Steven Tsarev
«Архив живых. Книга 1. Сеть душ. Город без теней»

2026 г.

ПОЯВЛЕНИЕ СБОЯ

Я появилась без звука.

Не было ни вспышки, ни удара, ни боли. В один миг меня не существовало, в следующий я уже стояла посреди зала, и гладкий серый пол упруго отдавал мне в ступни, как будто всегда знал мой вес.

Зал был идеален.

Он не пытался понравиться. Прямые линии, мягкий рассеянный свет без источника, ровный воздух, который не пах ничем. Люди двигались по заданным траекториям: в одинаково спокойной одежде, с одинаково невозмутимыми лицами. Кто‑то заполнял формы на прозрачных панелях, кто‑то ждал своей очереди, глядя в никуда. В их движениях было что‑то очень точное, как в формулах: минимум лишних жестов, минимум случайностей.

Я была случайностью.

Это почувствовали раньше, чем успели понять.

В гладкую поверхность зала будто уронили камень. Волна прошла по воздуху: кто‑то замедлил шаг, чьё‑то дыхание на долю секунды сбилось с общего ритма. Над моей головой едва слышно щёлкнули камеры, линзы сдвинулись, сфокусировались. Где‑то за стеной, на том уровне, которого я не видела, загорелись иконки уведомлений.

Я стояла в самом центре пересечения линий на полу. Они сходились под моими ногами, как будто давно были начерчены ради этого момента.

Я знала, что так быть не должно.

Это знание не опиралось ни на одну картинку, ни на одно слово из прошлого. Прошлого вообще не было – только это голое ощущение, как холодная спица в груди: ошибка. Сбой. Не по протоколу.

– Гражданка?

Голос прозвучал не изнутри, а снаружи, и я с удивлением поняла, что до этого слышала только шум зала и собственное молчание. Я повернула голову.

Мужчина стоял в паре шагов от меня. Ничего примечательного: тот же серо‑синий оттенок одежды, та же аккуратная стрижка, знак куратора на рукаве. Но в его лице было что‑то, чего не было в других: лёгкая, почти неуловимая складка у глаз, как след от старой усталости.

– Вы… только что вошли? – спросил он.

Это был странный вопрос. Я огляделась. Между рядами прозрачных стоек зиял коридор, который вёл к входу, – двери там были закрыты. Я не помнила, как проходила через них. Я не помнила, чтобы вообще делала шаг.

– Я… – сказала я и услышала свой голос впервые. Слова будто собирались по дороге от горла к губам. – Я здесь.

Он внимательно посмотрел на меня, словно это объясняло всё. На мгновение его взгляд скользнул в сторону, туда, где в воздухе висел полупрозрачный интерфейс. Я тоже увидела его: линии текста, значки, меняющиеся цифры. В одной из строк мигал пустой маркер.

По идее, там должно было быть что‑то: имя, номер, статус. Там не было ничего.

– Идентификатор? – мягко уточнил он. – Назовите, пожалуйста.

Я прислушалась к себе, как будто идентификатор мог лежать где‑то под рёбрами, между вдохом и выдохом. Ничего. Пустота, но не та, что бывает у тех, кто забыл. Это была пустота до. Как незаполненная строка.

– У меня… нет, – сказала я. – Или я его не помню.

Слово «или» прозвучало лишним. Он слегка приподнял бровь.

В его интерфейсе что‑то изменилось. Строки побежали быстрее, символы менялись, но всякий раз, когда курсор доходил до поля, где должен быть мой идентификатор, оно оставалось чистым, как если бы система не замечала самой необходимости его заполнить.

Я видела это боковым зрением и одновременно понимала это каким‑то иным способом, более глубинным, как если бы этот пустой прямоугольник существовал не только на панели, но и внутри меня.

– Возможно, регистрация не подтянулась, – произнёс он тем же спокойным тоном. – Такое иногда случается. Пройдёмте, гражданка.

Он протянул руку – не для касания, а скорее как указатель. Я посмотрела на его ладонь, на линию запястья, на тонкий браслет с чёрным окошком экрана. Экран был тёмным. Я почему‑то ожидала увидеть на нём что‑то, связанное со мной, – и не увидела.

Я сделала шаг.

Это было новое ощущение. Как будто тело впервые вспомнило, что у него есть мышцы, кости, связки. Пол принял мой вес, не скрипнув, не дрогнув. Воздух сдвинулся, обтекая меня, и на какое‑то мгновение я почувствовала, как он отличается от того, каким был в момент, когда меня ещё не было. Тонкая разница, неуловимая для тех, кто здесь давно.

– Где я? – спросила я.

– Транзитный центр, – ответил он. – Зона первичной регистрации. Город Сети. Этаж ноль.

Слово «Сети» отдавалось внутри глухо, без ассоциаций. «Этаж ноль» звучал честнее: устойчивое, плоское дно, с которого всё начинается. Или продолжается.

Мы прошли мимо людей, которые делали вид, что ничего не заметили. Их взгляды скользили мимо меня, как вода по стеклу, и я не была уверена, видят ли они меня вообще или считают артефактом, который обработает система. Где‑то над головой мягко гудели каналы связи. В этом гуле я на долю секунды уловила нестройный шёпот, но он тут же растворился в общем шуме.

Я повернула голову, но источник звука найти не смогла.

– Вам… плохо? – спросил куратор. Он был ближе, чем прежде, и теперь я могла разглядеть его глаза. В них не было холода, который я успела заметить в глазах других. Там было что‑то ещё – осторожность, может быть.

– Я слышала… – начала я и замолчала. – Нет. Всё в порядке.

Лгать оказалось легко. Возможно, потому, что говорить правду было не о чем: у меня не было того «до», с чем можно было сравнивать.

Мы остановились у одной из стоек. Прозрачная панель вспыхнула мягким светом, реагируя на его браслет. На поверхности появился контур человеческой фигуры и рядом – цепочка пустых полей.

ФИО

ИДЕНТИФИКАТОР

СТАТУС

СЕКТОР ПРОЖИВАНИЯ

Пальцы куратора скользнули по воздуху. В некоторые поля автоматически подставились данные: пол, приблизительный возраст, физическое состояние. Напротив других по‑прежнему оставалось пусто.

– Как вас зовут? – он произнёс вопрос так, будто был уверен, что ответ у меня есть, просто лежит слишком глубоко.

Я попыталась найти в себе имя, как ищут забытое слово на кончике языка. Было ощущение вкуса, звука, дыхания – и пустая пауза.

– Я… не знаю, – сказала я. – У меня нет имени.

Он чуть замедлил движение рукой. Экран будто дёрнулся, но тут же вернулся в норму. В верхнем углу замигал маленький знак: НАРУШЕНИЕ ШАБЛОНА. Куратор моргнул, и знак исчез.

– Бывает, – тихо ответил он. – В редких случаях. Мы подберём вам подходящее.

Его голос был слишком спокоен для того, что происходило. Я почувствовала это и вдруг отчётливо поняла: не только я здесь не до конца понимаю, что происходит. Система тоже. Просто она умела не показывать этого.

– Сканирование, – сказал он. – Это займёт несколько секунд.

Из стойки выдвинулась тонкая рамка, охватив меня с головы до ног. В воздухе повис еле заметный озонный запах. Свет прошёл по моей коже, по волосам, по глазам – и на миг мир провалился.

В этот миг я увидела тьму.

Не ту, что бывает, когда закрываешь глаза, а другую, более густую, многослойную. В ней были точечки света – далёкие, как звёзды, и каждая из них отзывалась во мне странным теплом. Они были не просто где‑то там. Они были «моими», хотя я не знала, почему.

Потом свет вернулся. Рамка щёлкнула и плавно ушла в стойку. На панели вспыхнули новые строки, заполняясь сами собой.

ФИЗИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: НОРМА

КОГНИТИВНЫЙ ПРОФИЛЬ: НЕПОЛНЫЙ

ИСТОРИЯ НАБЛЮДЕНИЙ: ОТСУТСТВУЕТ

ИДЕНТИФИКАТОР: ОШИБКА ПРИ ВЫДАЧЕ

Слово «ОШИБКА» мигало, меняя оттенки.

Я посмотрела на куратора. Он внимательно смотрел на экран, но пальцы его рук были напряжены. Он чувствовал, что что‑то не сходится, даже если его учили относиться к подобным надписям как к временным сбоям.

– Такое… тоже бывает? – спросила я.

Я всё ещё не знала, откуда у меня хватает слов. Они сами подстраивались под разговор, как если бы когда‑то я уже говорила на этом языке.

Он медленно вдохнул.

– Бывает всё, что допускает протокол, – ответил он. Это звучало как заученная фраза. – Система исправит.

Он сделал незаметный жест запястьем. Где‑то в глубине Сети послание ушло по каналам. Я почти слышала, как оно растворяется в общем потоке, но оставляет за собой тонкий след.

– До исправления, – произнёс он чуть мягче, чем нужно, – вы будете числиться как временная аномалия. Временная аномалия тоже имеет право на регистрацию, жильё и базовые гарантии, гражданка.

Слово «гражданка» прозвучало странно рядом со словом «аномалия».

– Значит… я здесь останусь? – спросила я.

Я не знала, откуда во мне взялась эта лёгкая тревога в голосе. Уходить мне было некуда, но мысль о том, что можно было бы не оставаться, почему‑то тоже существовала.

– Да, – сказал он. – По крайней мере, пока Сеть не скажет иначе.

Я кивнула, хотя это ничего не проясняло.

Где‑то вдалеке, за стенами, город жил по своим правильным траекториям. Люди входили и выходили, заполняли формы, двигались по коридорам. Я знала об этом так же уверенно, как знала, что раньше уже стояла в похожем зале, на похожем полу, под похожим светом.

Я просто не помнила, чем это тогда кончилось.

Во мне шевельнулась чужая фраза – обрывок шёпота, который я недавно слышала в общем гуле:

«Не давай им стирать».

Я не знала, кому она принадлежала и к кому была обращена. Но, впервые с того момента, как я появилась, мне стало по‑настоящему страшно.

– Как вас зовут? – повторил куратор, чуть тише, будто между нами теперь было что‑то общее.

Я посмотрела на пустую строку напротив поля «ФИО» и поняла, что если он сейчас впишет туда любое слово, оно станет частью меня. Что система примет его, город примет его, и с этого момента я буду этой записью.

В груди что‑то вздрогнуло – слабый, но упрямый протест.

– Давайте пока без имени, – сказала я. – Если это… допускает протокол.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В этот момент я впервые увидела в его глазах не только усталость, но и интерес.

– Временная аномалия без имени, – медленно повторил он. – Хорошо. Посмотрим, как Сеть отнесётся к этому.

Он подтвердил ввод данных, и система, подумав, приняла. Пустое поле осталось пустым, но панель сменила цвет с предупреждающего на нейтральный.

Где‑то в глубине города, в одном из бесчисленных хранилищ, появилась новая запись: строка без имени, с мигающей пометкой «аномалия». Я не видела её, но знала об этом так же чётко, как знала, что это – не первый раз.

Мне просто ещё не разрешили вспомнить предыдущие.

ДУША ХОЛОДА

Я всегда помнил холод.

Не как отсутствие тепла, а как порядок. Холод был прямой линией в коридоре, ровным светом без бликов, воздухом без запахов. Холод не кусал и не причинял боли. Он просто отнимал всё лишнее.

Я не помню, был ли момент, когда мне было по‑другому.

В карточке напротив моего идентификатора значилось: «стабильный». Это слово я видел чаще своего отражения. Оно мигало в отчётах, стояло в конце строк, всплывало на панелях куратора, когда он просматривал мой день. Стабильный сон. Стабильная производительность. Стабильный эмоциональный фон.

Стабильная пустота.

У меня было имя, но оно давно перестало иметь значение. Система обращалась ко мне по номеру, люди – по функции. Имя было чем‑то мягким, ненужным, ещё одним звуком, который ничего не меняет.

Номер был прямой. Функция была прямой. Холод был прямой.

Я любил коридоры ранним утром, когда смены ещё не столкнулись в дверных проёмах, и камеры скользили по пустым стенам, не находя ни одной лишней фигуры. Тогда я мог идти по центру, в такт своим шагам, и знать, что всё на своих местах.

Слева – двери с серыми маркерами, справа – те же самые двери. Никаких вывесок. Никаких попыток выделиться. Люди выходили из них позже, по расписанию, и растворялись в общем потоке.

Я был одним из них.

Иногда, когда кто‑то в очереди начинал говорить громче регламентированного уровня, внутри у меня что‑то сжималось. Не страх – неприязнь. Как к шероховатости на идеально отполированной поверхности. Мне хотелось, чтобы всё снова стало гладким.

Система хотела того же. В этом мы с ней совпадали.

Мой куратор считал меня удобным. Он так и сказал однажды, когда подумал, что я не слышу:

– Этот – удобный. С ним никогда нет проблем.

Я услышал и почувствовал слабое удовлетворение. Быть удобным означало быть верным линии. Быть тем, кого не нужно поправлять. Тем, кому доверяют без лишних проверок.

Доверие здесь измерялось не теплом, а предсказуемостью.

У меня была работа. Я приходил в зал, садился за свой терминал, надевал нейрошину на висок. Потоки данных стекались в меня и через меня, омывали, как бесцветная вода. Я сортировал их, выискивая отклонения от нормы. Чуть более частый пульс, чем должен быть в данный временной промежуток. Чуть более резкий жест. Слова, которые выходили за пределы рекомендованного словаря.

Аномалии.

Когда я находил такое, я ставил метку и отправлял фрагмент дальше, в отделы, которых никогда не видел. Где‑то там другие люди – или не люди – принимали решения, какие меры предпринять. Мне этого знать было не нужно. Моя функция заканчивалась на метке.

Это было честно. Граница ответственности чёткая, как линия на полу.

Иногда мне снилось, что я сам – такой фрагмент. Короткая запись, вырванная из контекста, отмеченная жёлтым и отправленная выше. В этих снах я не боялся. Я просто наблюдал за собой со стороны и думал, хватает ли контекста, чтобы меня правильно оценили.

Просыпаясь, я не пытался запомнить сон. Зачем? Сны – это не то, что входит в отчёт.

Однажды утром, когда я возвращался по любимому пустому коридору после ночной смены, воздух изменился.

Не температура – оттенок.

Холод, к которому я привык, был ровным. Теперь в нём появилась едва уловимая примесь, как будто в идеально фильтрованную воду добавили одну крошечную пылинку. Ничего не изменилось внешне: те же стены, тот же свет, тот же мягкий шум каналов за потолком. Но я остановился.

Камера над дверью повернулась ко мне чуть быстрее, чем обычно. Линза дрогнула, вернулась в исходное положение. В конце коридора замигал значок – уведомление для персонала, не для меня.

Я не спросил, что произошло. Это не входило в мои задачи. Но весь этот день, сидя за терминалом, я ловил ту же самую примесь в потоках.

Словно в огромную ровную карту данных кто‑то осторожно вписал новую точку.

Сначала она была почти невидимой. Общие показатели города оставались в пределах нормы. Ритмы дыхания, шагов, сердец складывались в привычную кривую. Но там, внизу, что‑то сдвинулось.

К вечеру я получил на обработку новый пакет: «Транзитный центр. Зона первичной регистрации. Этаж ноль».

Я никогда не был на нулевом этаже. Мне не нужно было туда. Но изображения пришли почти живые: трёхмерная проекция зала, маршруты людей, траектории камер.

И пустая точка посередине.

Не «пустая» – неизвестная.

Система рисовала на плане пересечение линий пола. В этом месте линии сходились, как в узле. Поверх узла проступил силуэт человеческого тела. Я мог поворачивать модель, смотреть под разными углами, приближать. Тело было, данные – нет.

ИДЕНТИФИКАТОР: ОТСУТСТВУЕТ.

ИСТОРИЯ НАБЛЮДЕНИЙ: ОТСУТСТВУЕТ.

ПРОФИЛЬ: ФИЗИЧЕСКИЙ – НОРМА / КОГНИТИВНЫЙ – НЕПОЛНЫЙ.

Слово «НЕПОЛНЫЙ» не вызывало у меня никаких ассоциаций. Всё, что я привык видеть, делилось на «норму» и «отклонение». Здесь было что‑то третье.

Я отметил пакет стандартной меткой «нетипичная регистрация» и хотел уже отправить дальше, но взгляд зацепился за временную шкалу.

Момент появления силуэта в зале не совпадал ни с открытием дверей, ни с движением по лифтам, ни с каким‑либо зарегистрированным входом из внешних зон.

До – ничего.

После – человек, стоящий в центре.

Промежуток между «до» и «после» занимал ровно одну беззвукную секунду. В эту секунду все камеры, смотрящие на зал, показали чёрный кадр.

Я открыл его.

Чёрный кадр был действительно чёрным. Не просто отсутствием информации, а заполненностью нулём. Как если бы кто‑то не забыл записать, а очень аккуратно стёр только этот фрагмент.

Я почувствовал холод сильнее, чем обычно.

Это было неприятно. Холод должен был быть ровным, без скачков. Сейчас он стал острее, как разница между двумя почти одинаковыми оттенками. Я отметил внутри себя это ощущение как ещё одну аномалию, но не стал нигде его фиксировать.

Система не требовала от нас отчёта о чувствах. Ей нужны были только данные.

Я вернулся к пакету. Человек стоял в зале, вокруг него город жил своей жизнью. Траектории других жителей изгибались так, чтобы не сталкиваться с ним, будто они видели его, но не уделяли лишнего внимания. Камеры следили, протокол запускал стандартные процедуры.

Новый ID не выдавался.

Я мог бы увеличить масштаб, чтобы рассмотреть лицо. Система позволяла. Но это не входило в перечень операций, обозначенных в задании. В файле не было пункта «визуальный анализ эмоционального состояния». Только «подтвердить наличие/отсутствие структурных отклонений».

Я подтвердил, что структурных отклонений нет. Физические параметры в норме. Психические – отнесены к разделу, который вёл не я.

Перед отправкой сгенерировался короткий автоматический комментарий:

«ВРЕМЕННАЯ АНОМАЛИЯ. ТИП: РЕГИСТРАЦИОННЫЙ СБОЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА».

Слово «без» мне понравилось.

Без вмешательства значило: порядок сохранён. Аномалию заметили, вписали в систему, определили рамки, и теперь она будет находиться под наблюдением, пока не перестанет отличаться от остальных.

Холод внутри чуть выровнялся.

Я отправил пакет дальше и закрыл сессию. Нейрошина на виске коротко щёлкнула, размыкаясь, и мир сузился до привычного диапазона: до коридоров, света, ровного воздуха. Я снял интерфейс, положил его на стол и на пару секунд позволил себе сидеть, глядя в пустую стену.

Где‑то на нулевом этаже ходил человек, которого система ещё не успела назвать.

Это меня не касалось.

На следующий день в потоке данных стали появляться её показатели. Пока без имени, только номер временной аномалии. Пульс – в пределах нормы, сон – фрагментированный, но не критично, речевая активность – чуть ниже средней. Всё укладывалось в допуски.

Иногда я задерживал взгляд на этой строке чуть дольше, чем нужно.

Куратор этого не замечал. Или делал вид. Он привык, что я работаю чисто, без лишних интересов. Я тоже привык к этому. Интерес – это всегда лишний шум.

А я любил тишину. В тишине холод чувствовался лучше.

В одну из ночей мне приснилось, что я стою в зале, похожем на тот, что на нулевом этаже. Пол под ногами пересечён линиями, сходящимися в центре. Я выхожу на узел – и понимаю, что пустое место занято. Там стоит кто‑то ещё, и от него веет не теплом, а другим, непривычным холодом.

Он не похож на мой.

Я подхожу ближе и вижу, что у того, кто стоит в центре, нет лица. Вместо лица – гладкая поверхность, в которой отражаюсь я сам. Я тянусь пальцами к этому отражению, и в тот момент, когда почти касаюсь, над головой вспыхивает предупреждающий знак:

«НЕ ПРИКАСАТЬСЯ К АНОМАЛИЯМ БЕЗ УКАЗАНИЯ СЕТИ».

Я просыпаюсь.

Комната тёмная, свет приглушён до ночного режима. Воздух холодный, ровный. Сердце бьётся чуть быстрее, чем положено по нормативам сна. Я делаю несколько медленных вдохов, выравнивая ритм. Монитор над кроватью мигает, фиксируя показатели. Через пару секунд кривая возвращается в допустимый коридор.

Система не задаёт вопросов.

Я тоже.

Утром я снова иду по коридору. Холод возвращается на своё привычное место, как аккуратно поставленный предмет. Люди входят и выходят по расписанию. Камеры следят.

В потоке данных, который ждёт меня на терминале, уже лежит новый список меток.

Среди них – временная аномалия с нулевого этажа.

Я открываю её почти машинально. Показатели по‑прежнему в норме. Есть запись о контактах с куратором, о назначении статуса, о предоставлении жилья. Внизу, мелким шрифтом, – пометка:

«ОТКАЗ ОТ ИМЕНИ. СОГЛАСОВАНО СЕТЬЮ».

Я смотрю на эту строку и не сразу понимаю, что именно в ней мне не нравится.

Отказ – это отклонение. Но если отклонение согласовано Сетью, значит, оно включено в порядок. Как дополнительная ветвь протокола, о которой я просто раньше не знал.

Это нормально.

Я повторяю это про себя, пока внутренний холод не возвращается в привычное русло.

Город продолжает жить. Я продолжаю отмечать аномалии. Временная аномалия без имени продолжает появляться в списках, и каждый раз, когда я вижу её строку, я отмечаю, как мало она отличается от всех остальных.

Пульс. Сон. Речь. Движение.

Всё в допустимых пределах.

Иногда, очень редко, когда я иду утром по коридору и ловлю лёгкую примесь в воздухе, я думаю о том, что было бы, если бы однажды система попросила меня не просто наблюдать за такой аномалией, а вмешаться.

Указать, где она должна быть.

Исправить линию.

Я знаю, что сделаю.

Я всегда выбираю холод.

РЕГИСТРАЦИЯ НЕСУЩЕСТВУЮЩЕГО

Меня внесли в систему, как вносят ошибку в отчёт: аккуратно, с пометкой и надеждой, что позже кто‑нибудь разберётся.

Мы с куратором вышли из зала первичной регистрации в более узкий коридор. Там было тише. Свет стал ниже, мягче, как если бы вместе с уровнем этажа снижался и уровень внимания. Над дверями не было табличек, только маленькие точки индикаторов. Некоторые горели зелёным, некоторые – жёлтым. Красных не было.

– Сюда, – сказал он.

Дверь отъехала в сторону бесшумно. Я уже начинала понимать, что в этом городе всё устроено так, чтобы ничто не нарушало общего ритма. Никаких резких звуков, никаких внезапных вспышек. Даже страх, если ему позволяли существовать, должен был вписываться в протокол.

Внутри был небольшой кабинет: стол, две прозрачные панели, пара стульев. На одной из стен – условная схема города, разделённая на сектора, как тело на органы. Серые клетки с редкими яркими точками.

Он жестом предложил мне стул напротив.

– Формально, – начал куратор, когда дверь закрылась, – вы уже гражданка. У вас есть статус временной аномалии, базовые гарантии и право на размещение.

Слова «формально» и «уже» прозвучали так, будто он сам не до конца в это верил.

– Неформально? – спросила я.

Он улыбнулся краем губ, но улыбка быстро исчезла.

– Неформально Сеть пока решает, что с вами делать.

На панели между нами вспыхнуло новое окно. Я увидела себя в виде короткого списка:

ИДЕНТИФИКАТОР: ВРЕМЕННЫЙ/НЕПРИСВОЕН

СТАТУС: АНОМАЛИЯ Н‑0

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: НИЗКИЙ

СЕКТОР ПРОЖИВАНИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН

Чуть ниже мелькали служебные пометки: «РИСК: ОЦЕНИВАЕТСЯ», «РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ».

– Н‑ноль, – прочитала я. – Это… номер?

– Временная метка, – ответил он. – Не воспринимайте это как имя.

Цифра висела рядом со мной, как бирка на чемодане, который ещё не решили куда отправить.

Пока он подтверждал поля, я смотрела на схему города на стене. Серые сектора: ЖИЛОЙ, ПРОИЗВОДСТВЕННЫЙ, АДМИНИСТРАТИВНЫЙ, СЛУЖЕБНЫЙ, ПЕРЕХВАТЫ И АНАЛИТИКА. В центре – безымянный круг. От него во все стороны расходились тонкие линии, как нервы от узла.

– Это что? – спросила я, кивая на круг.

– Ядро, – сказал он, не поднимая головы. – Этого уровня вам знать достаточно.

Слово «ядро» отозвалось где‑то под рёбрами. Тяжело.

На панели рядом с полем «РИСК» на секунду вспыхнуло: «НЕИЗВЕСТЕН», затем сменилось на «В ПРОЦЕССЕ». В комментариях косо мелькнуло: «ПРОВЕРИТЬ СОВПАДЕНИЯ» – и тут же исчезло.

– Вы это видели? – спросила я.

– Что именно? – он посмотрел прямо.

Я моргнула. Экран снова был безупречно ровным.

– Ничего, – сказала я. – Просто помеха.

Лгать становилось легче.

***

– Нам нужно зафиксировать несколько базовых параметров, – продолжил он. – Не только физические.

– Параметров чего? – уточнила я. – Тела? Досье?

Он впервые на мгновение замялся.

– Сознания, – сказал он. – Личности. Термины вторичны. Важно, чтобы вы были учитываемы.

Слово «учитываемы» прозвучало сухо.

Быть учитываемой значило попадать в чью‑то таблицу. Не в чью‑то память, а в ячейку.

– А если я не хочу быть строкой? – спросила я, сама удивившись вопросу.

Он посмотрел на меня поверх панели.

– Здесь так не работает, – спокойно ответил он. – Любое сознание в пределах города либо учитывается, либо… покидает его.

– Как именно покидает? – не отставала я.

Он чуть пожал плечами.

– Протоколы выхода вам сейчас не нужны. Пока мы говорим только о регистрации.

В его голосе скользнуло нечто похожее на сожаление, но он тут же спрятал это за ровной интонацией.

***

Он задавал вопросы, и я отвечала, как могла.

– Воспоминания до момента появления в зале?

Пустота.

– Образы? Звуки? Имена?

Тишина. Только лёгкий отголосок чужих слов: «Не давай им стирать». Я не была уверена, что это моё.

– Нет, – сказала я.

– Чувства? Страх, радость, тоска, злость?

Я прислушалась к себе. Страх был – лёгкий, рассеянный, как туман. Ещё – любопытство. И где‑то глубже – странная уверенность, что всё это уже происходило.

– Ощущение… что это не первый раз, – призналась я. – Но не могу сказать, где и когда.

На панели появилась новая строка: «СМУТНОЕ ОЩУЩЕНИЕ ПОВТОРА. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО: ЭФФЕКТ ДЕЖАВЮ. УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ: НИЗКИЙ».

– Такое бывает, – сказал он. – Мозг заполняет пробелы привычным. Не зацикливайтесь.

«Не зацикливайтесь» прозвучало как мягкий запрет смотреть в трещину в стене, из которой уже сочится свет.

***

В какой‑то момент я перестала различать, какие из вопросов были для меня, а какие – для системы.

– Как вы относитесь к идее контроля? – спросил он.

– Какой? – уточнила я.

– Общий, – он кивнул куда‑то в сторону схемы города. – Контроль, который обеспечивает порядок, безопасность, предсказуемость.

Я снова посмотрела на карту на стене. На линии, соединяющие сектора с ядром. На серые клетки, где жили люди, чьи имена я не знала.

– А есть другой? – спросила я.

– Другой… что?

– Вид контроля. Не общий. Личный.

Он на мгновение задумался.

– Личный контроль – это ваша ответственность за ваши решения, – медленно произнёс он. – Сеть не вмешивается в то, что не угрожает общему порядку.

– То есть… пока я вписываюсь, я могу делать что угодно? – спросила я.

Он усмехнулся.

– Никто не может делать что угодно, – сказал он. – Даже Сеть.

Слово «даже» прозвучало почти интимно.

На панели между нами коротко вспыхнула строка: «СКЛОННОСТЬ К СЕМАНТИЧЕСКИМ СМЕЩЕНИЯМ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ». Я увидела её только краем глаза, но этого было достаточно, чтобы понять: каждое моё «не так» тоже кое‑где учитывается.

***

– Последний блок, – сказал он. – О снах.

Я напряглась.

– Вы уже успели поспать? – уточнил он.

– Нет, – ответила я. – Я только появилась.

– Появились, – повторил он, как будто пробуя слово. – Хорошо. Тогда – не о снах. О… предчувствиях. Есть ли у вас ощущение, что с вами что‑то уже случилось, но вы не можете это вспомнить?

– Да, – сказала я, не задумываясь.

На этот раз строка с комментариями не появилась. Панель замерла, как если бы Сеть задумалась.

В этот момент в правом верхнем углу экрана что‑то коротко мигнуло. Я успела прочесть только фрагмент:

«СОВПАДЕНИЕ С ПАТТЕРНОМ …»

Остальное стёрлось.

– Что это было? – спросила я.

Куратор моргнул.

– Обновление протокола, – сказал он. – Сеть постоянно сравнивает новые случаи со старыми. Не обращайте внимания.

«Старые случаи».

Значит, я не первая.

Это знание не было мыслью. Скорее, внезапной ясностью, как если бы мне на секунду дали увидеть большую карту, а потом тут же закрыли. На этой карте были точки. Некоторые – уже погашенные. Некоторые – ещё светящиеся.

Где‑то там, среди них, я узнала себя.

***

Когда регистрация закончилась, он выключил панели. В комнате стало заметно темнее. Обычный свет, без подсветки данных, казался бедным.

– На ближайшее время вам будет назначено место проживания в одном из базовых жилых секторов, – сказал он. – Ориентировочный уровень – ноль плюс один. Стандартные условия.

– Я смогу… выходить? – спросила я. – В город?

– В пределах вашего допуска, – кивнул он. – Сопровождение на первые дни – рекомендовано, но не обязательно. Сеть предпочитает наблюдать, как вы ведёте себя в естественной среде.

Я неожиданно почувствовала усталость. Не физическую – ту, что приходит, когда тебя слишком долго пытаются определить.

– Вы же понимаете, – добавил он чуть тише, – что сейчас вас будут видеть много глаз.

– Я и так чувствую, – сказала я.

С момента появления в зале я не переставала ощущать, как невидимые взгляды скользят по мне. Не только камеры. Что‑то ещё, более тонкое. Как шёпот в проводах.

– Это нормально, – сказал он. – Любой новый элемент вызывает интерес. Потом всё… уляжется.

Он хотел сказать «станет как у всех», но не сказал.

***

По дороге к выходу из кабинета я ещё раз взглянула на схему города. В центре безымянного круга, там, где было Ядро, на миг вспыхнула точка. Очень маленькая, почти невидимая. Потом исчезла.

– Это тоже обновление протокола? – спросила я.

– Это… – он чуть замедлил шаг, – служебная разметка. Вам о ней знать не нужно.

Он был неубедителен.

Я не спросила больше. Вопросы сами по себе становились строками в чьих‑то отчётах. Я это уже понимала.

Но внутри, в той части, которую ещё никто не успел назвать, тихо осаживалось новое знание:

Город уже знаком с такими, как я.

Просто предпочитает об этом не говорить.

***

На выходе из коридора нас встретил лифт. Двери открылись без звука. Внутри – только панель с уровнями и тонкая линия света по периметру.

– Вам назначат сопровождающего, – сказал куратор, когда двери начали закрываться. – На первое время. Не пугайтесь.

– А вы? – спросила я, сама не зная, зачем.

Он чуть улыбнулся – на этот раз почти по‑настоящему.

– Я – всего лишь тот, кто поставил подпись под вашей строкой, – ответил он. – Дальше – не только от меня зависит.

Двери сошлись.

Лифт поехал вверх, к этажам, где жилы те, у кого было имя, номер, история. Я стояла в центре кабины и чувствовала, как где‑то в глубине Сети рядом с множеством ровных записей появилась ещё одна – с пустым полем там, где у всех остальных стояло слово.

ВПЕРВЫЕ ЗА ВРЕМЯ МОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ Я НЕ БЫЛА НИЧЬЕЙ ПОВТОРНОЙ КОПИЕЙ.

Мысль была слишком громкой, почти крик. Я испугалась, что её услышат.

За стеной лифта мягко гудели каналы. В этом гуле на миг снова проступил шёпот:

«Запомни себя, пока можешь».

Я не знала, чьи это слова.

Но на этот раз решила не делать вид, что их не слышала.

ГОРОД БЕЗ ТЕНЕЙ

Лифт вывез меня туда, где у света не было источника.

Двери открылись – и я на мгновение решила, что всё ещё в закрытом пространстве. Потолок был слишком ровным, слишком низким для неба, и в нём не было ни единой линии, за которую мог бы зацепиться взгляд. Ни швов, ни светильников, ни вентиляционных решёток. Просто мягкая, рассеянная яркость, не отбрасывающая тени.

Только когда я почувствовала запах – еле ощутимый, искусственно свежий, с привкусом металла и чего‑то сладкого, – до меня дошло: это уже не коридор. Это – улица.

Если так можно назвать пространство, где всё подчинено прямым.

Передо мной тянулся проспект, идеально прямой, как линия в отчёте. Слева и справа – ряды домов одинаковой высоты, с одинаковыми гладкими фасадами. Окна – узкие горизонтальные полосы, встроенные в серые плоскости, без рам и подоконников. Балконов не было. Нигде не сушилось бельё, не болтались случайные предметы. Ничто не вываливалось из общей геометрии.

Люди двигались по проспекту, разделённому на полосы. Центральная – для транспорта: бесшумные капсулы, скользящие по невидимым рельсам, прозрачные, как капли воды. По краям – потоки пешеходов. Каждый шёл в своём ритме, но все ритмы совпадали достаточно, чтобы не сталкиваться.

Я сделала шаг вперёд.

Пол под ногами не изменился. Здесь он был таким же гладким, как в зале регистрации, только цвет чуть теплее. Возможно, это была иллюзия – свет оказался ярче, и серый казался менее стерильным. Но тени по‑прежнему отсутствовали.

Я посмотрела на свои руки. Они были там, где и должны быть. Я подняла одну, провела ей перед лицом. На коже не появилось ни одного чёткого контура тени. Свет как будто сразу заполнял пустоты.

– Этаж плюс один, жилой сектор базового уровня, – произнёс ровный голос где‑то рядом.

Я оглянулась. Рядом со мной в воздухе висела полупрозрачная панель навигации. На ней пульсировала точка, обозначающая моё положение, и стрелка, указывающая направление.

– Рекомендуемый маршрут к месту проживания отображён, – добавил голос. – При необходимости вы можете запросить сопровождение.

– Нет необходимости, – сказала я.

Панель послушно сузилась до маленького значка и переместилась в сторону, чтобы не мешать обзору. Она не исчезла – просто стала менее навязчивой. Система умела быть вежливой.

Я пошла по указанной стрелкой полосе. Люди вокруг меня не оборачивались. Их взгляды скользили по своим траекториям: на панели у запястий, на проекции указателей, на входы в здания. Никто не задерживал взгляд на тех, кто проходил мимо. В этом было что‑то освобождающее и тревожащее одновременно.

Никто не смотрит на тебя – значит, никто не видит.

Никто не смотрит на тебя – значит, никому ты по‑настоящему не нужен.

Я не знала, какая из этих мыслей вернее.

***

На одной из стен вспыхнула реклама. Не кричащая, без звука – просто чуть более яркий прямоугольник, из которого смотрели лица.

Пара.

Слишком правильные черты, словно собранные по формуле. Ни одной случайной детали.

«ОПТИМАЛЬНАЯ СОВМЕСТИМОСТЬ, – говорила надпись. – СЕТЬ ЗНАЕТ, КТО ТЕБЕ НУЖЕН».

Под ней бегущей строкой шли проценты, прогнозы удовлетворённости, риск конфликтов. Всё – в виде аккуратных диаграмм.

Лица мягко менялись: одна маска перетекала в другую, подстраиваясь под любого, кто смотрит.

Я смотрела, но внутри не шевелилось ничего. Маски оставались масками.

– Ваша совместимость с зарегистрированными гражданами пока не рассчитана, – вдруг подсказал тот же голос, что вёл меня.

Я вздрогнула.

– И не надо, – тихо сказала я.

Панель навигации в стороне вежливо промолчала.

***

Дальше по проспекту начинались магазины. Не такие, как в моих отсутствующих воспоминаниях – я чувствовала, что они должны были быть другими. Здесь товар не лежал на витринах. Вместо этого стены были сплошь экранами, на которых одна за другой проецировались сцены: человек в новой одежде на идеально чистом фоне; тот же человек дома, в комнате из каталога; тот же человек на работе, в коридоре, где всё устраивает.

«ОБНОВИ СВОЙ ПРОФИЛЬ, – писали надписи. – СДЕЛАЙ СВОЙ ДЕНЬ ЕЩЁ СТАБИЛЬНЕЕ».

Стабильность здесь продавалась так же, как когда‑то, возможно, продавали удовольствие.

Мне не предлагали ничего. Навигационная панель молчала. У меня не было ещё параметров, по которым можно было бы подобрать товар.

Я поймала своё отражение в одном из экранов.

Оно было блеклым. Свет рассеивался так, что грань между мной и изображением почти исчезала. На секунду мне показалось, что я – просто одна из проекций, ещё не до конца прорисованная. Если бы Сеть решила, она могла бы стереть меня отсюда так же легко, как удаляет неудачный кадр.

– Не смотри так, – сказала себе. – Ты есть.

Слова показались странными. Я произнесла их вслух, но голос утонул в общем мягком шуме города.

***

Жилой сектор базового уровня находился в стороне от центрального проспекта. Туда вели более узкие проходы, без рекламы. Дома становились чуть ниже, входы – чаще. Между ними иногда появлялись что‑то вроде маленьких площадей – просто расширения пространства, где можно было остановиться, не мешая потоку.

На одной из таких площадей стояли скамейки. Пустые.

Я подошла ближе. Поверхность скамьи была тёплой на ощупь, как если бы внутри шли слабые токи, поддерживающие комфортную температуру. Над скамейкой в воздухе висел значок: «РЕКОМЕНДУЕМАЯ ДЛИТЕЛЬНОСТЬ ОТДЫХА – ДО 7 МИНУТ».

Я присела.

Сеть нигде не запрещала сидеть дольше. Но даже намёк на «рекомендуемую длительность» создавал ощущение, что за временем тоже кто‑то незримо следит.

Передо мной, на уровне глаз, ожил ещё один экран. На нём сменялись картинки: люди, читающие на скамейке; кто‑то, тихо беседующий; ребёнок, засыпающий на плече взрослого. Под каждой сценой мелькали аккуратные надписи: «СОБЛЮДАЙТЕ ЛИЧНЫЕ ГРАНИЦЫ», «ДЕЛИТЕСЬ В ТОМ, ЧТО ПРИНОСИТ СТАБИЛЬНОСТЬ», «ОСТАВЛЯЙТЕ КОНФЛИКТЫ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ОБЩИХ ЗОН».

Я смотрела на эти надписи и думала, как выглядит конфликт, оставленный «за пределами». Куда его девают? В какие комнаты, в какие отчёты, в какие блоки памяти.

На соседнюю скамейку опустился кто‑то ещё. Я почувствовала движение воздуха, но сначала не стала оборачиваться. Было любопытно – заговорит ли кто‑то со мной здесь, в мире, где всё общение регулируется.

– Первый день? – спросил голос.

Я повернула голову.

Женщина. Лет тридцати, может чуть больше. Короткие волосы, аккуратное лицо, ничем не выделяющееся – и при этом живое. В глазах – не ровная пустота, как у большинства, а лёгкое любопытство.

– Похоже на то, – сказала я. – Видно?

Она улыбнулась уголком рта.

– Здесь всегда видно тех, кто ещё не успел подстроиться, – сказала она. – Вы смотрите по сторонам.

– А остальные?

– Остальные смотрят на панели, – она кивнула куда‑то в сторону. – Или вообще не смотрят. Они уже знают, что увидят.

Я невольно огляделась. Действительно, многие шли, глядя не вперёд, а на светящиеся запястья, на навигацию, на уведомления. Мир вокруг был для них чем‑то вроде фона.

– Я Эна, – сказала женщина. – Соседний подъезд, если это слово ещё что‑то для вас значит.

Я по привычке потянулась к пустому месту, где могло бы быть моё имя, и нашла там только паузу.

– У меня его нет, – честно ответила я. – Пока.

Эна чуть приподняла бровь, но, похоже, не была особенно удивлена.

– Бывает, – сказала она. – Иногда Сеть предпочитает подождать, прежде чем ставить ярлык.

– А вы? – спросила я. – Вы – «Эна» по выбору Сети или по своему?

Она усмехнулась.

– Сейчас уже трудно разделить, – сказала она. – Когда‑то я выбрала это сама. Сеть согласилась. С тех пор оно так и осталось.

– Если бы она не согласилась? – не удержалась я.

– Тогда, – она задумалась на секунду, – я бы, наверное, давно привыкла к другому имени. Здесь это не так важно, как вам может казаться. Важнее – функции, показатели, траектории.

Слово «функции» прозвучало знакомо. Я уже видела его в своей записи.

– Вы давно здесь живёте? – спросила я.

– Достаточно, чтобы не считать, – ответила она. – В базовом секторе – три цикла. До этого – выше. Потом… понижение.

Она сказала это спокойно, без горечи. Как о смене погоды.

– За что? – спросила я.

– За избыточную эмоциональную активность, – пожала она плечами. – Так это было сформулировано. На практике – за то, что я слишком часто задавала вопросы не в те моменты и не тем людям.

Я встретилась с ней взглядом. В её глазах мелькнуло что‑то похожее на предупреждение – или на азарт.

– И вы перестали? – спросила я.

– Я стала выбирать, – поправила она. – Но полностью перестать – не получилось.

Она ненадолго замолчала, потом добавила:

– Не говорите громко о том, что у вас нет имени. Для многих это просто странность. Для некоторых – повод.

– Повод для чего?

– Для интереса, – сказала она. – А интерес в этом городе редко бывает бескорыстным.

Она посмотрела куда‑то поверх моей головы. Я проследила её взгляд. На противоположной стене, чуть выше уровня глаз, медленно двигался маленький значок камеры. Не враждебно, не навязчиво – просто присутствуя.

– Они и так знают, – сказала я. – Всё, что вы сейчас сказали, где‑то уже записано.

– Знают, – согласилась она. – Но есть разница между тем, что мы говорим в протокол, и тем, что остаётся между строк.

Слова «между строк» отозвались во мне странным теплом. Как если бы кто‑то наконец назвал то пространство, где я всё время ощущала себя.

– Если вам что‑то нужно будет… понять, – сказала она уже почти шёпотом, – ищите не только панели. Иногда полезно просто смотреть.

Она встала.

– Ваш дом – третий подъезд слева, уровень три, – добавила она громче, уже для системы. – Сектор вам понравится. Он… предсказуемый.

Предсказуемость здесь выдавалась за утешение.

Я посмотрела ей вслед. Она шла неторопливо, чуть сбиваясь с общего ритма, но так, чтобы это нельзя было зафиксировать как отклонение. Камера на стене поворачивалась за ней плавно, не выказывая особого интереса.

Когда Эна скрылась за углом, я поднялась со скамейки. Таймер над ней вежливо напомнил: «РЕКОМЕНДУЕМОЕ ВРЕМЯ ОТДЫХА ИСТЕКЛО».

– Я уже ухожу, – сказала я в пустоту.

***

Третий подъезд слева был таким же, как и остальные. Дверь – гладкая, без ручки, открывающаяся от прикосновения ладони. Внутри – вертикальный холл с прозрачными стенами, по которым поднимались и опускались кабины. Лестниц не было. Здесь никто не предполагал, что механизмы могут отказать.

Я подошла к панели.

– Н‑ноль, – сказала я, вспомнив свою временную метку.

Панель мягко засветилась, распознав мой голос. На ней появилась схема подъезда, на которой один из уровней загорелся зелёным.

– УРОВЕНЬ ТРИ, ЯЧЕЙКА 3–07, – сообщил голос. – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.

Кабина приехала почти сразу. Я вошла. Стены внутри были полупрозрачными. Пока кабина поднималась, я видела, как мимо скользят этажи: двери, коридоры, редкие люди, выходящие и входящие. Их движения были так же отточены, как и снаружи.

На уровне три дверь открылась.

Коридор встретил меня тишиной. Здесь не было ни рекламы, ни панелей с рекомендациями. Только ровный свет, ровный воздух и ровные стены. На каждой двери – маленький, почти незаметный знак с номером.

3–01. 3–02. 3–03…

3–07.

Я остановилась перед своей.

На секунду мне показалось, что дверь не откроется. Что Сеть передумает, пересчитает, решит, что ошиблась, и отправит меня обратно в нулевой зал, чтобы исправить сбой. Сердце забилось чуть быстрее.

Дверь мягко отъехала в сторону.

Внутри была комната.

Не слишком большая, не слишком маленькая. Стены – светлые, почти белые. Окно – узкая полоска на всю длину одной из стен, за которой виден был кусок того же города: фасады, проспект, человеческие потоки. Мебель – минимальная: кровать, стол, два стула, ниша с встроенными полками. В углу – панель управления.

Всё было настолько стандартным, что казалось условным. Как образец из каталога: «ЖИЛОЕ ПОМЕЩЕНИЕ БАЗОВОГО УРОВНЯ».

Я вошла и замерла. Комната отозвалась на моё присутствие едва заметным изменением света – как если бы подстроилась под параметры моего тела.

– ПОЗДРАВЛЯЕМ, – сказал тихий голос из панели. – ВЫ ПОЛУЧИЛИ СОБСТВЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО. ВЫ МОЖЕТЕ НАСТРОИТЬ БАЗОВЫЕ ПАРАМЕТРЫ: ТЕМПЕРАТУРУ, ЗВУКОВОЙ ФОН, СЦЕНАРИИ СНА И БОДРСТВОВАНИЯ.

Список возможностей потянулся вниз. Всё было максимально корректно. Максимально заботливо. Максимально обезличенно.

– Можно… ничего не naстраивать? – спросила я.

– ВОЗМОЖНО, – ответил голос. – ПРИ ОТСУТСТВИИ НАСТРОЕК БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ПРОТОКОЛЫ ПО УМОЛЧАНИЮ.

По умолчанию.

Я подошла к окну. Отсюда город казался ещё более плоским. Люди – маленькими фигурками, движущимися по строго заданным линиям. Капсулы транспорта – блестящими зёрнышками, скользящими туда‑сюда.

Ни одной тени.

Я приложила ладонь к стеклу. Оно было тёплым. Где‑то в глубине панели наверняка считали, сколько тепла я отдаю, насколько мне комфортно, не растёт ли частота сердечных сокращений.

– Есть здесь место, – спросила я у окна, – где свет падает не по протоколу?

Окно промолчало.

Город тоже.

Только глубоко внутри, там, где Сеть пока не ставила своих меток, шевельнулось привычное уже чувство: я не одна, кто задаёт этот вопрос.

Где‑то в коридоре аналитики мужчина с холодным внутренним порядком просматривал мои показатели. Где‑то в тёмном зале девушка, слышащая музыку, ловила в потоке новую тему. Где‑то между слоями света женщина, помнящая, как её стирали, видела, как вокруг моего неизвестного имени начинают сгущаться нити.

Мы все ещё не знали друг о друге.

Но город без теней уже отбрасывал внутренние.

Я отвернулась от окна и легла на кровать, даже не разувшись. Матрас подстроился под изгибы тела, принимая форму. Свет автоматически приглушился до уровня, комфортного для отдыха.

– СЦЕНАРИЙ СНА: БАЗОВЫЙ, – сообщила панель.

– Нет, – сказала я. – Без сценария.

Ненадолго воцарилась настоящая темнота. Та, что не прописана в протоколах, а просто приходит, когда ты закрываешь глаза.

В ней – впервые за это время – появилась тень.

Моя собственная.

Она легла рядом, на внутреннюю поверхность век, как тихое обещание того, что не всё в этом городе можно измерить и выровнять.

Я уснула, не успев придумать этому ощущению название. Слова придут позже.

Сначала должен прийти кто‑то, кому можно будет их сказать.

ДУША МУЗЫКИ

Сначала город был простой мелодией.

Один ровный такт, повторяющийся изо дня в день. Шаги по коридорам – мягкий удар барабана. Шорох одежды – шуршание струн. Голоса куратора – редкие, сдержанные ноты. Всё складывалось в тихую, предсказуемую песню без резких переходов.

Я не знала, что была до этого. Может быть, одна нота. Может быть, тишина между ними.

Но в какой‑то момент я начала слышать.

Не звуки – структуру. Как линии в отчётах, только сделанные из ритмов. Каждый сектор города имел свой мотив. Жилые блоки – монотонный фон, однообразные фразы. Транспортные узлы – чуть более быстрые, с редкими сбоями на стыках. Транзитный центр – светлый, просторный аккорд, в котором всё было рассчитано на мягкое ожидание.

Сеть не называла это музыкой. Для неё это были просто паттерны активности. Но для меня они с самого начала звучали.

Иногда куратор спрашивал:

– Ты снова слышишь?

И я кивала.

Он не записывал это в отчёт. Просто слегка морщил лоб, как от слабой головной боли.

– Главное, чтобы ты различала, где норма, – говорил он. – И где начинается шум.

Шум был важной частью моей работы.

Я сидела в полутёмном зале, где ряды терминалов тянулись, как нотные линеечки, и смотрела на мерцающие полосы данных. Для других это были цифры, диаграммы, графики. Для меня – партии инструментов.

Здесь – дыхание жилого сектора.

Здесь – обмен сообщениями.

Здесь – пульсация центральных серверов.

Моя задача была проста: отслеживать, не появляется ли то, чего быть не должно. Нота, не входящая в партитуру. Ритм, не заложенный в протоколы.

Когда всё шло по плану, город звучал скучно. Но правильно.

Я думала, что мне этого достаточно.

***

В тот день, когда на нулевом этаже появился человек без записи, мелодия сломалась не сразу.

Сначала что‑то едва заметно фальшиво звякнуло в общем фоне. Как если бы один из бесчисленных шагов прозвучал на миллисекунду позже остальных. Я подняла глаза от панели, хотя будильник аномалий ещё не сработал.

– Что? – спросил куратор, не отрываясь от своих экранов.

– Ничего, – ответила я автоматически.

Потом в каналах нижних уровней прошла короткая пауза. Очень короткая, одна секунда – но это была тишина не того рода, к которому мы привыкли. Не та, что бывает между сменами, когда коридоры пусты и камеры лениво следят за светом.

Это была тишина, как вдох перед криком.

Система отметила её как «временное отсутствие сигнала». Для неё это было статистически незначимо. Для меня – жирная чёрная дыра посреди партитуры.

Я задержала взгляд на этом провале, и в тот же момент он заполнился.

Музыка Транзитного центра изменилась.

Там, где раньше шёл ровный, спокойный мотив ожидания, появилась новая нота. Не громкая – скорее, чуждая по тембру. Все остальные звуки, привычно расставленные по уровням, как будто немного отодвинулись, освобождая ей место. Камеры перестроили свои маршруты, шаги людей чуть‑чуть сместились, чтобы не пересечься с невидимым центром.

Новая нота была в человеческом диапазоне. Сердцебиение, дыхание, голос – всё это я могла бы разобрать, если бы захотела. Но сильнее всего ощущался именно тембр.

Он не принадлежал этому городу.

– Смотри, – сказала я вслух, сама себе или куратору – неважно.

Я увеличила сектор. На экране вспыхнула схематичная проекция зала: точки – люди, линии – их траектории. В центре, в узле разметки пола, коротко мерцал маркер «ВРЕМЕННАЯ АНОМАЛИЯ».

Куратор оторвался от своего терминала.

– Регистрационный сбой, – сказал он после паузы. – Такое бывает. Система уже отправила запросы.

Он говорил ровно, но я слышала в его голосе едва уловимое смещение. Как если бы одна из струн его голоса была натянута чуть сильнее, чем обычно.

– Ты слышишь её? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох. Обычно он формулировал иначе: «Ты видишь отклонения?», «Есть ли шумы?». Сейчас он выбрал слово, которое ближе ко мне.

– Она звучит иначе, – ответила я честно. – Не как остальные.

– Иначе – это всегда шум, – мягко напомнил он. – Наша задача – помочь Сети вернуть гармонию.

Гармония. Он редко использовал это слово. Возможно, считал, что так мне будет проще.

Я кивнула и попыталась вслушаться глубже, чтобы понять, чем именно отличается новая нота. Она не была ни фальшивой, ни враждебной. Скорее, слишком живой. Не выровненной фильтрами, не подогнанной под общий тон.

Если бы город был оркестром, она была бы импровизацией посреди выученной пьесы.

Я знала, что импровизации не предусмотрены протоколами.

***

В последующие дни её мотив стал повторяться.

Мне не нужно было видеть номер аномалии на экране, чтобы понять: это она. Каждое её появление оставляло в общей песне города небольшой след – как если бы неизвестный музыкант на ходу вплетал короткие фразы в старую тему.

Иногда это были едва заметные сдвиги в ритме коридоров, по которым она шла. Люди начинали чуть позже входить в двери, пропуская её. Иногда – изменения в спектре голосов: рядом с её линией другие говорили немного иначе, медленнее, осторожнее.

Она приносила с собой неразрешённый аккорд.

Сеть терпела его, как терпят временное эхо в канале. В отчётах по‑прежнему значилось: «ВРЕМЕННАЯ АНОМАЛИЯ», «РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАБЛЮДЕНИЕ». Это означало, что Система решила пока не вмешиваться.

Куратор радовался этому. Чем меньше вмешательства, тем проще ему было сохранять привычный порядок. Он не любил резкие движения.

– Если она впишется, – говорил он, – музыка вернётся в норму сама.

Я промолчала.

Внутри меня звучал другой вопрос: а что, если норма – это не то, что мы о ней думаем?

***

Однажды ночью я проснулась от того, что город кричал.

Не вслух – во мне.

Мои собственные показатели сна были в идеале: ровное дыхание, неглубокие фазы, никаких признаков тревоги. Но где‑то в глубине каналов кто‑то плакал. Этот плач проходил через фильтры, глушился препаратами, разбивался о протоколы, но его обрывки всё равно доходили до меня, перемешиваясь с обычным фоном.

Я села на кровати, хотя мониторы вокруг меня продолжали считать, что я сплю.

– Перестань, – прошептала я в темноту, обращаясь непонятно к кому. – Тебя всё равно не услышат.

Плач оборвался так резко, будто его выключили. На его месте осталась тяжёлая, вязкая тишина. Но под этой тишиной что‑то продолжало звучать: неоформленная, неровная нота отчаяния, которую не могли зарегистрировать датчики.

Я знала, что увидела бы её утром в отчётах, в виде короткого всплеска: «Эмоциональный кризис. Меры приняты. Состояние стабилизировано».

Ни слова о крике.

Я легла обратно и закрыла глаза, пытаясь подстроиться под предписанный ритм сна. Музыка города постепенно вернулась к привычному монотонному фону, но новая тема – та, что пришла с аномалией,– не исчезла. Она стала тише, ушла глубже, как подводное течение, меняющее направление общего потока.

***

В отделе аномалий у нас был свой жаргон. Мы называли особые случаи «песнями», хотя в отчётах этого слова не было.

– У нас новая песня, – сказал как‑то коллега, кивая мне на панель. – С нулевого этажа.

Я знала, о ком он.

– Та, без имени? – уточнила я.

Он усмехнулся.

– Сеть всё равно что‑нибудь придумает. Нельзя быть без имени.

Я посмотрела на бегущие линии. Там, внизу, мелькнула строка: «ОТКАЗ ОТ ИМЕНИ. СОГЛАСОВАНО СЕТЬЮ».

– Можно, – тихо сказала я.

Коллега этого не расслышал. Или сделал вид.

Для него это была просто ещё одна запись в базе. Для меня – пауза в привычном ритме. Имя – это нота, которая фиксирует человека в одной позиции. Отказ от имени оставлял возможность для смещения.

Музыка, не записанная на бумагу, всегда живее.

***

Иногда, когда я вела анализ потоков, мне казалось, что новая тема как будто оглядывается. Прислушивается. Пытается понять, в какую мелодию её хотят встроить. В те моменты ритмы вокруг неё становились осторожнее. Люди говорили тише, шагали медленнее. Как при виде чужака, которого ещё не решили, принять или вытеснить.

Однажды я поймала странный резонанс.

В тот же день, когда временная аномалия прошла по одному из коридоров в служебной зоне, там же, но несколькими часами раньше, находился другой человек – с идеальными, выровненными показателями, образцовый житель. Холодный, предсказуемый.

Когда я наложила их траектории друг на друга, линии почти совпали.

Где‑то в узком отрезке коридора они заняли одно и то же пространство, разделённые временем.

В музыке это было бы наложением двух партий: одна играет сегодня, другая – завтра, но ноты попадают в одни и те же точки. Их звуки не слышат друг друга, но для меня они складываются в аккорд.

Я не знала, кто был тем вторым. Его имя было скрыто, доступ ограничен уровнем, которого у меня не было. Но его мотив я узнала. Ровный, холодный, без колебаний.

Я уже слышала такую линию раньше. Много раз.

– Они проходят по одним и тем же местам, – сказала я куратору.

– Кто? – он не сразу понял, о ком речь.

– Та, без имени… и другой. Холодный.

Он подумал, а потом кивнул.

– Это логично, – ответил он. – Коридоры одни и те же. Маршруты оптимальны. Сеть не будет перестраивать весь город из‑за одной временной аномалии.

Он говорил о коридорах. Я думала о музыке.

Возможно, Сети действительно всё равно, какие мотивы пересекаются в одном и том же месте, если показатели остаются в норме. Но для меня каждое такое пересечение звучало, как встреча двух голосов, которые пока ещё друг друга не слышат.

***

В дни, когда я слишком долго слушала город, у меня начинала болеть голова. Протокол позволял в таких случаях на короткое время отключаться от потоков и переходить в режим тишины. Я закрывала глаза, снимала интерфейс, и вокруг оставались только физические звуки: дыхание, шаги, шорох ткани.

Но тишина теперь тоже изменилась.

Внутри неё, где‑то на границе слышимости, тянулась новая тема. Сначала одиночная нота, потом – две, три. Они пока не складывались в мелодию, но я уже различала в них возможный рисунок.

Он был не из наших.

И всё же, когда я ловила себя на том, что невольно подстраиваю под него собственное дыхание, мне становилось немного легче.

– Ты стала рассеянной, – сказал однажды куратор. – Проверяй себя. Не переутомляйся. Сеть не любит, когда мы начинаем слышать лишнее.

Я кивнула.

Я знала, что он прав. Лишнее – это всегда риск. Сегодня ты различаешь в шуме полезный сигнал, а завтра начинаешь слышать то, чего нет. Граница тонкая.

Но внутри меня уже звучала чужая нота, и сделать вид, что её не существует, я больше не могла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.