Анастасия Мико
Ведьма Тарона

Пролог

Я стала той, у кого отняли всё. Мой дом. Моих сестёр. Моё предназначение. Всё, что осталось, – холодная ярость. Ярость не только к королевской семье, объявившей охоту на ведьм, но и к тем, кого мы защищали, – к людям, которые отвернулись, погнали нас, обвинили в союзе с тьмой. Я не была особенной. Не была одарена великой силой. Не была мстительницей. Я стала одинокой искрой угасающего костра, которой не суждено разгореться в пламя. Что делает последняя искра, понимая, что не может никого обжечь? И сейчас, стоя на Ведьминой горе, я смотрела, как они убивают друг друга.

Звон стали о сталь. Воины с гербом Тарона на плащах, их крики, рвущиеся в бой. Хлюпающий звук тел, падающих в кровавую грязь. Ужас последнего мига, застывший на мёртвых лицах. Всё это окутало вересковое поле, притоптанное ногами мужей. Пыль с измученной земли больше не подымалась клубами под тяжестью их ног – она пропиталась кровью, потом и слезами.

Я стояла на склоне, сжимая рану на боку, и смотрела, как королевские служаки вырезают друг друга, ослеплённые нашим мороком. Пустым, безразличным взглядом окинула битву. Меньше версты до побоища, но мутный запах с солоноватым привкусом доносил тихий ветер.

Над полем кружили вороны. Целая стая угрожающе рассыпалась по серому тяжёлому небу. Их протяжное карканье разрывало округу, будто сама смерть смеялась над бойней. Птицы рвали глотки и срывались вниз, едва замечали новую жертву.

Медленно вздохнула полной грудью, сдерживая желание вытолкнуть спёртый воздух из лёгких. Русые волосы, давно выбившиеся из косы, тронул ветер, лизнул бледные щёки и забрался мурашками под одежды. Шум битвы, карканье птиц и вой ветра сливались в единый тягучий звук, который странно успокаивал ноющее сердце, тлеющее от тихой ярости.

Битва разошлась у самой Ведьминой горы – наш дом и пристанище. Был таковым.

Я помню ту ночь. Наш последний шабаш. Его собрали в спешке – по лесам уже ползли королевские факелы. Тогда сёстры рассказали: дом Ирис, самой древней из нас, пал первым. Вместе с её дочерью. Чародеи и воины добрались до них и убили без колебаний.

Нам не дали начать поминальный обряд. Мечи вспарывали животы разбегавшимся сёстрам, стрелы впивались в спины. Моя наставница успела сжечь двоих чародеев, прежде чем клинок пронзил её грудь. Она кричала мне бежать, оставаясь один на один с воинами и летящими сгустками тёмной материи, заслоняя собой. Глотая слёзы, с диким желанием кинуться в бой, я рванула прочь, но чей-то клинок всё же достал меня – горячая боль в боку, падение, и тьма.

Очнулась намного позже. Уже пробивался холодный серый рассвет. Я лежала в густой чаще, а рядом, истекая кровью, сидела Калина – моя единственная выжившая сестра – и собирала последние силы для проклятия.

– Времени нет, – прошептала она, глядя на меня единственным уцелевшим глазом. – Только месть.

И мы её совершили.

– Привлечённая росянкой бабочка погибает, не увидев свой конец.

Я почувствовала укор в ее словах – он пронзил насквозь, намекая, что любопытство до добра не доведёт. Но мне было неважно. Я даже не обернулась.

Калина стояла чуть ниже на склоне и тоже наблюдала за содеянным. Королевские бойцы сносили друг другу головы, как обезумевшие, видя перед собой не союзников, а толпы врагов. Она с трудом поднялась ко мне, опираясь о выступающие камни, и встала рядом, с нескрываемым презрением окинув округу у подножия. Я двинулась к ней, чтобы помочь, но она дёрнулась, отступая, всем видом давая понять: не стоит.

– Чёртово место! – Калина сплюнула кровью на камни. – Пусть сдохнут все, кто поднял на нас руку!

Оставшись без сестёр, ещё помня ночную битву, мы с горечью в сердцах наблюдали за смертью виновников пролитой ведьмовской крови. Меньше дня минуло с тех пор, как изуверы короля разворошили последнюю сонму. Они преследовали нас, оставшихся в живых, пока не попались в коварную ловушку.

– Наш дом пал, – внешнее спокойствие не могло скрыть ядовитость в сдавленном голосе Калины. – Королевство предало… свою же землю. – Она, с трудом справляясь с тяжёлым сбившимся дыханием, подняла окровавленную руку, сжимая багровую от собственной крови стрелу, древко которой обвивала лиана переступня. – Гласит наказ… да не внимают ему смертные. Не рой другому яму… сам в неё попадёшь.

– Тебе нужно передохнуть. – вымолвила я, чувствуя, как при движении трескаются сухие, обветренные губы.

Мы вложили слишком много сил в проклятие, полностью истощив себя. Оно того стоило. Но здесь оставаться толку не было. Смысла в нашем существовании теперь вообще не осталось. Будут ли благосклонны боги? Появятся ли новые девочки с ведьмовской силой? Стоит ли на что-то надеяться? После того как меня окрестили ведьмой и я попала в шабаш, других юных ведьм не появлялось. Пять лет. Я тоже их искала, взволнованная не меньше старших сестёр. Конечно, их могли убивать сразу. Но чтобы не выжила ни одна?

«Всё к чему-то идёт», – вспоминала я слова старушки-ведьмы Праскофьи. Несмотря на полноту, она была прекрасной женщиной. Её возраст выдавали седые пряди в кудрях и морщинки у уголков карих глаз. – «Мы живём по замыслам Творцов наших. Как приписано, так и будет».

Только повернулась, чтобы направиться прочь, как Калина замахнулась и со всей силы, не сдерживая больного воя, метнула стрелу прямо со склона – туда, где ещё шла битва. Короткий свист – и стрела затерялась внизу. Я проследила за ней пустым взглядом, не придавая значения.

Голова, забитая мыслями, постепенно пустела. Возможно, так было нужно, чтобы уберечь себя: в порыве эмоций не встать на путь истребления рода людского за пеленой этих событий, потрясений и потерь.

– Тебе… семнадцать от роду. – Она выпрямилась, шипя от боли. – Уже зрело… для своей дороги.

– Калина… – выдохнула я, теряя удары сердца за нарастающим гулом в ушах.

Не будь я ведьмой, привыкшей к кочующей жизни, к ранам и живым мертвецам, я бы, наверное, задрожала от её полуживого вида. Кровь всё ещё сочилась из правой глазницы, стекая по лицу и подбородку, теряясь в мантии тёмной липкой жижей. Но даже с такими ранами она стояла на ногах. Её слова кольнули изнутри. Я ещё не понимала зачем, но чётко осознавала: несмотря на общее горе, не держаться нам вместе.

Калина повернулась ко мне, с горечью, но непоколебимой волей посмотрела в глаза и спросила:

– Ты куда?

– Не знаю. Подожду, пока этот мир не сдохнет сам, – ответила я, покрепче прижимая руку к ране. – А ты?

– Попробую уйти. Коли выживу… покину земли королевства. – Калина хрипло рассмеялась и покачала головой встречая мой хмурый взгляд. – Теперь, сестра, каждая за себя.

Калина не была мне так близка, как наставница, хоть мы и встречались с ней на каждом шабаше. Так заведено: мы не интересовались жизнями друг друга, не слушали и не рассказывали свои истории, чтобы не скучать и не плакаться, – разойдясь дорогами, могли никогда не встретиться вновь. Но несмотря на это, нас соединяло слишком многое. Ведьмовская жизнь зачастую коротка, полна горечи и смертей. Мы защищали то, что должно, и умерщвляли тех, кто нарушал покой и забывал о своём предназначении. Мы сохраняли хрупкую грань между миром людей и мёртвых. Это был нерушимый порядок вещей. И несмотря на нашу разрозненность, каждая ощущала себя частью большого братства, за которое стоило бороться и выстоять невзгоды.

– Мы держались вместе, – попытала я удачу, вразумляя её. Голос дрогнул. Сердце устало сжиматься от боли потерь, но им не было конца и края. – Неужели сейчас так необходимо расставаться?

– Наше единство… ни к чему не привело! – прорычала она, задыхаясь от боли, и кивнула в сторону бойни. – Мы с тобой справились. Но это конец. Не хочу… умирать так. – Покачиваясь, она отшатнулась назад, припадая спиной к камню. – Мы хранили тех, кто нас же и хоронит. Какая глупость… Боги… Видят ли они на какие грехи и жертвы мы шли ради мира? И чем нам отплатили? Ведьмы пали. Оглянись…сколько крови…

– Я вижу… – тихо ответила я.

– Тогда зачем?! – воскликнула она, впиваясь в меня отчаянным взглядом. – Зачем пытаешься удержать?! Я жизнь положила на исполнение воли предков. На том всё. Мы бессильны, Мира… загнаны. Нам не вздохнуть, не оправиться! За нас некому вступиться!

Сестра была права. И эта правда страшна до дрожи.

Оборачиваясь назад, я вспоминала лишь боль, которую причиняло нам наше существование. Сколько гнусных историй слагали о ведьмах – и как боялись! Нас встречали палками, норовили жечь заживо, как заражённых нелечимой хворью. Мы бились за свою жизнь, справлялись с мороком, с гнилью нежити, с нападками духов, иных существ и с лицемерием людей. А сколько борьбы велось вдали от любопытных глаз? Нежить плодилась в наших лесах, впиваясь в тела без разбора. Духова редко была благосклонна, то и дело строя козни.

Запахи гниющей плоти, обугленной одежды и кожи, сожжённых волос и предсмертные крики – всё это заполняло мою память. Я дёрнула головой и закрыла глаза, пытаясь отвязаться от воспоминаний, проглотить удушающий ком.

Калина видела мою борьбу, и понимание легло ей на лицо. Её глаза потускнели, губы обмякли, пропуская короткие тяжёлые выдохи. Очень тихо, но с них сорвался звук:

– Не идти нам одним путём.

Моих пальцев коснулась едва осязаемая влажная и холодная дымка, и я раскрыла глаза, возвращая взор к сестре. Она отчаянно обхватила себя рукой, а другой продолжала перебирать пальцами воздух, насылая туман.

Мы выстрадали последние силы на морок, и сейчас я пребывала в нескрываемом удивлении и ужасе от понимания, что она творит. Черпая силы не свои, а из крови и плоти, Калина вытягивала магию, чтобы уйти. Это могло стоить ей жизни – едва держась на ногах, она упрямо хотела все бросить и уйти. Моя рана по сравнению с её – ничто. Но мне было больно наблюдать, как она изживает себя, приговаривая к мучительной смерти. Использовать эту силу было крайней мерой, и за ней всегда следовала коварная расплата. Я ничего не могла ей сказать. Не могла не отпустить.

Постепенно дымка становилась гуще, и её тело уже наполовину скрылось за молочно-серым туманом. Она тяжело дышала, пригнулась, стараясь удержаться на ногах. Наши взгляды встретились в последний раз. Она скривилась в улыбке одними уголками губ на прощание, вскинула руку – и растаяла за завесой.

Я не отводила глаз от окровавленного камня – всё, что осталось от её присутствия. Мне хотелось сохранить это в памяти так же сильно, как избавиться от гнетущего чувства брошенности, что таяло терпкостью на языке.

Мир вокруг словно застыл. Но туман продолжал тягучей пеленой заволакивать гору. Это последняя помощь сестры – чтобы я тоже могла уйти. Я не спешила, даже не зная, куда теперь податься. Стояла без шороха, страшась шагнуть в сторону и оказаться над пропастью – так бесчестно и глупо кануть в Навь. Теперь одиночество ощущалось сильнее, как и страх за собственную жизнь. Я осталась одна, глядя на горы трупов и умирающую землю.

Такой конец? Ради этого столько лет ведьмы оставались на этой земле?

Горькие слёзы катились по моим щекам, смешиваясь с пылью. Внезапный порыв ветра подхватил их – вместе с сухой травой и клочьями моих волос – закрутил в мрачный хоровод. Воздух завыл протяжно, словно сама земля скорбела о случившемся.

«Осталась лишь ты…» – прошептал ветер. Или, может быть, это были голоса сестёр? Я не могла различить. Горло сдавило в утробном, отчаянном мычании, тело ныло от ран и душевной муки, но сознание стало кристально ясным.

Никогда боле не зазвучат здесь голоса сестёр. Ветер не поднимет наши широкие косы и звенящий девичий смех. Не прольётся сбитень под вечору, не потянет аромат травяных настоев. Не вспыхнут огни шабаша. Эта земля теперь мертва для нас, как и мы – для неё. Я сжала кулаки.

– Клянусь, – прошептала дрожащим голосом, и слова обжигали губы, – что обращу палачей наших в пепел, а коль не хватит сил – да встретит меня Навь. А остальное пусть решают боги.

Моя ярость разгорелась ярым пламенем с пугающей, безмолвной пустотой. Слёзы высохли, оставив на щеках солёную корку. Я расправила плечи, бросила последний взгляд на очертания поля у подножия и уже хотела повернуться, как вдруг…

Холод.

Он пришёл не с ветром, не с туманом, оставленным Калиной. Он пришёл изнутри. Из-под рёбер. Ледяные пальцы стиснули сердце, сжали, рванули вниз, к самому нутру. Я не успела даже вскрикнуть – только рухнула на колени, вцепилась ногтями в землю, пытаясь болью перебить эту чужую, мёртвую стужу.

Тени. Те, что приходят с мороком и смертельной гнилью нежити. Я не видела их, но знала – они здесь. Они текли по земле, подбирались к ногам, тянулись вверх, к горлу, чтобы задушить, утопить в ледяной пустоте.

Я задыхалась. В ушах зашумело. И в этот миг резкий, хриплый крик расколол воздух.

Ворон.

Он сидел на голой ветке в двух шагах от меня – чёрный, как сажа, – и смотрел прямо в глаза. Каркнул ещё раз. И ещё.

Тени дрогнули. Попятились. Отступили так же внезапно, как нахлынули, оставив после себя только дрожь в теле и солёный пот на лбу.

Я поднялась на гудящих, ослабших ногах. Стояла, согнувшись, уперев ладони в колени, пытаясь отдышаться. Ворон всё ещё смотрел на меня. А потом ветер донёс странный звук.

Шёпот. Я не разбирала слов. Он шёл не с поля боя, не из леса. Он шёл будто из самой земли, из недр непроглядного тумана, из камней под ногами. Тонкий, едва слышный, словно кто-то звал по имени.

Я резко выпрямилась, вглядываясь в сторону леса за ускользающим туманом. Никого.

«Почудилось», – подумала я и побрела прочь. Впереди была только тьма.