Michael Tempestigma
Идеальный кадр

«Тьма не в том, что мы видели.

Тьма в том, что нам это понравилось».

Пролог – Красное на зелёном

Я помню это как вчера. Хотя мама говорит, что я вообще не должен этого помнить. Ведь я маленький был, чего там помнить. А я помню. Всё до капельки. До травинки. До мурашек на коже. Мы с Юлькой гуляли по поляне. Лето, жара, стрекозы летают, кузнечики из-под ног прыскают. Юлька меня за руку держит, хотя я уже большой, мог бы и сам идти. Но она всегда держит. Она старше, ей пять, а мне четыре.

Она говорит: «Мишка, не отставай, там дальше ежевика, мама сказала, можно рвать, только осторожно, чтоб не исколоться». И мы шли. Через высокую траву, через лопухи, которые выше меня ростом. Солнце светит, слепит глаза, пахнет дикой мятой и нагретой землёй. Хорошо так, спокойно. А потом Юлька остановилась. Резко так.

Я в нее носом ткнулся. – Ты чего? – Смотри, – шепчет. И показывает пальцем. Там, в кустах, сразу за ежевичником, что-то краснело. Яркое такое, пятно среди зелени.

Мы подошли ближе. Юлька раздвинула ветки, и я увидел. Это было… я даже не знаю, как объяснить. Это было красиво. Красное. Много красного. По кусочкам разбросано по земле, по листьям, по камням. Как будто кто-то рассыпал драгоценности. Лоскутки, обрывки, блестящее что-то внутри.

И пахло странно – железом но сладким, как арбузом, только арбузом, который уже испортился. Я хотел потрогать. Юлька руку отдернула: – Не трожь! Вдруг собака дохлая? Но это была не собака. Я почему-то сразу понял – не собака. Что-то другое. Что-то… Важное для кого-то.

Юлька достала наш фотоаппарат. Старенький, «Смена-8М», мама дала пофоткать природу.

Юлька тогда всё время фоткала – меня, маму, кошку, облака. Плёнку переводила щелчком, и я этот щелчок до сих пор слышу. – Отойди, – скомандовала она. – Я щас щёлкну. Я отошел. Она присела на корточки, навела объектив на красное в кустах. Солнце блестело на линзе.

Щелчок. Перемотка. Ещё щелчок. Ещё. – Красиво, – сказала она тогда. – Как в кино. Я кивнул. Мне правда казалось красиво. Такое яркое, настоящее. Не как дома, где всё серое, обшарпанное, мама вечно уставшая.

А тут – красное на зеленом, блестит, переливается. Чудо. Мы постояли еще немного. Юлька убрала фотоаппарат в чехол, взяла меня за руку:

– Пошли. Мама ждет. И мы пошли обратно. Через лопухи, через траву, к дому.

А красное осталось в кустах. Никому не нужное, кроме мух, которые уже слетались на запах.

Через неделю мама отнесла плёнку в проявку. Юлька бегала вокруг, прыгала: «Скорее, скорее, я там такие кадры сделала! Природа, цветочки, Мишка с одуванчиком!» Когда принесли фотки, мы сели все вместе смотреть. Мама листала, улыбалась: вот Мишка, вот кошка, вот облако. А потом…

Потом пошла та полянка. Юлька замерла. Я замер. Мама перестала улыбаться. Фотки получились… такие. Такие блеклые.

Красное стало розовым. Почти белым. Как будто выцвело на солнце. И непонятно, что это. Просто пятна какие-то на листьях. Мусор. Ерунда.

– Что это? – спросила мама тихо. – Да так, – Юлька выхватила фотки. – Ветка сломанная. Я думала, красиво.

Мама посмотрела на нее странно. Потом на меня. Потом опять на фотки. – Больше туда не ходите, – сказала. – Мало ли чего в кустах валяется.

И всё. А я ночью лежал и думал: почему красное стало розовым? Куда делась та красота? Может, мы ее придумали?

Глава 1 – Плед и чёлка

В кабинете пахло валерьянкой, старыми папками и ещё чем-то тёплым – то ли чаем, то ли просто ими.

Юля спала на продавленном диване, поджав ноги и сунув ладонь под щеку. Серая клетка пледа, который они когда-то притащили из дома, сбилась к полу, оголив плечо. Волосы выбились из пучка, упали на лицо.

Миша сидел рядом на корточках.

Не смотрел на неё. Смотрел в окно, на мигающий фонарь, и крутил в пальцах монетку – 1961 года, стёртую почти до дырки. Одну из тех, что лежали у него дома на подоконнике.

В кабинете было тихо. Только гудел старый холодильник в коридоре, где дежурные прятали свои обеды, и где-то далеко орала рация.

Чёлка у Юли сбилась совсем уж беспомощно. Миша протянул руку – убрал волосы с её лица. Она даже не шевельнулась. Только выдохнула чуть ровнее.

Плед сполз ещё ниже. Он дёрнул его, натянув обратно.

В дверь поскреблись.

Миша обернулся. На пороге стоял стажёр – молодой, красный, с папкой в руках.

– Михал Сергеевич, – выдохнул он шёпотом, косясь на спящую Юлю. – Труп. В лесу. Следователь с места звонил, сказал фотографа захватить. Без неё не начинать.

Миша приложил палец к губам. Вышел в коридор.

– Что за труп?

– Не сказали. Сказали только… – стажёр запнулся. – Что странный. И что без Красновой не разобраться.

Миша помолчал. Потом открыл дверь обратно.

Подошёл к дивану. Сел на край, тронул за плечо.

– Юль. Просыпайся.

Она не открыла глаз. Только шевельнула губами:

– Чего?

– Работа. Труп в лесу. Твоя специальность.

Она разлепила веки. Серо-голубые, мутные со сна, смотрели на него из-под спутанных волос.

– Который час?

– Третий.

– Твою мать.

Она села, потянулась, хрустнув шеей. Плед сполз на пол. Миша подобрал его, кинул обратно на диван.

– Идём, – сказала она и уже в дверях обернулась: – Чайник выключи.

В коридоре горел тусклый свет. Стажёр всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Машина внизу? – спросил Миша.

– Да, ждёт.

Юля уже шла вперёд, на ходу закручивая волосы в тугой пучок. Со спины – худая, жилистая, в чёрных джинсах и растянутом свитере. Кеды шлёпали по кафелю.

Миша догнал её у лифта.

– Выспалась хоть?

– Нормально.

Они вошли в кабину. Двери закрылись, отрезая стажёра.

Юля посмотрела на отражение в зеркальной стене – на себя, на него, на их усталые лица.

– Что за труп? – спросила она, не оборачиваясь.

– Не знаю. Сказали, странный.

Она хмыкнула.

– Они всегда странные. Пока не посмотришь.

Лифт поехал вниз.

Лес встретил их тишиной и светом переносных ламп.

Белый, резкий, он вырезал из темноты стволы берёз, мокрую траву, чьи-то спины в форменных куртках. Люди стояли полукругом, не подходя близко, курили в сторону, переговаривались вполголоса.

Юля вылезла из машины первой. Хлопнула дверцей, поправила ремень фотоаппарата через плечо. Старый «Зенит» висел слева, рабочий цифровик – справа. Два глаза. Один – для себя, другой – для дела.

Миша вышел следом, хрустнул шеей, огляделся.

– Где?

– Вон там, – махнул рукой какой-то оперативник. – За берёзами. Следователь уже там.

Они пошли.

Трава под ногами была мокрой, кеды Юли сразу промокли, но она не обратила внимания. Она вообще не смотрела под ноги. Смотрела туда, где горели лампы.

Увидела спину. Сидящую спину.

Прислонённую к дереву.

Она ускорила шаг.

– Юль, – Миша тронул её за локоть, но она уже вырвалась, подошла к телу, встала на корточки, включила свой фонарик.

Свет упал на лицо.

Мужчина. Лет сорока. Обычное лицо. Усталое. Глаза закрыты, как будто спал. Руки сложены на коленях. Куртка расстёгнута, рубаха задравшись, на животе – ровный, тонкий разрез. Неглубокий. Не смертельный.

Юля повела фонариком ниже.

Увидела буквы.

– Миш, – позвала она не оборачиваясь. – Посвети сюда.

Он подошёл, встал рядом, направил свой фонарь туда же.

На коже, чуть выше разреза – тонкий, аккуратный порез. Не глубже царапины. Буквы. По-английски.

Hermann Hills.

– Это что? – спросил Миша тихо.

– Не знаю.

Она подняла цифровик. Щелчок. Ещё. Ещё. С разных ракурсов, с разных расстояний. Работа. Фиксация.

Потом опустила камеру и просто смотрела.

– Что скажешь? – спросил подошедший следователь. Молодой, незнакомый, из области. Смотрел на неё с лёгким любопытством.

Юля пожала плечами.

– Скажу, что он не здесь умер.

– А где?

– Не знаю. Но не здесь. Слишком чисто. Ни крови, ни борьбы. Его привезли и посадили.

Следователь кивнул, записал что-то в блокнот.

– А буквы? Что за буквы?

Юля посмотрела на него. Потом опять на труп.

– Может, имя. Может, кличка. Может, просто царапины.

– Просто царапины? – переспросил он.

– Люди чешутся, – сказала она ровно. – Бывает, ногтем проводят. Не специально.

Следователь хмыкнул, но спорить не стал.

Миша стоял чуть поодаль, смотрел не на труп, на Юлю. Она врала. Он знал это по тому, как она держала фотоаппарат – чуть крепче, чем нужно.

Она тоже знала, что он знает. Но молчала.

– Снимай, – сказал Миша. – Работай.

Она кивнула и подняла камеру снова.

Щелчок. Лицо.

Щелчок. Руки.

Щелчок. Буквы, которые она запомнила наизусть уже через секунду после того, как увидела.

Hermann Hills.

В машине, когда они отъехали, Миша закурил, открыв окно. Юля сидела рядом, смотрела в боковое стекло, на проплывающие мимо берёзы.

– Ты что-то поняла, – сказал он не вопросом.

– Ничего я не поняла.

– Юль.

Она помолчала.

– Буквы странные, – сказала наконец. – Аккуратные. Как будто не ножом, а… резцом. Таким, знаешь, для дерева. Для камня.

Миша выдохнул дым в окно.

– Странный он. Весь.

– Ага.

Она закрыла глаза, откинулась на сиденье.

– Завтра в морг, – сказала устало. – Там посмотрим.

– Там посмотрим, – повторил Миша.

Они ехали молча.

А в лесу, за их спинами, на трупе, прислонённом к берёзе, подсыхали буквы. И где-то в городе, в старой мастерской, заставленной гипсовыми слепками, человек с длинными пальцами гладил остриё резца и смотрел в окно на холмы.

Глава 2 – Запеканка

В кабинет они вернулись к пяти утра.

Город за окном ещё спал, только редкие фары прорезали темноту, да где-то лаяла собака. В коридоре всё так же гудел холодильник, и пахло всё той же валерьянкой и старыми папками.

Юля села за стол, опустила голову на руки. Миша включил чайник, достал из шкафа две кружки – одну с отбитой ручкой, свою, другую целую, Юлину, которую она притащила год назад и забыла забрать.

– Диктуй, – сказал он, ставя перед ней кружку с чаем. – Я запишу.

Она подняла голову, поморгала, прогоняя сон. Потом заговорила ровно, как под диктофон:

– Труп неизвестного мужчины, на вид 40–45 лет. Обнаружен в лесополосе в районе старых дач. Тело прислонено к дереву в позе сидя. Видимых следов борьбы нет. На теле – один поверхностный разрез в области живота, не проникающий. Над разрезом – надпись латиницей, предположительно имя или клеймо:

«Hermann Hills». Предварительная причина смерти – не установлена. Направлен на вскрытие.

Миша записывал быстро, почти стенографически.

– Всё?

– Всё.

– Фото передала?

– В общую папку.

Он кивнул, дописал последнюю строчку, отложил ручку. Посмотрел на неё.

Юля сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в одну точку. На стене, над её головой, висела старая фотография – лужа с отражением дома, которую она сняла года два назад и так и оставила.

– Ты как? – спросил Миша.

– Нормально.

– Врёшь.

– А ты не врёшь?

Он не ответил. Встал, подошёл к окну, посмотрел на начинающий светлеть горизонт.

– Буквы эти, – сказал он не оборачиваясь. – Ты правда думаешь, что это просто царапины?

Юля отпила чай, помолчала.

– Не знаю, – сказала наконец. – Но следователю не обязательно знать, что я думаю. Ему нужны факты.

Миша обернулся.

– А мне?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Серо-голубые глаза, прозрачные, усталые.

– Тебе я скажу, когда будут факты.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Чайник закипел снова. Миша налил себе ещё, хотя не хотел. Просто нужно было занять руки.

– Поехали домой, – сказал он. – Я запеканку сделаю.

Юля улыбнулась уголком губ.

– Шантажист.

– Работает?

– да… работает.

У Миши в квартире пахло так же, как пахло всегда – пылью, старыми вещами и чем-то тёплым, что он сам не замечал.

Юля разулась у порога, прошла на кухню, плюхнулась на табуретку. Миша загремел духовкой, достал форму с остатками вчерашней запеканки, сунул в микроволновку.

– Разогреть или свежую сделать?

– Эту разогрей. Я жрать хочу, а не ждать.

Он усмехнулся, нажал кнопку.

Она сидела и смотрела, как он двигается по кухне – достаёт тарелки, режет хлеб, ставит чайник (опять, третий раз за ночь). У него были хорошие руки. Спокойные. Она всегда это знала, но сейчас почему-то заметила особенно.

– Миш.

– А?

– Ничего.

Он обернулся, посмотрел на неё.

– Ты чего?

– Устала… если честно – Вымолвила Юля.

Микроволновка пискнула. Он достал тарелку, поставил перед ней, сел напротив.

– Ешь.

Юля взяла вилку, отломила кусочек, отправила в рот. Закрыла глаза.

– Мамина, – сказала тихо.

– Я старался.

– Знаю.

Они ели молча. За окном уже совсем рассвело, где-то за стеной завозились соседи, пошла вода в трубах. Обычное утро. Обычная жизнь.

Юля доела, отодвинула тарелку, положила голову на сложенные руки прямо на стол.

– Я у тебя посплю.

– Иди на диван, – кивнул Миша. – Я там постелю.

– Не надо стелить. Я и так посплю.

Он хотел сказать, что диван жёсткий, что надо бы плед, что вообще неудобно будет. Но не сказал. Просто встал, принёс из комнаты подушку и тот самый плед – точно такой же, как в кабинете, только домашний, мятый, пропахший им.

Юля уже лежала, свернувшись калачиком, лицом к спинке дивана.

Он накрыл её пледом. Постоял секунду.

– Миш.

– М?

– Ты иди ложись. Я нормально.

– Ага.

Он постоял ещё немного, потом выключил свет и ушёл в свою комнату.

В темноте, на подоконнике, молчаливо замерла его армия – старый компас, три зажигалки, фигурка слона с отбитым хоботом, монетка 1961 года, мятая пробка от шампанского. И новенькая, сегодняшняя находка, которую он даже не успел рассмотреть, – смятая пачка из-под сигарет, подобранная на месте преступления.

Он лёг, уставился в потолок.

За стеной тихо дышала Юля.

А в голове крутилось одно. Hermann Hills.

Дз-з-з… Дз-з-з…

Миша не сразу понял, где он и который час. В комнате было темно – шторы задёрнуты, только щель, в которую пробивался оранжевый свет вечернего солнца.

Телефон надрывался на тумбочке.

Он схватил, глянул на экран – 18:43. Высветилось:

Морг. Голубев.

Миша сел на кровати, потёр лицо, принял вызов.

– Слушаю.

– Краснов, – голос в трубке был усталый, прокуренный. – Это Голубев. По вашему вчерашнему – с лесополосы. Вскрыли.

Миша напрягся.

– Что-то нашли?

– Нашли, – Голубев помолчал. – Слушай, тут такое… Я не могу по телефону. Приезжайте. И Краснову с собой бери. Она должна это увидеть.

Миша сжал трубку крепче.

– Что значит "должна увидеть"? Голубев, не темни.

– Я не темню, – голос эксперта звучал глухо. – Я просто не знаю, как это объяснить словами. Там… короче, приезжайте. Я до семи здесь.

Сбросил.

Миша посидел секунду, глядя на погасший экран. Потом встал, вышел в коридор.

Юля спала на диване – калачиком, носом в спинку. Плед сполз на пол, открывая худые лопатки под растянутым свитером.

Миша подошёл, сел на край дивана. Тронул за плечо.

– Юль.

Она не открыла глаз. Только шевельнулась.

– Сколько?

– Почти семь. Голубев звонил. Просит приехать в морг.

Она открыла глаза сразу – без сна, без мутности. Посмотрела на него.

– Что там?

– Не сказал. Сказал, ты должна увидеть.

Юля села, откинула волосы с лица. Помолчала.

– Запеканка есть?

– Осталась.

– Тогда я есть, потом едем.

Миша усмехнулся.

– Логично.

Она встала, натянула свитер, который за ночь стал ещё более мятым, и пошла на кухню босиком.

Миша смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на окно, за которым догорал вечер.

Он не знал, что именно Голубев хочет им показать. Но что-то внутри уже начало зудеть – там, под рёбрами, где обычно зарождается страх.

Они вышли из машины в 19:15.

Морг встречал жёлтым светом в окнах и запахом формалина, который чувствовался даже на улице, если ветер дул в нужную сторону. Юля зябко повела плечами, поправила ремень фотоаппарата. Старый «Зенит» она оставила в машине – здесь работа только для цифры.

Внутри было тихо. Лампы гудели ровно, кафель блестел, пахло чистящим средством и ещё чем-то, к чему нельзя привыкнуть, сколько ни работай.

За стойкой никого.

– Эй, – позвал Миша. – Есть кто?

Из коридора вышел мужик в несвежем халате, с лицом человека, который видел слишком много и уже ничего не ждёт от жизни. Посмотрел на них равнодушно.

– К кому?

– Голубев вызывал, – сказал Миша. – Красновы.

Мужик моргнул. Потом полез под стойку, достал сложенный вчетверо листок, протянул.

– Голубева нет. Ушёл в семь. Велел передать.

Миша взял записку, развернул.

Почерк у Голубева был мелкий, врачебный, но читаемый.

«Краснов, я не шучу. Зайдите в первый бокс. Тело ваше там. Посмотрите сами. Я потом позвоню. Не трогайте ничего до меня, но посмотрите. Просто посмотрите. Г.»

Миша поднял глаза на мужика.

– А вы кто?

– Смотрящий, – мужик пожал плечами. – Я тут ночью сижу. Голубев сказал: придут – пустить должен буду. В первый бокс.

– Он объяснил, что там?

Мужик посмотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза куда-то в сторону коридора, откуда вышел.

– Я туда не заходил. Мне незачем.

Юля молча взяла у Миши записку, прочитала, вернула.

– Пойдём, – сказала.

Они пошли по коридору. Лампы гудели, кафель под ногами блестел, воздух становился плотнее с каждым шагом.

Первый бокс.

Миша толкнул дверь.

Глава 3 – Крест на ладони

Дверь открылась с тихим шипением пневматики. Внутри было холодно…

Ровный белый свет заливал столы, инструменты, раковину в углу. Пахло железом, формалином и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, отчего у Юли всегда начинало сосать под ложечкой.

Тело лежало на дальнем столе. Одно. Накрытое простынёй до подбородка.

Они подошли.

Миша откинул простыню.

Лицо было то же. Мужчина лет сорока, обычный, усталый. Глаза закрыты. На животе, чуть выше разреза, всё так же темнели буквы. Hermann Hills.

Юля включила фотоаппарат. Поднесла к глазам. Посмотрела в видоискатель.

– Ничего не изменилось, – сказала она. – Зачем он нас звал?

Миша молчал. Он смотрел на руки трупа.

– Юль.

– Что?

– Посвети сюда.

Она опустила камеру, направила фонарик туда, куда он показывал.

Руки. Лежали вдоль тела, как и в лесу. Пальцы расслаблены, чуть согнуты.

Но на правой ладони, там, где вчера ничего не было, теперь темнело пятно.

Маленькое. Круглое. Чёткое.

Как будто въевшаяся грязь.

Юля поднесла фонарик ближе.

– Это не грязь, – сказала она тихо.

Миша наклонился.

На ладони, на самой коже, был выжжен – именно выжжен, аккуратно, ровно, как клеймо, – маленький крест.

Они переглянулись.

Юля подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупным планом.

– Этого не было, – сказала она. – Я снимала руки. Я всё снимала. Этого не было.

Миша достал телефон. Набрал Голубева.

– Абонент недоступен.

Он убрал телефон, посмотрел на труп, на Юлю, на крест на ладони.

– Он знал, – сказал Миша. – Голубев знал, что это появится. Поэтому звал.

Юля молчала. Она смотрела на ладонь через объектив.

– Или поэтому, – сказала она, не оборачиваясь. – Или потому, что знал, что мы захотим это увидеть до того, как он объяснит.

Она опустила камеру.

– Миш. Это не могло появиться само.

– Знаю.

– Тогда что это?

Миша посмотрел на неё. В её прозрачных глазах было что-то, чего он не видел давно – может, с детства, с той поляны.

– Не знаю, – сказал он честно. – Но нам придётся это узнать.

В коридоре за стеной загудел холодильник. Или не холодильник. Может просто ветер.

Юля подняла камеру и сделала ещё один кадр.

Крест на ладони смотрел прямо в объектив.

Из морга они вылетели почти бегом.

Миша набирал Голубева всю дорогу до машины – абонент всё так же недоступен. Ни гудков, ничего. Просто выключен телефон.

– Адрес знаешь? – спросила Юля, залезая на пассажирское.

– Знаю. Год назад пили у него на дне рождения.

– Он тебя звал на день рождения?

– И тебя, но ты соня.

Машина рванула с места.

Голубев жил в старом районе, в хрущёвке с облупленной краской и вечно сломанным домофоном. Миша бросил машину у сугроба, они выскочили, вбежали в подъезд.

Третий этаж. Дверь обита дерматином, цифры отклеились, звонок не работал. Миша постучал кулаком.

Тишина.

Ещё раз. Громче.

– Голубев!

Никто.

Юля стояла сзади, сжимая фотоаппарат. Смотрела на дверь, на облупившуюся краску, на почтовый ящик, из которого торчали рекламные листовки.

– Миш.

Он обернулся.

– Пойдём, – сказала она. – Его тут нет.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Она развернулась и пошла вниз. Миша – за ней, матерясь под нос.

Они вышли из подъезда, обогнули дом.

И увидели его.

Голубев лежал у мусорных баков.

Не в луже крови, не в криминальной позе. Просто лежал на боку, скрючившись, как будто уснул в неудобной позе. Рядом – рассыпанный мусор, перевернутое ведро, чья-то старая куртка, вмерзшая в лёд.

Юля подбежала первой. Опустилась на корточки.

– Живой? – Миша уже был рядом, щупал пульс.

Голубев открыл глаза.

Один глаз почти заплыл, губа разбита, на лбу – ссадина. Но смотрел он не на них. Смотрел куда-то в небо, мутно, невидяще.

– Голубев! – Миша тряхнул его за плечо. – Ты слышишь?

Тот моргнул. Перевёл взгляд на Мишу. Узнал, кажется. Шевельнул разбитыми губами.

– Краснов, – прохрипел он. – Ты… видел?

– Видел. Что случилось?

Голубев попытался сесть, застонал, схватился за рёбра. Юля придержала его за плечи.

– Кто тебя?

Голубев посмотрел на неё. В его глазах, наконец, появилось что-то осмысленное. И страшное.

– Я не видел, – сказал он тихо. – Он сзади. Я даже… я шёл домой. Думал, успею поесть. А он…

Голубев замолчал, сглотнул.

–Он что-то сказал? – спросил Миша.

– Ничего. Он ничего не говорил. Он просто… – Голубев поднял руку, посмотрел на свою ладонь. – Он просто держал мою руку. Долго. И смотрел.

Юля и Миша переглянулись.

– Что он сделал с твоей рукой? – спросила Юля тихо.

Голубев не ответил. Он смотрел на свою ладонь, и по его лицу медленно расползался тот самый ужас, который не кричат, а молчат.

Миша взял его руку, разжал пальцы.

На ладони, ровно на том же месте, что у трупа, алел свежий ожог.

Маленький крест.

Юля подняла фотоаппарат.

Щелчок.

Глава 4 – Пыль и старые смерти

Щелчок.

Голубев даже не моргнул. Лежал, смотрел в небо, разбитой губой шевелил – то ли ругался про себя, то ли молитву читал.

Щелчок. Крупный план – рука, крест, грязь под ногтями.

– Юль, – Миша тронул её за локоть. – Дай человеку в себя прийти.

– Он уже пришёл, – сказала Юля, не опуская камеру. Щелчок. – Голубев, ты как?

Голубев перевёл на неё взгляд. Один глаз почти заплыл, но смотрел он спокойно. Устало.

– Нормально, – прохрипел он. – Лежу вот.

– Сильно бьют?

– Да не, так… – он попытался пошевелить плечом, поморщился. – По привычке.

Миша присел рядом на корточки.

– Скорую вызвать?

– Не надо. Сам дойду.

– До чего ты дойдёшь? У тебя рёбра хрустят.

Голубев посмотрел на него. Усмехнулся разбитыми губами.

– Краснов, я за жизнь столько трупов вскрыл, что меня сам чёрт не возьмёт. А ты про скорую.

Щелчок. Юля снимала лицо. Крупно. Ссадину на лбу, заплывший глаз, эту странную спокойную усмешку.

– Юль, – Миша опять тронул её. – Хватит.

– Не хватит.

Она опустила камеру только на секунду – посмотрела на Голубева в упор.

– Ты видел, кто это был?

Голубев помолчал. Потом медленно, с трудом сел, опираясь спиной о мусорный бак. Зашипел от боли, прижал руку к рёбрам.

– Не видел, – сказал он. – Он сзади. Я даже не понял сначала – просто удар, потом темно. Очнулся – он надо мной сидит.

– Сидит?

– Сидит. На корточках. И смотрит. – А лицо не видно. Как в дымке. Или в тумане. Или я просто… – он замолчал, посмотрел на свою ладонь с ожогом, – …просто не запомнил.

Юля подняла камеру снова. Миша на этот раз не остановил.

– Что он делал? – спросила она из-за объектива.

– За руку меня взял. Вот эту, – Голубев поднял ладонь с крестом. – Долго держал. Пальцами гладил. Как будто… ну не знаю. Как будто пробовал на ощупь.

– А потом?

– А потом встал и ушёл. Не спеша так. Я даже не сразу понял, что он ушёл. Лежал, а потом вы.

Миша и Юля переглянулись.

Голубев посмотрел на свою ладонь. На свежий ожог, на ровные линии креста.

– Красиво сделал, – сказал он вдруг. – Аккуратно. Я бы так не смог.

– Голубев, – Миша наклонился к нему. – Ты понимаешь, что это тот же…

– Понимаю, – перебил Голубев. – Тот же, что на трупе. Я не слепой.

Он попытался встать. Миша подхватил под руку, помог. Голубев постоял, покачиваясь, привыкая к боли.

– Пойдёмте ко мне, – сказал он. – Чай поставлю. Расскажу, что на вскрытии нашёл. Потому что это, – он кивнул на ладонь, – это уже не вскрытие.

Юля сделала последний кадр – Голубев стоит, опираясь на Мишу, на фоне мусорных баков, в свете единственного фонаря.

Щелчок.

Они пошли к подъезду.

Голубев шёл медленно, держась за рёбра, но молча. Привык.

Они дошли до подъезда. Голубев опирался на Мишу, но шёл сам. Юля чуть сзади – шлёпала кедами по лужам, иногда поднимала камеру, снимала спины, фонарь, их тени на стене дома.

Пятый этаж. Дверь обитая дерматином.

Голубев полез за ключами, но дверь открылась раньше, чем он успел сунуть руку в карман.

На пороге стояла Вера.

Высокая. Широкие плечи. Короткие русые волосы, тронутые сединой на висках. Серые глаза смотрели спокойно, но Миша успел заметить – на секунду, на долю секунды – в них что-то дрогнуло. Увидела мужа. Увидела, как он стоит, держась за рёбра, с заплывшим глазом, с разбитой губой.

– Заходите, – сказала Вера.

И отступила в сторону.

Голубев перешагнул порог. Миша за ним. Юля – последней, уже в прихожей подняла камеру, сделала кадр – Вера закрывает дверь. Спокойное лицо. Сильные руки на замке.

– В ванную иди, – сказала Вера мужу.

– Да нормально всё, – Голубев махнул рукой, поморщился от боли. – Я просто…

– Я сказала – в ванную.

Голубев посмотрел на неё. Усмехнулся разбитыми губами.

– Командирша.

– Иди.

Он пошёл. Медленно, держась за стену, но без лишних стонов. Привык.

Вера повернулась к Красновым.

– Чай будете?

– Вера Игоревна, – начал Миша. – Мы…

– Чай будете? – повторила она тем же тоном.

Миша закрыл рот. Кивнул.

Вера ушла на кухню.

Юля стояла в прихожей, рассматривая стену. Там висело оружие. Сай, тонфа, две катаны в ножнах. И ни одной фотографии.

– Она знает, – сказала Юля тихо.

Миша обернулся.

– Что знает?

– Всё. Про нас. Про тот день. Про то, что мы носим.

Миша помолчал.

– Уверена?

Юля пожала плечами. Подняла камеру, сняла оружие на стене.

Щелчок.

С кухни пахло чаем и ещё чем-то тёплым – может, пирогами. Странно. В доме, где живёт заведующая моргом, пахло жизнью.

Вера выглянула из кухни.

– Идите сюда. Садитесь. Он сейчас выйдет, расскажете всё.

Они пошли.

В комнате было чисто, просто, без лишнего. Книжный шкаф, диван, на подоконнике – никаких побрякушек, только один маленький камень. Гладкий, серый, как будто морем обточенный.

Юля села на диван. Миша рядом. Вера разлила чай по кружкам – обычным, без трещин, без отбитых ручек.

Из ванной донёсся шум воды, потом голос Голубева:

– Вер, там рёбра… кажется, трещина.

– Знаю, – крикнула Вера не оборачиваясь. – Потерпишь.

– А если нет?

– Значит, потерпишь.

Миша фыркнул. Юля спрятала улыбку в кружку.

Вера села напротив. Посмотрела на них своими серыми глазами – прямо, не мигая.

– Рассказывайте.

Миша открыл рот, но Юля его опередила.

– Мы нашли труп. В лесу. На теле – надпись. Hermann Hills. Сегодня в морге на руке трупа появился крест. Которого не было. Голубев нас вызвал, но мы опоздали. Он ушёл, оставил записку. А когда мы приехали сюда, нашли его у мусорки. И у него на руке – такой же крест.

Вера слушала молча. Не перебивала. Только смотрела.

– Вы видели, кто это сделал? – спросила она.

– Нет. Голубев говорит, он был сзади. Очнулся – тот сидел рядом и держал его за руку.

– Держал за руку?

– Да. И смотрел.

Вера помолчала. Потом встала, подошла к подоконнику, взяла в руки тот самый серый камень.

– Я знаю, кто это, – сказала она тихо. – Не лично. Но знаю.

Миша подался вперёд.

– Откуда?

Вера повернулась к ним.

– Десять лет назад ко мне приносили тело. Мужчина. Художник. Скульптор. На груди была вырезана буква. Одна. «Н». Мы тогда подумали – инициал. Не нашли, кто. Дело закрыли.

Она сжала камень в ладони.

– А через год принесли ещё одно. Женщина. На руке – такой же крест, как у вас сейчас на фото.

Юля замерла.

– Почему ты молчала?

Вера посмотрела на неё.

– Я не молчала. Я писала рапорты. Звонила следователям. Мне сказали – совпадение. Бывает.

Она положила камень обратно на подоконник.

– Не бывает.

Из ванной вышел Голубев. В мятом халате, с мокрыми волосами, с заклеенным пластырем лбом. Посмотрел на жену, на Красновых, на их лица.

– О чём вы?

Вера обернулась к нему.

– О том, что ты опять влез в историю, которая старше тебя.

Голубев хмыкнул, подошёл, сел рядом с ней, взял её руку. Она не отдернула.

– Я всегда влезаю, – сказал он. – Ты же знаешь.

Вера посмотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд на Юлю.

– Снимай, художница, – сказала она тихо. – Снимай всё. Потому что если я права, это только начало.

Юля подняла камеру.

Щелчок.

Вера и Голубев сидят рядом. У него разбитое лицо. У неё – спокойные глаза. На стене за ними – катаны, которые никогда не применяли, но всегда готовы.

Щелчок.

Миша смотрел на этот кадр и думал: они выживут. А выживем ли мы?

Они вышли от Веры в половину второго ночи.

Лестничная клетка встретила их жёлтым светом, запахом чужих ужинов и тишиной. Дверь за спиной щёлкнула замком – Вера осталась внутри, с Голубевым, с его разбитыми рёбрами и своими катанами на стене.

Миша начал спускаться. Юля за ним, перешагивая через ступеньку.

На четвёртом этаже он остановился.

– Ты чего? – Юля чуть не врезалась в него.

Он молчал. Смотрел на номер квартиры. Потом поднял голову на пролёт выше.

– Миш?

– Мы были на пятом, – сказал он тихо.

– Что?

– Квартира Голубева – на пятом. А мы стучали на третий.

Юля замерла.

– Ты перепутал этажи?

– Получается, да.

Она посмотрела на него. Потом на лестницу вверх. Потом вниз.

Миша потёр лицо рукой.

– Я идиот.

– Ты просто устал.

– Это не оправдание.

Юля усмехнулась.

– Зато теперь мы точно знаем где они живут.

– И что она держит катаны в прихожей.

– И что у неё есть серый камень на подоконнике.

– И что она знает про нас.

Юля замолчала.

Миша стоял на лестнице, сжимая перила.

– Если бы я не ошибся дверью, – сказал он тихо, – мы бы никогда не узнали про те старые дела. Про букву «Н». Про кресты десять лет назад.

– Судьба, – сказала Юля.

– Совпадение.

– Одно и то же.

Он посмотрел на неё.

– Ты правда так думаешь?

– Я думаю, что мы там, где должны быть. Даже если пришли туда случайно.

Миша помолчал. Потом кивнул.

Глава 5 – Выезд в ночь

Архив находился в подвале.

Тусклые лампы гудели устало, пахло бумагой, пылью и крысиным ядом, который раз в пять лет раскладывали по углам. Стеллажи уходили в темноту, как лес, – бесконечные ряды папок, коробок, перевязанных бечёвкой, и картонных томов с надписями от руки.

Юля сидела на полу, скрестив ноги, и листала дело десятилетней давности. Рядом стояла стопка – ещё пять таких же.

Миша сидел на шаткой табуретке, придвинутой к столу, и читал поверх её плеча.

– Что там?

– Ничего, – Юля перевернула страницу. – Описание трупа, фото, заключение. Буква «Н» на груди. Крестов тогда не было.

– А кресты когда появились?

– Через год. Женщина. Тут написано – «странные повреждения кожных покровов, предположительно посмертные». Никто не связал.

Миша молчал. Смотрел, как она перелистывает страницы – аккуратно, бережно, как будто не бумагу трогает, а чью-то жизнь.

– Юль.

– М?

– Ты как вообще?

Она подняла голову. В тусклом свете ламп её глаза казались почти белыми.

– В смысле?

– В смысле – держишься?

Юля посмотрела на него долгим взглядом. Потом усмехнулась уголком губ.

– Миш, я трупы фоткаю с восемнадцати. Я уже не знаю, как это не держаться.

Он не ответил. Просто сидел и смотрел на неё.

– А ты? – спросила она.

– Что я?

– Держишься?

Он пожал плечами.

– Ты же рядом.

Юля опустила глаза обратно в папку.

– Это не ответ.

– Знаю.

Она перевернула страницу. И замерла.

– Миш.

Он наклонился ближе.

На пожелтевшей фотографии, приклеенной к листу, было тело. Мужчина лет пятидесяти, вскрытие, стандартный ракурс. Но на груди, чуть выше сердца, темнела буква.

«Н».

Аккуратная. Ровная. Как будто вырезанная резцом.

– Это он, – сказала Юля тихо. – Десять лет назад. Та же роспись.

Миша взял папку, поднёс ближе к свету.

– Вера сказала – дело закрыли.

– Закрыли.

– Почему?

Юля перевернула ещё несколько страниц. Пробежала глазами заключение.

– Не нашли. Свидетелей нет. Мотивов нет. Отпечатков нет. Просто… буква.

Она откинулась спиной к стеллажу, закрыла глаза.

– Десять лет, – сказала она. – Он делает это десять лет. И никто не связал причину.

Миша молчал. Смотрел на фото.

– Или не хотели связывать, – сказал он наконец.

Юля открыла глаза.

– Думаешь?

– Думаю. Знаешь, сколько таких «странных» дел закрывают, потому что проще забыть?

Она посмотрела на него. В её глазах было что-то тёмное, что он редко видел.

– Мы не забудем, – сказала она.

– Не забудем.

Они сидели в тишине. Где-то в углу скреблась мышь. Лампы гудели. Пахло пылью и старыми смертями.

– Миш.

– М?

– А ты помнишь тот день?

Он замер.

– Какой?

– Ты знаешь.

Он не ответил. Просто смотрел на неё.

– Я помню всё, – сказала Юля тихо. – Каждую травинку. Запах. Солнце. И твою руку в моей.

Миша сглотнул.

– Я тоже.

– И ты помнишь, как красиво это было?

Вопрос повис в воздухе.

Миша долго молчал. Потом кивнул.

– Помню.

Она посмотрела на него. И улыбнулась – странно, горько, светло.

– Мы ненормальные, да?

– Наверное.

– Но мы вместе.

– Всегда.

Где-то в темноте архива скрипнула дверь. Или показалось.

Юля подняла камеру – «Зенит», старый, плёночный, который всегда был с ней. Навела на Мишу.

– Не надо, – сказал он.

– Надо.

Щелчок.

Он сидит на табуретке, в руках старая папка, на лице – тени от ламп. Усталый, красивый, её.

Щелчок.

– Хватит.

– Не хватит.

Она опустила камеру и опять уткнулась в папки.

А Миша смотрел на неё и думал: мы не ненормальные. Мы просто видели то, что никто не должен видеть.

Они вышли из архива в половину двенадцатого ночи.

Лестница вела наверх, во двор, где моросил мелкий дождь и горел одинокий фонарь. Юля подставила лицо под капли, закрыла глаза на секунду. Миша стоял рядом, закуривал, прикрывая зажигалку ладонью.

В кармане завибрировало.

Он достал телефон, глянул на экран. Незнакомый номер.

– Краснов слушает.

– Краснов? – голос в трубке был спокойный, ровный, без эмоций. – Дежурный по городу. Труп. В Центральном парке, со стороны набережной. Ваш.

Миша затянулся, выдохнул дым в темноту.

– Подробности.

– Женщина. Примерно тридцать. Без документов. На теле надпись.

Миша замер.

– Какая надпись?

– Латынь. Два слова. Наши сказали – похоже на имя. Ждём вас.

– Фотограф нужен?

– Ваш фотограф уже в машине? – голос дежурного чуть дрогнул – кажется, усмехнулся. – Берите. Там такое, что без фото не разобраться.

Сбросил.

Миша убрал телефон. Посмотрел на Юлю.

Она стояла под дождём, смотрела на него. Уже знала.

– Труп, – сказал он. – Центральный парк. Женщина. Надпись.

Юля кивнула. Поправила ремень «Зенита» на плече.

– Та же?

– Сказали – латынь. Похоже на имя.

Она помолчала. Потом развернулась и пошла к машине.

Миша затушил сигарету о стену, сунул в карман.

– Юль.

Она обернулась.

– Ты как?

Она посмотрела на него. Капли стекали по лицу, по волосам, по старому «Зениту» на плече.

– Работа, – сказала она. – Поехали.

Он догнал её, открыл дверь машины. Она села, сразу подняла камеру, проверила настройки.

Миша завёл двигатель.

Дождь стучал по крыше. Дворники ходили туда-сюда, размазывая свет фонарей.

Они выехали в ночь.

Глава 6 – Пустые глаза

Центральный парк ночью выглядел не как место свиданий, а как декорация к фильму ужасов. Мокрые деревья, редко встречающие фонари, тени, которые двигались, хотя ветра не было.

Машина остановилась у набережной.

Там уже горели переносные лампы, стояли люди в форме, курили, переговаривались вполголоса. Миша вышел первым, Юля за ним, поправила ремень, включила фонарик.

К ним подошёл оперативник – молодой, стриженный коротко, с усталыми глазами.

– Красновы?

– Да.

– Сюда. Только… вы это… готовьтесь.

Миша нахмурился.

– Что значит "готовьтесь"?

Оперативник махнул рукой и пошёл вперёд.

Они прошли за ним метров двадцать, обогнули кусты, и свет ламп упал на неё.

Женщина сидела на скамейке.

Не лежала, не валялась – именно сидела. Спина прямая, руки сложены на коленях, голова чуть наклонена вперёд, как будто она задумалась и уснула. Куртка расстёгнута, под ней светлая блузка – чистая, без крови, без грязи.

Юля подошла ближе. Свет фонарика скользнул по лицу.

Лица не было.

Вернее, оно было. Но вместо глаз – две ровные, аккуратные впадины. Как будто их вынули хирургически, оставив гладкую кожу век, запавшую внутрь.

Юля замерла на секунду. Потом подняла камеру.

Щелчок.

– Сколько раз? – спросила она ровно.

– Чего? – не понял оперативник.

– Сколько раз он это сделал? С глазами.

– Первый раз, – ответил другой голос.

Они обернулись. К скамейке подошёл следователь – тот самый, новенький из области, который был на первом трупе. Смотрел на Юлю с тем же любопытством.

– В первый раз он трогает глаза, – сказал он. – Раньше было только тело. Теперь лицо.

Юля опустила камеру. Посмотрела на труп.

– Он учится, – сказала она тихо.

– Что?

– Он учится. Ищет. Каждый раз пробует новое.

Следователь хмыкнул.

– Много ты понимаешь.

– Много.

Она снова подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупный план лица – пустых глазниц, аккуратных, чистых, как будто сделанных скальпелем.

Миша стоял сзади, смотрел на её спину. Она работала. Не думала, не чувствовала – работала.

– Надпись есть? – спросил он.

– Есть, – оперативник махнул рукой на живот. – То же самое.

Юля перевела камеру ниже. На коже, чуть выше пупка, те же ровные буквы.

Hermann Hills.

Щелчок.

– Пальцы, – сказала она вдруг.

– Что пальцы?

– Посмотрите на пальцы.

Все посмотрели.

Руки лежали на коленях, сложенные одна на другую. Пальцы были чистыми, без колец, без грязи. Но на подушечках – мелкие, едва заметные порезы. Свежие. Крест-накрест. Как будто кто-то играл с ней, резал кожу, пока она ещё была жива.

– Он их трогал, – сказала Юля. – Держал за руки. Долго.

Следователь побледнел.

– Откуда ты…

– Потому что Голубев рассказывал, – перебил Миша. – У него на руке такой же крест. Только ожог.

Тишина повисла над скамейкой. Только дождь шуршал по листьям и гудели лампы.

Юля сделала последний кадр – общий план: женщина сидит на скамейке, пустые глаза смотрят в никуда, руки сложены на коленях.

Щелчок.

– Заканчивайте тут, – сказала она, опуская камеру. – Я сняла всё.

И пошла обратно к машине, не оборачиваясь.

Миша догнал её уже у двери.

– Юль.

Она остановилась.

– Ты как?

Она посмотрела на него. Под дождём, в свете фонаря, её лицо казалось таким же спокойным, как у той женщины на скамейке.

– Нормально, – сказала она. – Это работа.

– Не ври.

– А ты не спрашивай.

Она открыла дверь и села в машину.

Миша постоял секунду под дождём, глядя на её тень за стеклом. Потом обошел машину, сел за руль.

Они уехали, оставив позади свет ламп, людей в форме и женщину с пустыми глазами, которая сидела на скамейке и ждала утра.

Глава 7 – «Игра Путь»

После парка он отвёз Юлю домой.

Всю дорогу молчали. Она смотрела в окно, он – на дорогу, но оба думали об одном: о пустых глазах и о том, что будет дальше.

Машина остановилась у её подъезда.

– Я к себе, – сказал Миша. – Переоденусь и приеду. Не ложись, если хочешь есть.

Юля, уже вылезая, обернулась:

– А ты привезёшь?

– Привезу.

Она кивнула и скрылась в подъезде.

Он поехал к себе.

В своей однушке пробыл минут двадцать. Бросил грязную куртку в угол, натянул свежую футболку – чёрную, растянутую, самую удобную. Сунул в рюкзак пару чистых носков (мало ли, вдруг останется), зачем-то прихватил с подоконника старый компас – просто так, в руку, как талисман.

Потом заскочил в круглосуточный магазин на углу. Купил чипсы, лимонад, сыр, нашёл на полке банку ананасов – она любила, хотя и говорила, что это «не еда, а издевательство». Взял и их.

И только потом – к ней.

Миша припарковался у Юлиного дома без четверти два.

Дождь кончился, но асфальт блестел, и фонари отражались в лужах, как маленькое солнце в чёрной воде. Он заглушил двигатель, посидел секунду, глядя на её окна. Свет горел. На кухне.

Ключ был у него. Всегда был. Она когда-то сказала: «Заходи без стука. Если буду не одна – сама виновата». Ни разу не была ни одна.

В прихожей пахло ею – фотобумагой, старым «Зенитом» и чем-то тёплым, что он не умел назвать. Миша разулся, прошёл на кухню.

Юля сидела за столом в растянутом свитере, поджав ноги, и смотрела в окно. Перед ней стояла кружка – пустая, с чайным налётом на стенках.

– Приготовить? – спросил он с порога, кидая рюкзак на пол.

Она обернулась. Посмотрела на него. На пакет с продуктами. На компас, торчащий из кармана его куртки.

– Ты компас притащил?

– На всякий случай.

– Куда?

– Не знаю. Просто.

Она усмехнулась и кивнула на плиту:

– Готовь. Я жду.

Миша открыл холодильник, достал молоко, яйца, творог. Нашёл форму, начал смешивать.

– Ананасы зачем?

– Ты любишь.

– Я говорила, что это издевательство.

– Ты так говоришь про всё, что тебе нравится.

Она фыркнула, но улыбнулась.

За окном моросил дождь.

Юля смотрела на его спину. На то, как он двигается – спокойно, уверенно, как будто не было сегодня ни трупа с пустыми глазами, ни дождя, ни Веры с её катанами.

– Миш.

– М?

– Ты устал.

– Ага.

– Иди сюда.

Он обернулся. Она похлопала по табуретке рядом.

Миша вытер руки, подошёл, сел.

Юля протянула руку и убрала ему чёлку со лба. Просто так. Как в детстве.

– Сейчас запеканка будет, – сказал он.

– Подождёт.

Она встала, ушла в комнату. Вернулась с коробкой.

Старой. Потёртой. С рисунком – развилка в лесу, одна тропа в свет, другая в темноту.

Миша улыбнулся уголком рта.

– Серьёзно?

– Ага.

Она поставила коробку на стол, открыла. Внутри лежали доска с перегородкой посередине, две деревянные фишки – тёмная и светлая, колоды карт, песочные часы.

– Ты же хотела запеканку, – сказал Миша.

– Запеканка подождёт.

Она села напротив него, разложила доску так, чтобы перегородка была между ними. Светлая фишка – себе. Тёмную подвинула к нему.

– Твоя.

Миша взял фишку. Коснулся пальцами тёплого дерева.

– Давно не играли.

– Три недели.

– Много.

– Ага.

Она перетасовала колоды, разложила отдельно «События» и «Сомнения». Поставила часы. Посмотрела на него через доску – перегородка скрывала её руки, но не глаза.

– Ты первый.

Миша потянул карту «Событие». Прочитал про себя.

Лес. Ночь. Тропа уходит вниз, в овраг. Оттуда пахнет ежевикой.

Он поднял глаза на Юлю.

– Там тропа, – сказал он. – В овраг. Пахнет ежевикой.

Юля молча потянула «Сомнение». Прочитала. Замерла.

Часы потекли.

– Ты хочешь туда пойти? – спросила она тихо.

Миша посмотрел на неё. На её серо-голубые глаза, на прядь волос, выбившуюся из пучка.

– Нет, – сказал он. – Я хочу, чтобы мы пошли вместе.

Юля кивнула. Передвинула свою фишку вперёд.

– Верю.

На кухне запахло запеканкой. Таймер пискнул, но никто не встал.

Миша вытянул карту.

Прочитал. Замер. Посмотрел на неё поверх перегородки.

– Ну? – Юля ждала, подперев щеку рукой.

Он молчал.

Песок в часах потек.

– Миш.

– Сейчас.

Он встал, пошёл на кухню, выключил духовку. Достал форму с запеканкой – золотистую, пропахшую ванилью и детством. Ножом разрезал на две части, разложил по тарелкам. Нашёл вилки. Всё это – медленно, не спеша, как будто карта в руках не жгла.

Юля смотрела на него через проём. Не торопила. Знала – если молчит, значит, там что-то настоящее.

Миша вернулся с двумя тарелками. Одну поставил перед ней, вторую взял себе. Сел не за стол – на пол, прислонившись спиной к дивану. Пару раз дунул на горячий кусок, отломил вилкой, отправил в рот.

Юля слезла с табуретки, взяла свою тарелку и плюхнулась рядом. Тоже на пол, спиной к дивану, плечом к его плечу.

– Ну давай, – сказала она, жуя. – Что там?

Миша посмотрел на карту. Потом на неё.

– «Ты видишь свет в конце тропы. Но чем ближе ты подходишь, тем яснее понимаешь – это не свет. Это глаза.»

Юля перестала жевать.

Тишина повисла между ними. Только вилки звякнули о тарелки.

Она потянула карту «Сомнение». Прочитала. Долго смотрела на неё.

– Можно я не буду отвечать? – спросила тихо.

– Нельзя. Правила.

Она вздохнула. Отложила вилку.

– «Чьи это глаза?» – прочитала она вслух вопрос на своей карте. Посмотрела на Мишу. – Ты знаешь, чьи.

Он не ответил.

Юля подняла руку, убрала ему чёлку со лба. Как тогда, в кабинете. Как всегда.

– Той женщины, – сказала она. – В парке. Её глаза. Которые он вырезал.

Миша молчал.

– Я вижу их, когда закрываю свои, – сказала она. – Ты этого хотел? Правды?

Он покачал головой.

– Я хотел, чтобы ты сказала, что это не только у меня.

Юля посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

– У тебя. У меня. У нас.

Она взяла вилку, отломила ещё кусок запеканки.

– Верю, – сказала. – Двигай фишку.

Миша передвинул тёмную фишку вперёд.

Они ели молча. За окном начинал брезжить рассвет.

– Ещё партию? – спросила Юля.

– А запеканка?

– Утром доедим.

Миша усмехнулся.

– Ты просто хочешь выиграть.

– Я всегда хочу выиграть.

– Неправда. Ты хочешь, чтобы я выиграл.

Юля посмотрела на него. Улыбнулась – светло, устало, по-настоящему.

– Поэтому ты меня и держишь.

– Поэтому, – сказал он.

Она перетасовала колоды. Часы перевернулись снова.

Глава 7.5 ПРАВИЛА ИГРЫ «ПУТЬ»

Название: ПУТЬ

Суть: Двое игроков. Одна дорога. Один финиш.

Но вы не соперники. Вы – свидетели. Каждый ходит по своей стороне доски, но видит только половину пути. Чтобы пройти до конца, нужно рассказывать другому, что ты видишь. А другой – верить или не верить.

Коробка:

Старая, потёртая, как будто из 80-х. На крышке – рисунок: развилка в лесу, одна тропа уходит в свет, другая – в темноту. Никаких надписей, только мелко в углу: «Для тех, кто помнит».

Внутри:

Доска, разделённая посередине глухой перегородкой. Игроки сидят напротив друг друга и не видят поле соперника.

Две фишки – деревянные, грубой работы. Одна чуть темнее, одна чуть светлее.

Колода карт «События».

Колода карт «Сомнения».

Песочные часы на одну минуту.

Инструкция из одного предложения: «Дойди. Расскажи. Поверь».

Правила (устные, их передают друг другу):

У каждого своя сторона дороги. Ты видишь свои препятствия, ловушки, развилки. Противник – свои.

В свой ход ты тянешь карту «Событие». На ней – что-то случилось. Например: «Камень преградил путь» или «Кто-то зовёт из леса».

Чтобы пройти, ты должен объяснить сопернику, что происходит. Словами. Только словами. Он не видит карту.

Соперник тянет карту «Сомнение». На ней – вопрос. Например: «Ты врёшь?» или «Чего ты боишься на самом деле?».

Если соперник верит – ты двигаешься. Если нет – пропускаешь ход.

Песочные часы – на раздумья. Нельзя молчать больше минуты.

Выигрывают оба, когда встречаются на финише. Или никто, если один не доходит.

Особенность:

Карты «Сомнение» всегда задают вопросы, на которые нельзя ответить просто. Например:

«Что ты видел, чего не должен был видеть?»

«Кого ты хочешь обмануть – меня или себя?»

«Если бы ты мог стереть один день из памяти – какой?»

Карты «Событие» – это всегда метафоры.

«Тропа раздваивается. Запах ежевики слева. Тишина справа.»

«Красное пятно на листьях. Подойдёшь?»

«Кто-то идёт за тобой. Оглянешься?»

«ПУТЬ» – это игра о том, как мы проходим через жизненные трудности (события) и как наши страхи и тайны (сомнения) влияют на тех, кто идет рядом. Это игра про эмпатию, честность и ценность слов.

Глава 8 –Утро. Новости. Тишина

Утро вползло в комнату серым светом и голосом диктора из телевизора.

Юля сидела на диване, поджав ноги, с кружкой остывшего чая в руках. На экране мелькали кадры – дороги, пробки, сводка погоды. Обычное утро обычного города.

Миша спал рядом.

Сидел в углу дивана, откинув голову на спинку, и спал. Руки сложены на груди, лицо расслабленное, без той настороженности, которая не отпускала его на работе. Чёлка упала на глаза, но он даже не шевелился.

Юля покосилась на него.

Хотела убрать волосы – как он делал ей сотни раз. Но не стала. Пусть спит.

Телевизор бубнил своё.

«…вчера вечером в Центральном парке было обнаружено тело женщины. По предварительным данным, следов насильственной смерти не обнаружено. Правоохранительные органы устанавливают личность погибшей…»

Юля замерла.

На экране показали парк – размыто, издалека, без подробностей. Никаких трупов, никаких лиц. Только жёлтая лента и оперативников в форме.

Она смотрела, не отрываясь.

«…эксперты не исключают, что смерть наступила в результате естественных причин…»

– Врёте, – сказала она тихо.

Миша не проснулся. Только шевельнул губами во сне.

Юля перевела взгляд на него. Потом опять на экран.

«…жителей просят сохранять спокойствие и не поддаваться панике…»

Она усмехнулась. Паника. Если бы они знали.

Диктор переключился на следующую тему – новые тарифы ЖКХ, что-то про воду, про плановые отключения. Жизнь продолжалась.

Юля отпила холодный чай, поморщилась, поставила кружку на пол.

Миша спал.

Она смотрела на него долго. На его руки, на дешёвые часы с кожаным ремешком, на деревянный браслет с иконами, который сдвинулся чуть выше локтя. На лицо – спокойное, мальчишеское, совсем не то, которое она видела вчера в свете ламп над трупом.

– Миш, – позвала шёпотом.

Он не ответил.

– Спи, – сказала она сама себе.

Взяла телефон, открыла фотографии.

Вчерашние. Женщина на скамейке. Пустые глаза. Руки с крест-накрест порезанными пальцами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.