Ольга Солнева
Тайная дочь бога и тёмный страж

Глава 1. Та, которой не должно быть

В ту ночь, когда всё началось, я шла воровать у мёртвых.

Не из любви к золоту. Не из дурной смелости. И уж точно не потому, что мне вдруг захотелось приключений.

Я шла на старое Смоленское кладбище за серебристыми листьями лунной сены — редкого растения, которое могло сбить жар у тёти Миры.

Если бы кто-нибудь сказал мне неделю назад, что я, Иара Рут, двадцати шести лет, учительница маленькой школы в трущобах Васильевского острова, ночью полезу через ограду закрытого кладбища, я бы только устало покачала головой.

Но у отчаяния свои привычки.

Когда женщина, вырастившая тебя, уже третий день горит в лихорадке, правила перестают иметь значение. Когда лекарь разводит руками и говорит, что простые отвары больше не помогут, выбора тоже не остаётся. Либо серебряная настойка из Верхнего города, цена которой для меня была почти издевательством, либо лунная сена — если я настолько безумна, чтобы искать её там, где старые камни всё ещё помнят магию.

Серебряной настойки у меня не было.

Оставалось безумие.

Васильевский остров той ночью был сырым, тёмным и злым. Ветер тянулся с воды, лез под воротник, под юбку, под кожу. В канавах стояла чёрная вода. Откуда-то пахло углём, солью и ржавчиной.

Я жила здесь всю жизнь. В той части острова, о которой люди из Верхнего города обычно не вспоминали. Для них это был просто серый угол Петербурга. Для нас — дом.

Здесь жили грузчики, прачки, швеи, вдовы, лодочники, дети с вечно обветренными руками и женщины, слишком рано научившиеся не ждать от жизни слишком многого.

Здесь же была наша школа.

Холодная. Тесная. С печкой, которая всегда требовала больше дров, чем мы могли ей дать. С детьми, которые иногда засыпали над тетрадями не от скуки, а от голода и усталости. Я учила их читать, писать, считать и — насколько хватало сил — не стыдиться того, что им хочется знать больше.

Марта Зорина, моя самая упрямая ученица, приходила раньше всех, даже в лютый холод. А Инга Белецкая, строгая директриса, умела смотреть так, что утихал целый класс, но всё равно оставляла для школьной печки лишнее полено, если видела, что дети мёрзнут.

Это было самое близкое к чуду, что у меня было.

Не любовь. Не счастье. Не судьба.

В двадцать шесть лет у женщины вполне может не случиться ничего великого. Особенно если она живёт в трущобах Васильевского острова, преподаёт детям из бедных семей и каждый вечер считает, хватит ли денег на уголь, хлеб и лекарства.

Я давно перестала ждать чего-то для себя.

Но тётю Миру терять не собиралась.

Я остановилась у чугунной ограды кладбища и подняла глаза.

За решёткой темнели кресты, склепы, голые деревья и высокие белёсые статуи. Именно они тревожили меня сильнее всего. Это были не ангелы и не святые. Слишком красивые. Слишком холодные. Слишком высокомерные даже в камне.

Старые боги.

Те самые, о которых людям вроде меня полагалось знать только одно: когда-то они предали мир, а потом исчезли.

Люди всё равно шептались.

Шептались, что когда-то Петербург был другим. Светлым. Богатым. Сытным. Что вода была чище, зимы мягче, мосты красивее. Что было больше музыки, больше садов, больше воздуха для жизни. А потом боги ушли, и вместе с ними ушла почти вся магия.

Я никогда особенно не верила в красивые сказки о прошлом.

Слишком тяжёлой была настоящая жизнь.

И всё же, глядя на неподвижные фигуры за оградой, я чувствовала: здесь что-то не так. Не просто кладбище. Не просто закрытый участок. Здесь сам воздух был другим. Натянутым. Живым. Словно ждал.

Я крепче сжала корзинку. Другой рукой проверила нож, спрятанный в рукаве. Я взяла его не для защиты — хотя сейчас хотелось думать именно так, — а чтобы срезать лунную сену у самого корня и не повредить листья.

Тётя Мира бредила уже третью ночь. Иногда приходила в себя и пыталась что-то сказать. Иногда звала мою мать по имени, хотя обычно почти не говорила о ней. А иногда смотрела в пустой угол и шептала:

— Только не сейчас... только не сейчас...

От этого мне становилось холоднее, чем от ветра.

Я перелезла через ограду.

Юбка зацепилась за железо, я едва не порвала подол, тихо выругалась и спрыгнула на мокрую землю. Под подошвами мягко хлюпнула сырость.

Я замерла и прислушалась.

Тишина.

Но не обычная. Не городская. Не кладбищенская.

Здесь была другая тишина. Глубже. Как будто это место давно перестало принадлежать живым и терпело нас только по необходимости.

Я пошла между могилами быстро, но осторожно. Под ногами скользили плиты. Между ними лежал туман. Впереди белела старая часовня. А за ней, по слухам, начинался тот самый круглый участок, где между треснувших камней иногда проступали серебристые листья лунной сены.

Я шла и думала о школе. О Марте, которая наверняка и завтра пришла бы раньше всех и села бы на первую парту, будто арифметика — главное счастье её жизни. О том, как Инга Белецкая поджимает губы, когда я опаздываю, но всё равно оставляет мне немного дров для печки. О том, что дети в Нижнем городе до смешного упрямо держатся за знания, если им хоть кто-то покажет, что они имеют на них право.

Странно, о чём думаешь, когда идёшь воровать у мёртвых.

Не о смерти.

О жизни.

Часовню я обогнула быстро. И почти сразу увидела круг.

Четыре огромные статуи поднимались среди треснувших плит. Одна — женская, с каменными лозами, обвивающими руки. Вторая — в тяжёлом плаще. Третья — будто выточенная из воды. И четвёртая — мужская, с прекрасным лицом, которое даже в трещинах камня казалось слишком совершенным, чтобы быть человеческим.

От него хотелось отвернуться.

Но не получалось.

И там, у самой кромки круга, между плитами, росло то, за чем я пришла.

Тонкие серебристые листья светились в темноте, как слабый иней.

Я резко выдохнула.

Нашла.

Мне захотелось сесть прямо на землю и расплакаться от облегчения.

— Спасибо, — шепнула я неизвестно кому и опустилась на колени.

Сырость сразу пропитала юбку. Мне было всё равно. Я уже тянулась к листьям, представляя, как вернусь домой, как растолку их, как заставлю Миру выпить отвар, как, может быть, к утру жар начнёт спадать...

И тут я услышала шаги.

Мужские.

Несколько человек.

Тяжёлые, уверенные шаги людей, которые привыкли приходить туда, где всем остальным лучше не появляться.

Я мгновенно метнулась за ближайшую плиту и прижалась к холодному камню.

Сердце заколотилось так сильно, что стало больно.

Трое.

Тёмные плащи. Сапоги. Металл на ремнях. Лица в тумане были видны плохо, но по осанке и манере двигаться я сразу поняла: не обычная городская стража.

Хуже.

Те, кто охраняют не людей, а тайны.

Один из них остановился у края круга и осмотрел площадку.

— Следов взлома нет, — сказал он.

— Но кто-то перелез через ограду, — ответил второй.

— Идиот, — тихо заметил третий. По голосу было ясно: старший.

У меня по спине пошёл холод.

Значит, слухи не врали. Это место действительно охраняли. И не из-за покойников.

Старший подошёл ближе к одной из статуй и провёл рукой по камню.

— Проверить круг. Никто не должен подойти к разлому.

Разлому.

Это слово я запомнила сразу.

Я чуть сильнее сжала нож в рукаве. Глупо. Жалко. Смешно. Но когда женщина одна ночью на кладбище между древними статуями и вооружёнными мужчинами, даже нож для травы кажется хоть чем-то надёжным.

Подождать. Пусть уйдут. Потом взять листья и бежать домой.

Но удача, видимо, решила, что на сегодня с меня хватит.

Один из них вдруг замер и повернул голову в мою сторону.

— Здесь кто-то есть.

У меня пересохло во рту.

Старший не повысил голос.

— Выходи.

Я не шевельнулась.

— Выходи, — повторил он. — Иначе будет хуже.

Как будто до этого всё складывалось прекрасно.

Я медленно поднялась из-за плиты.

Трое мужчин уставились на меня, и в первое мгновение на их лицах мелькнуло недоумение. Они явно ожидали увидеть кого угодно, только не женщину в старом пальто с корзинкой в руке.

— Кто ты? — спросил старший.

— Я... заблудилась.

Один из них коротко хмыкнул.

Даже мне самой хотелось дать себе пощёчину за этот ответ.

Старший перевёл взгляд на корзинку, потом на мои ботинки, испачканные кладбищенской грязью, потом на серебристые листья у самых моих ног.

— На закрытом участке кладбища? Ночью?

— Я плохо ориентируюсь в темноте.

— А через ограду ты, должно быть, перелетела по ошибке.

Я молчала.

Второй присел у лунной сены и присвистнул.

— Так вот зачем она здесь.

Старший посмотрел на меня уже иначе. Не как на дурочку. Как на проблему.

— Подойди сюда.

— Нет.

Это вырвалось само.

Он чуть приподнял бровь. Наверное, давно не слышал такого ответа.

— Ты не в том положении, чтобы...

Он не договорил.

Земля у нас под ногами дрогнула.

Все замерли.

Сначала едва заметно. Потом сильнее. Дрожь прошла по плитам, по корням, по статуям, по воздуху. Глухая, низкая, как будто под кладбищем шевельнулось что-то огромное.

Один из них резко обернулся.

— Господин...

Я тоже посмотрела — и у меня оборвалось дыхание.

Камень светился.

Тонкие золотые линии проступали в трещинах, по краям постаментов, по складкам каменной одежды, по лицам статуй. Будто внутри древнего камня вдруг проснулась кровь.

— Отойти от круга! — рявкнул старший.

Поздно.

Свет уже шёл ко мне.

По плитам.

По земле.

По моим следам.

Я попятилась, но не успела.

Когда сияние коснулось носков моих ботинок, у меня внутри что-то раскрылось.

Именно так.

Не взорвалось. Не вспыхнуло.

Раскрылось.

Как будто под рёбрами всю жизнь была заперта дверь, и теперь она распахнулась.

Жар хлынул в грудь. В горло. В ладони. В виски.

Я начала задыхаться и вцепилась в ворот пальто.

Свет шёл уже не только снизу.

Он шёл из меня.

Один из них попятился.

— Что за...

Второй выругался.

Старший побледнел.

Я опустила глаза и увидела, как под тканью платья и рубашки, у основания шеи и по линии ключиц, проступает золотой узор. Тонкий, словно цепочка. Словно древний медальон. Словно ожерелье, сотканное из света прямо под кожей.

Его было видно даже сквозь одежду.

У меня заложило уши.

Мир внезапно стал слишком ясным.

Я слышала, как бьются сердца этих мужчин.

Как туман движется над камнем.

Как вода где-то глубоко под кладбищем касается пустоты.

И ещё я услышала голос.

Не снаружи.

Внутри.

Мужской. Низкий. Древний.

Наконец.

Я резко обернулась.

Никого.

— Взять её! — крикнул старший.

Один из них бросился ко мне. Я даже не успела осознанно поднять руки — просто хотела защититься. Но золотой свет сорвался с ладоней раньше мысли.

Волна ударила его в грудь и отбросила назад. Он врезался в постамент статуи и рухнул на колени.

Я уставилась на свои руки.

— Это... не я...

— Не двигайся! — рявкнул второй, выхватывая оружие.

Я попятилась.

И только тогда поняла, что на площадке нас уже не четверо.

Кто-то ещё стоял в тени одной из статуй.

Не знаю, был ли он там раньше или появился только сейчас. Но теперь я увидела его ясно: тёмные волосы. Лицо резкое, почти неприлично красивое, если бы в нём не было чего-то слишком холодного, слишком чужого. И глаза — очень светлые, почти стальные.

Он не подошёл к ним.

Он встал между ними и мной.

И сразу стало ясно: он не с ними.

Старший узнал его сразу.

— Ты здесь? — бросил он резко. — Впервые за столько лет решил выйти к людям сам?

Незнакомец даже не посмотрел на него.

— Не тебе задавать мне вопросы.

От его голоса по спине у меня пошли мурашки.

Низкий. Ровный. Спокойный.

Хуже крика.

Потому что по-настоящему опасные существа не тратят силу на лишние эмоции.

Один из них сделал полшага в сторону, будто собирался обойти его. Незнакомец даже не посмотрел на него — только чуть повернул голову, и тот замер, словно наткнулся на невидимую стену.

Я ничего не понимала.

Но именно рядом с этим мужчиной моё сердце забилось ещё сильнее. Не только от страха. От чего-то острого, почти болезненного. От странного ощущения, что всё во мне — кровь, дыхание, кожа — реагирует на него слишком живо.

Ненавижу это.

Ненавижу, когда опасность и притяжение касаются одной точки внутри.

— Кто вы? — выдохнула я.

Никто мне не ответил.

Золотой знак под одеждой разгорался всё ярче. Я вцепилась в ворот пальто, будто могла скрыть его рукой.

Незнакомец впервые посмотрел прямо на меня.

Этот взгляд был почти хуже прикосновения.

Спокойный. Внимательный. Узнающий.

Как будто он искал меня очень долго.

И наконец нашёл.

— Что со мной происходит? — спросила я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

Он сделал один шаг ко мне.

Всего один.

Но воздух между нами стал слишком тесным. От него пахло холодом, дымом и чем-то резким, хвойным. Не петербургским. Не городским. Как будто он пришёл сюда из места, где зима старше людей.

— Сила пробудилась, — сказал он.

— Какая сила?

— Твоя.

Очень хотелось закричать. Или ударить его. Или разрыдаться от бессилия.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Разумеется.

В его голосе не было насмешки. Только факт.

Старший шагнул вперёд.

— Довольно. Забираем её.

Незнакомец даже не обернулся.

— Попробуй.

Второй бросился первым.

С оружием. Быстро.

Я дёрнулась, но незнакомец просто поднял руку — и воздух между ним и нападавшим треснул, будто рассеклось невидимое стекло. Мужчину отбросило в сторону так легко, что у меня внутри всё заледенело.

Это было не по-человечески.

Совсем.

Старший понял это тоже.

— Значит, слухи не лгали, — сказал он почти шёпотом.

Незнакомец чуть склонил голову.

— Иногда и такое случается.

Мне стало по-настоящему страшно.

Я стояла посреди древнего круга между статуями богов, с горящим знаком на груди, рядом с мужчиной, который явно не был человеком, и всё, что я знала о собственной жизни — о школе, о тёте Мире, о холодной комнате на Васильевском, о своём месте в мире, — вдруг показалось тонким, как мокрая бумага.

— Скажите мне сейчас же, кто вы! — почти крикнула я.

Он посмотрел на меня.

И в его лице на мгновение мелькнуло что-то живое. Не мягкость. Не жалость. Скорее усталость. И что-то похожее на обречённость.

— Позже.

— Нет, сейчас!

— У нас нет времени.

За кладбищенской оградой уже слышались новые шаги. Приказы. Лязг металла. Подкрепление.

Незнакомец выдохнул, словно принял решение.

— Послушай меня очень внимательно, Иара.

Я замерла.

Я не называла ему своего имени.

— Если они заберут тебя, — продолжил он, — к утру ты умрёшь.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?..

Он подошёл ещё ближе.

— Если останешься здесь — умрёшь. Если побежишь от меня — тебя догонят, и ты всё равно умрёшь. У тебя есть время только на один правильный выбор.

— Почему? — выдохнула я.

Его взгляд стал почти невыносимым.

— Потому что ты не та, кем себя считала.

Нет.

Я была именно той, кем себя считала.

Учительницей.

Женщиной из трущоб Васильевского острова.

Человеком, у которого слишком мало денег, слишком много тревоги и слишком мало сил для красивых тайн.

Моей жизнью были дети с чернильными пальцами, холодная школа, хриплое дыхание Миры за тонкой стеной, очередь за водой и постоянный счёт в уме: хватит ли на уголь, на хлеб, на свечи.

Я не хотела никакой иной жизни.

— Не смейте, — сказала я тихо. — Не смейте говорить со мной так, будто знаете меня.

Он выдержал паузу.

И ответил ещё тише:

— Я знаю достаточно.

Сзади уже бежали новые люди. Я слышала шаги по плитам, команды, быстрое дыхание.

Старший рявкнул:

— Брать обоих!

Незнакомец не обернулся. Только вытянул руку в сторону, и в его ладони вдруг оказался узкий тёмный клинок — будто он не достал его, а собрал из тени и света.

У меня перехватило дыхание.

Он поднял меч — и воздух перед нами пошёл трещиной.

Не светлой. Не красивой. Не сказочной.

Чёрной.

Как будто саму ночь вспороли одним точным движением. За разрезом была не просто темнота, а что-то иное — звёздная глубина, ледяной холод, беззвучие, от которого внутри поднимался древний ужас.

Я отступила.

— Нет.

Он схватил меня за запястье.

Ладонь у него была горячей. От этого прикосновения знак на моей груди вспыхнул так ярко, что я вскрикнула. На один безумный миг мне показалось, что я вижу его иначе: не просто мужчину, а древнюю тень, умеющую рассекать миры и нести через века чужую волю.

Видение исчезло сразу.

— Отпусти! — выдохнула я, дёрнувшись.

Он не отпустил.

— Ты спросила, кто ты.

Они были уже совсем рядом.

Он притянул меня ближе, почти вплотную, и от этой близости у меня сбилось дыхание. От страха. От ярости. И ещё от чего-то, чему сейчас было совершенно не место.

— Слушай, — сказал он.

Я смотрела на него снизу вверх и впервые по-настоящему испугалась не смерти.

Ответа.

Он склонился чуть ближе, и его голос прозвучал почти у самого моего виска:

— Ты дочь бога, Иара.

Мир замер.

Не образно. На самом деле.

Воздух пропал. Звук пропал. Даже собственное тело я перестала ощущать на одно бесконечное мгновение.

Дочь бога.

Я хотела рассмеяться ему в лицо. Или ударить. Или сказать, что он безумен.

Но за моей спиной светились древние статуи.

На моей груди горел знак, которого никогда прежде не было.

А воздух перед нами был разрезан, как ткань.

И где-то глубоко внутри — там, где только что распахнулась невозможная дверь, — тот самый древний голос снова произнёс:

Дочь моя.

У меня подогнулись колени.

Незнакомец удержал меня.

— Нет, — прошептала я. — Это неправда.

— Правда.

— Нет.

— Потом можешь ненавидеть меня сколько захочешь, — сказал он. — Но сейчас ты пойдёшь со мной.

Они уже почти достигли круга.

Я обернулась в последний раз — и увидела, как треснувшее лицо мужской статуи будто на миг становится живым. Свет внутри каменной трещины вспыхнул, как взгляд.

Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

Не того, что я умру.

Того, что он не солгал.

Незнакомец рванул меня к чёрному разрезу.

Ночь раскрылась.

И проглотила нас.

Глава 2. На пороге Межсветья

Меня выбросило из ночи так, будто сама тьма сначала проглотила меня, а потом передумала.

Я тяжело рухнула на каменный пол, больно ударилась коленями и на секунду совсем потеряла воздух. В ушах стоял гул. Перед глазами всё плыло, словно мир ещё не решил, принимать меня или нет.

Первое, что я почувствовала, — холод.

Не петербургский, сырой, который ползёт от воды и въедается в пальцы. Этот был другим. Тише. Глубже. Он будто сразу пробирал до костей.

Я резко села и оглянулась.

Чёрной трещины за моей спиной уже не было.

Вместо неё вокруг тянулось огромное пространство, от которого у меня на секунду перехватило дыхание.

Это был не подвал. Не подземелье. И не просто зал.

Передо мной уходила вперёд широкая каменная галерея, а дальше раскрывалось странное, тихое, живое место, в котором ещё угадывались остатки прежней роскоши. Высокие арки тонули в мягком полумраке. Откуда-то сверху и сбоку ложился тёплый свет — уже не яркий, но всё ещё живой. По стенам тянулись старые орнаменты, местами стёртые, местами уцелевшие. В трещинах камня росли тонкие бледные цветы, похожие на лилии, только с почти прозрачными лепестками. Где-то выше, под сводами, шелестели невидимые крылья. Вдалеке тихо журчала вода.

И всюду — во всём — проступали следы былого величия.

Разбитая мозаика под ногами. Фрагмент золочёного карниза. Мраморная чаша, в которой когда-то, наверное, цвели сады. Каменная скамья с резной спинкой, потемневшая от времени. Это место умирало давно, но всё ещё не могло забыть, чем было прежде.

Я с трудом выдохнула и тут же схватилась за грудь.

Знак под одеждой всё ещё горел.

Не так ослепительно, как на кладбище, но достаточно ярко, чтобы золотые линии проступали сквозь ткань платья и пальто. У меня дрожали руки. Меня всё ещё трясло. Я дышала слишком быстро и никак не могла надышаться.

Ты дочь бога, Иара.

Нет.

Нет, этого не могло быть.

Так не бывает.

Так бывает в старых легендах, которые шепчут детям, пока в печке ещё есть огонь. Но не в жизни. Не в моей жизни.

Я подняла глаза.

Он стоял в нескольких шагах от меня.

Тот самый мужчина с кладбища. Тёмное пальто. Светлые глаза. Спокойное лицо существа, которое слишком давно привыкло быть сильнее чужого страха.

Он смотрел на меня так, будто ждал, когда я снова начну дышать ровнее.

Я бы сразу вскочила на ноги, если бы мир не качнулся.

Он двинулся ко мне.

— Не подходи, — сорвалось у меня.

Он остановился.

И это почему-то разозлило меня ещё сильнее.

— Где я?

— В Межсветье, — сказал он.

Слово отозвалось странно — будто у него был вкус старого камня и далёкого света.

— Что это такое?

— Пространство между мирами. Не ваш мир и не тот, что лежит глубже. Переход. Осколок. Уцелевший слой.

Я уставилась на него.

Очень хотелось сказать, что это ничего не объясняет. Но меня вдруг накрыло понимание: он не пытается звучать загадочно. Он действительно говорит так, будто это самый обычный ответ на свете.

Я медленно поднялась. На этот раз осторожнее. Колени дрожали. Ладони всё ещё ныли от падения. Знак на груди пульсировал так, будто под кожей билось второе сердце.

— Верни меня домой, — сказала я.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Спокойно. Без грубости. И от этого только хуже.

— Ты не понимаешь. Там тётя Мира. Она одна. Ей плохо. Я должна...

— Если ты сейчас вернёшься, ты умрёшь.

— Не тебе решать, что мне делать.

— Сейчас — мне.

Я сделала шаг к нему. Наверное, это было неосмотрительно. Но я слишком устала, чтобы отступать.

— Ты притащил меня непонятно куда, сказал, что я дочь бога, а теперь ещё собираешься говорить, что мне делать?

Он молчал.

— Кто ты такой?

— Позже.

— Нет. Сейчас.

— Сейчас ты всё равно не сможешь услышать ответ так, как тебе нужно.

— Не смогу? — я почувствовала, как внутри поднимается злость, горячая, живая, почти спасительная после всего ужаса этой ночи. — Ты вообще часто разговариваешь так, будто все вокруг глупее тебя?

— Почти всегда.

Я даже моргнула.

Он сказал это без тени усмешки. Как факт.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я.

— Это может подождать до утра.

И вот тут мне действительно захотелось его ударить.

Я вскинула руку — не особо рассчитывая на успех, скорее от бессилия, — но он перехватил моё запястье так быстро, что я даже не поняла, когда оказался рядом.

Кожа у него была горячей.

Слишком горячей.

От его прикосновения золотой знак на моей груди вспыхнул снова. Жар ударил вверх по шее, в подбородок, в губы. Я резко втянула воздух. Не от боли. Хуже. От чего-то слишком странного, слишком телесного, слишком живого.

Он тоже это почувствовал.

Я увидела по его лицу. На мгновение — едва заметно — в его спокойствии появилась трещина.

Очень тонкая.

Но я её заметила.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что рядом с ним я слишком остро помнила, что я не просто напугана. Я живая. Женщина. И он мужчина. Очень опасный мужчина, которого мне следовало бы бояться безо всяких других чувств.

Я вырвала руку.

— Не трогай меня.

Он отступил на шаг.

— Тогда не заставляй меня тебя удерживать.

— Ты сейчас серьёзно?

Вместо ответа он чуть повернул голову, будто прислушивался.

Только теперь я поняла, что пространство вокруг нас живёт.

Где-то под аркой промелькнуло маленькое существо размером с кошку — белёсое, длинноногое, с хвостом как у лисы. Оно остановилось, блеснуло тёмными глазами и тут же исчезло в зарослях бледных цветов. Чуть выше, между колонн, пролетела стайка полупрозрачных птиц, оставив за собой слабое золотистое мерцание. А справа, за мраморной чашей, тихо прошуршали листья. Будто сад, умерший много лет назад, всё ещё пытался дышать.

Это было красиво.

И от этого не менее страшно.

— Это не подземелье, — сказала я уже тише.

— Нет.

— Тогда что это было раньше?

Он посмотрел вокруг.

— Один из внешних садов старого мира. Переходный двор. Здесь останавливались те, кто приходил из вашего города к богам и уходил обратно.

Я резко вскинула на него взгляд.

— Люди сюда приходили?

— Раньше — да.

— И что, просто ждали?

— Иногда ждали. Иногда молились. Иногда просили. Иногда вели торг. Иногда их звали сами.

Это прозвучало нехорошо.

Слишком нехорошо.

Я оглядела тёплый свет, остатки мозаики, цветы в трещинах и вдруг ясно поняла: это место когда-то было устроено не для людей, а для богов. Чтобы даже ожидание перед их присутствием выглядело роскошно.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, я поверю, что всё это не бред. Допустим, я действительно... не совсем человек. Тогда почему именно сейчас? Почему на кладбище?

На этот раз он ответил сразу.

— Потому что Смоленское кладбище стоит на старом узле. Когда-то там было одно из мест соприкосновения миров. Под кругом статуй до сих пор лежит древний камень, через который проходила сила. Он мёртвый, но не пустой. Статуи, плиты, сама земля вокруг него всё ещё хранят остатки этой памяти. Твоя кровь откликнулась, когда ты вошла в круг.

Твоя кровь. Меня передёрнуло.

Я ненавидела, как это звучит.

— Ты говоришь так, будто я вещь.

— Нет.

— Тогда перестань объяснять, что со мной, так, будто речь идёт о старом механизме или одной из этих статуй.

В его глазах мелькнуло что-то трудноуловимое. Не то раздражение, не то уважение.

— Ты не статуя, — сказал он. — В этом и проблема.

Я открыла рот, чтобы снова вспыхнуть, но в этот момент всё передо мной дрогнуло.

Нет. Не пространство.

Я сама.

Перед глазами поплыло. В висках ударило болью. Золотой знак вспыхнул ещё раз, и по воздуху будто пробежала ответная волна.

Я схватилась за край мраморной чаши, но руки дрогнули.

И тут он оказался рядом.

Меня буквально согнуло пополам.

Изнутри шёл жар. Не обычный жар болезни. Это было похоже на то, будто та сила, что проснулась на кладбище, всё ещё идёт сквозь меня, а тело не знает, как её вынести.

— Что... со мной... — выдохнула я.

— Тот всплеск на кладбище ещё не схлынул, — сказал он резко, уже совсем другим голосом. Собранным. Жёстким. — Ты пропустила через себя слишком много силы за один раз.

— Я и так это заметила...

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты задыхаешься.

Я хотела послать его к чёрту.

Правда хотела.

Но в тот момент у меня не было сил даже на это.

Он встал прямо передо мной, так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь прохладу Межсветья, и ладонью чуть приподнял мой подбородок, не оставляя мне возможности уткнуться взглядом в камень и уйти в панику.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я упрямо зажмурилась.

— Тогда сила пойдёт дальше вслепую, и тебе станет только хуже.

Я распахнула глаза сразу.

— Что?

— Смотри. На. Меня.

Я смотрела.

Светлые глаза. Чёткая линия рта. Совершенно спокойное лицо. Только в глубине взгляда — та самая сосредоточенность, с которой, наверное, удерживают лезвие у горла или чужую жизнь от распада.

— Вдох, — сказал он.

Я вдохнула.

— Медленнее.

— Ненавижу...

— Потом.

— Ты всё время это говоришь.

— Потому что ты всё время пытаешься спорить в самые неподходящие минуты.

Я начала задыхаться уже от возмущения, но он не дал мне сбиться.

— Ещё раз. Вдох.

Я вдохнула.

— Теперь выдох. Долго.

Я выдохнула.

Жар внутри дрогнул. Не исчез. Но словно чуть отступил.

— Ещё.

Мы повторили это несколько раз. Я не знала, сколько именно. В какой-то момент перестала понимать, что меня бесит сильнее — сам жар, это место, то, что моя жизнь рухнула за одну ночь, или то, что я слушаюсь его.

Но постепенно стало легче.

Совсем немного.

Достаточно, чтобы снова чувствовать пол под ногами.

Он убрал руку.

— Это что было? — спросила я.

— Сила в тебе проснулась слишком резко. Тело пока не понимает, как её держать. Поэтому тебя будет бросать из жара в слабость, пока ты не научишься не рвать её сквозь себя вслепую.

Я молчала несколько секунд.

— Замечательно.

— Нет.

Я нервно рассмеялась.

Смешно. Конечно. Почему бы и нет. Я провалилась в Межсветье, древняя магия выжгла у меня на груди светящееся ожерелье, нечеловеческий мужчина учит меня, как не сгореть изнутри, а я ещё удивляюсь.

— Мне нужна вода, — сказала я.

Он молча развернулся и пошёл к мраморной чаше.

Только теперь я увидела, что в её трещине до сих пор бежит тонкая струя — прозрачная, едва светящаяся в тёплом полумраке. Рядом росли два странных цветка с длинными золотистыми тычинками, будто они тянулись не к солнцу, а к самой воде.

Он вернулся с узким тёмным сосудом из камня или металла — я не поняла. Вода внутри была ледяной и странно вкусной. Не речной. Не колодезной. Словно в ней не было ни одной земной примеси.

Я выпила почти половину сразу.

— Где ты её взял?

— Это старый источник. Он до сих пор работает.

— Здесь многое до сих пор работает?

— Больше, чем должно.

Мне это не понравилось.

Очень.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони и вдруг почувствовала, как сильно устала. Ноги подкашивались. Голова всё ещё кружилась. Но страх не ушёл. Просто стал тише. Злее. Холоднее.

— Хорошо, — сказала я. — Давай ещё раз.

Он ждал.

— Кто ты?

Секунда. Другая.

Он будто взвешивал, сколько правды мне можно дать и не разрушить этим что-то ещё.

— Меня зовут Каэль.

Имя отозвалось внутри странно. Как будто я уже где-то его слышала. Во сне. В горячке. В детстве. Или мне только показалось.

— Имя я услышала. Кто ты?

— Не человек.

— Это я уже заметила.

— И не бог.

— Тогда кто?

Он посмотрел прямо на меня.

— Тот, кто слишком долго служил им.

По спине у меня пошёл холод.

— Кому именно?

— Богам.

Ответ прозвучал просто. И именно поэтому оказался страшнее, чем если бы он стал уклоняться.

— Значит, ты им служишь до сих пор?

— Да.

Я замерла.

— И всё равно вытащил меня оттуда?

— Да.

— Почему?

— Потому что мне велели тебя найти.

Вот теперь мир качнулся снова.

На этот раз без магии.

Только я и этот ответ.

— То есть... — я медленно поставила сосуд на край чаши. Очень аккуратно. Потому что если бы не сделала этого, швырнула бы его в него. — Ты хочешь сказать, что всё это не спасение?

— Это спасение тоже.

— Тоже?

— Иара...

— Не смей.

Он замолчал.

Я чувствовала, как внутри поднимается новая волна. Не силы. Ярости.

— Значит, ты не случайно оказался там?

— Нет.

— Ты ждал меня?

— Да.

— И с самого начала знал, кто я такая?

Он ответил не сразу.

— Я знал, кем ты можешь оказаться.

Я невесело улыбнулась.

— Какая щедрая точность.

— У меня не было полной уверенности.

— Как жаль.

Он смотрел на меня спокойно. Но я уже начинала замечать, что за этим спокойствием прячется не безразличие. Скорее железная привычка ничего не показывать.

А я, к несчастью, всегда слишком хорошо чувствовала чужую сдержанность.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросила я.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— Потому что его когда-то выбрали не случайно.

По спине у меня опять прошёл холод.

— Кто?

— Твоя мать.

Я стиснула зубы.

— Ты её знал?

— Да.

Одно короткое слово.

И всё внутри у меня сжалось.

— Откуда она? Кто она была? Почему я ничего о ней не знала?

Вот тут он замолчал уже по-настоящему.

Не как прежде. Не выверяя, сколько правды можно дать. А словно сам куда-то смотрел — не на меня, а туда, куда мне ещё не было пути.

— Она была смелой, — сказал он наконец. — Гораздо смелее, чем ей следовало быть.

Я опустила глаза.

Почему-то именно эти слова ударили больнее всего.

Не потому, что рассказали мне правду.

А потому, что в них была память.

Как будто он и правда её помнил.

Как будто всё это было не легендой.

Я очень медленно выдохнула.

— А мой отец?

На этот раз он ответил сразу:

— Его ты ещё услышишь.

Слишком странный ответ, чтобы сразу понять, что он значит.

— Это угроза?

— Нет.

— Тогда что?

— Предупреждение.

Я подняла голову.

— Я уже слышала голос.

Он не удивился.

Совсем.

— Я знаю.

— Что значит — знаешь?

— Если он почувствовал, что ты проснулась, он будет искать путь к тебе.

У меня по спине пошёл холод.

— "Он” — это мой отец?

— Да.

— И где он сейчас?

Каэль посмотрел куда-то выше моей головы, туда, где над арками темнел свод.

— Не здесь. Но достаточно близко, чтобы это стало твоей проблемой.

Очень обнадёживающе.

Я шагнула к нему.

— Тогда скажи наконец, почему ты меня не отпустишь.

И вот тут он впервые ответил совсем без уклончивости:

— Потому что, если ты уйдёшь сейчас, до рассвета тебя найдут либо те, кто хочет тебя убить, либо тот, кто хочет тебя вернуть.

Я замерла.

— Вернуть куда?

— Не домой.

Межсветье будто притихло вместе со мной. Только фонтан всё ещё шептал водой.

— И ты не с ними? — спросила я.

Он выдержал мой взгляд.

— Уже не до конца.

Вот это было, пожалуй, честнее всего, что он сказал за ночь.

И от этой честности мне стало тревожнее, а не легче.

Потому что мир, где даже тот, кто спас тебя, говорит “уже не до конца”, — это очень плохой мир.

Я отвернулась и посмотрела на чашу.

В воде дрожал тёплый свет. Над бортиком качался бледный цветок. Где-то в глубине сада опять пробежало маленькое светлое существо.

Межсветье не было враждебным.

Но оно и не собиралось быть мне домом.

— Я хочу увидеть тётю Миру, — сказала я.

— Не сегодня.

— А завтра?

Он помолчал.

— Если сможем, я покажу тебе проход ближе к городу.

— Если сможем?

— Да.

— Ты удивительно умеешь не успокаивать.

— Я не для этого.

Я вскинула на него взгляд.

— Тогда для чего?

Он посмотрел на меня слишком долго.

— Чтобы ты осталась жива.

Это прозвучало так просто, что я не сразу нашла, что ответить.

И это меня разозлило ещё сильнее.

Потому что такие фразы не должны звучать убедительно из уст того, кто только что признался, что служит богам.

— Покажи, где я могу остаться, — сказала я наконец.

Он кивнул и пошёл вперёд.

Я двинулась следом, сохраняя между нами несколько шагов. Это было смешно. Если бы он захотел причинить мне вред, расстояние бы не спасло. Но оно было нужно мне самой. Как последняя тонкая граница между мной прежней и тем, что началось на кладбище.

Мы прошли под аркой и вышли в другой двор — меньше первого, но живее. Здесь стояли две мраморные скамьи, густо заросшие бледным плющом. На обломке колонны цвели тёмно-синие цветы. В тени шевельнулось что-то маленькое, ушастое и исчезло. А над нами в тёплом полумраке медленно вращались лёгкие огни, будто крошечные фонари, оставленные в воздухе очень давно.

Здесь было почти красиво.

Если забыть, что это не мой мир.

Если забыть, кто привёл меня сюда.

В конце двора была дверь.

Не деревянная — каменная, но открывалась она легко.

За ней оказалась небольшая комната. Узкая кровать. Каменный стол. Лампа, в которой горел не огонь, а тот же тёплый свет. И тяжёлая тишина.

Я остановилась на пороге.

— Здесь я могу запереться?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но сюда никто не войдёт без моего ведома.

Я резко повернулась к нему.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Просто факт.

Конечно.

Я шагнула внутрь и только потом поняла, что он всё ещё стоит в дверях.

— Что ещё?

— Тебе нужно поесть.

— Не хочу.

— Всё равно поешь.

— Ты всем так приказываешь?

— Почти всем.

Я устало прикрыла глаза.

— Уйди.

Он не двигался ещё секунду.

Потом всё же отступил.

— Если снова начнётся жар, позови меня.

— Я скорее умру.

— Я уже слышал.

И ушёл.

Дверь осталась открытой.

Я смотрела ему вслед, пока шаги не растворились в коридоре.

Потом медленно опустилась на край кровати.

Пальцы дрожали.

На груди под одеждой всё ещё тлел золотой узор.

Я была в месте, которого не существовало для людей. За одну ночь узнала, что я дочь бога. Осталась одна с существом, которое служит богам и почему-то спасло меня. И где-то там, в моём настоящем мире, тётя Мира могла умирать, пока я сидела в комнате из чужого камня и пыталась понять, где кончился мой прежний разум.

Я сжала кулаки.

Нельзя плакать.

Нельзя.

Я уже почти убедила себя, что не стану, когда в тишине снова прозвучал тот самый голос.

Тихо. Совсем близко. Но не у двери и не в коридоре.

Внутри меня.

Я чувствую тебя.

Я подняла голову так резко, что у меня закружилась голова.

Комната была пуста.

Лампа горела ровно.

Никого.

И всё же я уже знала: это не Каэль.

И не моё безумие.

Я очень медленно опустила ладонь на светящийся узор у основания шеи.

Кожа под пальцами была горячей.

Кто ты? — подумала я, не зная, можно ли вообще отвечать этой тьме... или этому свету... или тому, что жило теперь во мне.

И голос — древний, невозможный, мужской — ответил сразу:

Твой отец.

Я вскочила с кровати.

И только в этот момент поняла, что боюсь гораздо сильнее, чем на кладбище.

Глава 3. Первые ответы

Я не закричала.

Не потому, что не хотела. Просто крик застрял где-то между горлом и сердцем, как будто з

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.