Ольга Риви, Вадим Фарг
Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя

Copyright

* * *

Глава 1

Дверь номера с табличкой «Люкс» за нами захлопнулась и я прижалась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как сердце колотится от злости, перебивая даже пульсацию в висках. Перед глазами всё ещё стояла эта картина, кабинет Пал Палыча, перепуганное лицо нашего директора и Елена Викторовна. «Пакман» в юбке, и её оценивающий взгляд, который разглядывал мясо на рынке. Где тут филе, а где обрезки.

Странно! Что со мной сделали эти люди. Миша, директор и весь персонал санатория, что мне не всё равно на них. С Мишей, допустим, понятно… Но сегодня, с появлением реальной угрозы для всех, я приняла этот вызов, как свой, личный. А вот к Мише ещё будут вопросы.

– Марин, ты сейчас дырку в двери просверлишь, – раздался низкий, с хрипотцой голос.

Я вздрогнула и отлипла от двери. Михаил уже сидел в своей любимой, до неприличия растянутой позе, ноги широко расставлены, руки свисают с подлокотников, голова откинута назад. На фоне мебели с гнутыми ножками и тяжелых бархатных штор цвета пыльной розы он смотрелся чужеродным элементом. Как викинг, случайно забредший в будуар императрицы.

Внешне он казался расслабленным, этакая гора спокойствия в красном свитере. Но, за этот месяц, я узнала его слишком хорошо. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник. Он был как взведённая пружина, готовая распрямиться и снести всё на своём пути.

Я начала мерить шагами комнату. Шпильки моих ботильонов выбивали нервный ритм по паркету.

– Ты видел её? – выдохнула я, резко разворачиваясь на каблуках. – Нет, ты видел? Она же не просто приехала наводить свои порядки. Она приехала нас «жрать».

Миша приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на меня.

– Видел, Марин. Трудно не заметить женщину, которая страшнее атомной войны и смотрит на людей, как на бактерии под ободком унитаза.

– Почему ты молчал? – Я всплеснула руками, чуть не задев пыльный абажур, нависающую над столом. – Нет, я конечно понимаю, мы ещё не настолько близки, чтобы делиться сокровенным. Но, Миша, тридцать процентов! Тридцать процентов акций этого санатория! Ты понимаешь, что это значит?

Я остановилась напротив него, уперев руки в бока. Мои пальцы впились в ткань брюк.

– Ты почти совладелец, Миша! Ты же можешь выкинуть её за шиворот, со своими хотелками! И почему ты живёшь в той каморке за кухней, где из удобств только раковина и вид на задний двор? – Я обвела рукой пространство «Люкса». – Ты мог бы жить здесь! Ну, или хотя бы в номере, где не дует из всех щелей, и где не нужно спать в обнимку с обогревателем!

Миша хмыкнул, наконец-то выпрямляясь. Его тёмные глаза с прищуром скользнули по лепнине на потолке, изображающей пухлых купидонов с лицами передовиков производства.

– Марин, побойся бога, – его губы тронула кривая усмешка. – Ты посмотри на этот версаль местного разлива. Тут лепнина на мозг давит. Золотые кисти на шторах, ковёр с дурацким орнаментом. Я бы тут через два дня повесился на этих самых шторах от тоски.

Он почесал небритую щёку и с совершенно серьёзным видом добавил:

– А у меня в каморке, какой никакой, а уют. Мох в углу экологически чистый растёт, между прочим. Паук Валера опять же. Мы с ним уже породнились, он мне по вечерам моральную поддержку оказывает. А здесь что? Купидоны? Они ж на меня смотрят, как налоговая инспекция.

Я фыркнула, чувствуя, как злость начинает потихоньку отступать, уступая место привычному теплу, которое всегда разливалось в груди рядом с этим невозможным мужчиной.

– Валера у него, – проворчала я, подходя ближе и опускаясь на край дивана. – Ладно, принимаю твою иронию за шок. Ты не исправим, Лебедев.

– Какой есть, – развёл он руками. – Прежде чем Лену выкидывать, нужно сначала хорошенько подумать. Там много нюансов.

– Миша, она не отстанет, – мой голос стал тише и серьёзнее. – Я знаю таких женщин. Это московская порода. Акулы в человеческой коже. Она уже провела аудит и знает про твои акции. Я уверена, что она прям сейчас готовит план, как с тобой воевать.

Миша перестал улыбаться. Лицо его закаменело, превратившись в ту самую маску, которую он носил, когда мы только познакомились. Маску человека, который привык выживать во льдах, где любая ошибка стоит жизни.

– Это не твоя война, Марин, – глухо произнёс он, не глядя на меня. – Тебе не нужно в это ввязываться. У тебя кухня, меню, твои текстуры и эспумы. Оставь Лену мне. Я сам разберусь.

– Ещё чего! Я только недавно тут порядок навела, чтобы пришла какая-то и указала мне на дверь? – я скептически выгнула бровь. – Кстати, как «воевать» будешь? Будешь кидаться в неё замороженными пельменями? Или закроешься в подвале и будешь ждать, пока она уйдёт?

Он резко встал. В тесной комнате сразу стало мало места. Миша подошёл к окну, за которым сгущались синие карельские сумерки. Его широкая спина в вязаном свитере закрывала половину обзора.

– Я знаю её лучше, чем кто-либо, – сказал он, глядя на заснеженные ели. – Она уничтожает всё, к чему прикасается. Я не хочу, чтобы она коснулась тебя. Собирай вещи, Марин. Поезжай в город, пережди пару недель. Или в Москву. Там безопасней будет.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна возмущения. Ах, вот как? Спрятать меня? Услать подальше, как ребёнка, пока взрослые дяди и тёти будут делить активы?

Я встала и подошла к нему, развернув к себе лицом. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Лебедев, ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, – процедила я, чеканя каждое слово. – Я выжила на кухнях лучших ресторанов Москвы, где шеф-повара швыряли в меня ножами, а критики смешивали с грязью за лишний грамм соли. Я прошла через развод, потерю карьеры и ссылку в эту глушь. Ты думаешь, меня можно напугать какой-то наманикюренной стервой в «Шанели»?

Я ткнула пальцем в его твёрдую грудь.

– Я таких, как твоя Лена, ела на завтрак. Без гарнира и соуса. Она думает, что она хищник? Пусть попробует укусить. Я ей зубы пересчитаю и счёт выставлю. Как раз мне, в этом замесе, самое место.

Миша посмотрел на меня с тревогой и накрыл мою ладонь своей огромной, шершавой рукой, испещрённой шрамами от обморожения.

– Ты не понимаешь, Марин, – тихо сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, от которой у меня защемило сердце. – Дело не в деньгах. И не в санатории. Лена, она как… вампир. Ей физически больно видеть, что «жертва» выжила. Что я не спился, не сдох под забором, не превратился в овощ после того, как она меня вышвырнула.

– Слушай, а за что она так тебя ненавидит? – тихо, почти шёпотом спросила я. – Это же тупо, вернуться сюда, чтобы тебя «доесть».

– Ну-у, не лично меня, – чуть отстранился он. – Просто моё участие в этом мероприятии лишь приятное совпадение. На аперитив – санаторий, а я на десерт.

Миша чуть расслабился и притянул меня к себе за руку.

– Я сделал то, что она просила не делать. Вместо того, чтобы сидеть на кафедре, преподавать и сторожить её юбку, я уехал в экспедицию, – Михаил усмехнулся, смотря куда-то в даль. – От меня ждали быстрого роста в карьере, не покидая дома. Но так не бывает.

– Правильно я понимаю, надо было всё и сразу?

– Наверное, да. Я сильно не вдавался в подробности, – Миша погладил меня по щеке. – За то, что я хотел блестящую карьеру учёного, меня обвиняли во всем подряд, «всю жизнь на тебя положила…», «пока ты там… я тут…». В общем, даже не хочу в эту грязь тебя посвящать.

– Стандартная классика. Как у всех, – я погладила его по щеке, в ответ.

– А я не хотел «как у всех».

Он перехватил мою руку и сжал чуть сильнее, но бережно, боясь причинить боль.

– Она увидела, что я счастлив. Что у меня есть дело, есть друзья. Что у меня есть ты. И это бесит её больше всего. Акции ей не интересны, Марин. Она пришла, чтобы доказать, что я ничтожество. Чтобы отобрать всё, что мне дорого, и посмотреть, как я сломаюсь. Второй раз.

Я смотрела в его тёмные глаза, цвета таёжного озера и видела там усталость человека, который слишком долго держал оборону в одиночку.

– Ну, тогда ей придётся очень постараться, – твёрдо сказала я, переплетая свои пальцы с его. – Потому что «второго раза» не будет. Я не позволю. Мы ей устроим такую «кухню», что у неё несварение случится.

Миша смотрел на меня несколько секунд, потом уголки его глаз собрались в морщинки. Он коротко, хрипло рассмеялся.

– Чёрт возьми, Вишневская. Иногда мне кажется, что ты опаснее любого медведя-шатуна.

– Приму за комплимент, – парировала я.

Атмосфера в комнате немного разрядилась. Миша наклонился ко мне, и я, повинуясь инстинкту, подалась вперёд, ожидая поцелуя. Но он замер в сантиметре от моих губ.

– Мне нужно проветрить мозги, – резко сказал он, отстраняясь.

Я моргнула, чувствуя себя так, словно у меня из-под носа убрали самое вкусное блюдо.

– Что?

– Проветриться, – повторил он, уже шагая к двери. Движения его стали резкими, порывистыми. – Слишком много…всего. Мне нужен воздух. Не скучай тут с купидонами.

Дверь хлопнула, и я осталась одна посреди безвкусной роскоши номера «Люкс». В комнате всё ещё витал запах Миши, который сейчас отчаянно пытался сбежать от своих призраков в ледяную ночь.

Я опустилась в кресло, где он только что сидел, и провела рукой по ещё тёплому подлокотнику. В голове крутилась одна мысль: он сказал, что ему нужно «проветрить мозги», но глаза у него были, как у зверя, который почуял кровь.

– Ничего, Миша, – прошептала я в пустоту, глядя на пухлого амура на потолке. – Проветривайся. А я пока наточу ножи. Война так война.

* * *

Ручка двери моего номера медленно, с противным скрипом, достойным фильма ужасов категории «Б», опустилась вниз. Я замерла, сжимая в руке единственное оружие, которое попалось под руку, тяжёлую фарфоровую статуэтку пастушки, чьё лицо выражало крайнюю степень дебильного восторга. Если это Лена вернулась добавить яда, то пастушка познакомится с её идеально уложенным затылком.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась лысеющая голова Пал Палыча.

– Марина Владимировна… – прошептал он, опасливо косясь вглубь номера, будто ожидал увидеть там засаду спецназа. – Можно? Миша… Михаил ушёл?

Я выдохнула, возвращая пастушку на полку и жестом пригласила директора войти.

– Заходите, Павел Павлович. Проветриться решил.

Пал Палыч бочком протиснулся в номер, стараясь ступать неслышно, хотя его ботинки предательски скрипели на паркете. Он огляделся и рухнул на стул, стоящий у стены.

– Выпить хотите? – спросила я, заметив, как у него дрожат руки. – В мини-баре есть коньяк. Судя по слою пыли на бутылке, он там стоит со времён Олимпиады-80, так что выдержка отличная.

– Нет-нет, – он замахал руками, но потом передумал. – А хотя… Давайте. Грамм пятьдесят. Для сосудов.

Я плеснула янтарную жидкость в пузатый бокал. Директор выпил залпом, занюхал рукавом пиджака и посмотрел на меня глазами побитого спаниеля.

– Марина Владимировна, это катастрофа, – выдохнул он. – Это конец. Елена Викторовна… она же не просто так приехала. Она же нас всех… в порошок.

– В муку, Пал Палыч, – поправила я, присаживаясь напротив. – В муку тонкого помола. А потом сделает из нас клёцки. Но вы-то чего так трясётесь? Вы директор, лицо официальное. Вас она, может, и не тронет. Сменит вывеску, а вас оставит скрепки перебирать.

Директор горько усмехнулся. В этот момент он вдруг перестал быть похожим на карикатурного чиновника и показался мне просто уставшим, испуганным пожилым человеком.

– Директор… – протянул он. – Эх, Марина. Какой я директор? Я так, флюгер. Куда ветер подует, туда и скриплю. А ветер здесь всегда дул со стороны Михаила Александровича.

Он снял очки и начал протирать их полой пиджака.

– Вы ведь знаете историю? Семь лет назад, я сюда пришёл простым бухгалтером устраиваться. Санаторий лежал в руинах, как после бомбёжки. Денег нет, отопления нет, крыша течёт. А Миша… он тогда только вернулся с Севера. Решил осесть, у него тут родня какая-то осталась. Бабушку кажется досматривал, не помню уже. Михаил выкупил долги санатория. На те самые «северные» деньги, что заработал на квартиру в Москве и на… – Пал Палыч запнулся, видимо, вспомнив про Лену, – …на жизнь. В Москву передумал возвращаться. Сказал, что я там один делать буду, и вложил всё сюда.

Я слушала, боясь перебить. Миша никогда не любил говорить о прошлом. Для него жизнь делилась на «до» льда и «после». Хоть этот эпизод был уже «после», всё равно молчал.

– Я тогда ему говорю: «Михаил Александрович, так вы теперь хозяин! Садитесь в кресло, командуйте». А он посмотрел на меня так, что мне захотелось под стол залезть, и говорит: «Нет, будешь ты директором. Свети лицом, подписывай бумажки, кланяйся комиссиям. А я буду… функционировать. Я уже на руководил, больше не хочу рисковать людьми».

– Человек-функция, – прошептала я.

– Именно, – кивнул Пал Палыч, водружая очки обратно на нос. – Он взял на себя всё, что нужно делать руками и головой, но так, чтобы никто не видел. Трубы, проводка, поставщики, ездил и со всеми договаривался, добился финансирования… Миша решал проблемы тихо, как тень. Ему нравилось быть никем. Простым завхозом, которого можно не замечать.

Директор подался вперёд, понизив голос до шёпота:

– Но сейчас… Я боюсь, Марина Владимировна. Не Лену я боюсь. Я Мишу боюсь.

Я удивлённо вскинула брови.

– Мишу? Нашего Таёжного медвежонка, который паукам имена даёт?

– Вы не видели его тогда, – Пал Палыч зябко поёжился. – Когда он понял, что наука для него закрыта. Он не кричал и не пил. Он просто работал. Сутками. Валил лес, таскал камни, ломал стены кувалдой. В нём столько силы нерастраченной, столько злости на судьбу было… Он её запер внутри, как бетонный саркофаг в Чернобыле. А Клюев сначала расшатал этот саркофаг, а теперь Лена приехала с отбойным молотком.

Он посмотрел на меня с мольбой:

– Если Миша сорвётся… Если он решит воевать с ней по-настоящему… Щепки полетят, Марина Владимировна. И до Москвы долетят, и нас с вами зашибёт. Он же если начнёт рубить, то не остановится. Он либо себя уничтожит, либо всё вокруг.

Я представила Мишу, каким видела всего полчаса назад. Спокойного, ироничного, но с глазами, в которых плескалась ледяная ярость.

– Ну, Пал Палыч, – сказала я, поднимаясь и расправляя несуществующую складку на юбке. – Тогда у него не было меня. А я, знаете ли, отличный мотиватор. Как-нибудь его успокою.

Я подошла к директору и положила руку ему на плечо. Пиджак у него пах выпечкой. Наверное, опять у тёти Вали на кухне пирожками утешался.

– Я его не для того приручала, чтобы он сейчас всё разнёс. У меня методы проверенные, где пряником, а где и сковородкой могу аргументировать.

Пал Палыч слабо улыбнулся, вставая.

– Вы сильная женщина, Марина Владимировна. «Стальная леди», как вас Люся называет. Может, и удержите. Только… Лена ведь знает, куда бить. Она его прошлое. А с прошлым воевать труднее всего.

Он ушёл, снова тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась стоять посреди номера, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Пал Палыч был трусом, да. Но дураком он не был.

Мне вдруг стало невыносимо душно в этом «Люксе» с запахом старого ковра и чужих страхов. Я подошла к балконной двери. Она поддалась с трудом, осыпав меня хлопьями облупившейся белой краски. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая щёки. Карельская ночь была чернильно-синей. Снег во дворе искрился под светом единственного фонаря. Вид был сказочным.

Я обхватила себя руками, жалея, что выскочила в одной блузке. Но уходить не хотелось. Я всматривалась в тёмную кромку леса, окружавшего санаторий плотным кольцом. Где-то там сейчас бродил Миша. После слов директора мне стало не по себе.

Интересно, что сейчас делал Михаил? Пинал сугробы? Орал на луну? Или просто стоял, прижавшись лбом к шершавой коре сосны, и пытался остудить тот пожар, который устроила в его душе бывшая жена?

Я знала этот его «режим автопилота». Пал Палыч был прав. Миша сейчас перебирал в голове варианты. Не как завхоз, а как учёный. Анализировал данные. С одной стороны, бывшая жена, рейдерский захват, угроза уничтожения санатория и всего, что ему было дорого. С другой я, директор, персонал. А цель была простой, нейтрализовать угрозу.

Вдруг на границе света и тени, там, где начиналась тропинка к лесу, что-то шевельнулось. Я прищурилась. Из темноты выплыла огромная, разлапистая тень. Сначала мне показалось, что это лось, они тут бродили так же свободно, как хипстеры по Патриаршим. Но потом тень обрела очертания. Это был Миша.

Он шёл тяжёлой, размеренной походкой. Но самое странное было не в том, как он шёл, а в том, что он нёс.

На его правом плече лежала огромная, метра три в длину, сухая ель. Корневище, все в земле и снегу, волочилось сзади, оставляя глубокую борозду.

Он тащил эту махину так, словно это была вязанка хвороста.

– Господи, Миша… – выдохнула я, чувствуя смесь изумления и страха.

Это было его успокоительное. Кто-то пьёт валерьянку, кто-то бьёт посуду. Михаил Александрович Лебедев выкорчёвывает деревья голыми руками. Чёрный юмор ситуации заключался в том, что дров у нас было завались, целый сарай. Но ему, видимо, нужно было именно это дерево.

Он дошёл до освещённого пятачка перед входом и остановился. Сбросил ель с плеча. Глухой удар о промёрзшую землю разнёсся в тишине. Миша выпрямился, хрустнул шеей и отряхнул перчатки.

И тут дверь главного корпуса открылась. На крыльцо вышла Елена Викторовна.

Сверху мне было видно всё, как в театре с царской ложи. Она была в накинутой на плечи шубе, разумеется, такой длины, что ею можно было укрыть небольшую деревню. В руке дымилась тонкая сигарета.

Она замерла на верхней ступеньке, увидев Мишу с деревом.

Они стояли друг напротив друга. С одной стороны, лощёная бизнес-леди, пахнущая деньгами и властью. С другой взъерошенный мужик в простой куртке, от которого шёл пар, и рядом с которым валялась трёхметровая ель.

Немая сцена.

Я не слышала, что они говорили. Но я видела позу Лены. Она сделала затяжку, выпустила дым вверх и медленно, с грацией кобры, спустилась на одну ступеньку ниже.

Миша не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел на неё. И в этой его неподвижной позе было больше угрозы, чем если бы он замахнулся на неё этим самым деревом.

– Ну что, Леночка, – прошептала я, сжимая холодные перила балкона. – Подавишься. Кость в горле застрянет.

Миша вдруг сделал шаг вперёд. Лена не отступила, только вскинула подбородок.

Воздух между ними, казалось, заискрил. И я поняла, что Пал Палыч ошибся. Миша не будет срываться и кричать. Он просто перешёл в состояние абсолютного холода, которого я боялась больше всего.

Он что-то сказал ей, коротко. Одно или два слова. Лена дёрнулась, словно от пощёчины, и сигарета выпала из её пальцев в снег.

Миша просто подхватил своё дерево за ствол и поволок его к чёрному входу, даже не оглянувшись. А Лена осталась стоять, глядя ему в спину, и я готова была поклясться своей звездой Мишлен, что впервые, за день, увидела в её позе растерянность. Я вернулась в комнату и плотно закрыла балконную дверь. Меня трясло, но не от холода.

Битва началась. И, кажется, мой медведь только что сделал первый ход. Е-2 – Е-4 елью по голове

Глава 2

Я стояла на кухне у своего стола в «холодной зоне», перебирая пучок тимьяна. Пальцы двигались механически, отделяя нежные листики от жестких стеблей, но мысли были далеко.

Они были там, в кабинете директора, где сейчас сидела Елена Викторовна.

Пал Палыч влетел на кухню, как ошпаренный кот. Вид у него был жалкий.

– Марина Владимировна! – зашипел он, оглядываясь на дверь. – Это не женщина. Это… это самоуправство в чистом виде!

Он рухнул на табурет, предназначенный для чистки картошки.

– Выгнала? – спросила я, не отрываясь от тимьяна.

– Хуже! – Пал Палыч вытер испарину со лба. – Сказала «Павел Павлович, ваш кофе напоминает помои, которыми моют палубу. Сделайте нормальный, а пока вы будете искать зерна в этой глуши, я поработаю с документами. В моём кабинете». В «моём» кабинете, Марина! Она села в моё кресло, ноги на стол закинула… И смотрит так, будто я не директор, а таракан, который случайно выжил после дезинсекции.

Я отложила зелень и вытерла руки полотенцем.

– А чего вы ожидали? Она же «Акула», которая жрёт пространство. Сначала кабинет, потом коридор, потом доберётся до моей кухни.

– Она странная какая-то, – вдруг сказал директор, понизив голос. – Сидит, бумаги смотрит, а сама в окно косится. Туда, где Миша дрова колол полчаса назад.

Я напряглась. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

– И как смотрит?

– Как… – Пал Палыч помялся, подбирая слово. – Как голодная щука на жирного карася. Знаете, Марина Владимировна, я старый бюрократ, я в людях разбираюсь. Она злая, да. Но она… взволнованная какая-то. Глаза блестят, ноздри раздуваются. Увидела Мишу с этим бревном, и её аж передернуло. Я думал, от отвращения, а потом смотрю – нет. Она же на него запала! По второму кругу!

Меня словно ледяной водой окатили. Я вспомнила ту сцену на крыльце. Миша, пар, валящий от его разгоряченного тела, щетина, этот дикий взгляд и огромная ель на плече. Таёжный Аквамен, как сказал бы кто-то из моих московских су-шефов.

Для Лены, привыкшей к рафинированным мальчикам в костюмах от «Armani», нынешний Миша был шоком. Она помнила его сломленным интеллигентом с обмороженными руками. А увидела мужчину, который может голыми руками свернуть шею быку. Или ей.

И её это завело.

– Отвратительно, – выплюнула я, швырнув полотенце на стол. – Просто отвратительно.

– Она требует шеф-повара, – пискнул Пал Палыч. – Сказала «Пришлите мне того, кто отвечает за кормёжку. Лично». Не «Марину Вишневскую», заметьте. А «персонал».

– Персонал, значит? – Я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает боевая злость. – Ну что ж. Будет ей персонал.

Я подошла к зеркалу, висевшему у входа. Поправила китель. Застегнула все пуговицы до самого горла. Стянула волосы в ещё более тугой узел. Никакой косметики, кроме лёгкого блеска для губ.

– Я пойду, Пал Палыч. А вы сварите ей кофе. И добавьте туда щепотку кардамона. Это убивает запах дешевизны, если зерна старые.

* * *

Кабинет директора изменился. Всего за час Лена умудрилась превратить уютную, хоть и бестолковую обитель Пал Палыча в филиал «Москвы-Сити». Жалюзи были плотно закрыты, отсекая серый карельский день. На столе идеальный порядок. Никаких бумажек, чашек с недопитым чаем или крошек от печенья. Только тонкий ноутбук и стопка папок.

Лена сидела в кресле директора. Вернее, она в нём «правила». Пиджак она сняла, оставшись в шёлковой блузке цвета слоновой кости, которая вызывающе облегала её фигуру.

Когда я вошла, она даже не подняла головы. Продолжала печатать что-то на клавиатуре, цокая длинными, хищными ногтями.

– Я просила кофе, а не повара, – бросила она, не глядя на меня. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой. Голос женщины, которая привыкла, что её слушают.

– Кофе варится. А я здесь, потому что у меня скоро заготовка, и тратить время на ожидание аудиенции я не намерена, – холодно ответила я, оставаясь стоять у двери. Садиться мне никто не предлагал.

Лена перестала печатать. Медленно, очень медленно она подняла голову. Её глаза скользнули по мне оценивающе, сверху вниз. От моих ортопедических сабо до высокого воротника кителя.

– А, Вишневская, – протянула она, откидываясь на спинку кресла. На её губах, накрашенных той же кроваво-красной помадой, появилась презрительная усмешка. – Звезда Мишлен в изгнании. Слышала, слышала. Майонезный скандал, да? Как прозаично.

– У вас устаревшая информация, – парировала я, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. – Я здесь по контракту. Поднимаю уровень гастрономической культуры в регионе.

– Гастрономической культуры? – Она рассмеялась. Смех был короткий и сухой, как треск ломающейся ветки. – В санатории для пенсионеров, где предел мечтаний – это манная каша без комочков? Не смеши меня, Марина. Ты здесь прячешься. Как и он.

Она кивнула на окно, за которым, я знала, где-то ходил Миша. И в этом кивке, в том, как изменилось её лицо при упоминании бывшего мужа, я увидела то, о чём говорил Пал Палыч.

Взгляд хищницы.

Она не просто хотела отобрать у него санаторий. Она хотела «его». Того нового Мишу, которого увидела на крыльце. И теперь её самолюбие, её жадность и, о боже, её либидо сплелись в один тугой, пульсирующий узел.

– Он изменился, правда? – вдруг спросила она, и тон её стал почти интимным, вкрадчивым. – Я помню его другим. Мягким. Интеллигентным. Руки у него были… музыкальные. А теперь? Медведь. Грубый и неотесанный.

Она взяла со стола карандаш и начала медленно крутить его в пальцах.

– Знаешь, Марина, я всегда любила сложные проекты. Брать что-то убыточное, разрушенное и превращать в актив. Миша сейчас очень интересный актив.

Меня затошнило. Физически. От запаха её дорогих духов, которые заполняли всё пространство, вытесняя запах старой бумаги и пыли. От того, как она говорила о живом человеке, как о строчке в балансовом отчёте.

– Михаил Александрович – не актив, – отчеканила я, делая шаг вперёд. – И не проект. Он человек, которому вы сломали жизнь. А теперь вернулись доломать то, что уцелело?

Лена резко выпрямилась. Карандаш в её руке хрустнул и переломился пополам. Игривость исчезла, уступив место ледяной деловитости.

– Не драматизируй, повариха. Жизнь ему сломала его собственная глупость и геройство. Я лишь минимизировала свои риски. Но сейчас не об этом.

Она швырнула обломки карандаша в корзину.

– Я провела предварительный аудит. Цифры удручающие. Но потенциал есть. Земля, лес, озеро. Если снести эту богадельню и построить нормальный загородный клуб…

– Снести? – переспросила я. – Здесь люди, Елена Викторовна. Персонал, гости.

– Расходы, – поправила она. – Это называется расходы. И ты, Марина одна из самых больших статей расходов. Я посмотрела ведомости. Твоя зарплата, закупка продуктов… Трюфельное масло? В Карелии? Серьёзно?

Она встала и обошла стол, присев на край столешницы. Теперь она была ближе, и я видела, как расширены её зрачки.

– Я не собираюсь воевать с тобой, Вишневская. Ты мне не ровня и не соперница. Ты просто функция. Пока ты готовишь вкусно – ты здесь. Как только станешь мне невыгодна, то вылетишь вслед за Пал Палычем.

Она подошла ко мне почти вплотную. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения орал: «Беги!».

– Но я не дура, – продолжила она, понизив голос. – Я знаю, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Банально, но работает. Особенно с такими дикарями, как мой бывший муж. Ты его кормишь. Ты создаешь ему уют. И его греешь.

Её глаза сузились.

– Но грелки меняют, когда они остывают. Или когда покупают климат-контроль.

– Я не грелка, – тихо сказала я. – И Миша не купится на ваш климат-контроль. Он любит живой огонь. А вы, Елена Викторовна холодная и мёртвая внутри. Вы даже еду не чувствуете, вы калории считаете.

Лена улыбнулась. Улыбка вышла страшной.

– А мы проверим, Марина. Мы проверим.

Она вернулась за стол, снова превращаясь в железную леди.

– Всё, аудиенция окончена. Но у меня есть первое поручение для тебя. Как для наёмного сотрудника.

Она вытащила из принтера свежий лист бумаги.

– Я хочу видеть полное меню. И технологические карты. Я хочу понять, чем вы тут кормите моего… – она сделала паузу, смакуя слово, – …партнёра. И мне приготовь что-нибудь на ужин. Лично для меня. Я хочу понять, стоит ли твоя стряпня тех денег, которые Миша на тебя тратит.

– Что именно приготовить? – спросила я сквозь зубы.

– Удиви меня, – бросила она, снова утыкаясь в ноутбук. – Сделай так, чтобы я поняла, почему он выбрал тебя. А не, скажем, доширак или Люсю.

Я развернулась на каблуках, чувствуя, как горят щеки.

– Будет вам удивление, Елена Викторовна, – прошептала я уже в коридоре. – Такое удивление, что вы его долго не забудете.

Я шла по коридору обратно на кухню, и в голове у меня уже складывался пазл. Она хочет войны? Она её получит. Она хочет меню? Я ей устрою дегустацию.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что я увидела в её глазах, когда она говорила о Мише. Она не просто хотела отобрать у него деньги. Она хотела вернуть власть над ним. Она увидела в нём силу, которой ей не хватало в её пластиковом московском мире, и теперь собиралась эту силу присвоить.

В кармане завибрировал телефон. Смс от Миши: «Ты как? Живая? Не выходи из кухни, я скоро буду».

* * *

«Если мужчина говорит, что ему нужно побыть одному, это значит, что ему просто нужно время перезарядить свою внутреннюю батарейку. Но если этот мужчина – Михаил Лебедев, то „побыть одному“ обычно означает, что он пошёл сворачивать горы или чинить котёл».

Люся влетела на кухню так, будто за ней гналась стая волков, ну или как минимум наша бухгалтерша с требованием пересчитать накладные. Её начёс съехал набок, а в глазах плескался первобытный ужас, смешанный с восторгом человека, наблюдающего за крушением поезда.

– Марина Владимировна! – выпалила она, тормозя у моего разделочного стола и чуть не сбивая локтем миску с опарой. – Там… Она! Королева-мать! Требует!

Я спокойно продолжала вымешивать тесто. Оно было тёплым и податливым, в отличие от той ледяной статуи, что сейчас оккупировала кабинет директора.

– Люся, дыши, – посоветовала я, не поднимая головы. – Кто требует? И главное, чего? Если добавки манной каши, то она закончилась ещё в восемь утра.

– Елена Викторовна! – Люся перешла на шёпот, хотя на кухне, кроме нас и глуховатой тёти Вали, никого не было. – Она сказала: «Передайте вашей поварихе, что моё терпение не безгранично. Я жду меню и дегустационный сет через пятнадцать минут». И посмотрела так… ух! Я думала, она меня взглядом испепелит.

Я стряхнула муку с рук и посмотрела на часы. Тесто для булочек Бриошь подходило. Это святой процесс. Его нельзя прерывать ради капризов какой-то московской стервы, даже если она приехала на машине стоимостью в годовой бюджет всего нашего района.

– Люся, передай Елене Викторовне следующее, – я говорила медленно и четко, чтобы официантка запомнила каждое слово. – У меня подходит тесто. Бриошь не терпит суеты и истерик. Это раз. Второе – я не нанималась к ней в личные повара. Я шеф-повар санатория, и у меня по расписанию ужин для ста двадцати человек. Если она голодна в общем зале сегодня отличные котлеты по-киевски.

Люся округлила глаза до размеров блюдец.

– Вы… вы правда хотите, чтобы я ей это сказала? Она же меня уволит! Или съест!

– Не съест, она на диете, – усмехнулась я. – А уволить тебя может только директор. А Пал Палыч сейчас, я подозреваю, забаррикадировался в архиве. Иди, Люся. Скажи, что я занята. У меня тут… высокие технологии.

Официантка перекрестилась, я не шучу, и попятилась к выходу. А я вытерла руки, сняла фартук и, убедившись, что Вася присмотрит за тестом, направилась к чёрному ходу.

Мне нужно было в другое место. В «его» царство.

* * *

Котельная санатория «Северные Зори» была отдельным миром. Это было сердце здания, и за его ритмом следил мой личный кардиолог, Михаил Лебедев.

Я нашла его в дальнем углу, у огромного, пузатого котла, который выглядел как стимпанк-монстр. Миша стоял ко мне спиной, что-то подкручивая огромным гаечным ключом. Свитер он снял, оставшись в своей неизменной нательной майке, которая открывала вид на его широкие плечи.

На предплечьях, там, где кожа была особенно светлой, вились белые, неровные шрамы. Видимо следы того самого льда.

Он не слышал, как я вошла, гул в котельной стоял приличный. Я подошла тихо, как кошка, и обняла его сзади, прижавшись щекой к горячей, влажной спине.

Миша вздрогнул, мышцы под моими руками мгновенно стали каменными.

– Тихо, медведь, свои, – прошептала я ему в лопатку.

Он выдохнул, расслабляясь, и опустил ключ на пол. Глухой лязг металла утонул в шуме воды в трубах. Миша развернулся в моих объятиях, но рук не поднял, они были в масле и саже.

– Ты чего здесь? – голос у него был хриплый, уставший. – Тебя там, говорят, на ковёр вызывали. К самому главнокомандующему.

– У меня тесто на бриоши, – пожала я плечами, глядя ему в глаза. Тёмные, глубокие, сейчас они смотрели на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. – И вообще, я предпочитаю общество суровых бородатых мужчин, а не истеричных женщин.

– Я грязный, Марин, – он попытался отстраниться, показывая свои чёрные ладони. – И злой. Не подходи, испачкаешься.

– А я не боюсь, – я перехватила его запястья.

Я поднесла его правую руку к губам и поцеловала старый, белесый шрам, пересекающий костяшки.

Миша замер. Я чувствовала, как мелко дрожит его рука в моей.

– Марин, не надо, – тихо сказал он, но руку не отдёрнул.

– Надо, – я поцеловала второй шрам, на запястье. – Это карта твоих сражений, Миша. И я люблю каждый миллиметр этой карты.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Поэтому я улыбнулась и ткнулась носом в его плечо.

– Знаешь, Лебедев, если ты сейчас не перестанешь смотреть на меня, как на икону, я тебя прямо здесь на этом котле…

– Марин! – он хохотнул, и напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло. – Тут же Валера смотрит, он ещё маленький, только паутину плести научился нормально. И камеры.

– Валера отвернётся, а камеры запотеют, – парировала я.

Миша покачал головой, но в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

– Не делай этого, Вишневская, – пробурчал он, наконец-то осторожно обнимая меня, стараясь не касаться одежды грязными ладонями, а прижимая локтями. – Я же сейчас замурчу. А завхозам по штатному расписанию мурчать не положено. Авторитет перед сантехниками потеряю.

– Ничего, скажем, что это котёл вибрирует, – прошептала я.

В этот момент в кармане его рабочей куртки, висевшей на гвозде рядом, заорал телефон. Мелодия была старая, какая-то «древняя» рок-группа. Очень подходило к обстановке.

Миша нехотя выпустил меня из объятий, вытер руки ветошью и выудил трубку. Взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало серьёзным. Маска «Медведя» вернулась.

– Да, Саня, – он нажал на громкую связь, потому что держать телефон у уха грязной рукой не хотел.

Голос майора Волкова прорвался сквозь треск помех:

– Мишаня, здорово. Слышал, у вас там цирк с конями приехал? Или, точнее, с кобылами?

– И тебе не хворать, товарищ майор, – буркнул Миша. – Докладывают оперативно. Да, приехала. Развернула штаб, требует капитуляции.

– Ясно, – голос Волкова стал жестче. – Слушай, друг. Это не телефонный разговор. Она баба умная, может и прослушку воткнуть, если подготовилась. Мне нужно с тобой перетереть. Марину свою тоже бери.

Я подошла ближе к телефону.

– Я здесь, Саша.

– О, Марина Владимировна! Моё почтение. Короче, план такой. Бросайте всё. Берите зубные щётки, бутылку чего покрепче и дуйте ко мне на дачу. Баню истоплю, шашлык с Марины, уж извини, но после твоей готовки я своё есть не могу. Там тихо, глушилки не нужны, лес кругом. Посидим, подумаем, как эту акулу за жабры взять.

Миша посмотрел на меня вопросительно.

– Сбежать? – спросил он одними губами.

Я на секунду задумалась. Бриоши… Ужин… Лена в кабинете директора, ждущая моего поклона.

– А знаешь, что? – громко сказала я в трубку. – Ставь чайник, Волков. Мы едем.

Миша ухмыльнулся. Впервые за день – искренне и хищно.

– Понял тебя, Саня. Через час будем. Конец связи. Он сбросил вызов и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом человека, у которого появился план.

– Ну что, шеф, – сказал он, стягивая с себя промасленную майку и поворачиваясь к умывальнику, я тактично, но с интересом проследила за игрой мышц на его спине. – У нас побег намечается. Готова променять свою стерильную кухню на дорогу, в мороз минус двадцать пять?

– Я готова променять её на что угодно, лишь бы не видеть эту физиономию с кровавыми губами, – фыркнула я. – Только дай мне пять минут переодеться. Не поеду же я к майору ФСБ в кителе.

– Даю десять, – великодушно разрешил Миша, намыливая руки мылом. – Встречаемся у машины. И, Марин… возьми что-нибудь поесть. А то Волков же не шутил про шашлык, а у него из еды на даче только патроны и сухари.

* * *

Через двадцать минут мы уже выходили из главного корпуса. Я накинула своё любимое кашемировое пальто, бежевое, непрактичное, но чертовски красивое, Миша был в своей «парадной» зимней куртке, которая делала его похожим на героя боевиков.

На улице уже стемнело. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами так громко, будто жаловался на нашу тяжесть.

Мишин джип – огромный, чёрный «Land Cruiser» бородатого года выпуска, стоял чуть поодаль, урча прогретым двигателем. Миша называл его «Ласточка», хотя больше подходило имя «Годзилла».

Он обошёл машину и галантно распахнул передо мной пассажирскую дверь. Высоко, пришлось вставать на подножку.

– Прошу, мадам, – он подал мне руку, помогая забраться в салон. – Ваш личный броневик подан.

Внутри было тепло. Печка жарила так, что можно было ехать в купальнике.

Миша не просто захлопнул за мной дверь. Он сначала поправил мой шарф, который норовил выбиться наружу и прищемиться дверью.

– Заболеешь ещё, – проворчал он, заботливо заправляя мягкую ткань мне за воротник. – А мне потом тебя лечить? У меня из лекарств только мёд и спирт.

– Отличный набор, доктор, – улыбнулась я.

Его пальцы на секунду задержались на моей шее. Мы стояли так мгновение, а потом он всё-таки закрыл дверь, обошёл капот и плюхнулся на водительское сиденье.

– Пристегнись, – скомандовал он, включая фары. – Дорогу замело, будет трясти.

– Я с тобой ничего не боюсь, Лебедев. Даже карельских дорог.

Миша включил передачу, и машина медленно, тронулась с места, перемалывая огромными колёсами сугробы.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя невероятное облегчение. Мы сбегали из этой душной, пропитанной ядом атмосферы. Надо было перевести дух и разложить всё по полочкам, в голове. Впереди была ночь, дорога, баня у Волкова и, главное, мы были вместе.

Инстинктивно я обернулась, чтобы посмотреть на санаторий в последний раз. Главный корпус светился жёлтыми квадратами окон, похожий на огромный лайнер, застрявший во льдах. Мой взгляд скользнул по второму этажу. Кабинет директора.

Окно было ярко освещено. Жалюзи, которые Лена закрыла днём, теперь были открыты. И в проёме стояла тёмная, чёткая фигура Лены.

Даже с такого расстояния я чувствовала её бешенство. Она стояла неподвижно, прижав одну руку к стеклу. Другая рука была опущена, но я почему-то знала, что кулак сжат до белизны.

Она видела всё. Как мы вышли. Как Миша открыл мне дверь. Как он поправлял мне шарф, этот интимный жест, который говорил громче любых слов: «Это моя женщина. Не трогай».

Я видела, как она резко дёрнулась, словно от удара током. Что-то блеснуло у неё в руке. Резкое движение и предмет полетел в сторону, в невидимую стену.

Она сломала что-то от злости, что я не явилась на «поклон», или ревности.

– Что там? – спросил Миша, не отрываясь от дороги.

Я медленно повернулась обратно, глядя на освещённую фарами снежную трассу. На губах у меня играла торжествующая улыбка.

– Ничего, Миш. Просто тень. Но мне кажется, у нас появился шанс.

– Почему?

– Потому что она совершила первую ошибку, – тихо сказала я. – Она позволила эмоциям взять верх над расчётом. Она ревнует, Лебедев. А ревность делает людей глупыми.

Миша хмыкнул и накрыл мою ладонь своей рукой.

– Ну, тогда давай дадим ей повод сойти с ума окончательно. Не в чём себе не отказывай, Вишневская.

Внедорожник рванул вперёд, поднимая за собой вихрь снежной пыли, оставляя позади санаторий и женщину, которая только что поняла, что эта война будет намного сложнее, чем она думала.

Глава 3

Мужское молчание – это отдельный вид пытки для женщины.

Мы ехали уже минут сорок. И все эти сорок минут Миша молчал. Он вцепился в руль и смотрел строго вперёд, в пляску снежинок в свете фар.

Я ёрзала на сиденье. Сначала поправила ремень. Потом переложила телефон из одного кармана в другой. Потом попыталась найти удобное положение для ног, но в этом «монстре» было не так-то просто его найти, учитывая, что пол здесь находился где-то на уровне второго этажа обычной легковушки.

Молчание давило. Я понимала, Миша думает. Он всё ещё там, на крыльце, в той немой дуэли с Леной. Он прокручивает в голове варианты, стратегии, пути отхода. Но мне нужно было вернуть его «сюда». В эту машину, ко мне.

– Слушай, Лебедев, – не выдержала я, нарушая тишину. – А этот твой Волков… Он вообще нормальный?

Миша даже не моргнул.

– Нормальнее нас с тобой, – буркнул он, не поворачивая головы.

– Это не показатель, – фыркнула я. – Учитывая, что мы сбежали с работы, бросив сто двадцать голодных пенсионеров и одну разъярённую дуру, наша нормальность под большим вопросом. Я про другое. Он тоже из этих… суровых таёжных мужчин, которые бреются топором и чистят зубы еловой веткой?

Уголок губ Миши дрогнул. Ага, лёд тронулся.

– Почему сразу топором? – он наконец-то скосил на меня глаз, и в нём мелькнула искорка веселья. – Саня интеллигент. Человек с высшим образованием, между прочим. Он бреется ножом выживания.

– О, ну это меняет дело! – рассмеялась я. – Значит, мы едем в гости к Рэмбо? Шашлык он будет нанизывать на штык-нож, а вместо тарелок у нас будут сапёрные лопатки?

– Не исключено, – Миша расслабил хватку на руле. – Волков – он, знаешь, эстет. В своём роде. Любит порядок. Если он сказал «шашлык», значит, мясо будет замариновано по уставу, а угли разложены по ранжиру.

– Надеюсь, он не заставит нас маршировать перед ужином?

– Только если ты сама захочешь, – хмыкнул Миша. – Но вообще, Саня мировой мужик. Он мне жизнь спас. Дважды. Один раз в Антарктиде, когда нас накрыло, а второй раз, когда я разводился. Он тогда просто приехал, молча поставил ящик коньяка и сидел со мной три дня, пока я смотрел в стену.

– Он тоже из «ваших»? – у меня в голове не складывалось Антарктида плюс ФСБ, хоть убей.

– Да, мы начинали вместе, только он потом ушёл. – Миша замолчал, что-то вспоминая. – У него отец был ФСБшников, так он его до последнего клевал, что Саня всё бросил и в силовики подался. Папы не стало, сразу после трагедии во льдах, вот он и ушёл учиться в академию ФСБ. А дальше тебе будет не интересно.

Я притихла. За лёгким тоном скрывалась бездна, в которую я боялась заглядывать. История их дружбы была написана уж точно не чернилами.

Машина вдруг начала замедляться. Мы были посреди «нигде». Вокруг стена чёрного леса, ели, согнувшиеся под тяжестью снега, и узкая белая лента дороги, уходящая в бесконечность.

– Ты чего? – насторожилась я. – Сломались? Или нам нужно отстреливаться от волков?

Миша свернул на обочину, где снега было по колено, и заглушил двигатель.

– Выходи, – коротко бросил он, отстёгивая ремень.

– Лебедев, если ты решил меня здесь убить и закопать, то учти, я буду являться тебе во сне и из того света изводить, – попыталась отшутиться я, но сердце пропустило удар. Не от страха. От предвкушения.

– Выходи, Марин. Не бойся.

Я открыла дверь. Морозный воздух обжёг лицо, мгновенно выбив из лёгких запах тёплой кожи салона. Я спрыгнула в сугроб, провалившись почти по край сапог. Хорошо хоть, что я в брюках, а не в юбке.

Миша уже стоял у капота. Вокруг нас была настоящая ночь. Не та, городская, разбавленная фонарями и вывесками, а первобытная. Небо над головой было таким высоким и звёздным, что кружилась голова. Казалось, протяни руку и наберёшь горсть ледяных алмазов.

Миша подошёл ко мне сзади и обнял, укутывая в полы своей куртки. Его тепло окутало меня, как пуховое одеяло.

– Слушай, – шепнул он мне на ухо.

– Что слушать? – так же шёпотом спросила я. – Тишину?

– Нет. Тишины здесь не бывает. Слушай озеро. Мы стояли на высоком берегу. Внизу, под обрывом, расстилалось огромное белое поле, под ним было замёрзшее озеро. И оттуда доносились странные звуки. Сначала я не поняла, что это. Казалось, где-то далеко идёт поезд. Гулкое, низкое уханье. Потом резкий треск, похожий на выстрел. Потом тонкий, вибрирующий звон, словно кто-то провёл пальцем по краю гигантского хрустального бокала.

– Это лёд, – сказал Миша, прижавшись губами к моему затылку. – Он дышит как живой. Расширяется от мороза, сжимается. Там, внизу, идёт постоянное движение. Люди думают, что лёд мёртвый. А он «поёт».

Я стояла, затаив дыхание. Звуки были космическими. Пугающими и завораживающими одновременно.

– В Антарктиде лёд поёт по-другому, – продолжил он, и я почувствовала, как он уткнулся носом в мою макушку. – Там он «стонет». Как будто ему больно. А здесь он просто ворчит. Как старый дед.

Я повернулась в его кольце рук, чтобы посмотреть ему в лицо. В звёздном свете его глаза казались чёрными провалами, но я видела в них отражение этого ледяного космоса.

Это была его стихия. Холод, снег и лёд. Он понимал этот язык. И сейчас он переводил его для меня.

– Красиво, – прошептала я. – И страшно.

– Нестрашно, – он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую снежинку. – Пока ты знаешь правила, лёд тебя не тронет. Он честный, в отличие от людей.

В этот момент я поняла про него всё. Почему он сбежал сюда и прячется в своей котельной. Он искал место, где всё просто. Где нет двойного дна, нет интриг и подлости. Лёд либо держит тебя, либо ломается. Всё честно.

И сейчас в этот его честный, чистый мир вторглась грязь. В лице Лены, в лице Клюева, в лице всей этой московской суеты, от которой он так старательно отгораживался.

– Миша, – сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Я не дам ей это сломать. Слышишь? Ни ей, ни кому-либо другому. Это твой мир. И теперь немножко мой. А я своё не отдаю.

Миша смотрел на меня долго и серьёзно. Потом наклонился и коснулся своим лбом моего лба.

– Знаю, Марин. Ты же у меня атомный ледокол «Ленин». Тебе льды нипочём.

Мы стояли так ещё минуту, впитывая этот странный, гулкий звук поющего озера и тепло друг друга.

– Поехали, – наконец сказал он, отстраняясь. – А то Волков там уже, небось, третий раз чайник ставит. И тебя заморожу. Нос уже красный.

– Это от волнения, – соврала я, поспешно залезая обратно в тёплое нутро «Ласточки».

Обратную дорогу мы ехали веселее. Миша включил радио, какую-то станцию, где крутили старые добрые песни нашей молодости. Мы даже пытались подпевать под «Queen», хотя оба безбожно фальшивили, особенно на высоких нотах Фредди.

Напряжение отступило. Я чувствовала себя как в юности, когда сбегаешь с уроков с самым красивым мальчиком в классе. Впереди была ночь, друзья, баня и ощущение, что мы всё сможем.

– Почти приехали, – сказал Миша, сворачивая с трассы на узкую лесную грунтовку. – Вон, видишь огни? Вот и берлога Сани. Там забор трёхметровый, как на зоне, но внутри уютно.

– Может логового? – хихикнула я. – Берлога-то у тебя. Он же Волков.

– Так и я не Медведев, – заворчал Михаил. – А вы все дразнитесь!

Машина прыгала по ухабам, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Мы подъехали к повороту, за которым должны были быть ворота.

Миша вдруг резко ударил по тормозам. Внедорожник пошёл юзом, но остановился.

– Какого чёрта… – прошипел он.

Я посмотрела вперёд. Массивные железные ворота дачи Волкова были распахнуты настежь. Одна створка криво висела на петле, словно её таранили.

Но не это было самым страшным.

На девственно чистом снегу, прямо перед въездом, виднелись следы. Глубокие, свежие колеи от широких шин. И это были не следы загородного уазика Волкова.

– Миша, что это? – спросила я, чувствуя, как липкий холод возвращается, ползёт по спине.

Миша не ответил. Его лицо мгновенно изменилось. Исчез тот расслабленный парень, который только что фальшивил под «Bohemian Rhapsody» и вернулся опасный «Медведь».

Он медленно, не делая резких движений, наклонился и пошарил рукой под своим сиденьем. Раздался металлический лязг.

На свет появилась монтировка. Тяжёлая, ржавая, внушающая уважение.

– Саня никогда не оставляет ворота открытыми, – тихо, очень спокойно сказал Миша. – Даже когда мусор выносит.

Он отстегнул ремень и холодно посмотрел на меня.

– Сиди здесь. Двери заблокируй. И что бы ты ни услышала – не высовывайся.

– Миша, нет! – я схватила его за рукав. – Давай вызовем полицию!

– Я здесь полиция, – отрезал он. – И скорая помощь, и пожарная охрана. Жди.

Он открыл дверь и шагнул в темноту, сжимая монтировку в руке так, что она казалась продолжением его руки. Дверь захлопнулась, и я услышала щелчок центрального замка.

Я осталась одна в машине, глядя, как мой мужчина уходит в распахнутую чёрную пасть ворот, навстречу неизвестности. А на снегу перед бампером алел отсвет задних габаритов, похожий на пролитую кровь.

* * *

Я сидела в машине, вцепившись в ручку двери так, что пальцы онемели. Секунды тянулись, как резина. Вокруг была тишина, ни каких признаков жизни. Только треск остывающего мотора и шум ветра в соснах. Из темноты двора раздался дикий женский визг:

– Волков, твою дивизию! Ты опять калитку не смазал?! Она замёрзла, и я ногти сломала, паразит ты редкостный!

Я моргнула. Голос был не испуганный, а скорее командный. Такой голос вырабатывается годами тренировок на плацу или управлением многодетной семьёй.

Миша, который уже крался вдоль забора в боевой стойке спецназовца, замер. Монтировка в его руке медленно опустилась.

– И где хлеб?! – продолжал орать голос, обладательница которого явно имела легкие оперной певицы и темперамент базарной торговки. – Я тебе писала: «Купи бородинский»! А это что? Батон? Ты издеваешься? Я борщ с батоном должна есть?

Миша обернулся к машине. Даже в темноте я увидела, как его лицо, только что выражавшее готовность убивать, вытянулось. Он сделал мне знак рукой, мол, отбой, вылезай.

Я на ватных ногах выбралась из машины.

– Бандиты? – шёпотом спросила я, подходя к нему.

– Хуже, – мрачно ответил Миша, пряча монтировку за спину, как нашкодивший школьник прячет рогатку. – Это Таня. Жена Волкова. Саня её боится больше, чем внутренней проверки из Москвы.

Мы вошли во двор. Картина маслом! Посреди заснеженной дорожки стоял огромный чёрный внедорожник, а рядом с ним миниатюрная женщина в пуховике, которая отчитывала двухметровую фигуру, появившуюся на крыльце дома.

– Танюша, радость моя, – оправдывался «страшный майор ФСБ» Волков, прижимая руки к груди. – Ну забыл. Ну замотался. У меня тут… гости. Оперативная обстановка.

– Гости у него! – бушевала Таня, размахивая пакетом из супермаркета как булавой. – А у меня пустой холодильник! О, Миша!

Она заметила нас. Гнев на её лице мгновенно сменился радушием, достойным встречи дорогих родственников из провинции.

– Лебедев! А ты чего с железякой? Дрова колоть собрался на ночь глядя?

Миша кашлянул и незаметно сунул монтировку в сугроб.

– Привет, Тань. Да так… фитнес. А это Марина. Моя… – он запнулся на долю секунды, – …коллега.

Таня смерила меня цепким взглядом. Её карие, живые глаза с хитринкой просканировали меня от макушки до пят быстрее, чем рентген в аэропорту.

– Коллега, значит, – хмыкнула она. – Ну-ну. Лебедев, кого ты хочешь надурить? У твоей коллеги глаза горят, как у декабристки, готовой за любимым в Сибирь. Заходи, Марина. Сейчас мы этих оболтусов в баню отправим, а сами нормальной едой займёмся. А то Волков опять пельмени магазинные варить собрался.

* * *

Через полчаса мужская половина нашего отряда, прихватив веники дезертировала в баню, стоявшую в глубине участка. А мы с Таней остались на кухне.

Дом у Волкова был добротный, под стать хозяину. Деревянный, без лишних понтов, но с огромным камином и такой же огромной кухней. Правда, содержимое холодильника вызывало слёзы. Половина луковицы, банка шпрот, три яйца и тот самый несчастный батон.

– Ну и что мне с этим делать? – вздохнула Таня, уперев руки в бока. – Хоть бы предупредил, ирод. Я бы утку привезла.

– Не переживайте, Таня, – я закатала рукава. – У вас мука есть? И консервированный горошек? И, кажется, я видела в морозилке куриные крылья?

– Найдем, – кивнула хозяйка. – А ты что, умеешь? Мишка говорил, ты повар, но я думала, так, столовая.

– Умею, – улыбнулась я. – Я шеф-повар. Для меня пустой холодильник – это вызов.

Работа закипела. Мы двигались по кухне слаженно, как будто готовили вместе годами. Я колдовала над соусом из шпрот и жареного лука, звучит дико, но вкус просто бомба, Таня месила тесто для лепешек.

– Знаешь, – вдруг сказала она, яростно раскатывая тесто скалкой. – Я ведь за Мишку молилась. Не в церкви, по-своему. Когда Лена его бросила… это было страшно.

Я замерла с венчиком в руке.

– Он приходил к нам, – продолжала Таня, не глядя на меня. – Сидел вот на этом самом стуле. Часами. Молчал. Смотрел в одну точку. Сашка пытался его растормошить, на охоту звал, водку наливал. А он как зомби, честное слово. Тело здесь, а душа где-то там, во льдах своих заморожена. Глаза пустые, мёртвые. Я думала всё, конец мужику. Сопьётся или руки на себя наложит.

– Он так её любил? – зачем я это спросила? Прошлое прошлым, но положительный ответ меня всё равно не устраивает.

– Сложно сказать. – продолжала Таня, не отвлекаясь от теста. – Они толком не жили. Она в Москве, он по экспедициям. Там всё до кучи свалилось, наверное… Мы думали она подождёт, когда его из больницы выпишут и тогда вещи соберёт, а она в тот же день к другому укатила.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Мне не очень хотелось собирать сплетни. Михаила я узнала уже другим. Я искреннее надеялась, что вся его «бурная деятельность», после реализационных центров и «сборов» себя по кускам, всего лишь следствие острого желания жить, а не кому-то и что-то доказывать.

Таня шмыгнула носом и посыпала лепешку мукой.

– А сегодня смотрю, приехал! Небритый, в этой своей дурацкой куртке, с монтировкой наперевес. Но живой! Злой, дерганый, но живой. Глаза горят. И на тебя смотрит так, будто ты его персональное солнце, которое наконец-то полярную ночь разогнало.

Таня отложила скалку и посмотрела на меня серьёзно.

– Спасибо тебе, Марина. Я уж думала, найдётся ккакая-нибудь очередная фифа, с мечтами герцогини, добьёт его окончательно. А ты, видать, нормальная баба. Хоть и в кашемире.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю соус.

– Он сам себя спас, Таня. Я просто рядом стояла. И кормила вовремя.

– Ага, рассказывай, – хмыкнула она. – Мужика, чтобы он из комы вышел, мало кормить. Его любить надо. И верить в него, когда он сам в себя не верит. Ладно, давай сюда крылья, сейчас мы их запечём так, что Волков тарелку оближет.

* * *

Мужики вернулись из бани через час, перемотанные простынями, как римские сенаторы. Красные и распаренные, выглядели они довольными, но в глазах Миши я заметила новую, холодную сосредоточенность.

Мы накрыли на стол прямо на веранде. Мороз, звёзды, горячие лепешки, куриные крылья под «шпротным» соусом и ледяная водка. Романтика русской глубинки.

Саша Волков, огромный, лысый, похожий на доброго огра, разлил по стопкам.

– Ну, за знакомство! – пробасил он. – Марина, ты волшебница. Из ничего такой пир закатить – это талант. Не то что моя…

– Волков! – грозно рыкнула Таня. – Сейчас лепешкой подавишься.

Все рассмеялись. Но смех быстро стих. Миша не притронулся к еде. Он крутил в руках стопку, глядя на тёмный лес.

– Саня, расскажи Марине то, что мне в парилке сказал, – глухо попросил он. – У нас секретов нет. Она в доле.

Волков стал серьёзным. Он отставил рюмку, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня.

– В общем так, Марина Владимировна. Раскопал я по своим каналам кое-что про вашу «Бизнесменшу». Лена эта – пустышка, не более.

– То есть? – не поняла я.

– Денег у неё своих кот наплакал, – пояснил майор. – Она исполнитель. За ней стоят серьёзные дяди из Москвы. Очень серьёзные. И деньги там… скажем так, серьезные. Но, боссы эти любят тишину. Им нужно отмыть большой капитал через стройку элитного клуба. Быстро, тихо и без пыли.

Волков наклонился вперёд, понизив голос:

– Лену сюда прислали как цепную овчарку. Её задача зачистить территорию, вышвырнуть всех, кто мешает, и подготовить площадку. Но она, дура, решила поиграть в личную вендетту. Эмоции включила. А инвесторы эмоций не любят. Если поднимется шум и начнутся скандалы, суды, проверки, то они свернут лавочку и Лену вашу закопают где-нибудь под фундаментом.

– И что это нам даёт? – спросила я, чувствуя, как внутри зарождается надежда.

– Рычаг, – ответил Миша вместо друга. – Она уязвима и боится своих хозяев больше, чем мы её.

– Именно, – кивнул Волков. – Но есть нюанс. Миша, я тебе уже говорил там, в бане. Ты сейчас выглядишь как… ну блин, как завхоз. Прости, брат, но это правда. Ты для них грязь под ногтями. Лена не понимает язык силы, она привыкла, что силу можно купить. Она понимает только язык статуса.

Саша посмотрел на Мишу в упор.

– Если хочешь выиграть эту войну, тебе придётся снять этот свитер с оленями и надеть костюм. Дорогой. И вести себя не как обиженный бывший муж, а как акула, которая приплыла сожрать другую акулу… ну, ты понял.

Миша скривился, как от зубной боли.

– Ненавижу костюмы. В них дышать нечем. Я лучше медведем останусь.

– Медведя застрелят и шкуру на пол кинут, – жестко отрезал Волков. – А с партнером будут договариваться. Решай, Миша. Либо ты играешь по их правилам и выигрываешь, либо гордо подыхаешь в своей берлоге.

Повисла тяжёлая пауза. Я положила руку на плечо Миши. Он был напряжён как струна.

В этот момент на поясе у Волкова что-то пискнуло. Не телефон. Пейджер. Старый, служебный пейджер, который ловил даже в бункере.

Саша снял его, посмотрел на экранчик, и лицо его стало серым.

– Твою мать, – выдохнул он.

– Что там? – вскинулся Миша.

– Сообщение от моего человека в банке. Кредиторы. Те самые, чьи долги Лена якобы выкупила. Они собираются инициировать процедуру банкротства санатория. Завтра утром приедут описывать имущество. Оценка активов, все дела.

– Завтра?! – ахнула я.

– Это формальность, – быстро заговорил Волков. – Но после оценки у них будет законное основание выставить всё на торги. Сделка по продаже контрольного пакета намечена через семь, максимум десять дней. Лена хочет купить всё за копейки через подставную фирму.

Саша поднял глаза на Мишу.

– Счёт пошёл на дни, Мишаня. Если ты ничего не сделаешь, через неделю здесь будет бульдозер. И мой тебе совет, дружеский, но очень настойчивый.

Он налил себе водки и выпил залпом, не закусывая.

– Выкупи ты уже долю этого Пал Палыча. У него 25 процентов. У тебя 30. Вместе 55. Контрольный пакет. Стань хозяином официально и вычисти эту «шушару» отсюда. Чтобы к тебе ни одна собака, ни одна Лена на пушечный выстрел не подошла. Ты же сам об этом думал, я знаю.

Миша молчал.

– Думал, – тихо сказал он. – Но раньше мне было всё равно. Санаторий работал, люди были сыты, и ладно. Я не хотел власти. Я хотел просто покоя.

– Покой нам только снится, – я сжала его плечо сильнее. – Миша, Пал Палыч продаст. Он трус, он мечтает сбежать на пенсию. Ему эти акции жгут карман.

Миша поднял голову. В его глазах что-то изменилось. Исчезла тоска, на смену ей появился холодный, расчётливый блеск.

– Волшебный пинок, да? – усмехнулся он, глядя на меня. – Сначала ты появилась, перевернула мою кухню вверх дном. Теперь вот Волков с пейджером. Не дадите вы мне помереть спокойно.

Он вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки с куриными крыльями.

– Ладно. Семь дней, говоришь? Значит, у нас есть неделя, чтобы найти деньги, уломать Пал Палыча, купить костюм и научиться завязывать галстук.

Он налил себе полную стопку, поднял её и посмотрел на нас с Сашей бешеным, весёлым взглядом.

– Ну что, господа заговорщики, придётся выбираться из берлоги раньше оттепели.

Глава 4

Машина летела сквозь ночь, разрезая фарами густую карельскую тьму. Мы возвращались уже не как беглецы, а как диверсионная группа, с чётким планом действий.

Я украдкой поглядывала на Мишу. Он изменился. Внутри у него словно переключили тумблер. С режима «Выживание» на режим «Атака». Рядом со мной сидел мужчина, который ехал забирать своё.

– О чём думаешь? – спросил он, не отрываясь от дороги.

– О том, что тебе пойдёт костюм, – честно призналась я. – Только, чур, бабочку я тебе сама завязывать буду. А то удавишься с непривычки.

Миша хмыкнул.

– Переживём. Главное, чтобы костюм не треснул, когда я буду Лену за шкирку выкидывать.

Мне стало тепло. Не от печки, а от мысли, что он готов это делать. Ради санатория? Возможно. Ради своего уязвлённого самолюбия? Частично. Но я чувствовала кожей, что в первую очередь он делает это ради «нас». Ради того, чтобы я могла спокойно готовить свои шедевры, а он чинить всё подряд, зная, что никто не придет завтра и не скажет «Пошли вон».

Мы свернули с трассы на знакомую дорогу к санаторию. Ещё пара поворотов и покажутся огни главного корпуса. Но огней не было.

Впереди, там, где должен был сиять наш производственный корпус, зияла чёрная дыра. Ни фонарей во дворе, ни светящихся окон палат, ни даже дежурной лампочки над входом.

– Твою мать… – тихо выдохнул Миша, резко вдавливая педаль газа.

Внедорожник рванул вперёд, подлетая на ухабах.

– Авария? – крикнула я, хватаясь за ручку двери.

– Ага, конечно, – процедил он сквозь зубы. – Плановая. Имени Елены Викторовны. Она решила не ждать неделю и начала выкуривать нас прямо сейчас.

Мы влетели во двор. В окнах метались слабые лучики фонариков и свечей, отдыхающие, видимо, были в панике.

– Электричество, – констатировал Миша, глуша мотор. – Весь корпус обесточен. И котельная тоже. Насосы встали. Через два часа тут будет как в морозилке.

Он повернулся ко мне. Глаза его в темноте блестели злым азартом.

– Ну что, Марина Владимировна. Боевая тревога. Я иду в щитовую, оживлять «сердце» этого монстра. А ты…

– А я иду спасать «желудок», – закончила я за него, уже отстёгивая ремень. – Холодильники. Если они потекут, у нас к утру будет не кухня, а бактериологическое оружие.

– Умница, – он быстро, по-хозяйски поцеловал меня в висок. – Не геройствуй там. Если встретишь «чужих» не задумываясь бей кастрюлей. Я серьёзно.

– У меня есть вещи потяжелее, – усмехнулась я и выпрыгнула из машины.

* * *

На кухне царил ад. Луч моего телефона выхватил из мрака перепуганные лица. Вася жался к стене, сжимая в руках половник, как распятие. Люся бегала кругами со свечкой, капая воском на пол, и причитала что-то нечленораздельное. Тётя Валя сидела на табурете и крестила тёмный угол, где стояла печь.

– Отставить панику! – рявкнула я с порога так, что Люся подпрыгнула и чуть не подожгла себе начёс. – Сейчас будем спасать продукты.

Все замерли и посмотрели на меня, как на явление Христа народу, только в кашемировом пальто.

– Марина Владимировна! – кинулся ко мне Вася. – Холодильники! Они уже «плачут»! Температура падает… то есть растёт! Ещё час и всё! Рыба, мясо, заготовки на неделю!

Я подошла к огромному промышленному холодильнику. Открыла дверцу. Оттуда пахнуло сыростью и предательским теплом. Агрегаты молчали. Лена знала, куда бить. Без продуктов санаторий труп.

– Значит так, – я хлопнула дверцей. – У нас на улице минус двадцать. Это самый большой и бесплатный морозильник в мире. Вася, бери ящики. Люся, ищи подносы. Тётя Валя, вы отвечаете за логистику. Следите, чтобы ничего не перепутали.

– Куда нести-то? – всхлипнула Люся. – На балкон банкетного зала, – скомандовала я. – И во внутренний дворик. Там тенты есть, снегом не засыплет. Всё мясо, рыбу и полуфабрикаты на улицу. Живо!

Кухня, которая минуту назад напоминала курятник перед грозой, превратилась в муравейник. Я скинула пальто, чёрт с ним, с холодом, адреналин грел лучше любой шубы, надела фартук и схватила первый ящик с замороженными овощами.

– Шевелитесь! – подгоняла я, лавируя между столами. – Вася, не тряси яйцами, они не железные! Люся, свечку поставь на стол, иначе спалишь нам тут всё к чертям, и Лена нам ещё спасибо скажет!

Мы таскали ящики, как проклятые. Холодный воздух с улицы смешивался с затхлым теплом кухни. Руки мёрзли, ноги скользили, но мы работали. Я чувствовала себя генералом, который эвакуирует музейные ценности под бомбёжкой. Только вместо картин у нас были свиные туши и ведра с квашеной капустой.

– Марина Владимировна, – пропыхтел Вася, волоча какой-то мешок. – А это правда, что нас закрывают? Что Елена Викторовна всех уволит?

– Меньше слушай сплетни, Василий, – отрезала я, подхватывая ящик с маслом. – Пока я здесь шеф, никто никого не уволит. А Елена Викторовна может хоть лопнуть от злости, но мы ей даже корки хлебной не отдадим.

В этот момент где-то в недрах здания что-то гулко бухнуло. Словно огромный молот ударил по железу. Тётя Валя ойкнула и прижала руки ко рту.

– Это Миша, – спокойно сказала я, хотя сердце ёкнуло. – Это он аргументы предъявляет. Работаем дальше!

* * *

Через двадцать минут, когда последний кусок говядины был надёжно укрыт сугробом на балконе, свет мигнул. Лампы дневного света затрещали, разгораясь, и кухню залило ярким, режущим глаза белым сиянием. Загудели холодильники, начиная свой привычный цикл. Вентиляция чихнула пылью и заработала.

– Да будет свет! – заорал Вася, бросая пустой ящик на пол.

Люся захлопала в ладоши, а тётя Валя перекрестилась уже с облегчением:

– Слава тебе, Господи! И Михаилу Александровичу здравия!

Дверь распахнулась, и на пороге появился он.

Миша выглядел эпично. На щеке – мазок сажи, куртка расстёгнута, а в руке совковая лопата, с которой он, видимо, не расставался из принципа.

– Докладываю, – громко сказал он, обводя взглядом нашу запыхавшуюся команду. – Авария устранена. Причина – несанкционированное вмешательство грызунов в работу щитовой.

– Грызунов? – переспросил Вася с открытым ртом.

– Ага, – Миша хищно улыбнулся. – Двуногих таких, в спецовках частной охранной фирмы. Стояли там, рубильник охраняли. Сказали, приказ начальства.

– И что ты сделал? – спросила я, подходя к нему и вытирая руки полотенцем.

– Провёл разъяснительную работу, – он небрежно опёрся на лопату. – Рассказал им про технику безопасности. Объяснил, что в темноте можно споткнуться, упасть… на лопату, например. Раза три. Или случайно замкнуть собой контакты. Ребята оказались понятливые. Включили рубильник и очень быстро ушли проводить профилактику в другом месте.

Я не выдержала и рассмеялась. Напряжение отпустило. Мы победили. Первый раунд за нами. Продукты спасены, свет есть, «грызуны» сбежали.

– Ты маньяк, Лебедев, – покачала я головой.

– Стараюсь, шеф, – он подмигнул мне. – Ладно, пойду Пал Палыча валерьянкой отпаивать, а то он, кажется, под стол залез и не вылезает.

Миша ушёл, насвистывая какую-то мелодию. А я осталась, чтобы проверить, как набирают температуру холодильники.

– Всё, народ, отбой, – скомандовала я персоналу. – Вася, тащи всё обратно. Только аккуратно. Люся, чай всем. С коньяком. Мне двойной.

Я вышла в коридор, чтобы немного отдышаться. Воздух здесь всё ещё был прохладным, но уже начинал прогреваться. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

– Браво, Марина Владимировна. Просто браво.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Он был гладким, холодным и скользким, как шёлк. Я открыла глаза.

В конце коридора, под мигающей лампой, стояла Елена Викторовна. Она выглядела безупречно, как всегда. Ни волоска не выбилось из причёски, хотя в санатории только что был конец света.

Она медленно шла ко мне, цокая каблуками.

– Оперативно работаете, – сказала она, остановившись в паре метров. – Продукты вынесли, персонал построили. Настоящий кризис-менеджер. Я впечатлена.

– А я нет, – холодно ответила я. – Отключать свет в здании, где живут пожилые люди? Это низко даже для вас, Елена. Это статья. Оставление в опасности.

Лена отмахнулась, как от назойливой мухи.

– Ой, бросьте. Какая опасность? Просто небольшая техническая накладка. Бывает.

Она подошла ближе. Теперь я чувствовала её тяжёлые духи.

– Марина Владимировна, – её голос стал мягче. – Я ведь наблюдала за вами. Вы талант и профессионал. Что вы забыли в этой дыре?

Она обвела рукой обшарпанные стены коридора.

– Зачем вам этот тонущий корабль? Вы же видите, он идёт ко дну. Миша… он тянет вас вниз. Как когда-то тянул меня.

– Не надо сравнивать, – перебила я. – Я не вы.

– И слава богу, – усмехнулась она. – Но послушайте меня. Я человек бизнеса. Я умею ценить кадры. Когда я снесу эту развалину, здесь будет элитный загородный клуб. «Nordic Luxury». Пять звёзд. И мне нужен будет бренд-шеф.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

– Я предлагаю вам эту должность, Марина. Прямо сейчас. Зарплата в три раза выше, чем вы получаете здесь. Квартира в городе. Стажировки в Европе. Полный карт-бланш на кухне. Любые продукты, любое оборудование. Вы сможете творить, а не спасать мороженую картошку.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был гипнотический. Взгляд змеи Каа.

– Бросайте этого неудачника, Марина. Он проиграл тринадцать лет назад, проиграет и сейчас. Он потянет вас за собой на дно, в нищету и забвение. Спасайте себя, пока не поздно. Если цивилизация не хочет идти в Карелию, то мы построим свою. С блэкджеком и трюфелями. Ну? Что скажете?

Я смотрела на неё и чувствовала странное спокойствие. Раньше, наверное, я бы задумалась. Признание, деньги, статус… Но сейчас я видела перед собой не успешную бизнес-леди, а несчастную, пустую женщину, которая пытается купить то, что не продаётся.

Она не понимала главного. Миша не был неудачником. Он был единственным настоящим мужчиной на сотни километров вокруг. И он только что спас этот «корабль» одной лопатой и парой крепких слов.

Я улыбнулась.

– Знаете, Елена Викторовна, – тихо сказала я. – Ваше предложение очень заманчивое. Трюфели, Европа… Звучит вкусно.

Лена победно улыбнулась, решив, что рыбка клюнула.

– Вот и умница. Я знала, что мы договоримся.

– Но есть одна проблема, – продолжила я, не меняя тона. – У меня аллергия.

– На что? – не поняла она. – На трюфели?

– На гниль, – жестко ответила я. – На гниль, которая прячется за дорогими костюмами и красивыми словами. Вы можете построить здесь хоть десять клубов, но они всё равно будут вонять всеми людскими пороками. А я на такой кухне не работаю. Это нарушение санитарных норм.

Улыбка сползла с лица Лены, как плохо приклеенная маска. Глаза сузились.

– Ты пожалеешь, Вишневская, – прошипела она. – Ты будешь выть от голода вместе с ним. Я вас уничтожу. Обоих.

– Елена Викторовна, – я развернулась к ней спиной. – У меня там ужин стынет. А вам я советую надеть каску. Вдруг на лопату нарвётесь, случайно?

Я пошла прочь по коридору, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину. Я отказалась от карьеры мечты и потушила костёр керосином.

* * *

– Марина Владимировна, а ведь вы, оказывается, бриллиант в куче навоза. Я даже, признаться, слегка недооценила масштаб трагедии.

Я медленно опустила чашку с кофе на блюдце. Тонкий фарфор звякнул, разрезая тишину утреннего, ещё пустого обеденного зала. Кофе был чёрный, без сахара, горький, как моя жизнь в последние сутки, но он хотя бы был честным. В отличие от женщины, которая присела за мой столик без приглашения.

Елена Викторовна выглядела так, словно ночь провела не в санатории с перебоями света, а в спа-салоне в Швейцарии. Свежая укладка, идеальный макияж, бежевый кашемировый костюм, который стоил дороже, чем всё оборудование на моей кухне. Она листала планшет, и её пальцы с хищным маникюром порхали по экрану, как ножки ядовитого паука.

– Доброе утро, Елена Викторовна, – ответила я, не делая попытки изобразить дружелюбие. – Если вы пришли пожаловаться на овсянку, то книга жалоб у администратора. А если пришли снова вербовать, то мой ответ вы знаете.

Лена отложила планшет и улыбнулась. Улыбка вышла почти искренней.

– Овсянка сносная. Но я здесь не ради еды. Я навела справки, Марина. Париж, стажировка у Дюкасса, Токио, работа с текстурами… И, конечно, та история с «Эфиром» и майонезом. Скандально, но показывает характер. Вы не просто повариха. Вы – бренд.

Она подалась вперёд, понизив голос до доверительного шёпота.

– Я бизнесмен, Марина. Я умею считать деньги и видеть возможности. Вчера я погорячилась. Эмоции, знаете ли. Увидеть бывшего мужа, который превратился в йети, это был шок. Но сегодня я посмотрела на ситуацию трезво.

Я молча отломила кусочек круассана. Он был вчерашний, суховатый. Надо будет «навтыкать» пекарю.

– И что же показал ваш трезвый взгляд? – спросила я без интереса.

– Что везти шеф-повара из Москвы – это глупо и нерентабельно, когда здесь, в глуши, сидит готовая звезда Мишлен, – Лена говорила уверенно, чеканя каждое слово. – Зачем мне тратить бюджет на логистику и жильё для варягов, если есть вы? Вы уже знаете местную специфику, вы умеете делать конфетку из… скажем так, из ограниченных ресурсов.

Она снова улыбнулась, и в её глазах мелькнул холодный расчёт.

– Я предлагаю партнёрство. Мы построим здесь лучший курорт на Севере. Ваше имя будет на вывеске ресторана. «Vishnevskaya at Nordic Luxury». Звучит? По-моему, звучит как музыка. И как очень большие деньги.

Я смотрела на неё и поражалась. Эта женщина была непробиваема. Она вчера пыталась заморозить нас, отключив свет, угрожала уничтожить санаторий, а теперь сидит и предлагает мне золотые горы, словно ничего не случилось. Для неё люди были функциями. Вчера я была функцией «препятствие», сегодня стала функцией «актив».

– Вы удивительная женщина, Лена, – протянула я. – У вас, наверное, вместо сердца кассовый аппарат.

– Это комплимент, – кивнула она, не смутившись. – Эмоции для бедных, а богатые люди оперируют выгодой. Подумайте, Марина. Что вас здесь держит? Жалость к старикам? Или… – она сделала театральную паузу, и её взгляд стал колючим, – …или он?

Лена скривилась, словно у неё заболел зуб.

– Миша. Господи, Марина, я вас умоляю. Я видела, как он на вас смотрит. Как побитая собака на хозяйку. Вы думаете, это любовь? Это благодарность за то, что вы подобрали его, отмыли и накормили. Он же неудачник. Вы будете всю жизнь лечить его комплексы и штопать ему носки. Вам это надо?

Внутри меня начала подниматься волна холодного бешенства. Она говорила о Мише, как о бракованной вещи, которую она выкинула, а я, дура, подобрала на помойке. Она вообще ничего не знала об этом мужчине.

Я аккуратно вытерла губы салфеткой и посмотрела ей прямо в глаза.

– Леночка, – произнесла я с нарочитой мягкостью, видя, как дёрнулся её глаз от такого фамильярного обращения. – Ну вы и придумали. Вы предлагаете мне стать петрушкой на стейке, чтобы красивее продавалось.

Лена открыла рот, чтобы возразить, но я подняла руку, останавливая её.

– Я не намерена обслуживать очередной «публичный дом», хоть и с приличным фасадом. Мне неинтересно готовить для людей, которые не отличают вкус еды от вкуса денег.

Я встала из-за стола, опираясь ладонями о столешницу, и нависла над ней.

– И, кстати, насчёт «неудачника». Это человек с большой душой, которую вы не разглядели. А у вас, Леночка, вместо души калькулятор. И тот китайский, который врёт на каждой второй операции. И да, на вашем месте, я бы не делала поспешных выводов по поводу Михаила. Из соображения личной безопасности.

Лицо Лены пошло красными пятнами. Маска светской львицы треснула, обнажив оскал уличной торговки, у которой увели кошелёк.

– Ты… – прошипела она, забыв про «вы». – Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? Я тебя в порошок сотру. Ты в Москве даже в «Макдональдс» не устроишься, когда я закончу.

– В очередь, – усмехнулась я. – Вы уже третья за этот год, кто обещает мне конец карьеры. Пока что я всё ещё здесь, и у меня булочки в духовке.

В этот момент я почувствовала за спиной движение. Тяжёлые шаги, от которых, казалось, слегка вибрировал пол. Большая, тёплая тень накрыла меня. Это был Миша.

Он подошёл сзади, молча. Его ладонь легла мне на талию. Уверенно и по-хозяйски. Так мужчина держит «свою» женщину.

Лена замерла. Её взгляд упал на руку Миши на моём бедре. Я видела, как расширились её зрачки. Её передёрнуло, словно она получила удар доком. На лице играла смесь ревности и злости, смешанная с отвращением. Лена выбросила эту игрушку, но видеть, как с ней играет другая, да ещё и так счастливо, было для неё невыносимо.

Миша слегка сжал мою талию, и по телу пробежал электрический разряд.

– У нас проблемы, Елена Викторовна? – спросил он. Голос был спокойным, низким, с хрипотцой. – Или вы просто решили позавтракать в компании лучших людей этого заведения?

Лена медленно подняла глаза на Мишу. В них плескалась такая ненависть, что можно было прикуривать.

– Проблемы? – переспросила она, и голос её дрогнул, но тут же стал стальным. – О нет, Миша. Проблемы у вас только начинаются.

Она резко встала, подхватив сумочку. Её безупречный образ вернулся на место, как броня. Теперь передо мной снова стояла акула, которая поняла, что мясо не даётся просто так.

– Видит Бог, я пыталась по-хорошему, – она театрально развела руками, глядя на нас обоих с ледяным презрением. – Я предлагала деньги, карьеру, цивилизованный выход. Вы выбрали войну и грязь? Прекрасно. Я люблю грязь. В ней удобнее топить котят.

Она вытащила из сумочки телефон и набрала номер, демонстративно включив громкую связь, пока шли гудки.

– Алло? Аудиторы? Да. Поднимайте группу. Я хочу полный аудит склада санатория «Северные Зори». Прямо сейчас. Инвентаризация всего. От картошки до последнего гвоздя. Поднимайте накладные за последние пять лет.

Она сбросила вызов и посмотрел на Мишу с торжествующей улыбкой.

– Михаил Александрович, готовьтесь к уголовке за растрату. Вы же у нас завхоз? Материально ответственное лицо. Я знаю, как ведутся дела в таких богадельнях. Половина списана, половина украдена, документы потеряны. Я найду, к чему придраться, даже если вы святой. А вы не святой, Миша. Я знаю. Откуда у простого завхоза деньги на японский внедорожник и покупку активов санатория? Хищения? Мошенничество?

Она шагнула к нему, ткнув пальцем с острым ногтем в его грудь.

– Я посажу тебя, Лебедев. И твою повариху пущу по миру как соучастницу. У вас есть ровно час, чтобы собрать вещи и исчезнуть. Иначе я вызываю ОБЭП.

Она развернулась на каблуках и зацокала к выходу, оставляя за собой шлейф дорогих духов и угрозы, которая повисла в воздухе тяжёлым, удушливым облаком.

Я стояла, чувствуя, как холодеют руки. Аудит. Это был удар ниже пояса. Миша действительно покупал многое за свои деньги, не оформляя это через бухгалтерию санатория, потому что так было быстрее. А то, что проходило по бумагам, вёл Пал Палыч, который в бухгалтерии разбирался как свинья в апельсинах. Хоть он и бухгалтер по образованию.

Если они начнут копать, то они найдут хаос. А хаос в документах, это тюрьма.

Миша убрал руку с моей талии и тяжело вздохнул.

– Вот ведь стерва, – сказал он без злости, скорее с усталым восхищением. – Китайский калькулятор, говоришь? Марин, ты ей польстила. Она счёты. Деревянные, которыми по голове бьют.

– Миша, – я повернулась к нему, хватая его за куртку. – Что делать? У нас на складе… там же чёрт ногу сломит. Ты же половину запчастей и продуктов покупал за нал на рынке! Как мы это докажем?

Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки. Он не боялся, а думал.

– Спокойно, шеф. Без паники. У нас есть час? Отлично. За час можно успеть не только вещи собрать, но и… кое-что перепрятать.

Он подмигнул мне, но глаза оставались серьёзными.

– Иди на кухню, Марин. Готовь свои булочки. Корми народ. А я пойду… искать накладные. Или рисовать их. Волков обещал помочь с художниками.

Он наклонился и быстро поцеловал меня в губы.

– Прорвёмся. У китайского калькулятора батарейки сядут раньше, чем она нас посчитает.

Миша развернулся и быстрым шагом направился к служебному выходу, на ходу доставая телефон. А я осталась стоять посреди пустого зала, глядя на остывший кофе. Война перешла в новую фазу. Бумажную. И это было страшнее любой драки на лопатах.

Глава 5

На моей кухне орудовали двое аудиторов, переворачивая всё вверх дном.

Я стояла на «Красной линии», отделяющей кухню от остального мира, скрестив руки на груди. Мой китель был белоснежным, а взгляд ледяным.

– Марина Владимировна, – ко мне подошёл один из «серых», поправляя очки на переносице. – У нас предписание проверить продуктовую кладовую. Откройте, пожалуйста.

– Руки, – коротко бросила я.

– Что? – не понял он.

– Руки покажите. Санкнижка есть? Бахилы надели? Халат где? – я чеканила слова, как шаг на параде. – Это стерильная зона, молодой человек. А вы сюда со своими микробами и плохой кармой лезете.

Аудитор завис. Видимо, в его инструкции не было пункта «что делать, если повар ведёт себя как начальник тюрьмы».

В этот момент в дверях появился Миша. Он шёл сквозь этот хаос спокойно, как ледокол. В руках у него была толстая учётная книга, а на лице играла та самая лёгкая полуулыбка, которая обычно предвещала катастрофу для окружающих.

– Спокойно, Марин, – он подмигнул мне. – Пусть заходят. У нас секретов нет. Только предупреди их про мышеловки в углу. Те, которые на медведей рассчитаны.

– У вас мышеловки на медведей? – пискнул аудитор.

– Метафорически, – успокоил его Миша. – Но пальцы совать не рекомендую.

Он прошёл мимо меня и направился по направлению кабинета директора, который теперь оккупировала Лена. Я проводила его взглядом. Он не боялся, а шёл в логово зверя с таким видом, будто нёс туда не отчёт о растратах, а гранату с выдернутой чекой.

– Вася! – рявкнула я, возвращаясь к реальности. – Выдай этим господам халаты и шапочки. И следи, чтобы они не пересчитывали дырки в сыре. Это технологические отверстия!

Второй из этих «серых» прямо сейчас взвешивал мешок с луком. Он делал это с таким видом, будто искал внутри золотые слитки или, как минимум, контрабандный плутоний.

– Тридцать два килограмма четыреста граммов, – монотонно бубнил он, занося цифры в планшет. – По накладной должно быть тридцать два пятьсот. Недостача в сто граммов. Усушка? Или хищение?

Я стояла рядом, скрестив руки на груди, и чувствовала, как у меня дёргается левый глаз.

– Молодой человек, – ледяным тоном произнесла я. – Лук имеет свойство сохнуть. Это биология, шестой класс. Если вы напишете «хищение» из-за одной луковицы, я заставлю вас её съесть. Сырой. Вместе с шелухой.

Аудитор поднял на меня пустые рыбьи глаза, моргнул и, кажется, впервые за день испытал эмоции.

– Усушка, – быстро поправился он и ретировался к ящикам с морковью.

Рядом со мной стояла Люся. Бедная девочка тряслась так, что звон посуды на подносе в её руках напоминал похоронный набат.

– Марина Владимировна, – шептала она. – Они и в бельевую полезли. И в подвал. Тётя Валя плачет, говорит, они её закваску для теста «биологическим образцом» обозвали и хотели конфисковать.

– Спокойно, Люся, – я положила руку ей на плечо. – Закваску мы отстоим.

Я посмотрела на дверь служебного коридора, ведущую к административному крылу. Сердце сжалось. Миша пошёл туда один. Против Лены и её своры юристов. Он, конечно, медведь, но даже медведя можно затравить, если собак слишком много.

– Свари кофе, Люся, – скомандовала я, развязывая фартук. – Двойной эспрессо. И положи на поднос те лимонные тарталетки, что я утром испекла.

– Зачем? – не поняла она. – Ей? Жирно не будет!

– Это не угощение, Люся. Это повод. Я иду туда.

* * *

Коридор административного корпуса был завален папками и коробками. Дверь в кабинет директора была приоткрыта. Оттуда доносились голоса. Вернее, один голос, торжествующий голос Лены. И редкие, короткие ответы Миши.

Я поправила волосы, взяла поднос с дымящимся кофе, чашки предательски подрагивали и подошла к двери. Я не собиралась входить сразу. Я стала в тени косяка, пытаясь хоть что-то услышать.

– Ну что, Михаил Александрович, – голос Лены сочился ядом. – Давай посмотрим правде в глаза. Ты попал.

Я осторожно заглянула в щель.

Кабинет выглядел как поле боя. Стол Пал Палыча был завален горами бумаг. Миша сидел на стуле для посетителей расслабленный и спокойный, нога на ногу. Он даже не смотрел на документы. Он смотрел в окно.

Лена не сидела. Она ходила вокруг него кругами. На ней была узкая юбка-карандаш и блузка с таким глубоким вырезом, что это тянуло на административное правонарушение.

– Я посмотрела предварительные отчёты, – продолжала она, останавливаясь у него за спиной. – Закупки стройматериалов. Трубы, цемент, краска. Половина чеков от каких-то ИП «Пупкиных». Половина вообще отсутствует. Ты построил новую котельную на деньги санатория, а оформил как ремонт сарая?

Миша медленно повернул голову.

– Я построил котельную, и сэкономил бюджету на тридцать процентов, покупая напрямую у поставщиков, а не через, любимые вами, откатные фирмы.

– Это называется «нецелевое расходование средств», – пропела она, наклоняясь к нему непозволительно близко. – Миша, кому ты рассказываешь? Хорошая машина, хоть и старая. Акции. А ты оформлен простым завхозом. Мошенничество на лицо.

– Ты искала воровство? Извини, не по адресу. Я не ворую у себя дома. Наберись терпения, и ревизия всё покажет.

Я видела, как она положила руку ему на плечо. Её пальцы с кроваво-красным маникюром скользнули по вороту его кофты, коснувшись шеи. Миша даже не дёрнулся, но я увидела, как он напрягся.

– Ты думаешь, суд будет слушать про твою экономию? – шептала она ему почти в ухо. – Им нужны бумажки. А бумажек у тебя нет. Ты всегда был таким… идеалистом. Думал о высоком, а про землю забывал.

Она провела рукой ниже, по его плечу, спускаясь к предплечью. Туда, где под тканью скрывались шрамы.

– А ты заматерел, Миша, – её голос изменился. В нём появились те самые хриплые нотки, которые я слышала вчера. Она с ним заигрывала. – Стал жёстким. Раньше ты был намного мягче. Помнишь? Я могла вить из тебя верёвки.

Меня обожгло ревностью. Мне захотелось ворваться туда и выплеснуть этот чертов горячий кофе прямо на её идеальную блузку. Эта стерва не стеснялась даже своего аудитора. Но я заставила себя стоять. Мне нужно было видеть, что сделает он.

Миша медленно, с брезгливостью, словно снимал с себя гусеницу, взял её руку двумя пальцами и убрал со своего плеча.

– Лена, – сказал он спокойно, глядя ей в глаза снизу-вверх. – Я никогда не был мягким. Я просто был контужен.

– Контужен? – она удивлённо моргнула, потирая руку, которую он отбросил.

– Твоей глупостью и любовью, – пояснил он. – И своей верой в то, что у тебя есть хоть капля совести. Но контузия прошла. А иммунитет остался. Так что убери руки. Ты пачкаешь кофту. Она чистая, Марина стирала.

Лена отшатнулась, как от пощёчины. Её лицо перекосило.

– Хорошо…

– Кхм-кхм, – громко кашлянула я, толкая дверь ногой.

Все головы в кабинете повернулись ко мне.

– Кофе, – объявила я, лучезарно улыбаясь и вплывая в кабинет.

Я поставила поднос на единственный свободный край стола, прямо поверх каких-то важных схем.

– Марина Владимировна, – прошипела Лена, мгновенно собираясь и натягивая маску железной леди. – Вы очень не вовремя. Мы тут обсуждаем тюремный срок вашего…друга.

– Да что вы? – я подошла к Мише и встала рядом, положив руку на спинку его стула. – И сколько дают нынче за покупку стройматериалов по скидке?

В этот момент главный аудитор, сухой мужичок в очках с толстыми линзами, подал голос. Он оторвался от ноутбука, поправил очки и посмотрел на Лену с видом человека, который собирается сообщить, что Земля всё-таки круглая, и это очень неудобно.

– Елена Викторовна… – проскрипел он.

– Что? – рявкнула она. – Нашли? Сколько там недостача? Миллион? Два?

Аудитор замялся. Он снял очки, протёр их платочком и снова надел.

– Видите ли… Тут такое дело. Мы проверили склад и бухгалтерию. Сопоставили с личными записями Михаила Александровича, которые он нам предоставил.

Миша сидел с абсолютно непроницаемым лицом, но я чувствовала, как его плечи мелко подрагивают. Он веселился.

– И?! – Лена уже почти визжала.

– Всё сходится, – развёл руками аудитор. – Копейка в копейку. Даже, я бы сказал, с избытком. На складе учтён каждый гвоздь. Каждая лампочка пронумерована. По топливу сходится до литра. По стройматериалам остаток соответствует. Продукты… тут вообще чёрт ногу сломит в вашей номенклатуре, но по весу всё бьётся.

Он посмотрел на Мишу с невольным уважением.

– Михаил Александрович вёл двойную запись. Электронную и дублирующую бумажную. С графиками износа, прогнозом потребления и коэффициентами амортизации. Придраться не к чему. Юридически всё чисто.

В кабинете повисла тишина. Я посмотрела на Мишу. Он подмигнул мне.

– Я всё-таки учёный, Марин, хоть и бывший, – тихо сказал он мне. – Я привык работать с ледяными кернами, которым миллионы лет. Там ошибка в полградуса меняет историю климата планеты. Ты правда думала, что я не смогу посчитать лопаты и вёдра?

– Ты чёртов гений, Лебедев, – выдохнула я, чувствуя, как с души падает камень размером с Эверест.

Лена стояла бледная, задыхаясь от ярости. Её план рухнул. Она рассчитывала на бардак, на «русский авось», на то, что мужик в свитере не дружит с цифрами. Она забыла, что этот мужик когда-то руководил научной станцией в Антарктиде.

– Вон, – тихо сказала она аудитору.

– Что? – не понял тот.

– Вон пошли все! – заорала она, срываясь на визг. – И ты, крыса канцелярская! И вы оба!

Аудитор схватил свой ноутбук и испарился быстрее, чем пар над кастрюлей.

Мы с Мишей переглянулись.

– Ну что ж, – Миша медленно встал. – Аудит окончен? Претензий нет? Тогда, Елена Викторовна, попрошу освободить помещение. У директора рабочий день, а у нас заготовки.

Он взял меня за руку.

– Пойдём, Марин. Тут дышать нечем.

Мы направились к двери. Я чувствовала себя победительницей. Мы выиграли. Она ничего не нашла, а мы чисты.

– Стоять! – голос Лены хлестнул по спинам, как кнут.

Мы остановились.

– Вы думаете, это всё? – она рассмеялась. – Думаете, показали мне красивые таблички в Excel и победили? О, Миша. Ты всегда недооценивал мою предусмотрительность.

Я обернулась. Лена стояла у стола. Она открыла свой дорогой кожаный портфель и медленно, с театральной паузой, достала оттуда одну-единственную папку.

– Ты молодец, Миша. Счетовод из тебя отличный. Текущую деятельность ты прикрыл. Но ты забыл про фундамент.

Она бросила папку на стол. Та проскользила по лакированной поверхности и остановилась прямо перед нами.

– Что это? – спросил Миша. Его голос больше не был весёлым.

– Открой, – улыбнулась Лена. – Освежи память.

Миша сделал шаг назад к столу. Открыл папку. Я заглянула через его плечо.

Это был какой-то документ, похожий на договор. Дата стояла 2018 год. Год, когда Миша только приехал сюда.

– Договор о передаче прав на земельный участок под санаторием в доверительное управление компании «Вест-Холдинг», – прочитала Лена вслух, смакуя каждое слово. – Бессрочно. С правом последующего выкупа по кадастровой стоимости.

Миша застыл.

– Бред, – сказал он хрипло. – Я ничего такого не подписывал. Земля принадлежит санаторию и акционерам.

– Неужели? – Лена подошла ближе и ткнула пальцем в низ страницы. – А чья это подпись, Миша?

Я посмотрела туда, куда указывал её ноготь.

Там, в графе «Собственник», стояла размашистая, чёткая подпись. «Лебедев М.А.». С характерным завитком в конце, который он всегда делал.

У меня перехватило дыхание. Это была его подпись. Я видела её сотню раз на накладных.

Миша побелел. Он схватил лист, поднёс его к глазам. Руки у него дрожали.

– Это…это подделка, – прошептал он. – Я не подписывал. Я помню. Я бы никогда… Семь лет назад ты не могла знать ни про акции, ни про этот санаторий. Тебя тут не было.

– Ты был пьян, Миша, – мягко, почти ласково сказала Лена. – Ты тогда пил без просыху, со своим дружком Сашей, помнишь? И был овощем. Я принесла тебе бумаги, сказала, что это формальность по имуществу, после развода. И ты подписал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.