угла, под которым смотреть.

Часы на запястье.

Он опустил взгляд на них. Металлический браслет холодный – не успел нагреться от кожи. Треснутое стекло. 03:47.

Стрелки не двигались.

Он надавил на завод – осторожно. Ничего. Механизм не работал – сломан, или намеренно остановлен, или умер когда-то давно, до того как Софи взяла их в Стамбуле, и теперь они были не часами, а точкой. Точкой, в которой что-то случилось, и это что-то с тех пор определяло всё остальное.

Три сорок семь утра. Когда генерал Сингх стоял перед терминалом ядерного командования, не помня, как туда попал. Когда он сам, три года назад, сидел в переулке у рынка Пратунам с кулаком, который разжал уже в больнице пустым. Когда пришёл в сознание в белой комнате, где мужчина с этими часами сказал: «ты наш лучший результат».

Три сорок семь.

Момент, когда система показывала правду, а носители не знали, что смотрят на неё.

– Ты надел их, – произнесла Ева.

Он поднял взгляд.

Она смотрела не на часы – на него. Это была разница.

– Да.

– Что чувствуешь?

Алекс думал об этом секунду.

– Ничего конкретного, – сказал он. – Как когда берёшь в руки предмет, который принадлежал человеку, которого не знаешь. Но знаешь, что знал – когда-то. Не узнавание. Что-то рядом с ним.

Ева кивнула. Не потому что понимала это своим опытом – потому что принимала его ответ таким, какой он был.

Она отвернулась к окну.

За стеклом – чешская граница приближалась: лес, поля, деревня с красными крышами. Небо тяжелело. Где-то за горизонтом было серо, и эта серость двигалась им навстречу.

Прошло несколько минут.

– Ты боишься встретить его? – спросила Ева.

Не «думаешь ли ты об этом». Не «как ты относишься к этому». Прямо. Без подготовки к вопросу – потому что подготовка к вопросу иногда меняет ответ.

Алекс не ответил сразу.

Он смотрел на её отражение в окне. Вагон слегка покачивался – равномерно, убаюкивающе. Деревья за стеклом превратились в полосу.

– Я боюсь, что он окажется прав, – произнёс он.

Ева не повернулась.

– В чём именно?

– В том, что его логика работает. Что контроль – это не тирания, а результат. Что люди, которые управляли имплантами, предотвращали что-то реальное. – Он говорил ровно, без интонационных пометок. – В досье было: ядерный конфликт между Индией и Пакистаном в две тысячи девятнадцатом. Три управляемых генерала. Двести сорок семь миллионов человек – возможные потери. Одна жизнь – цена.

– Это арифметика, в которой я не могу найти ошибку.

– Может, ошибка не в арифметике.

– Где тогда?

Она обернулась.

В её взгляде не было немедленного ответа – она думала. Это была черта, которую он в ней давно заметил и которая его успокаивала сильнее, чем любой готовый ответ: она не говорила быстро то, во что не верила.

– Арифметика работает, когда ты знаешь все переменные, – произнесла она. – Маркус считает, что знает. Что количество управляемых людей достаточно для контроля над результатом. – Она развернулась чуть сильнее, спиной к окну. – Но переменная, которой у него нет – это то, что происходит, когда человек, которым управляют, обнаруживает это. Ты обнаружил. Я обнаружила. Генерал Сингх обнаружил – и нажал кнопку аварийной сигнализации. Его арифметика не учитывает тех, кто выбивается из расчёта.

– Это аргумент о практике, не о принципе.

– Да. – Она не стала делать из этого больше, чем оно было. – Принципиальный аргумент хуже. Он субъективный. «Свобода важнее безопасности» – это не аргумент, это ценность. Она либо есть, либо нет. Маркус выбрал другую.

– И ты выбрала эту.

– Я не выбирала в тот момент, когда это имело бы значение, – произнесла Ева. – Меня уже выбрали. Объект Рорк. Имплант в стволе мозга. – Что-то в её голосе – не сломалось, но дало трещину. Маленькую. Она её услышала сама и не стала её скрывать. – Но сейчас я выбираю. Это первое, что я выбираю без чьей-либо помощи за три года. И это – против «Сети».

Алекс смотрел на неё.

– Я не спрашивал тебя об этом.

– Нет. – Она вернула взгляд к окну. – Я сказала потому, что хотела.

Поезд стучал по рельсам. Равномерно, без сбоев.

За окном Чехия разворачивалась своей осенней версией: холмы, деревья без листьев, редкие дома. Небо ниже, чем было в Австрии. Серее.

Алекс думал о том, что она сказала. О разнице между арифметикой и ценностью. О том, что он сам не мог решить – до конца, честно, без уступок ни в одну сторону – какой из аргументов сильнее. Про одно он знал точно: что Ева с имплантом в стволе мозга – это не арифметика, это конкретный человек с конкретной болью. И что «Сердце» нужно найти не потому, что контроль неправильный принцип.

А потому что она не должна быть точкой в чьём-то расчёте.

Он не сказал этого вслух.

Некоторые вещи не нуждаются в словах, чтобы быть настоящими.

___

Поезд начал замедляться в восемнадцать пятьдесят два.

Алекс почувствовал это до того, как это стало заметным: изменение ритма стука колёс, лёгкое давление вперёд – тело реагирует на торможение раньше, чем сознание успевает назвать это торможением. Он поднял взгляд.

За окном – не деревья.

Город.

Прага появлялась постепенно: сначала промышленная окраина, которая ничем не отличалась от венской или любой другой, – серые коробки, железнодорожные пути, развилки. Потом – жилые кварталы, плотнее, выше, с тёмными дворами. Потом – центр, старый, тот, который знают туристы: черепичные крыши, шпили, купола. Всё это за окном двигалось медленнее, пока поезд не перешёл на скорость, при которой детали становятся видны.

Алекс смотрел.

Ева рядом – тоже к стеклу.

Прага в ноябре сухая и тёмная. Без той мягкости, которая бывает весной, когда деревья вдоль набережных дают тень и цвет. Сейчас деревья стояли голые, и через них был виден город целиком, без прикрытия. Мосты через Влтаву – несколько, тёмные арки над чёрной водой. Огни набережной. Башни Старого Места.

Поезд сбросил ещё скорость.

Алекс смотрел на Карлов мост.

Он появился в окне неожиданно – не в первый раз, но сейчас угол обзора открылся: поезд проходил по эстакаде, и мост был виден в полную длину, от башни до башни. Тридцать статуй на парапетах, тёмные силуэты в сумерках. Булыжник, который в свете фонарей блестел от влаги – ноябрьской сырости, которой не хватало до дождя, но хватало на туман.

Алекс смотрел на мост.

На мосту в ноябре в этот час не было почти никого – несколько силуэтов, редких, случайных, движущихся в разные стороны. Туристы, которые не боятся холода, и местные, которым некуда деться.

Один силуэт стоял.

Не двигался.

Алекс увидел его у второй башни – примерно в центре моста, у парапета. Тёмное пальто. Прямая спина – та прямота, которая не от военной выправки, а от человека, который привык, что к нему поворачиваются, а не он поворачивается к другим.

Поезд замедлялся.

Силуэт не двигался.

Алекс смотрел на него – три секунды, пока угол обзора позволял. Расстояние сокращалось медленно, потом быстрее, потом поезд перешёл за линию, и угол закрылся. Мост исчез за зданием.

Но за те три секунды он успел увидеть.

Человек на мосту стоял лицом в сторону железнодорожной эстакады. Лица было не разглядеть – расстояние, свет, туман. Но позиция – повёрнутый прямо, без колебаний, без случайности. Не тот человек, который случайно стоит и смотрит в эту сторону.

Тот человек, который стоит и ждёт, пока его увидят.

– Алекс, – произнесла Ева.

Голос тихий. Она тоже смотрела в окно.

Поезд вошёл под крышу Hlavní nádraží. Перрон. Шум. Свет.

– Я видел, – сказал он.

Она не спрашивала, уверен ли он. Не спрашивала, мог ли ошибиться.

Она спросила другое:

– Он один?

Алекс снял с плеча сумку. Поставил на сиденье. Проверил карман – паспорт, нож, телефон. Всё на месте.

– Не знаю, – ответил он.

В окне – только перрон. Люди с чемоданами. Проводник в дверях. Обычный вечер на обычном вокзале в обычном городе, в котором только что стало на один необычный факт больше.

На Карловом мосту стоял человек, который знал, каким поездом они едут.

Часы на запястье весили так же, как до этого.

Стрелки не двигались.

03:47.

ГЛАВА 4. «ЗАСАДА НА МОСТУ»

Прага – Hlavní nádraží. 19:21 по местному времени.

Перрон выдохнул их в здание вокзала – тёплое, шумное, с тем запахом, который везде одинаков: горячий металл, кофе из ларька, чужая сырость с плеч. Через стеклянные двери был виден выход на площадь – тёмная, фонари, несколько такси.

Алекс не остановился.

Шёл с той скоростью, при которой человек не выглядит ни торопливым, ни осторожным: ровно. Ева – в полушаге слева. Ланг позади них, на дистанции трёх метров.

Площадь перед Hlavní была обычной: стоянки, трамвайная остановка, несколько ларьков. Ноябрьский воздух ударил сразу – влажный, с привкусом угля от отопления и чем-то каменным, что есть только в старых центральноевропейских городах, когда туман поднимается и влажность закрепляется в кладке.

Не Вена. Другое.

Алекс встал у края площади. Достал телефон – не смотрел в него, держал в руке. Читал площадь.

Трамвайная остановка: пятеро. Один в наушниках, двое с чемоданами, туристы. Мужчина лет сорока без багажа – стоит к ним спиной, смотрит на табло. Женщина с собакой на поводке. Всё в пределах нормы.

Белый фургон у дальнего бордюра.

Не на разгрузке – просто стоит. Двигатель заведён: из выхлопной трубы шёл пар, едва заметный на холоде, – не от только что заглушенного мотора, от прогретого. Кто-то сидел внутри и чего-то ждал.

– Фургон, – произнёс он вполголоса.

– Вижу, – сказала Ева.

– Один человек за рулём. Может быть, двое – не видно задний ряд.

– Ждут нас?

– Ждут кого-то. Не обязательно нас. – Он убрал телефон. – Идём пешком. Менять маршрут через каждые четыре минуты.

Ланг подошла с правого фланга – встала рядом, не близко.

– Карлов мост – четыре километра, – произнесла она. – Через Жижков.

– Знаю.

– Это не туристическая дорога.

– Нам не нужна туристическая дорога.

Они пошли.

-–

Жижков встретил их горками и мощёными переулками между жилыми домами шестидесятых годов. Закрытые магазинчики, один бар с красным светом за занавеской. В подъезде углового дома – двое, курят. Посмотрели без интереса.

Алекс шёл и считывал.

Не глазами – по поведению пространства. Где человек стоит дольше, чем нужно для перекура. Где машина припаркована в точке, из которой открывается перекрёсток. Где кто-то смотрит не в витрину, а в её отражение.

Улица Seifertova – двое в машине. Седан, тёмно-серый, правое переднее стекло опущено на треть. Один курит в окно. Другой смотрит вперёд.

Он не замедлил шаг.

– Машина справа. Двое, – произнёс он.

– Держу, – сказала Ланг.

– Просто смотрите. Не сейчас.

Прошли мимо. Ни один из двоих не двинулся.

Алекс прошёл ещё двадцать метров, прежде чем выдохнул не сдержанно, а нормально.

Ева шла рядом. Чуть быстрее обычного – он не заметил бы, не знай её походки. Под правой скулой пульсировала жилка. Это появлялось у неё, когда что-то менялось внутри – не страх, что-то другое. Что-то в стволе мозга, что начинало работать активнее при нагрузке.

Он не стал ничего говорить.

Они шли к мосту.

-–

Влтаву почувствовали раньше, чем увидели – запах пришёл со стороны воды: холодный, с тиной, с тем привкусом осенней реки, который бывает, когда уровень воды высокий и берега уходят глубже обычного.

Staroměstská башня открылась за поворотом – тёмная, массивная, с аркой, которая в ноябре ночью была прямоугольником темноты на фоне чуть более светлого неба. Перед башней – небольшая площадь, туристические лавки закрыты, одна светится. Продают стеклянные шары и марионеток в национальных костюмах. Продавец внутри смотрит в телефон.

Алекс остановился у края площади. Посмотрел на башню, на арку, на булыжник перед входом на мост.

– Ланг, – произнёс он.

– Слышу.

– Набережная. Правый берег, под мостом. Иди снизу – там лестница от Křižovnického námestí. Посмотри, что есть под арками.

– Что я ищу?

– Тех, кто стоит там и не смотрит на воду.

Ланг кивнула. Не влево, не вправо – просто изменила шаг и растворилась в тени между домами в сторону набережной. Её шаги стихли раньше, чем она скрылась из виду.

Алекс и Ева остались вдвоём.

– Ты готова? – спросил он.

– Да.

Это не было риторикой, и он не спрашивал о боевой готовности. Он спрашивал о другом. Она знала.

– Если что-то произойдёт, скажи сразу, – произнёс он.

– Скажу.

– Не «справлюсь», не «нормально».

– Алекс.

– Что?

– Я скажу.

Они пошли под арку.

-–

Мост ударил холодом.

Открытое пространство – двести восемьдесят метров от башни до башни, без укрытий, только парапеты по бокам и тридцать бронзовых фигур на них. Фонари давали жёлтый свет, который скорее обозначал себя, чем что-то освещал. Влтава была слышна снизу – не громко, ровно, как дыхание.

Туристов не было. Ноябрь, поздний вечер, туман.

Двое местных шли в сторону Малой Страны – молодые, в обнимку, у одного в руке пакет из магазина. Их шаги постепенно удалялись.

И ещё один.

У второй башни, у дальнего конца моста – тёмное пальто, спина прямая. Стоит. Не двигается. Лицо повёрнуто к воде.

Тот самый.

Алекс смотрел на него и шёл. Читал пространство по обе стороны – статуи, фонари, парапеты. Третья статуя справа давала тень чуть более плотную, чем должна. Не намного. На треть секунды дольше, чем следовало бы, он остановил на ней взгляд.

Там кто-то стоял.

– Три часа, – произнёс он, не поворачивая головы.

– И девять, – ответила Ева так же тихо.

Двое. Как минимум.

До мужчины в тёмном пальто оставалось метров девяносто.

Алекс успел сделать ещё восемь шагов, когда тень у третьей статуи отделилась от камня.

-–

Первый был справа.

Тёмная куртка без знаков, лицо нейтральное – не злое, именно нейтральное, как у человека, для которого это работа и ничего кроме. Двигался плавно: сначала казалось, что идёт мимо, и к тому моменту, когда стало понятно, что это не так, дистанция была уже меньше трёх метров.

Алекс шагнул навстречу.

Это сломало расчёт – удар пришёлся в плечо, не в шею, куда целились. Алекс принял его корпусом, развернулся на инерции нападавшего, тот прошёл на полшага дальше, чем намеревался. Алекс ударил локтём в висок – жёстко, с весом плеча.

Мужчина устоял. Ноги у него оказались правильно расставлены.

Второй шёл от девятой статуи слева.

С ножом. Не большим – рабочим, с резиновой рукояткой, отработанным хватом. Целил в левое бедро: резануть по мышце, обездвижить. Не убить.

Это говорило о приказе.

Их хотели взять, а не убрать.

Алекс отступил назад и влево – нож прошёл в нескольких сантиметрах, он почувствовал движение воздуха у ноги. Перехватил запястье нападавшего двумя руками, рывком вывернул. Хруст был коротким – лучевая или что-то рядом. Мужчина выдохнул сквозь зубы, нож упал на булыжник.

Первый уже поднялся. Над ухом – тёмная полоса: кровь. Он не шёл на Алекса – целил ногой в колено. Тяжёлый ботинок, прямая траектория.

Алекс принял его бедром – не туда, куда целились. Удар отдался тупой горячей болью в мышце. Кость не затронута, но нога будет работать хуже. Он устоял. Ударил в ответ – кулак в горло, не в полную силу, достаточно.

Первый сел на камень, рукой закрыл горло, дышал через стиснутые зубы.

Ева.

Он повернулся.

Ева стояла у парапета. Перед ней – третий: широкий в плечах, двигался с экономией человека, привыкшего к работе в ограниченном пространстве. Она держала его на дистанции – грамотно, используя парапет как прикрытие с одного фланга. Пока.

Третий сократил расстояние в два шага и ударил в правый бок.

Не кулаком – ребром ладони, в рёбра под лопаткой. Ева отступила – спиной к камню парапета, согнулась от удара, выдохнула резко. Рукой не схватилась за бок – только выдохнула.

Алекс уже шёл к ней.

Третий поднял руку – взять её за куртку.

Тогда что-то случилось с Евой.

Не сразу – на долю секунды раньше, чем рука третьего дошла до неё. В её лице что-то изменилось не снаружи – внутри. Взгляд – тот прямой, читающий взгляд, который он знал – сместился. Как будто нить разговора оборвалась в середине слова: она смотрела на третьего, и одновременно – не на него. Куда-то, где её не было.

Имплант.

Рядом был управляющий узел или сигнал достаточной силы. Гейл говорил – семь секунд. Потом второй уровень.

Первая.

Алекс ударил третьего сзади – ребром ладони по почке, без замаха. Человек скрутился влево, оторвался от Евы, навалился на парапет. Алекс взял его за плечо – не чтобы удержать, чтобы отвернуть – и толкнул в сторону статуи.

Вторая.

– Ева.

Она не ответила.

Третья.

Он взял её за левое запястье. Сжал – крепко, без мягкости, так, чтобы кости это почувствовали. Не боль – давление. Гейл говорил: болевой сигнал имплант третьего поколения блокирует до лимбической системы. Но механическое давление – это не совсем болевой сигнал. Это ещё и пространственный. Он не знал, имеет ли это значение. Он сделал единственное, что у него было.

Ева моргнула.

Взгляд не щёлкнул назад – вернулся медленно, как фокус после яркого света. Секунда. Ещё секунда.

– Я здесь, – произнесла она тихо.

Четвёртая секунда от начала.

– Двигайся, – сказал он.

Она не спросила куда. Сделала два шага от парапета – в сторону центра моста, туда, где не было стены за спиной.

Пятая.

Третий поднялся от парапета. Рука на пояснице – там, куда пришёлся удар. Дышал. Смотрел на Алекса.

Первый тоже встал – шатался. Горло держал одной рукой. Второй с нерабочим запястьем оставался в стороне, не атаковал.

Потом из-под арки дальней башни вышел четвёртый.

Алекс увидел его и понял сразу: этот – другой. Не крупнее, не быстрее. Просто иначе стоял на ногах – с тем спокойствием, которое бывает у людей, считающих ситуацию уже решённой.

В правой руке – инъектор. Не нож. Медицинский, с коротким шприцем, из тех, которыми не убивают.

Алекс смотрел на инъектор.

Думал: транквилизатор или нет. Если нет – вариантов несколько, и один из них был тем, о чём Гейл предупреждал.

Третий пошёл на него справа.

Алекс не стал ждать четвёртого – бросился вперёд. Четвёртый ожидал отступления: получил встречное движение, на долю секунды потерял инициативу. Алекс взял руку с инъектором – развернул запястье, инъектор упал, ударился об булыжник, откатился к парапету. Головой – в нос четвёртому. Хруст. Мужчина отступил, закрыл лицо.

Третий ударил в поясницу справа.

Ребром ладони – туда же, куда Алекс сам бил раньше. Боль пришла горячей волной, разошлась по правому боку от почки до рёбер. Он согнулся – не упал, но потерял направление на секунду. Выпрямился.

Развернулся.

Дыхание – контролируемое. Правый бок горел. Работает. Думать.

Четвёртый поднял инъектор с булыжника. Нос разбит, кровь на верхней губе. Вытер лицо запястьем. Посмотрел на Алекса.

– Достаточно, – произнёс он.

По-чешски. С акцентом – центральноевропейским.

Первый, второй, третий – за его плечом. Стоят.

– Мы хотим поговорить.

– Разговаривают иначе, – сказал Алекс.

– Ты бы не остановился иначе.

В этом была правда. Алекс не стал её опровергать. Он смотрел на четвёртого и оценивал: лет сорок пять, прямая посадка без военной выправки – та, что формируется у людей, которых слушают, а не которые слушаются. Четыре человека, у которых были инструкции не убивать. Инъектор, а не пистолет. Это был выбор того, кто умеет думать на шаг вперёд.

– Ева? – спросил Алекс.

– Со мной всё нормально, – произнесла она сзади.

Он не обернулся. Голос – ровный, без подводных течений.

– Откуда вы знаете, каким поездом мы едем, – произнёс он.

– Мы знаем многое.

– Это не ответ.

Четвёртый убрал инъектор в карман. Алекс следил за этим движением.

– Меня зовут Томаш Риха. Я работал аналитиком в пражском узле проекта «Лотос» до двадцать третьего года. – Он не торопился. – Я знаю, кто вы. Знаю, что ищете. И у меня есть то, что вам нужно.

– Координаты «Сердца», – произнёс Алекс.

Риха посмотрел на него. Не торопился с ответом.

– Нет, – сказал он.

– Тогда что.

– Человека, через которого «Сердце» существует.

Алекс молчал.

Влтава внизу – тихая, ровная. Туман у поверхности воды, фонари дают жёлтое отражение в реке. Булыжник под ногами влажный.

– У Маркуса в каждой опорной точке есть носитель, – произнёс Риха. – Не агент, не охранник. Носитель – с имплантом третьего поколения, специально откалиброванным. Маркус называл их Якорями. «Сердце» не имеет фиксированного адреса в обычном смысле – оно работает через Якорей, короткий управляющий радиус, сигнал меняется каждые сорок восемь часов. Чтобы найти «Сердце» – нужно сначала найти Якоря.

– Якорь – живой человек, – произнесла Ева. Не вопрос.

– Да.

– Который не знает, что он Якорь.

Риха посмотрел на неё. Потом отвёл взгляд. Это было ответом.

Ева не добавила ничего.

– Где он, – сказал Алекс.

– Прага. Это единственное, что мне известно с точностью. Имя – нет. Адрес – нет. Лицо – нет. Но я знаю, как его найти.

– Как.

– Маркус помечал Якорей. Не имплантом – подкожной меткой на запястье. Радиочастотной. Сто сорок два мегагерца – любой сканер нужного диапазона поднимет её в радиусе трёх метров.

Риха достал из кармана пальто небольшой предмет – прямоугольник чуть больше зажигалки, с узкой антенной и светодиодом на боку.

– Поиск по Праге займёт несколько дней, – произнёс Алекс.

– Не по всей Праге. – Риха убрал прибор. – У меня есть суженный район. И есть другая информация. Которую я расскажу – не здесь.

– Почему не здесь?

– Потому что здесь нет времени. И потому что сначала нужно решить вопрос с ней. – Он посмотрел влево от Алекса.

Алекс обернулся.

Ланг вышла с правой стороны моста – поднялась по каменным ступеням набережной на мост, шла спокойно. Смотрела на них. Оценила ситуацию за секунду, Алекс видел, как это происходит – взгляд по четырём людям, по Еве, по нему. Инъектор в кармане Рихи она тоже отметила.

Встала в двух метрах от Рихи. Не за ним, не рядом с ними. В промежутке.

Риха посмотрел на неё.

Что-то в его лице изменилось – не страх. Узнавание. Быстрое и нежелательное.

– Ланг, – произнёс он.

Одно слово. Без интонации – ни приветствие, ни угроза. Просто фиксация факта.

– Риха, – ответила она.

Алекс смотрел на них обоих. Тишина на мосту – только Влтава и далёкий трамвай с берега.

– Вы знакомы, – произнёс он.

– Мы пересекались, – сказала Ланг. – По другому делу. Давно.

– Это усложняет разговор, – произнёс Риха. Голос ровный – не угрожающий, констатирующий.

– Почему?

– Потому что она знает про Якорей не меньше меня. – Он не смотрел на Ланг – смотрел на Алекса. – Вопрос в том, зачем тогда ей нужны были вы?

Алекс не ответил.

Смотрел на Ланг.

Ланг смотрела на Влтаву. Профиль – закрытый. Мышца у правой скулы натянута.

– Ланг?

Она не обернулась сразу. Потом – медленно, как оборачиваются, когда хотят дать себе секунду, прежде чем говорить.

– Позже, – произнесла она тихо.

Не уклонение. Что-то другое – тяжелее. Обещание, которое стоит человеку больше, чем молчание.

– Не позже, – сказал Алекс.

– Здесь не место. – Она посмотрела на него прямо. – Я скажу всё. Не здесь.

Риха смотрел на них обоих с тем выражением, которое бывает у людей, когда они наблюдают за разговором, в котором знают больше, чем один из участников, и решают, говорить ли об этом.

Он не сказал.

– Завтра утром, – произнёс он вместо этого. – Я пришлю адрес. Расскажу остальное про Якоря и про район поиска. Это не может ждать долго – у меня есть причины торопиться.

– Какие причины, – сказал Алекс.

– Маркус знает, что я перестал быть надёжным. Это вопрос времени. – Риха застегнул верхнюю пуговицу пальто. – Поэтому – завтра.

Он посмотрел на Еву – на несколько секунд дольше, чем требовала вежливость. Не с оценкой и не с жалостью. С тем взглядом, который бывает у людей, которые знают что-то о человеке, стоящем перед ними, и молчат об этом намеренно.

Ева выдержала взгляд. Не отвела.

Риха посмотрел на своих людей – поднял руку, опустил. Они пошли к башне. Второй придерживал нерабочее запястье, локоть прижат к телу. Первый шёл чуть неровно – горло у него ещё отзывалось болью.

Риха шёл последним. Перед аркой остановился.

– Ланг, – произнёс он, не оборачиваясь.

– Я слышу, – ответила она.

– Ты знаешь, что я скажу завтра. Знаешь, что я покажу. – Он говорил ровно, без акцентов. – Если ты им этого не скажешь до утра, скажу я.

Он вошёл в арку.

Шаги под камнем – потом ничего.

-–

Они стояли у башни.

Впереди – площадь Малой Страны. Пустая, несколько машин, один велосипед у столба. Человека в тёмном пальто не было – ушёл, пока шёл бой на мосту.

Алекс не торопился.

Бок болел – правая сторона, почка, тупая горячая боль, которая к утру станет жёстче. Нога принимала вес нормально, но бедро при каждом шаге напоминало об ударе. Он провёл пальцами по рёбрам: не острая боль – мышечная. Хорошо.

Посмотрел на Еву.

Она стояла прямо, но дыхание неглубокое. Каждый вдох с небольшой паузой, которой не было раньше. Ушиб рёбер – не перелом, перелом звучит иначе при дыхании. Болезненно.

– Рёбра, – произнёс он.

– Ушиб. – Она не стала спорить с формулировкой. – Я двигаюсь нормально.

– Сколько это длилось?

Она знала, что он спрашивает не про рёбра.

– Четыре секунды, может пять.

– Потом ты взял за запястье. – Она посмотрела на своё левое запястье – не с благодарностью, с чем-то, что сложнее: с желанием понять, почему сработало то, что по науке не должно было. – Гейл сказал, что боль не работает с третьим поколением.

– Это было давление. Не боль.

– Гейл не делал такого разграничения.

– Гейл не проверял всё, что возможно. – Алекс смотрел на её запястье. – Или я не вовремя, и оно прошло само.

– Нет, – произнесла Ева тихо. – Не само. – Она убрала руку. – Запомни это. Это может понадобиться снова.

Он запомнил. Не вслух.

Повернулся к Ланг.

Ланг стояла у парапета – смотрела на Влтаву. Туман лежал у воды плотно, жёлтые отражения фонарей плыли в нём. Руки в карманах. Что-то в ней – не напряжение, а та особая тяжесть, которая бывает у человека перед разговором, который он откладывал достаточно долго, чтобы его нельзя было откладывать дальше.

– Сейчас, – произнёс Алекс. Не давление – просто факт.

Ланг обернулась.

– Я знаю Риху, – сказала она. – Мы работали по одному делу. Не вместе – параллельно. Он был аналитиком в пражском узле проекта «Лотос», я разрабатывала канал в том же узле от ДНБ. Мы не взаимодействовали. Но я читала его аналитические отчёты.

– Ты знала о Якорях?

Она не ответила сразу. Посмотрела на парапет, на камень.

– Не знала, – произнесла она. – Читала отчёты, в которых было слово. Без объяснения системы. Тогда оно казалось кодовым названием операции, не структурным термином.

– Три месяца назад ты выходила на него.

Это была не гипотеза Алекс произнёс это как то, что уже знал. Риха сказал «ты знаешь, что я скажу завтра». Это означало то, что он скажет, Ланг может сказать раньше. А значит, она это знала.

Ланг смотрела на него. Не отводила взгляд.

– Да, – произнесла она.

– До того, как Хеннинг свёл нас?

– До.

– Зачем?

– Потому что я знала, что Гейл – не единственный человек за пределами «Сети», который видел документацию по третьему поколению. Риха работал с аналитикой с другой стороны – не со стороны медицины, со стороны архитектуры системы. Я думала, что он может знать то, чего не знает Гейл.

– Он согласился говорить?

– Нет. Сказал – слишком опасно. Что «Сеть» мониторит всех, кто пытается выйти. Что у него нет гарантий.

– Что изменилось?

– Не знаю.

Это она произнесла иначе – не как уклонение. Как честную неопределённость.

– Риха сказал, что Маркус знает о его ненадёжности. Это значит, что у него кончились гарантии в другую сторону. – Алекс смотрел на неё. – Он идёт к нам не потому, что стало безопаснее. Потому что перестало быть безопаснее там.

– Может быть, – сказала Ланг.

– Ты должна была сказать мне об этом раньше.

– Да.

– Почему не сказала?

Тишина. Длиннее предыдущих.

– Потому что я не была уверена, закрыт ли этот путь совсем, – произнесла она. – Когда он вышел на мосту сам – я поняла, что не закрыт. Но к тому моменту я должна была сказать раньше, и не сказала, и сказать об этом в момент, когда он уже стоит перед нами …

Она остановилась.

Алекс ждал.

– Это не оправдание, – произнесла Ланг. Голос у неё был ровный, без защиты с тем качеством, которое бывает у людей, которые умеют говорить о своих ошибках без самобичевания, потому что самобичевание – трата времени. – Я работала параллельными каналами и не докладывала. Это моя привычка, это не злой умысел. Но разницы для вас это не делает.

– Нет, – согласился Алекс.

Ева молчала. Она стояла в стороне – не далеко, в четырёх шагах – и слушала. Алекс знал, что она думает то же, что он: это правда или это та часть правды, которую говорят, когда правда больше. Граница между ними сейчас была нечёткой.

– Что ещё ты знаешь про Якорей? – произнёс он.

– Только то, что Риха скажет завтра.

– Это точно?

Ланг посмотрела на него с тем выражением, которое бывает, когда человек понимает: любой ответ будет недостаточным.

– Точно, – произнесла она.

Алекс смотрел на неё ещё секунду.

Потом обернулся к площади Малой Страны.

У основания башни, в том месте, куда падал свет ближайшего фонаря – если знать, куда смотреть, – лежала открытка. Алекс подошёл, поднял.

Туристическая, глянцевая: Карлов мост с той стороны, откуда снимают туристы – черепичные крыши, башни, вечернее небо. Обратная сторона – чистая. Ни слова, ни цифры.

Только в левом нижнем углу – карандашная точка. Маленькая, едва заметная.

Он смотрел на неё несколько секунд.

Точка. Или координата в системе, которую он не знал. Или адрес, зашифрованный под то, что у него уже есть. Или ничего – случайный след.

Человек, который оставил это, стоял на мосту и ждал, пока его увидят. Потом ушёл, не дожидаясь конца. Не Маркус – Маркус не уходит. Маркус строит места, куда приходят другие.

Значит, кто-то ещё.

Алекс убрал открытку во внутренний карман – рядом с флешкой Гейла. Металлический браслет часов холодный на запястье. Треснутое стекло.

03:47.

– Нам нужно место на ночь, – произнёс он.

– У Хеннинга есть точка на Праге 2, – сказала Ланг.

– Я знаю. – Он посмотрел на неё. – Ты её уже проверяла?

Короткая остановка.

– Нет.

– Тогда проверим по дороге.

Они пошли от башни через площадь Малой Страны – трое, в ноябрьской Праге. Туман лежал низко, у мостовых, и в нём тонули нижние части фонарей, так что свет шёл как будто из ниоткуда.

Алекс шёл и думал о слове, которое Риха произнёс и бросил – не объяснив, не раскрыв.

Якорь.

Человек в Праге, у которого под кожей на запястье – сто сорок два мегагерца. Который ходит на работу, покупает продукты, смотрит в окно – и не знает, что «Сердце» существует через него. Что каждый раз, когда он проходит мимо управляющего узла, сигнал идёт через его тело как через антенну.

Ева шла рядом. Дыхание чуть осторожнее, чем должно быть.

Алекс думал о том, что сказал ей Риха взглядом – не словами. О том, что этот взгляд означал нечто, что Риха знал о ней и молчал.

И о том, что Ланг тоже, вероятно, знала.

О том, что они оба будут говорить завтра.

Прага придержит это у себя ещё одну ночь.

ГЛАВА 5. «БУНКЕР ПОД ПИВОВАРНЕЙ»

Прага – Praha 2. 22:41 по местному времени.

Площадь Малой Страны они прошли молча.

Не потому что нечего было сказать. Потому что слов было слишком много, и они все требовали определённого пространства – не улицы, не ноябрьского тумана, не расстояния в три шага между ними. Алекс шёл впереди. Ланг – чуть сзади и левее. Ева – рядом с ним, в своём привычном полушаге.

Правый бок у него всё ещё горел. Не резко – тупо, ровно, с той равномерностью, которая бывает, когда удар по почке лёг хорошо, и тело ещё не решило, насколько это серьёзно. Бедро тоже. Нога принимала вес без нарушения, но к утру последствия усилятся – он знал это по прошлому опыту, которого было достаточно.

Ева дышала чуть мельче, чем нужно. Не критично – наблюдатель не заметит. Но он не был наблюдателем.

– Куда он подевался, – произнёс Алекс. Не вопрос. Просто дал Ланг слово.

– С двадцать третьего года он не появлялся ни в одном регистре, ни в открытом, ни в закрытом. Стал тем, чем стал. – Ланг говорила коротко, глядя на тротуар перед собой.

– Ты говорила, что не знала его адреса три месяца назад.

– Адреса – нет. Я знала область. Он мне не говорил точных координат. Я не спрашивала.

– Потому что доверяла?

– Потому что у людей, которые бегут от «Сети», не спрашивают точных координат. Это отпугивает.

Алекс думал об этом.

Ланг не торопилась добавлять. Она умела молчать без давления – не то молчание, которое означает «я закончила», а то, которое означает «продолжай, если хочешь». Выработанная привычка человека, который долго вёл разговоры, где молчание было инструментом.

– Про Якорей, – сказал он.

Три шага по булыжнику, пока она выстраивала ответ.

– Я знала систему в общем. Концепцию. – Ланг убрала с лица волос – тот же нервный жест, который бывал у неё, когда что-то требовало усилия для произношения. – Якоря – это не рядовые контролируемые носители. Они – часть физической архитектуры «Сердца». Управляющий сервер не стоит на месте в классическом смысле. Он распределён – его сигнал маршрутизируется через тела Якорей, которые разбросаны по точкам. Каждый Якорь находится в определённом месте, и через него идёт управляющий радиус. «Сердце» как бы живёт в нескольких телах одновременно.

– И всё это ты читала в аналитических отчётах Рихи, – произнёс Алекс.

– Не всё. Часть я слышала от другого человека. – Она смотрела вперёд. – Год назад. Источник, который не пережил следующей недели.

Ева шла рядом и слушала. Алекс видел это по тому, как она чуть изменила угол головы – влево, к Ланг. Не поворачивалась. Только слушала.

– Ты не сказала, – произнёс он.

– Нет.

– Почему?

Ланг остановилась. Они шли через переулок с высокими торцами домов – тёмный, без фонарей, только в конце просвет выхода на улицу. Она стояла здесь, в этом переулке, и смотрела на него прямо.

– Потому что я не знала, что Ева – одна из них, – произнесла Ланг. Голос был тихим и ровным. Не виноватым – точным. – Риха на мосту смотрел на неё. Не на меня, не на тебя. На неё. Я поняла это там. И я подумала, что если он скажет это завтра – вы будете в том же месте, что и сейчас, только с одной ночью позади. Я решила, что ночь важнее.

Тишина.

Переулок держал её – плотный, каменный.

– Ты думаешь, что Ева – Якорь? – спросил Алекс.

Не вопрос. Не утверждение. Что-то между – то, что говорят, когда хотят, чтобы человек поправил, если ошибаешься.

Ланг посмотрела на Еву.

Ева стояла в темноте и не двигалась. Лицо – Алекс не видел детально в темноте, но чувствовал – было не закрытым. Было тем, что бывает после слов, которые ты слышишь и понимаешь – и тело понимает раньше головы. Руки у неё были вдоль тела. Правая слегка согнута.

– Я не знаю точно, – произнесла Ланг. – Риха знает. Завтра скажет.

Алекс посмотрел на Еву.

Продолговатый мозг. Имплант третьего поколения. «Сердце» работает через тела Якорей. Якорь – носитель с откалиброванным имплантом, разбросанный в пространстве.

Ева стояла в ноябрьском переулке Праги с третьим поколением в стволе мозга.

– Идём, – произнёс он.

-–

Квартира была на четвёртом этаже – Хеннинг снял её через цепочку, которую Алекс не стал проверять глубже двух звеньев: достаточно, что цепочка не вела к известным им людям. Маленькая, дешёвая, с видом на тёмный двор и кошачьей лестницей до пожарного выхода – это он проверил сразу, перед тем как поставить сумку.

Одна спальня. Диван в гостиной.

Ланг легла на диван молча. Без обсуждения – не потому что кто-то распределил, а потому что она прошла в гостиную, сняла куртку и легла лицом к стене. Это тоже было жестом – не отчуждения, а правильно размещённого пространства.

Алекс зашёл в ванную. Поднял рубашку.

Правый бок.

Кожа потемнела – не синяк ещё, подкожное кровоизлияние, которое к утру станет видимым. Он пощупал по краям: рёбра целые – болезненно, но без острой локальной боли, которая говорит о переломе. Почка приняла удар на себя. Не разрыв – если бы разрыв, он уже бы не стоял. Ушиб. Серьёзный.

Пощупал бедро. Твёрдая мышечная боль – не сустав, не кость. Работать можно.

Прополоскал лицо холодной водой. В зеркале – знакомое лицо, которое ни разу за все три года не стало своим до конца.

Вышел. В спальне сидела Ева. На краю кровати, в свитере, без куртки. Смотрела на свои руки.

– Рёбра, – сказал Алекс.

– Ушиб.

– Дышать больно?

– Умеренно.

– Ляг на правый бок. Снизит давление на ушибленные места.

– Я знаю.

Она не легла. Сидела.

Алекс постоял у двери. Потом вошёл, взял стул от стола у окна, поставил рядом. Сел.

За окном – тёмный двор, горел один фонарь у подворотни. Кто-то прошёл внизу – шаги по брусчатке, потом стихли.

– Ты слышала, что сказала Ланг? – спросил он.

– Да.

– Что думаешь?

Долгое молчание – не то, в котором ищут слова. То, в котором держат что-то внутри, прежде чем выпустить.

– Я думаю, что это объясняет несколько вещей, – произнесла Ева. Голос был тихим, ровным – тем, которым говорят, когда не хотят, чтобы голос выдал что-то, кроме слов. – Почему мой имплант третьего поколения? Почему в продолговатом мозге, а не за ухом? Почему Гейл сказал, что болевой якорь не работает – потому что якорем стала я сама?

– Это его слова.

– Логика его слов.

Алекс смотрел на неё.

Она сидела ровно. Руки на коленях. Правая – неподвижна. Он наблюдал за ней и думал о том, что она несколько месяцев назад была незнакомкой с пистолетом в баре «Риверсайд» – сейчас сидит в тёмной пражской квартире и разбирает вслух тезис о том, что её тело является ретранслятором в архитектуре системы, которую они оба пытаются разрушить.

Без истерики. Без требований успокоить.

С той же методичностью, с которой она работала всегда.

– Это значит, что когда мы найдём «Сердце», – произнесла она, – мы окажемся в зоне активного сигнала. И если я в этот момент буду рядом – то буду передавать сигнал вместе с остальными Якорями. Я стану частью системы, которую мы пришли сломать.

– Не обязательно, – сказал Алекс.

– Алекс.

– Риха знает про нейтрализацию. Завтра расскажет.

– Ты не знаешь, что он знает.

– Нет. Поэтому завтра.

Ева посмотрела на него.

В её взгляде не было обвинения. Не было страха, который ищет чужого успокоения. Было то, что труднее всего – ясное понимание, которое не нуждается в уточнениях, и которому нечего противопоставить.

– Я не прошу, чтобы ты делал вид, что выход есть, – произнесла она.

– Я не делаю вид. Я говорю, что завтра будет больше информации.

– Разница?

– Да.

Она чуть наклонила голову.

– Хорошо, – произнесла она тихо.

Алекс встал. Подошёл к окну – холодный воздух через плохо пригнанную раму, тонкий, как ниточка. Внизу двор, фонарь, пустота.

– Ложись, – сказал он. – Завтра рано вставать.

Она легла – на правый бок, как он сказал, медленно, аккуратно. Свет он не гасил – она сама выключила, дотянувшись до выключателя.

Он остался у окна.

-–

Она заснула через двадцать минут – он слышал это по дыханию, которое выровнялось и стало глубже. Ровное, несмотря на рёбра.

Алекс сидел у окна в темноте.

В голове шла работа – не суета, а та спокойная, методичная сортировка, которая начинается сама после насыщенного дня. Риха. Четыре человека на мосту. Инъектор, а не пистолет – значит, хотели взять живыми. Значит, Риха переключился на разговор, когда понял, что силой не выйдет. Значит, у него была запасная стратегия.

Человек с запасными стратегиями опасен по-своему.

Алекс думал о том, что сказала Ланг в переулке. Ева – Якорь. Это означало, что её третьего поколения имплант – не управляющий модуль в одной конфигурации. Это ретранслятор. Узел сети, который сидит в самом основании её нервной системы и передаёт сигнал, который «Сердце» рассылает в пространство. Маленькие живые антенны, которые не знают, что они антенны.

Маркус Вейн распределил «Сердце» по живым телам.

Это была не архитектура. Это была хирургия.

Он смотрел на часы. Треснутое стекло – в полутьме почти не видно трещины, только угадывается. 03:47. Стрелки не двигались. Он давно перестал проверять завод – механизм не работал, и это был уже его новый смысл: не время, а точка.

Он думал о том, что Маркус видел это иначе. Не ужасом. Красотой системы, которая держит себя сама, потому что встроена в живое. Лотос в грязи – он выбрал это слово не случайно. Цветок, который растёт из того, чего не выбирал. Носители не выбирали стать Якорями. Ева не выбирала. Он сам не выбирал быть первым образцом.

И всё равно – они стали.

В три сорок семь ночи он встал. Проверил комнату, коридор, входную дверь – всё закрыто, тихо. Прошёл на кухню. Налил воды. Выпил стоя над раковиной, глядя в тёмное окно, где отражалось его собственное лицо – бесцветное, без выражения.

Он думал о вопросе Софи.

Спроси его, почему он тебя не убил.

Маркус держал живым первый образец. Три года. Не убрал – хотя мог, и не один раз. Зачем живой носитель, от которого давно нет пользы как агенту? Зачем призрак в Бангкоке, который сидит в баре «Риверсайд» и считает выходы?

Потому что образец, который сломался – тоже данные. Потому что то, как система ломается, важнее, чем то, как она работает.

Или потому что что-то другое.

Он поставил стакан.

В шесть пятнадцать пришло сообщение.

Незнакомый номер. Три слова по-чешски и адрес: улица Nákladní, Смихов, строение без номера – старая пивоварня за жилым кварталом, вход со стороны переулка Cukrovarská. Время: девять ноль ноль.

Алекс прочитал это дважды.

Смихов – промышленный район к юго-западу от центра. Там была пивоварня Staropramen, которую знали туристы, – но там же были ещё несколько старых заводских комплексов, которые туристы не знали. Строения без номеров. Переулки, которые были дорогами к производству в прошлом веке и остались дорогами ни к чему в этом.

Он убрал телефон. Встал у плиты. Поставил воду.

В шесть сорок вышла Ланг из гостиной – одетая, волосы убраны. Взгляд – ровный, выспавшийся. Алекс знал по опыту: она спала три-четыре часа и этого ей хватало. Профессиональная привычка.

– Адрес, – сказал он, не здороваясь.

– Смотрела. Знаю район.

– Что там?

– Заброшенные корпуса у старой пивоварни. Один из них – с подземными уровнями. Там раньше были ферментационные ёмкости, сейчас – ничего официального. – Ланг взяла чашку, которую он поставил. – Это разумно с его стороны. Место с историей, с несколькими выходами, без соседей, которые смотрят в окно.

– Или с историей, с несколькими выходами, где можно блокировать трёх людей под землёй, – произнёс он.

Ланг посмотрела на него.

– Это тоже, – согласилась она.

– Ты думаешь, он надёжен?

– Я думаю, что он боится. Испуганные люди – не ненадёжные. Они – непредсказуемые. Это другое.

Алекс взял свою чашку. Выпил.

– Ланг, – произнёс он.

– Я знаю. – Она не отвела взгляд. – Я скажу при Еве. Один раз, не два.

– Хорошо.

В спальне стало тихо по-другому – тот особый момент, когда человек просыпается и лежит, ещё не двигаясь. Через минуту Ева вышла на кухню. Волосы – небрежно, ещё не убрала. Джинсы, серая водолазка. Левой рукой придерживала правый бок – не демонстративно, машинально.

– Сообщение пришло? – спросила она.

– Смихов, девять утра.

– Где именно?

– Старая пивоварня за Nákladní. – Алекс поставил перед ней чашку. – Я расскажу по дороге.

Она взяла чашку. Поднесла к губам – выпила, не поморщилась, хотя он знал, что движение рукой к лицу с ушибом рёбер даётся в первые часы после сна тяжелее всего.

– Ланг что-то расскажет нам, – произнесла она. Не вопрос.

– Да, – сказала Ланг.

Ева посмотрела на неё. Ждала.

– Я знала концепцию Якорей до того, как присоединилась к вам в Омане, – произнесла Ланг. Голос без экивоков – прямой, с той честностью, которую она выбирала не из страха, а из расчёта: чем точнее сформулируешь ошибку, тем легче с ней работать. – Не все детали. Систему. Я знала, что Якоря – это живые носители с откалиброванными имплантами третьего поколения, что они распределяют управляющий сигнал «Сердца» по пространству. Я не знала твоего имплантного профиля – до того, как Гейл показал снимки. После того, как показал, я начала думать о связи между типом твоего импланта и архитектурой Якорей. На мосту, когда Риха смотрел на тебя, – я поняла, что не ошиблась.

Тишина.

Ева держала чашку двумя руками. Смотрела на Ланг.

– Когда ты это поняла, – произнесла она, – ты не сказала.

– Нет.

– Почему?

Ланг смотрела на стол секунду. Потом на Еву.

– Потому что это информация, которая изменяет то, как ты действуешь. – Тихо, без оправдания. – Мы шли к Рихе. Ты должна была оставаться собой – не человеком, который знает о себе то, что меняет принятие решений под давлением. На мосту – ты отреагировала правильно. Без лишнего. Это потому что не знала.

Ева смотрела на неё.

– Это не твоё решение, – произнесла она.

– Нет. – Ланг не добавила ничего к этому слову. – Не моё. Я ошиблась.

Несколько секунд, в которых Ева не отводила взгляд.

– Хорошо, – произнесла она тихо.

Не «принято» и не «прощено». Просто – зафиксировано, убрано, идём дальше. Алекс слышал в этом то, что слышал раньше: у неё не было времени и расположенности к затяжным разборкам. Было то, что нужно сделать, и люди, которые нужны, чтобы это сделать.

– Тогда идём, – произнёс он.

-–

Смихов открылся за мостом через Влтаву – старый промышленный берег, где реку видно между складами и жилыми домами семидесятых. Запах воды смешивался с чем-то другим – тяжёлым, пивным, тем, что пропитывало этот квартал десятилетиями производства и не вымылось, когда производство остановилось.

Улица Nákladní привела их в переулок – короткий, мощёный, с высоким бетонным забором слева и краснокирпичной стеной справа. Стена – старая, рубеж прошлого века, с металлическими скобами, вмурованными через равные промежутки: здесь когда-то шли трубы подачи воды для варки. Несколько скоб вырвано – осталось только ржавое зияние в кладке.

Переулок Cukrovarská.

Алекс шёл первым. Ева – в полушаге. Ланг чуть позади, рука в правом кармане. Не напряжённая.

Ворота были открыты.

Не настежь – на ширину человека. Металлические, тяжёлые, с петлями, которые держали вес спокойно. Кто-то открыл их недавно и не закрыл.

За воротами – двор.

Небольшой, обнесённый со всех сторон кирпичными строениями разной высоты. Несколько ёмкостей из нержавеющей стали, брошенных у стены – когда-то это были части оборудования, сейчас ржавели под открытым небом. Трава между булыжниками – жёсткая, ноябрьская. Голые кусты у дальней стены. Запах – хмель и сырость, въевшиеся в кладку.

Никого видно.

– Здание напротив, – произнёс Алекс вполголоса.

Одноэтажный корпус с двойными дверями – металлическими, не заперты, видно по зазору. Три небольших окна выше уровня человеческого роста, частично забиты фанерой. Левее – арка в низкой части стены, ведущая куда-то вниз. Ступени. Перил нет.

Алекс пошёл к арке.

Ступени оказались шире, чем выглядели снаружи – двенадцать, из гранита, сглаженного ногами. Под аркой – запах изменился резко: холоднее, влажнее, с той глубокой прохладой, которая бывает под землёй, где температура перестаёт зависеть от времени суток.

Внизу – коридор. Бетонный потолок, низкий – чуть выше двух метров. Лампы вдоль стен – не операционные, простые, с жёлтым тёплым светом. Они работали. Кто-то включил их.

Алекс остановился на нижней ступеньке.

Коридор уходил вперёд метров на двадцать, потом поворачивал. Тишина – не мёртвая, живая: где-то далеко, за поворотом, что-то гудело. Вентиляция или насос. В прежние годы здесь могла быть система охлаждения или ферментационные отсеки.

– Чисто, – произнесла Ланг тихо.

Она говорила о том, что видела, идя за ними – что снаружи, во дворе, никто не стоял у стен и не смотрел из-за угла. Это не было гарантией. Но это было то, что есть.

Они пошли по коридору.

-–

За поворотом – помещение.

Достаточно большое, чтобы когда-то здесь стояли ёмкости. Сейчас – пустое, только несколько деревянных ящиков сдвинуты к стене и служат чем-то вроде мебели. На одном – небольшой ноутбук, открытый. На другом – несколько папок.

Риха стоял у дальней стены.

Один. Без своих людей – тех, что были на мосту. Пальто не снял – здесь было холодно. Руки в карманах. Он посмотрел на них, когда они вошли, – методично, по одному. Задержался на Еве чуть дольше остальных.

– Вы вовремя, – произнёс он.

– В отличие от вчера, – сказал Алекс.

– Вчера был другой формат. – Риха отошёл от стены, подошёл к ящику с ноутбуком. – Садитесь, если хотите.

Никто не сел. Стояли.

Риха смотрел на них – не с раздражением на эту демонстрацию. Просто оценил и продолжил.

– Начну с Якорей, – произнёс он. – То, что вам, вероятно, известно в общем, я опишу точнее. – Он открыл одну из папок – достал несколько листов с распечатками, положил на ящик. – Якорь – это носитель с имплантом третьего поколения, откалиброванным не только под управление, но и под трансляцию. Имплант в этой конфигурации работает как ретрансляционный узел: он принимает управляющий сигнал «Сердца» и ретранслирует его дальше – в радиусе до ста пятидесяти метров. Таких носителей у Маркуса по Европе – от сорока до шестидесяти. По Праге – я знаю трёх.

– Из которых один в этом квартале, – произнёс Алекс.

– Из которых двое в этом квартале. – Риха перевернул лист. – «Сердце» не стоит на месте физически, как вы понимаете. Это не сервер в комнате с охраной. Это система. Но у системы есть точка входа – место, откуда Маркус управляет ею напрямую, вводит команды, меняет протоколы. Назовём это пультом управления. Этот пульт привязан к конкретному месту – потому что система требует стабильного канала. Через одного конкретного Якоря, с наиболее точной калибровкой.

Алекс слушал.

– Здесь, в Праге, этот Якорь – в Смихове. В радиусе двух километров от нас. – Риха поднял взгляд. – Он не знает, что он Якорь. Живёт обычно, работает, не замечает ничего. Единственное, что отличает его от других – на запястье подкожная метка. Сто сорок два мегагерца. Найти его можно сканером в нужном диапазоне.

– Это вы говорили на мосту.

– Говорил. Сейчас я скажу то, чего не говорил.

Риха посмотрел на Еву.

Ева выдержала взгляд – неподвижно, не отворачиваясь.

– Третье поколение импланта устанавливается в двух конфигурациях, – произнёс Риха. – Управляющей и ретрансляционной. Визуально – они неразличимы. По снимку – трудно дифференцировать, если не знать, что именно ищешь. – Он говорил ровно, без акцентов, как говорит человек, которому нужно передать факты без того, чтобы они утонули в реакции слушателя. – В Вене, у Гейла, ей делали МРТ.

– Да, – сказал Алекс.

– Гейл видел тёмное пятно в продолговатом мозге. Описал это как управляющий модуль. Гейл работал с первым и вторым поколениями – третье он видел дважды, оба раза мёртвые образцы. Он не мог дифференцировать конфигурацию по снимку.

Тишина.

– То есть, – произнёс Алекс.

– То, что у неё в стволе мозга – не только управляющий модуль. – Риха смотрел на Еву, не на него. – Это ретрансляционный узел. Она – Якорь. Один из тех, через кого «Сердце» работает в Праге.

Ева стояла у стены.

Руки вдоль тела. Лицо – закрытое, но не мёртвое. Там было что-то – не шок, потому что часть этого она уже знала или предугадывала с того момента, как Ланг сказала в переулке. Что-то другое, глубже. То, что бывает, когда предположение становится фактом – не легче, но точнее.

– Сколько их, – произнесла она.

– Каких?

– Таких, как я. Якорей. По Европе.

Риха смотрел на неё. Что-то в нём изменилось – не мягче, не холоднее. Иначе. Тем особым качеством, которое бывает у людей, когда они понимают, что говорят с человеком, которому не нужно разжёвывать последствия.

– По моим последним данным – двадцать семь подтверждённых. – Он взял листок с ящика, не посмотрел на него – только держал. – Все они не знают. Большинство – завербованные в разное время агенты или гражданские, которых «Сеть» считала стратегически ценными по географии или доступу. Им говорили, что имплант – это связь, протокол безопасности, система экстренного сигнала. – Он положил листок. – Ничего из этого.

– Маркус их создал, – произнёс Алекс.

– Маркус их использовал. Создали – его инженеры. Он выстроил архитектуру. – Риха обернулся к ноутбуку, нажал несколько клавиш. На экране появилась схема – схематичная карта, с точками. – Вот Якоря по Праге: три точки. Вот управляющий узел, через который идёт прямой канал к Маркусу – та точка в Смихове. Вот она.

Он указал пальцем на экран.

Алекс подошёл. Посмотрел.

Точка была в Смихове, в квартале от пивоварни. Улица, номер дома. Не точный адрес – только квартал, и в нём сканером можно будет найти метку.

– Если мы найдём этого человека, – сказал Алекс.

– Если вы найдёте его и получите доступ к его телу на время достаточной длительности, можно считать с метки на запястье дополнительный слой информации. – Риха закрыл ноутбук. – Метка содержит не только идентификационный код. Она содержит частоту управляющего канала «Сердца» в реальном времени. С этой частотой вы можете отследить направление сигнала и найти пункт управления Маркуса. Не «Сердце» как систему – но физическое место, откуда Маркус работает.

– Пункт управления меняется?

– Периодически. Но не часто. Маркус осторожен, не параноидален. Если нет угрозы – он не меняет место без причины.

– Он знает, что мы здесь?

Риха помедлил.

– Я думаю, что знает, что вы в Праге, – произнёс он. – Конкретное место – нет. Пока нет.

«Пока» было работой.

– Почему вы нам это даёте, – произнёс Алекс.

– Я уже объяснил на мосту.

– Объяснили мотивацию. Я спрашиваю про другое. – Он смотрел на Риху. – Почему сейчас. Почему именно вас, почему именно нам.

Риха смотрел на него. Долго – дольше, чем требовало молчание.

– Потому что я четыре года смотрел на список людей, которых «Сеть» превратила в Якорей, и не мог сделать ничего. – Голос у него стал другим – без агрессии, без самопожертвования. Просто усталость. Та, которая копится, когда знаешь слишком много слишком долго. – Я аналитик. Я видел, как строится система. Я понимал её логику. Маркус – умный человек, и его идея не бессмысленна. Но он взял людей и сделал из них инфраструктуру. Без их ведома. Без права выбора. – Риха посмотрел на Еву. – Это не контроль. Это кража.

Ева смотрела на него.

– Вы знаете обо мне с какого момента? – спросила она.

– С Вены. – Он не стал уклоняться. – Я знал, что в Вене будет группа с Якорем. У меня есть контакт у Гейла – не в клинике, выше. Когда пришёл запрос на снимки МРТ – я увидел параметры импланта в сопроводительных данных. Сопоставил.

– Ваш человек следил за нами? – спросил Алекс.

– Мой человек отслеживал движение запросов через Гейла. Это разные вещи.

– Это не разные вещи. – Алекс говорил ровно, без подъёма голоса. – Вы получили информацию о нас без нашего ведома, через источник, о котором мы не знали.

– Да, – произнёс Риха. – Именно так.

– И вы думаете, что это заслуживает доверия?

– Я думаю, – произнёс Риха, – что это делает меня честным. Вы знаете, как я получил информацию. Другой человек на моём месте не говорил бы вам этого.

Алекс смотрел на него.

Логика была выстроена правильно. Именно так строят логику, когда знают, что её будут проверять.

– Ланг, – произнёс он.

– Я слышу.

– Он надёжен?

Ланг стояла у стены – тихо, с тем выражением, с которым она оценивала людей: без очевидных признаков, по деталям. Ей потребовалось несколько секунд.

– По тому, что я знаю о нём – да, – произнесла она. – Он не работает на «Сеть» с двадцать третьего года. Это проверяемо. – Она посмотрела на Риху. – Ты боишься Маркуса?

– Да.

– Это разумно. – Она отошла от стены. – Разумно настолько, что ты четыре года не выходил из тени, а теперь вышел. Что изменилось?

Риха смотрел на неё – с тем узнаванием, которое было на мосту. Ланг он читал иначе, чем остальных.

– Маркус активирует следующую фазу. – Голос стал тише – не тревожнее, точнее. – Я не знаю деталей. Знаю, что он готовит что-то крупное. По масштабу активации Якорей – больше, чем что-либо с двадцать второго года. И мой источник сказал, что после активации следующей фазы пражская сеть будет переформатирована. Всех, кто знает текущую архитектуру – уберут. – Он остановился. Одна секунда между двумя мыслями. – Я знаю текущую архитектуру.

Тишина.

Алекс смотрел на него. Думал: это правда или это хорошо сконструированная версия правды. Разница между ними иногда очень мала и не поддаётся проверке в те сроки, которые есть.

– Когда активация, – произнёс он.

– По моей оценке – от трёх до пяти дней.

– Почему такой диапазон?

– Потому что у меня нет точной даты. Только поведение системы, которое я умею читать.

Три-пять дней.

Алекс посмотрел на Еву.

Она стояла так же – у стены, руки вдоль тела. Правая рука – пальцы чуть согнуты. Она слушала всё это и думала о чём-то, что не выходило наружу. Он видел это по тому, как она дышала – чуть медленнее нормального. Не от рёбер. От чего-то другого.

– Если «Сеть» активирует следующую фазу и все Якоря переходят на полный рабочий режим, – произнесла Ева, – что происходит с Якорями?

Риха посмотрел на неё.

– Имплант переходит на непрерывную трансляцию, – сказал он. – Постоянный сигнал. Носители при этом… функционируют. Внешне нормально. Но управляющий уровень становится приоритетным. Носитель ещё существует – но всё, что он делает, проходит через фильтр. Маркус называл это «полным слиянием». – Он смотрел на Еву не отворачиваясь. – По сути, человек остаётся. Но решений больше нет.

Ева не изменилась в лице.

Только та маленькая подвижность – у мышц около рта. Которую никто, кроме Алекса, вероятно, не заметил.

– Сколько длится слияние, если активация произошла? – спросила она.

– Пока есть сигнал от «Сердца». Если «Сердце» деактивировать – обратимо.

– А если нет?

Риха не ответил сразу.

– Мои данные по долгосрочному сроку неполные, – произнёс он.

– То есть не знаете.

– Не знаю.

Ева кивнула. Один раз, коротко. Алекс видел в этом кивке то, что умел в ней читать: фиксацию данных. Приём информации без комментария – потому что комментарий здесь не нужен. Нужно другое.

– Тогда нам нужен Якорь в Смихове, – произнесла она. – И у нас максимум три дня.

– Да, – подтвердил Риха.

– Сканер у вас? – обратилась она к нему. – Тот, что на мосту.

Риха достал прибор из кармана. Прямоугольник чуть больше зажигалки – Алекс рассмотрел его подробнее: самодельный корпус, антенна телескопическая, светодиод двух цветов. Красный – нет сигнала. Зелёный – есть.

– Радиус три метра, – произнёс Риха. – Работает бесшумно. Будет мигать при приближении к метке. Чем ближе – тем частота мигания выше.

– Сколько у вас таких?

– Один. Второй не готов ещё.

– Тогда он нам.

Риха посмотрел на Еву. Потом на Алекса – вопросительно, только взглядом: она говорит от вас обоих?

– Она говорит от нас, – произнёс Алекс.

Риха отдал прибор Еве. Она взяла, проверила светодиод, убрала во внутренний карман.

– Район в Смихове, – произнёс Алекс. – Максимально точно.

– Квартал между Nákladní, Arbesovým náměstím и набережной Rašínovo. Примерно три тысячи человек проживает. Якорь там бывает несколько раз в неделю – не живёт, посещает. Я думаю, что работает где-то в квартале. – Риха взял листок. – Я не знаю имени и не знаю лица. Но частота сигнала метки – сто сорок два мегагерца – уникальна для этого носителя. Прибор настроен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.