Вера Вольф
Контракт с Дьяволом

Глава 1. Фатальная ошибка. Испорченный пиджак миллиардера

Я ненавижу запах денег.

Здесь, в этом зале, он въедается в кожу сильнее, чем любой дорогой парфюм. Это не просто аромат – это густая, тяжелая субстанция, которая оседает в легких и не дает дышать. Смесь трюфелей, которые никто не ест, пота богатых бездельников, только что сошедших с беговых дорожек своих личных тренеров, и приторной сладости цветочных композиций.

Знаешь, сколько стоит одна такая композиция в центре стола?

Я знаю. Я случайно услышала разговор организаторов. Сто двадцать тысяч рублей. Это…

– Скворцова! Ты спишь?!

Голос менеджера врезается в уши, как пощечина.

Я вздрагиваю, поправляя поднос в руках. На нем двадцать бокалов с шампанским. Двадцать хрустальных пузырьков с золотой жидкостью, которую эти люди будут пить, даже не замечая вкуса. Просто чтобы занять руки и иметь повод глупо улыбаться друг другу.

На мне дурацкая униформа: белая рубашка, которая предательски потеет под мышками, черная юбка, слишком короткая по меркам моей скромности, и туфли.

О, эти туфли.

Я купила их в секонд-хенде за триста рублей. Когда я надевала их сегодня вечером, они казались почти удобными. Сейчас, на четвертом часе смены, я готова их сжечь. Они впиваются в кожу, натирают пальцы до кровавых мозолей, и каждый шаг отдается болью в позвоночнике.

Но улыбаться.

Надо улыбаться.

Глаза слипаются. Я моргаю чаще, чем нужно, пытаясь разогнать туман перед глазами. Я спала сегодня три часа. Могла бы не спать вообще, потому что ровно в 2:15 ночи очередной добрый человек с голосом, пропитанным угрозами, позвонил и ласково поинтересовался, помню ли я, что завтра истекает срок очередного платежа.

Какого платежа, господи?

Долга моего гениального папаши.

Папа. Скворцов-старший. Бизнесмен, который умел красиво жить и еще красивее занимать деньги. Полгода назад он собрал чемодан, чмокнул меня в щеку на прощание («доченька, я скоро вернусь, тут такие перспективы в Турции!») и исчез.

Вместе с ним исчезли его перспективы. А нам с сестрой остались горы неоплаченных счетов, кредиты, взятые по доверенности, и коллекторы под дверью.

Катя. Моя младшая сестра. Ей пятнадцать. У нее завтра контрольная по алгебре. А я должна думать, как отмазать ее от людей, которые вчера оставили на двери надпись красной краской: «СКОРО ВЕРНЕМСЯ».

– Живее! – менеджер щелкает пальцами перед моим носом.

Я делаю глубокий вдох.

Вхожу в зал.

И мир взрывается.

Бриллианты. Они повсюду. На шеях, в ушах, на запястьях высохших рук с идеальным маникюром. Они сверкают ярче, чем хрустальные люстры под потолком. Улыбки. Фальшивые, натянутые, отполированные до блеска, как эти самые бриллианты. Они стоят дороже, чем машины на парковке.

Благотворительный вечер.

Богатые люди скидываются на помощь больным детям.

Ирония в том, что если бы кто-то из них захотел помочь мне, мне бы хватило десяти процентов от стоимости брошки какой-нибудь дамы в норковом палантине. Вон той, крайней. С изумрудом размером с мой кулак.

Но я невидима.

Я здесь мебель. Функция. Две ноги, две руки, поднос.

Лавирую между гостями, стараясь быть прозрачной. Вжимаю голову в плечи, уменьшаюсь, исчезаю. Воздух спертый, кондиционеры не справляются с жарой от двухсот разгоряченных шампанским тел. В ушах гудит от смеси французской речи, английского акцента и нашего родного, такого знакомого:

– Ты знаешь, кто я? Да я тебя…

– Дорогая, это «Латур» двадцатого года, ты не понимаешь…

– …сделка на пятьдесят миллионов, он думал, я поведусь…

Пятьдесят миллионов.

Для них это цифры в контрактах. Для меня – цена жизни.

Я делаю шаг, второй.

И тут я вижу его.

Он стоит в центре зала, и, кажется, даже люстры склоняются ниже, чтобы осветить его.

Высокий. Широкоплечий. Идеально сшитый серый костюм сидит на нем так, будто сшит не из ткани, а из тумана и воли. Темные волосы уложены назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Он слушает какого-то лысого толстяка, жестикулирующего перед ним, но взгляд его скользит по залу с холодным превосходством.

Руслан Астахов.

Я узнаю его сразу.

Миллиардер. Акула. Хищник. Его фото печатают в журналах с подписями вроде «Новый король Москвы» или «Человек без сердца». Говорят, он разорил три компании за год. Говорят, у него нет друзей, только партнеры. Говорят, его боится даже мэр.

Вблизи он еще страшнее.

Потому что вблизи я вижу его глаза.

Серые. Ледяные. В них нет ничего. Ни интереса, ни скуки, ни злости. Пустота. Глубокая, абсолютная, как полярная ночь. Когда такой смотрит на тебя, ты перестаешь чувствовать себя человеком. Ты становишься объектом. Препятствием. Пылью.

Я отворачиваюсь и ускоряю шаг.

Подальше.

Намереваюсь обойти по широкой дуге, нырнуть в толпу, исчезнуть. Мои туфли предательски скользят по мраморному полу, но я удерживаю равновесие. Я профессионал. Я справлюсь.

Несу поднос к группе дам в углу. Они смеются над чем-то своим, женским, дорогим.

И тут кто-то толкает меня в плечо.

Резко, сильно.

Какой-то пьяный хлыщ в смокинге, с красным лицом и масляными глазами, решил, что его рука на моей талии – это норма. Он разворачивает меня к себе, дышит перегаром прямо в лицо:

– Красивая… эй, красавица, налей-ка мне…

Я пытаюсь вывернуться. Поднос наклоняется.

Мир замирает.

Я вижу всё в замедленной съемке.

Как двадцать бокалов с шампанским, сверкая в свете люстр, начинают свое смертельное пике. Как золотистая жидкость выплескивается через край, рисуя в воздухе причудливые дуги. Как лица вокруг начинают поворачиваться в мою сторону.

Бокалы падают не на пол.

Они падают на него.

На идеально вычищенный, безупречный, ручной работы, стоимостью, наверное, как крыло самолета, пиджак Руслана Астахова.

Звук разбитого стекла режет слух, как ножом по стеклу.

Золото заливает его грудь. Стекает по лацкану, впитывается в рубашку, капает на брюки. Осколки блестят на плече, как грязные слезы.

В зале наступает тишина.

Абсолютная.

Мертвая.

Я слышу только одно: свое сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в ушах. Гулко, часто, как отбойный молоток.

Я поднимаю глаза.

И встречаю его взгляд.

Боже.

Он смотрит на меня.

И в этой пустоте, в этой ледяной бездне, наконец-то появляется что-то. Не злость. Нет. Что-то похуже.

Холодное, спокойное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию. На его костюм. На его жизнь.

– Вы хоть понимаете, – голос низкий, спокойный, но в нем слышится звон стали, – сколько стоил этот пиджак?

Мужчина рядом с ним нервно сглатывает и отступает на шаг. Даже лысый толстяк замолкает и смотрит на меня с ужасом.

Я должна извиниться.

Я должна упасть на колени, начать собирать осколки голыми руками, лепетать что-то жалкое, унижаться, плакать. Так сделала бы любая нормальная официантка. Любая девушка на моем месте.

Но я не спала трое суток. Нет, не трое. Посчитаем: вчера ночью коллекторы, позавчера – Катя плакала, что у нее нет денег на форму, позапозавчера – я работала в две смены.

У меня болят ноги так, что хочется выть.

Коллекторы завтра придут к моей двери.

Моя сестра спит сейчас в пустой квартире, потому что я не могла оставить ее одну, но мне нужно было на эту проклятую смену, чтобы заработать хоть что-то.

И этот высокомерный тип смотрит на меня так, будто я говно на его ботинке.

Гордость.

Знаешь, что такое гордость, когда у тебя ничего нет?

Это единственная роскошь. Последнее, что у тебя остается. Ты цепляешься за нее зубами, потому что без нее ты просто пустое место. Тряпка. Функция.

– Пиджак? – мой голос дрожит.

Но я вкладываю в него всю свою злость. Всю боль. Всю усталость. Всю ненависть к этому миру, где у кого-то пиджак стоит как моя жизнь.

– Вы переживаете из-за пиджака? – я смотрю ему прямо в глаза. В эти ледяные, мертвые глаза. – Здесь, – я обвожу рукой зал, – здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!

Кто-то ахает.

Женщина в норковом палантине прикрывает рот ладонью. У нее на пальце сверкает кольцо с бриллиантом. Она смотрит на меня так, будто я обезьяна, которая вдруг заговорила.

Глаза Руслана сужаются.

В пустоте появляется искра. Интерес? Удивление? Нет. Скорее, холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается. Это забавно. На одну секунду. Пока не надоест.

– Тряпке? – переспрашивает он.

Голос тихий. Но его слышат все. Потому что все замолчали. Даже официанты замерли с подносами.

Он делает шаг ко мне. Один шаг.

И я чувствую запах его парфюма. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Хищное, мужское, опасное. Дорогое. Очень дорогое. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.

Он нависает надо мной, как скала. Я маленькая. Хрупкая. В этих дурацких туфлях, с этим дурацким подносом в руках.

– Эта «тряпка», – цедит он, – стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.

Милая.

Он назвал меня «милая».

Как называют бездомных котят. Как называют уборщиц, которые моют пол в их офисах. Как называют тех, кто ниже, кто не заслуживает даже имени.

Я сжимаю поднос так, что костяшки пальцев белеют. Еще немного, и я сломаю этот чертов пластик.

– Значит, – мой голос звенит, как натянутая струна, – вы либо переплатили за посредственность. Либо ваш портной – гений, раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.

В зале повисает звенящая, гробовая тишина.

Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «С ума сошла? Это же Астахов!»

Подходит охрана. Два амбала в черном хватают меня под локти. Но я вырываюсь. Я еще не договорила. Во мне проснулось что-то, что сидело глубоко внутри все эти полгода унижений и страха. Оно вырвалось наружу.

– Вы знаете, Руслан, – я специально тыкаю его по имени, как равная. Без «Викторович», без подобострастия. – Говорят, что деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.

Тишина становится абсолютной.

Кажется, даже люстры перестали гореть.

Он смотрит на меня.

Долго.

Очень долго.

И в его глазах что-то меняется. На секунду мне кажется, что там мелькает что-то живое. Уважение? Нет, не может быть. Скорее, удивление. Как будто он впервые за многие годы встретил человека, который не прогнулся.

Но потом его лицо снова становится маской.

Он делает еще один шаг. Вплотную ко мне.

Я чувствую жар его тела. Запах. Мощь.

Он наклоняется к самому моему уху. Так, что никто не слышит. Только я.

– Ты хоть знаешь, девочка, – шепчет он тихо, почти ласково, отчего по спине бегут мурашки, – что я делаю с теми, кто портит мои вещи?

Я сглатываю.

Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

Но я смотрю ему в глаза.

– Убьете? – усмехаюсь я. – За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.

Его губы дергаются.

Что это? Сдерживаемая ярость? Или… смех?

Я не успеваю понять.

Он выпрямляется и бросает охране:

– Уберите её. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадите. Завтра жду отчёт.

Меня выволакивают из зала.

Я не сопротивляюсь. Я иду сама. С высоко поднятой головой, хотя ноги подкашиваются, хотя в глазах щиплет от подступающих слез, хотя внутри всё дрожит мелкой дрожью.

В спину летят шепотки:

– Сумасшедшая…

– Нищебродка, не понимает, на кого нарвалась…

– Астахов ее сотрет в порошок…

Я не оборачиваюсь.

В подсобке со мной даже не разговаривают. Менеджер, бледный как смерть, сует мне конверт с жалкими тысячами за смену и тычет пальцем в сторону служебного выхода.

– Убирайся. И не появляйся больше. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, кто это был?! Да он нас всех закроет! Весь клуб купит и закроет!

Я беру конверт. Молчу.

Он уходит.

Я остаюсь одна в подсобке, среди коробок с шампанским и ящиков с грязной посудой.

И тут меня накрывает.

Я сползаю по стене прямо на пол, закрываю лицо руками. Дрожь сотрясает всё тело. Что я наделала? Зачем? Он же уничтожит меня. У него деньги, власть, связи. А у меня – ничего.

Кроме Кати.

Кроме долга.

Кроме этой дурацкой гордости, которая всегда доводит до беды.

Я сижу так, наверное, час. Или два. Время теряет смысл.

Потом выхожу через черный ход в холодную осеннюю ночь.

Воздух бьет в лицо, отрезвляет. Небо надо мной – черное, беззвездное. Москва гудит где-то вдалеке, равнодушная, огромная, чужая.

Я бреду к метро.

Туфли стерли ноги до крови. Я чувствую, как что-то мокрое и липкое заполняет туфли. Снимаю их и иду босиком по холодному асфальту. Он колкий, грязный, но это лучше, чем эта пытка.

Прохожие оборачиваются. Девушка с туфлями в руках, растрепанная, бледная. Наверное, думают: пьяная или сумасшедшая.

Нет, просто добитая.

В метро я трусливо прячусь в углу вагона, чтобы никто не видел моих голых ног. Люди смотрят в телефоны. Им плевать.

Добираюсь до дома только через час.

Наш район. Старый, обшарпанный. Пятиэтажки хрущевской эпохи. Запах сырости из подвалов, запах бедности. Родной запах.

Я захожу во двор.

Подхожу к подъезду.

И останавливаюсь.

Возле моей двери, прямо на газоне, припаркована черная тонированная машина. Большая, дорогая, с затемненными стеклами. Мотор тихо урчит, как сытый зверь, готовый прыгнуть.

Я знаю эти машины.

И знаю, кто в них сидит.

Дверца открывается.

Из салона выходят двое.

Короткие стрижки, кожаные куртки, наглые рожи. Глаза-щелки, в которых нет ничего, кроме расчета. Такие не бьют сразу. Они сначала играют.

– Алина Скворцова? – лениво тянет тот, что пониже. – А мы тебя заждались. Что так долго? Работаешь?

Он ухмыляется.

Сердце проваливается в ледяную пропасть.

– Чего надо? – мой голос сипит. Я откашливаюсь.

– Чего надо? – второй, повыше, с татуировкой на шее, смеется. – Папаша твой нам должен. А платить, говорят, некому, кроме тебя. И сестренки твоей мелкой. Как там её?

Он делает вид, что вспоминает.

– Катя? – подсказывает первый. – Да, Катя. Учится в школе №14? Хорошая школа. Новое здание, говорят, хороший ремонт. Жалко, если что-то случится. Стекла там вылетят. Или хуже.

Я молчу.

Язык присох к небу. Пальцы сжимают туфли так, что ногти впиваются в кожу.

– Завтра ждем, – первый протягивает мне мятый листок, вырванный из блокнота. – Вот тут сумма. Весь долг папаши с процентами. Добрые мы, понимаем, что девочке одной тяжело. Прощаем часть. И не вздумай в полицию идти, девочка. Мы везде. Мы все видим. Мы даже знаем, что ты сегодня шампанское на Астахова пролила. Удачи тебе с ним, кстати. Ха-ха.

Они смеются.

Садятся в машину.

Двигатель взрывается ревом.

Машина срывается с места, оставляя за собой запах бензина и резины.

Я стою.

Смотрю на листок.

Пять миллионов рублей.

Пять. Миллионов.

До завтра.

Бумажка дрожит в руках. Или это руки дрожат? Я не понимаю. Меня всю трясет, как в лихорадке.

Слезы наворачиваются на глаза, но я их глотаю. Не плачь, Скворцова. Ты сегодня поставила на место самого Астахова. Ты – молодец. Только завтра твою сестру могут покалечить.

Что делать?

Как мне найти пять миллионов за ночь?

Продать себя? Кому? Я никому не нужна.

Украсть? Где?

Позвонить отцу? Он в Турции, сменил симку.

Я зажмуриваюсь.

И в этот момент телефон в кармане вибрирует.

Я смотрю на экран.

СМС с неизвестного номера.

Текст всплывает перед глазами, расплываясь от непрошенных слез:

«Вы сегодня были очень убедительны. Приезжайте завтра в Москва-Сити, башня «Федерация», 80-й этаж. К 10:00 утра. Будет интересно. И не опаздывайте. Р.А.»

Р.А.

Руслан Астахов.

Я перечитываю сообщение три раза. Четыре. Пять. Буквы плывут, сливаются, снова становятся четкими.

Что ему нужно?

Добить меня?

Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?

Или…

Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они только берут. Покупают. Используют.

Я смотрю на темное небо над головой.

Выбора нет.

Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово. На восьмидесятый этаж, откуда, говорят, Москва видна как на ладони.

Потому что мой ад уже здесь.

Потому что падать дальше некуда.

А может быть, он – мой единственный шанс.

Я закрываю глаза и сижу так еще долго, слушая, как где-то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.

Завтра всё решится.

Или сломается окончательно.

Глава 2. В безвыходном положении. Ультиматум

Я не помню, как поднялась.

Ноги сами тащили тело по лестнице. Третья ступенька скрипит – я знаю это так хорошо, что могла бы найти ее с закрытыми глазами. Пятая шатается, ее еще отец собирался чинить, но так и не собрался. Теперь уже не соберется никогда.

На площадке между вторым и третьим вечно горит лампочка. Соседи сверху повесили сами, потому что ЖЭК забил, а бояться темноты никто не отменял. Я их понимаю. Сама теперь шарахаюсь от каждого шороха.

Ключ дрожит в руке. Я тыкаю им в замочную скважину, как пьяная, хотя пила сегодня только воду. Три раза промахиваюсь. На четвертый попадаю.

Дверь поддается с протяжным скрипом.

В прихожей горит свет. Это странно. Я выключаю всегда, чтобы экономить.

– Кать?

Тишина. Потом шорох с кухни.

Я захожу и вижу ее. Моя сестра сидит на табуретке, обхватив коленки руками. На ней моя старая футболка, которая ей велика размера на три. Волосы растрепаны, глаза красные.

– Ты чего не спишь? – спрашиваю как можно спокойнее, хотя внутри все сжимается.

– Ждала.

– Сколько времени? Второй час уже.

– А я все равно не уснула бы. Там звонили.

У меня внутри все обрывается. Падаю куда-то вниз, в липкий холодный страх.

– Кто?

– Не знаю. Трубку брать не стала. Они долго звонили. Потом сбросили. Потом еще раз. И еще.

Катя говорит и смотрит на меня. В ее глазах вопрос, на который у меня нет ответа.

Я подхожу, сажусь рядом. Обнимаю ее за худые плечи. Она пахнет сном и нашим дешевым шампунем, который я купила в «Магните» по акции. Тридцать рублей бутылка.

– Прости, – шепчу я. – Это я виновата.

– Ты не виновата. Это папа.

Катя говорит это так спокойно, так взросло, что мне становится еще страшнее. В пятнадцать лет не должно быть такого спокойствия в голосе, когда речь об отце.

– Иди ложись, – говорю я. – Я здесь.

– Ты есть будешь? Я картошку жарила. Там на плите осталось.

– Утром, Кать. Иди правда. Завтра тяжелый день.

– Почему тяжелый?

– Просто. Иди.

Она смотрит на меня еще секунду, потом слезает с табуретки и уходит в комнату. Я слышу, как скрипит диван, как она ворочается, пытаясь уснуть.

Я остаюсь на кухне.

Сажусь на ее место. Табуретка еще теплая. Смотрю на стол – кружка с остывшим чаем, надкусанный бутерброд с сыром, который она так и не доела. Сыр дешевый, плавленый, но она любит.

На холодильнике магнитики. Париж, Лондон, Стамбул. Папа привозил из командировок, когда еще были деньги. Когда еще была семья. Красивые, глянцевые, чужие. Я их ненавижу. Но снять рука не поднимается.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран.

Номер скрыт.

Сообщение.

«Не спится? А нам тоже. Думаем о тебе. И о Кате. До завтра, зайка :)»

Я смотрю на эти скобки, изображающие улыбку, и меня выворачивает. Они играют. Для них это игра. А для меня – жизнь.

Подхожу к окну. Осторожно, чтобы не засветиться, отодвигаю старую штору. Смотрю во двор.

Фонарь мигает, разбрасывая желтые круги по асфальту. Качели скрипят на ветру. Пусто. Ни души. Даже собак не видно.

Но я знаю – они где-то там. Смотрят. Ждут. Им нравится это чувство власти, когда ты знаешь, что человек внутри дрожит, а сделать ничего не может.

Я опускаю штору.

Прохожу в коридор, смотрю на входную дверь. Три замка. Один старый, еще советский, два врезала сама, когда папа уехал. Топором, конечно, вынесут, если захотят. Но хоть какая-то иллюзия защиты.

Ложусь на пол, подстилая старую куртку. Так, чтобы видеть дверь. Если кто-то сунется ночью, я встречу. Что я сделаю – не знаю. Может, закричу. Может, выброшусь в окно. Посмотрим по обстоятельствам.

Глаза закрываются сами. Тело вырубается, не спрашивая разрешения.

Утро врывается солнцем прямо в лицо.

Я не сразу понимаю, где я и почему у меня все болит. Пол твердый, шею заклинило, в ушах шум. Потом включается память: коллекторы, сообщение, сегодня последний день.

Катя сидит рядом на корточках и смотрит. Просто смотрит, не отрываясь.

– Ты чего на полу? – спрашивает тихо.

– Так удобно.

– Врешь.

Она права. Я вру постоянно в последнее время. «Все хорошо», «мы справимся», «папа скоро вернется». Вру так часто, что уже сама себе не верю.

– Сколько времени?

– Девять. Там телефон у тебя разрывался.

Я хватаю мобильник. Пропущенных нет, но есть сообщение. От того же номера.

«Доброе утро, зайка. Ждем сегодня. Не подведи».

Смотрю экран – 9:15. Сбоку высвечивается напоминание: встреча в Москва-Сити в 10:00. Я вчера зачем-то забила в календарь, хотя могла бы и так запомнить.

Вскакиваю так резко, что голова идет кругом. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

– Ты куда? – Катя хватает меня за руку. Крепко, не отпускает.

– Надо. Отпусти.

– Кать, – я сажусь обратно на пол, потому что ноги не держат, и смотрю на нее. – Слушай меня внимательно. У нас выбора нет. Совсем. Ты понимаешь это слово?

Она молчит. Смотрит своими огромными глазами. В них уже не детство, в них уже страх и какое-то взрослое, тяжелое понимание.

– Это из-за тех, кто звонил? – шепотом спрашивает она.

Я киваю.

– Сколько они хотят?

– Много, Кать. Очень много.

– Мы не отдадим.

– Я знаю.

– Тогда что ты будешь делать?

Я смотрю на нее и не знаю, что ответить. Сказать правду? Что я иду продаваться дьяволу, потому что больше некому? Что я понятия не имею, что он со мной сделает, но выбора у меня нет?

– Я что-нибудь придумаю, – говорю я. – Я всегда придумываю.

Катя смотрит недоверчиво. Потом вдруг обнимает меня. Крепко-крепко, как маленькая. Я чувствую, как она дрожит. Мелко, часто, как в ознобе.

– Я боюсь, – шепчет она мне в плечо.

– Я тоже, – отвечаю я честно. В первый раз за долгое время говорю ей правду.

Мы сидим так минуту. Может, две. Потом я отстраняюсь, вытираю глаза (когда успели намокнуть?) и встаю.

– Запрись. Никому не открывай. Даже если соседи стучат. Даже если милиция. Даже если Аня приедет. Поняла?

– Поняла.

– Я позвоню, как только смогу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Мы смотрим друг на друга. Она кивает.

Я иду в ванную. Ледяная вода обжигает лицо, приводит в чувство. Смотрю в зеркало: под глазами синева, губы обветрены. Волосы торчат в разные стороны, как у чучела.

Стягиваю их в пучок так туго, что кожа на висках натягивается. Так хоть видно, что я живая.

Надеваю единственное приличное платье – черное, с длинным рукавом, купленное когда-то за пятьсот рублей на распродаже. Оно выцвело после третьей стирки, но других вариантов нет. Сверху накидываю старую джинсовку.

Смотрю на себя в последний раз. Сойдет.

Катя стоит в прихожей, смотрит, как я обуваюсь.

– Ты красивая, – говорит вдруг.

Я усмехаюсь. Ну да. Красивая, как смерть.

– Сиди дома, – повторяю на прощание.

Выхожу.

Дверь захлопывается, щелкают замки. Я слышу, как Катя проверяет, заперто ли. Хорошая девочка.

Спускаюсь по лестнице. Третья скрипит, пятая шатается. На улице свежо, пахнет осенью и прелыми листьями. Где-то лает собака, работает дрель, орет радио. Обычное утро обычного района.

Выхожу из подъезда – и торможу.

Черный Майбах стоит прямо напротив, на том самом месте, где вчера была машина коллекторов. Дорогой, длинный, с тонированными стеклами, сквозь которые ничего не видно. На фоне нашей помойки, облупленных скамеек и бабулек, которые уже выползли на лавочки, он смотрится как космический корабль, по ошибке приземлившийся в трущобах.

Возле машины стоит мужик в черном костюме. Идеально выбрит, идеально причесан, лицо без единой эмоции. Как робот. Как человек-невидимка.

– Алина Сергеевна? – спрашивает он голосом, в котором нет интонаций.

– Допустим.

– Прошу. Руслан Викторович ожидает.

Он открывает заднюю дверь. В салоне полумрак, пахнет кожей, деревом и чем-то свежим, дорогим. От этого запаха у нормальных людей, наверное, выделяется слюна. У меня же сводит желудок – то ли от голода, то ли от страха.

– А если я не поеду?

Мужик чуть заметно усмехается. Одними уголками губ.

– Руслан Викторович не любит ждать. Но выбор, конечно, за вами.

Выбор.

Я смотрю на подъезд, где осталась Катя. На бабулек, которые уже перестали судачить и уставились на меня. На небо серое, низкое, осеннее.

Выбор.

Сажусь в машину.

Дверь захлопывается, и звуки улицы исчезают. Полная тишина. Только урчание мотора где-то глубоко, едва слышно. В салоне прохладно, кондиционер работает бесшумно.

Я откидываюсь на сиденье. Оно мягкое, как перина, обнимает тело, принимает форму. На таком, наверное, и спать можно. И умереть можно. Все можно.

Машина трогается плавно, как по маслу. Я даже не чувствую момента, когда мы начали движение. Просто дома за окном поплыли.

Сначала наш район. Бабки у подъездов, мужики с бутылками, вечно мокрый асфальт. Потом дома становятся выше, чище, люди одеты лучше. Потом центр, пробки, рекламные щиты с улыбающимися лицами.

Телефон пиликает.

Катя: «Я люблю тебя. Возвращайся».

Я сжимаю трубку так, что костяшки белеют.

Пишу: «Я тоже. Запрись. Буду».

Отправляю и понимаю, что вру. Откуда мне знать, буду ли. Откуда мне знать, что этот человек, к которому я еду, вообще отпустит меня.

Я смотрю на водителя. Он сидит как статуя, даже не моргает. Черный затылок, чистый воротничок, руки на руле – ни одного лишнего движения.

– Вы давно на него работаете? – спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

Водитель не отвечает. Может, не слышит. Может, ему запрещено. Может, я для него пустое место.

Ладно.

Отворачиваюсь к окну.

Москва проплывает мимо. Красивая, богатая, чужая. Я здесь живу всю жизнь, но никогда не чувствовала себя своей. Особенно сейчас, когда сижу в машине за миллион долларов и еду к человеку, который может одним звонком решить мою судьбу.

Майбах несется по городу плавно, как по взлетной полосе. Водитель лихачит, но внутри толчков не чувствуется. Мы влетаем в Москва-Сити, и меня накрывает тенью от башен.

Я смотрю вверх, и у меня реально кружится голова. Башня «Федерация» – два стеклянных монстра, уходящих в небо так высоко, что не видно конца. Они сверкают на солнце, слепят, давят своей мощью.

Мы останавливаемся у входа. Водитель выходит, открывает дверь.

– Приехали.

Я вылезаю. Ноги ватные, но я стараюсь держаться ровно. Стеклянные двери разъезжаются передо мной, как в фантастическом фильме.

В холле прохладно, стерильно, пахнет кофе. Охрана, стойка регистрации, люди в дорогих костюмах снуют туда-сюда. Никто на меня не смотрит. Здесь я никто. Пыль.

Но меня уже ждут.

– Алина Сергеевна?

Ко мне подходит девушка в идеальном синем костюме. Укладка – волосок к волоску. Макияж – будто не нарисован, а от природы. Туфли – на таких каблуках я бы сломала ноги через пять минут.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Мы идем к отдельному лифту. Зеркала, подсветка, пахнет кондиционером и деньгами. Девушка прикладывает карточку, двери закрываются.

Лифт взлетает.

У меня закладывает уши. Я сглатываю – не помогает. Сглатываю еще раз – немного отпускает. Цифры на табло прыгают: 10, 20, 30, 40, 50…

На пятидесятом этаже к горлу подкатывает тошнота. Я реально чувствую, как желудок сжимается. То ли от высоты, то ли от страха. Наверное, и то и другое.

На шестидесятом я вцепляюсь в поручень. Девушка стоит рядом, как статуя, даже бровью не ведет.

На семидесятом кажется, что пол уходит из-под ног. Я зажмуриваюсь на секунду.

Лифт останавливается так плавно, что я понимаю это только когда цифры перестают меняться. Двери открываются.

– Направо, до конца коридора. Приемная Руслана Викторовича.

Я выхожу.

Коридор – сплошное стекло. Стены, потолок – все прозрачное. И под ногами – Москва. Вся, целиком. Машины внизу размером с тараканов, дома – как спичечные коробки. Людей не видно вообще.

У меня реально подкашиваются колени. Я чувствую, как они дрожат. Хватаюсь за стену – стекло холодное, гладкое.

– Девушка, вам плохо? – голос секретарши доносится откуда-то издалека.

– Нет. Всё нормально. Я в порядке.

Вру. Но кто не врет в этом здании?

Иду дальше. Стараюсь смотреть прямо перед собой, не вниз. Шаг, еще шаг. Коридор кажется бесконечным.

Приемная.

Стекло, хром, белый кожаный диван. На стене огромная картина – абстракция, наверное, стоит как моя квартира. За столом та самая секретарша. Она поднимает глаза, окидывает меня взглядом с головы до ног.

Я вижу, как она меня оценивает. Платье за пятьсот рублей, старая джинсовка, стоптанные балетки, под глазами круги. Проходной вариант. Временная. Ничтожество.

– Проходите, – говорит она нейтральным голосом. – Руслан Викторович ждет.

Она кивает на дверь. Темное дерево, массивная ручка, никаких табличек. Просто дверь. За которой – он.

Я подхожу.

Рука ложится на холодный металл.

Стою. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять.

Слышу, как стучит сердце. Как пульс отдает в висках. Как где-то далеко гудит кондиционер.

Вдох.

Выдох.

Толкаю дверь.

Глава 3. Вызов на ковер. Я куплю твой долг

Дверь открывается бесшумно.

Тяжелая, массивная, она поворачивается на скрытых петлях, не издавая ни скрипа, ни щелчка. Как будто само пространство здесь подчиняется другим законам. Законам тишины. Власти. Контроля.

Я переступаю порог.

И замираю.

Офис. Нет. Это не офис. Это тронный зал, замаскированный под рабочий кабинет.

Панорамные окна от пола до потолка. Москва лежит внизу, как на ладони. Виден весь город – от окраин, где я живу, до центра, где вьются дорогие машины, как золотые муравьи. Солнце пробивается сквозь стекло, заливает все холодным светом. Но здесь не тепло. Здесь стерильно. Холодно.

Минимализм, который стоит миллионы.

Стол. Огромный, черный, из чего-то матового и дорогого. За ним – он.

Руслан Астахов.

Он сидит в кресле, повернувшись к окну. Не ко мне. К городу. К своей империи. Одна рука лежит на подлокотнике, пальцы сжимают бокал с янтарной жидкостью. Виски, наверное. Или коньяк. То, что пьют боги, а не люди.

Я стою. Жду.

Он не оборачивается.

Секунда.

Две.

Три.

Мое сердце колотится так громко, что мне кажется – он слышит. Что вся эта стеклянная коробка на восьмидесятом этаже наполняется эхом моего страха.

Я сжимаю край своей джинсовки. Пальцы мокрые от пота. Я не решаюсь двигаться дальше. Здесь каждый шаг – как вторжение. Как оскорбление.

– Закрывай дверь.

Голос. Низкий. Спокойный. Без интонаций.

Я вздрагиваю. Медленно отпускаю дверную ручку. Дверь закрывается сама – тяжелая, с доводчиком. Щелчок.

Тишина.

Абсолютная.

Только гул кондиционера где-то в стенах. И мое дыхание. Слишком частое. Слишком громкое.

– Проходи.

Он все еще не поворачивается. Смотрит в окно. Как будто я – не стою в трех метрах от него. Как будто я – пыль на его ковре. Ничтожество, которому он удостоил уделить минуту своего времени.

Я делаю шаг.

Второй.

Третий.

Ковер под ногами – мягкий, глубокий, поглощает звуки. Я чувствую, как проваливаюсь в него, как в снег. Неуверенно. Неуверенно – это слово для меня здесь. В его мире.

Останавливаюсь в двух шагах от стола.

Жду.

Он медленно поворачивает кресло.

И я вижу его лицо.

Вчера вечером, в том зале, он был страшен. Сейчас – он опасен. Потому что сейчас он спокоен. Контролирует ситуацию. Знает что-то, чего не знаю я.

Ледяные серые глаза. Пустые. Бездонные. В них нет злости за вчерашнее. Нет интереса. Только расчет. Холодный, математический расчет.

– Алина Сергеевна Скворцова, – произносит он. Не вопрос. Утверждение.

Он знает мое имя. Полностью. С отчеством.

Я киваю. Горло пересохло. Я не могу произнести ни слова.

– Двадцать два года. Студентка заочного отделения филологического факультета. Работаешь официанткой в трех заведениях. Иногда – промоутером. Иногда – раздаешь листовки на улице.

Он перечисляет это монотонно. Как список покупок. Как инвентаризацию.

– Живешь в Нижегородском районе. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке. Сестра. Пятнадцать лет. Школа номер четырнадцать.

Мое сердце замирает.

Он знает про Катю.

– Отец. Сергей Викторович Скворцов. Бизнесмен. Или был. Сбежал в Турцию шесть месяцев назад. Оставил долги. Много долгов.

Он ставит бокал на стол. Звук – глухой, тяжелый.

– Пять миллионов рублей. Плюс проценты. Плюс пени. Итого – шесть миллионов двести тысяч.

Я шепчу:

– Откуда вы…

– Я знаю всё, – перебивает он. – Всё, что мне нужно знать. Твои пустые счета. Твои кредиты, которые не одобрили. Твои друзья, которые отказали в долг. Твоя мать, которая умерла три года назад. Твой отец, который торгует чем-то сомнительным в Анталии и не отвечает на звонки.

Он говорит это без тени сочувствия. Без злорадства. Просто факты. Цифры. Данные.

– И я знаю про вчерашних гостей у твоего подъезда.

Я делаю шаг назад.

Невольно. Инстинктивно. Как жертва перед хищником.

– Не бойся, – усмехается он. Усмешка не достигает глаз. – Я не связан с ними. Я – другой класс хищников.

Он встает.

Медленно. Плавно. Его движения – отточенные, контролируемые. Никакой спешки. Никакой лишней энергии. Он расходует ее экономно, как все ценное.

И он идет ко мне.

Высокий. Широкоплечий. Костюм – не тот, что вчера. Новый. Идеально сидит. Темно-синий, почти черный. От него пахнет. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Что-то, что заставляет мои ногти впиваться в ладони.

Власть.

Так пахнет власть.

Он останавливается в шаге от меня.

Я должна поднять глаза, чтобы смотреть на него. Это унизительно. Это намеренно. Он знает, что делает.

– Ты дерзкая, – говорит он тихо. – Вчера я подумал – глупая. Сейчас вижу – просто отчаявшаяся.

Я сжимаю челюсти.

– Я не…

– Ты не та, кем пытаешься казаться, – перебивает он. – Ты не боец. Ты девочка, которая боится. Которая прячется за оскорбления, потому что не может позволить себе показать страх. Потому что если покажешь – раздавят.

Он наклоняется чуть ближе.

Я чувствую его дыхание. Теплое. Противоречащее холоду в его глазах.

– Я прав?

Я не отвечаю.

Не могу.

Потому что он прав. Потому что он раздел меня как анатом. Разложил по полочкам. И мне стыдно. И страшно. И злюсь я на него – за то, что видит сквозь меня.

– Чего вы хотите? – выдавливаю я. – Зачем я здесь?

Он выпрямляется. Отступает к столу. Садится на край, скрестив руки на груди. Смотрит на меня сверху вниз. Оценивает.

– У меня есть проблема, – говорит он. – И у тебя есть проблема. Я предлагаю решить обе.

Он тянется к столу. Берет планшет. Проводит пальцем по экрану.

– Арабские инвесторы. Консервативные люди. Для них семья – святое. Муж должен быть женат. Жена должна быть образцовой. Дети – желательны. Традиционные ценности.

Он ставит планшет.

– Я заключаю сделку века. Пятьсот миллионов долларов. Но они сомневаются. Потому что я одинок. Потому что моя личная жизнь – беспорядок. Потому что в их мире мужчина без жены – неполноценен.

Я моргаю.

Не понимаю. Куда он клонит.

– Мне нужна жена, – произносит он прямо. – Фиктивная. На один год. Для публики. Для инвесторов. Для камер.

Он смотрит мне в глаза.

– Ты подходишь.

Я смеюсь.

Невольно. Это вырывается. Смех – нервный, высокий, неуместный.

– Вы шутите.

– Я никогда не шучу.

– Вы хотите… жениться на мне? – я тычу пальцем в себя. – На официантке? На той, которая вчера залила вам пиджак?

– На той, которая вчера залила мне пиджак, – поправляет он. – И не жениться. А заключить контракт. Брачный контракт. С четкими условиями. Срок – триста шестьдесят пять дней.

Он отходит к окну. Спина ко мне.

– На публике – идеальная пара. Любящая. Счастливая. Ты будешь улыбаться, держать меня под руку, целовать меня при необходимости. Ты будешь моей женой в глазах мира.

Он оборачивается.

– Дома – ничего. Живем в одном пространстве, но в разных вселенных. Никакой близости. Никаких претензий. Никаких чувств.

Я открываю рот.

Закрываю.

Это абсурд. Это безумие. Это…

Это мой шанс?

– И что я получаю? – спрашиваю я. Голос звучит чужо. Как будто не мой.

Он усмехается. Той самой усмешкой. Без тепла.

– Я закрою твой долг сегодня. Полностью. Шесть миллионов двести тысяч. Коллекторы исчезнут. Твоя сестра будет в безопасности. Ты получишь карту с ежемесячным содержанием. Достойным.

Он делает шаг ко мне.

– Взамен – один год твоей жизни. Твое время. Твое присутствие. Твоя роль.

Я смотрю на него.

В глаза. В эти ледяные, мертвые глаза.

И вижу там только одно.

Он не спрашивает. Он предлагает сделку. Он покупает. Как покупает компании. Активы. Имущество.

Он покупает меня.

– Нет, – говорю я.

Тихо. Но твердо.

– Нет?

– Нет, – повторяю я громче. – Я не продаюсь. Я не вещь. Я не компания, которую можно купить.

Я поворачиваюсь к двери.

Ноги трясутся. Колени подкашиваются. Но я иду. Шаг. Второй. Третий.

– Ты уверена? – голос его следует за мной. Спокойный. Безмятежный. – Коллекторы ждут. Сегодня. До вечера.

Я останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

– Это не ваша забота.

– Пять миллионов, – говорит он. – Ты их не найдешь. Ни у кого. Я знаю. Я проверил.

Я сжимаю ручку двери.

Холодная. Тяжелая.

– Уйдите к черту, – шепчу я.

– Твоя сестра, – продолжает он, как будто не слышит. – Катя. Пятнадцать лет. Хорошая школа. Хорошие оценки. Мечтает о медицинском. Правда?

Я замираю.

– Что вы…

Телефон вибрирует.

В кармане. Резко. Настойчиво.

Я достаю его. Руки дрожат так, что я едва удерживаю аппарат.

Сообщение.

Неизвестный номер.

Фото.

Я открываю.

И мир рушится.

На экране – дверь. Наша дверь. В подъезде. С тремя замками. С царапинами от отца, который всегда ключами царапал, когда пьян был.

И рядом – тень. Чья-то рука. Пальцы в кадре. Держат что-то. Бейсбольную биту?

Следующее фото.

Расписание. Расписание занятий Кати. Напечатанное. С пометками. "Вторник – поздно остается. Четверг – уходит в шесть."

Следующее.

Текст.

"Зайка, мы скучаем. Ждем с нетерпением. До вечера. Или завтра придем к Кате в школу. Покажем, как встречать надо."

Я читаю это дважды.

Трижды.

Буквы плывут. Сливаются. Снова становятся четкими.

– Проблемы? – голос Руслана. Рядом.

Я не слышала, как он подошел.

Он стоит за мной. Надо мной. Смотрит на экран через мое плечо.

Я быстро выключаю телефон. Прячу в карман. Но поздно. Он все видел.

– Дай сюда, – требует он.

– Нет.

– Дай.

Я не двигаюсь.

Он вздыхает. Тяжело. Как вздыхают взрослые, когда им надоело терпеть детские капризы.

– Алина, – произносит он мое имя медленно. Раздельно. Как будто пробует на вкус. – Посмотри на меня.

Я не хочу.

Но я поворачиваюсь.

Он близко. Очень близко. Его грудь – на уровне моих глаз. Я чувствую тепло его тела. Запах. Этот проклятый запах кедра и власти.

– Я могу решить это сейчас, – говорит он тихо. – Один звонок. Двадцать минут. Они исчезнут. Навсегда. Твоя сестра будет в безопасности. Ты – свободна от долгов.

Он поднимает руку.

Медленно. Дает мне время отступить. Но я не отступаю.

Его пальцы касаются моей щеки.

Холодные. Твердые.

Он поднимает мне лицо. Заставляет смотреть на него.

– Или ты можешь уйти, – продолжает он. – Закрыть за собой дверь. Идти к коллекторам. Просить. Умолять. Молиться. Надеяться, что они поверят в твои обещания. Надеяться, что они пожалеют твою сестру.

Его глаза. Ледяные. Непроницаемые.

– Но мы оба знаем, чем это кончится.

Я смотрю на него.

И ненавижу.

Ненавижу за то, что он прав. За то, что он использует это. За то, что он стоит здесь, в своем дорогом костюме, в своем драгоценном офисе, и покупает меня, как последнюю тварь на рынке.

Но я ненавижу себя больше.

За то, что у меня нет выбора.

За то, что я должна сказать это.

– Где подписать? – выдыхаю я.

Голос мой – шепот. Хриплый. Сломленный.

Он убирает руку. Отступает. И в его глазах – победа. Холодная. Расчетливая. Без радости.

– Завтра, – говорит он. – Сегодня – только наше соглашение. Устное. Завтра – контракт. С моим юристом. С условиями. С подписями.

Он возвращается к столу. Берет бокал. Делает глоток.

– Можешь идти. Машина отвезет домой. Или куда скажешь.

Я стою.

Не двигаюсь.

Что-то внутри меня ломается. Что-то важное. Что-то, что делало меня собой. Гордость? Достоинство? Не знаю.

Но я чувствую, как это умирает.

– Почему я? – спрашиваю я. – Почему именно я?

Он оборачивается.

Смотрит на меня.

Долго.

– Потому что ты дерзкая, – говорит он наконец. – Потому что вчера ты не прогнулась. Потому что арабские шейхи любят огонь в глазах. Они устали от послушных кукол. Ты – будешь интересна.

Он ставит бокал.

– И потому что ты безвыходна. Ты не сбежишь. Ты не предашь. Ты будешь благодарна. И послушна.

Я сжимаю кулаки.

Послушная.

Как собака.

Как рабыня.

– Я никогда не буду послушной, – шепчу я.

Он усмехается.

– Посмотрим.

Он жестом указывает на дверь.

– Завтра в десять. Не опаздывай. Мне не нравится ждать.

Я поворачиваюсь.

Иду к двери.

Каждый шаг – как через глубокий снег. Тяжело. Медленно.

Я хватаю ручку.

Тяну на себя.

И останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

– Я ненавижу вас, – говорю я в пространство. – Запомните это.

Тишина.

Потом:

– Ненависть – тоже чувство, Алина. Я предпочитаю ее безразличию.

Я выхожу.

Дверь закрывается за мной.

Я стою в коридоре. В этом стеклянном, прозрачном коридоре, где под ногами – весь город.

И я чувствую, как падаю.

Не физически.

Внутри.

В бездну.

Я продала себя.

Завтра я подпишу это черным по белому.

Но сегодня…

Сегодня я уже его.

Я принадлежу Руслану Астахову.

Дьяволу в дорогом костюме.

И мне остается только одно – надеяться, что год пролетит быстро. Что я выживу. Что Катя будет в безопасности.

И что я не потеряю остатки себя.

Окончательно.