Егор Пушкарев
Эфир строгого режима

Эфир строгого режима

Оглавление

Часть I. Проба голоса

Глава 1. До эфира

Глава 2. Красный огонёк

Часть II. Магия кадра

Глава 3. Параллельный монтаж

Глава 4. Постановочный кадр

Глава 5. Смена декораций

Часть III: Помехи в эфире

Глава 6. Вырезанные кадры

Глава 7. Закадровый голос

Глава 8. Мёртвый эфир

Часть IV. Брак по звуку

Глава 9. Что осталось за кадром

Часть V. Искажение сигнала

Глава 10. Последний репортаж

Глава 11. Секунда без слов

Глава 12. Сигнал не прошёл

Эпилог. Прямой эфир

Часть I. Проба голоса

Глава 1. До эфира

I

Фамилия Пельмешкин всегда казалась Игорю какой-то нелепой шуткой, дурацким анекдотом, который жизнь подсунула ему вместо подобающего статусу «пафоса». С такой фамилией полагалось лепить пельмени в заводской столовой Багны или, в лучшем случае, заведовать складом замороженных полуфабрикатов. Но никак не входить в число тех немногих, под кем асфальт столицы не просто лежал, а услужливо расстилался.

Игорь сидел в салоне своей иномарки, припарковавшись в тени массивных каштанов неподалеку от Арианского Государственного Университета. Июньское солнце нещадно плавило город, но внутри машины царила спасительная прохлада кондиционера – роскошь, о которой большинство его однокурсников могли только мечтать, потея в душных троллейбусах.

На пассажирском сиденье валялась папка с красным дипломом. «Журналистика». Для миллионов граждан АНДР это слово означало служение истине и партии, для Игоря же оно было просто входным билетом в семейный бизнес. Он посмотрел в зеркало заднего вида, поправляя воротник дорогой рубашки. Отец всегда говорил: «Встречают по галстуку, провожают по верности».

– Ну что, Пельмешкин, – прошептал он сам себе, криво усмехнувшись. – Готов стать голосом этой прекрасной утопии?

За окном проплывала обыденная жизнь Арианска. Мимо прошли две студентки в простеньких платьях, оживленно обсуждая предстоящее распределение. Они даже не взглянули на его машину – в АНДР было не принято открыто пялиться на чужое богатство. Официально здесь царило абсолютное равенство, и если у кого-то был «БАЗ» последней модели, это объяснялось «исключительным трудовым вкладом». То, на чем ездил Игорь, официально вообще не должно было существовать в частных руках.

Он завел двигатель. Глухое рычание мотора отозвалось в груди приятной вибрацией. В кармане завибрировал телефон – новейшая модель, которую не достать ни в одном магазине «TrianTech».

«Жду в семь. У себя. Будь вовремя», – короткое сообщение от него.

Игорь вздохнул. Отец не любил опозданий так же сильно, как он не любил, когда его называли по имени в присутствии посторонних. Для всего мира он был влиятельным покровителем, тенью, которая стоит за многими решениями в государстве. Для Игоря он был человеком, который одним звонком стер «удовлетворительно» из его зачетки по истории АНДР и заменил её на «отлично».

Игорь нажал на газ. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток стареньких грузовиков и редких легковушек. Ему нужно было заехать к матери – последний визит вежливости в мир теней и старого шёлка, прежде чем двери Главного здания закроются за ним, превращая его из человека в функцию. А в это время над проспектом им. Триана Тутикова возвышались огромные плакаты: Лидер в своём неизменном пиджаке и красном галстуке указывал куда-то в сторону горизонта, где над стройными рядами новых жилмассивов вставало вечное солнце революции.

II

Исторический центр Арианска встретил Игоря прохладным ветром с реки и строгой симметрией фасадов. Здесь, в отличие от безликих бетонных окраин, архитектура дышала тяжеловесным благородством. После Сентябрьской революции старую лепнину, конечно, подправили: там, где раньше красовались вензеля династии Аркиновых, теперь строгими гранями выступали пятиконечные звезды и щиты, под стать государственному гербу. Но масштаб – высокие арки, гранитные набережные, широкие парадные – остался прежним.

Игорь припарковал свой «Bulbceders» во внутреннем дворе их элитного дома, кивнул консьержу и поднялся на третий этаж.

Их квартира была огромной, светлой и обставленной с тем неуловимым вкусом, который невозможно купить в обычных магазинах «Vukea». Здесь не было кричащей позолоты, зато был дубовый паркет, тяжелые книжные шкафы и мягкий свет хрустальных люстр.

Мария Вмутьевна Пельмешкина сидела в гостиной, аккуратно перелистывая какой-то старый альбом по искусству. В свои пятьдесят с небольшим она сохранила ту осанку и грацию, которую не могли стереть ни годы, ни смена режимов. На ней было элегантное домашнее платье из плотного шелка – не вызов обществу, а просто тихая, личная привычка к хорошим вещам.

– Ты сегодня рано, – она подняла на него глаза и мягко улыбнулась. – Я думала, вы с ребятами с курса поедете праздновать диплом куда-нибудь на залив.

– Отпраздновали вчера, мам, – Игорь бросил ключи на тумбочку и прошел в комнату, ослабив узел галстука. – К тому же, отец просил зайти к нему в кабинет ровно в семь. Сказал, есть разговор перед завтрашним днем.

Мария Вмутьевна чуть заметно вздохнула и закрыла альбом.

– Твой отец любит всё контролировать. Даже твой первый рабочий день. Но он прав, Игорь. «АНДР 24» – это не телевидение, это лицо нашего государства. Ты должен быть безупречен.

Она встала и подошла к небольшому столику, где стоял заварочный чайник. Налила сыну чашку ароматного муарижского чая – еще одна маленькая привилегия их семьи, недоступная простому рабочему.

– Волнуешься? – спросила она, протягивая ему блюдце.

– Немного, – признался Игорь, принимая чашку. – Завтра меня представят Авроре Иннес. Сказали, мы будем вести вечерние блоки в паре.

Рука Марии Вмутьевны, потянувшаяся за своей чашкой, на секунду замерла в воздухе. В её взгляде мелькнула странная, глубокая тоска. Не страх, не злость, а именно теплая, щемящая ностальгия.

– Аврора… – тихо произнесла она, глядя куда-то сквозь стену. – Дочка Ирины. Надо же, как быстро летит время. Кажется, еще вчера я сама смотрела новости, которые вела её мать.

Игорь заинтересованно поднял брови. В учебниках по истории журналистики АНДР об Ирине Иннес писали сухо: «представительница старой школы, не сумевшая перестроиться под нужды нового времени».

– Ты её видела вживую?

– Я видела её на экране, Игорь, как и вся страна, – Мария деликатно опустилась в кресло. – Это было еще до Революции, в те времена, когда Арианск был… другим. Мягким, понимаешь? Ирина Иннес была настоящей легендой. У неё был такой голос – глубокий, бархатный. Она никогда не кричала, не чеканила слова. Когда она читала новости, даже плохие, казалось, что всё обязательно будет хорошо. У неё было такое красивое полосатое платье… – Мария чуть улыбнулась своим воспоминаниям. – Она была символом той, прошлой жизни. Красивой, спокойной, немного легкомысленной.

Она замолчала, элегантно сделав глоток чая.

– А потом? – тихо спросил Игорь.

– А потом пришел 75-й год, – голос матери стал ровным и спокойным. – Изменилась страна, изменились тембры. Революции нужны марши и звонкие голоса, Игорь. Жемчуг и бархат вышли из моды. Ирина… просто не вписалась в новую эпоху. Так бывает. Говорят, её дочь совсем другая?

– Говорят, Аврора – идеальная ведущая, – пожал плечами Игорь. – Искренняя. Восторженная.

– Вот и славно, – Мария Вмутьевна тепло коснулась его руки. – Будь умницей завтра. Слушай режиссера, улыбайся Авроре и не пытайся прыгнуть выше головы. Твой отец вложил много сил, чтобы ты получил это кресло. Оправдай его доверие.

В коридоре послышался щелчок входного замка. Тяжелые, уверенные шаги эхом разнеслись по паркету.

– А вот и он, – Мария Вмутьевна поправила прическу. – Иди в кабинет. И ради бога, завяжи галстук нормально, он не выносит неряшливости.

Игорь поставил недопитый чай на стол, одернул рубашку и направился по длинному коридору к массивным дубовым дверям отцовского кабинета.

III

Кабинет отца всегда казался Игорю отдельным государством внутри их и без того немаленькой квартиры. Здесь даже воздух был другим – плотным, прохладным, пахнущим дорогой кожей кресел, полированным ореховым деревом и едва уловимым ароматом крепкого табака, который отец курил только в моменты крайнего напряжения. Звуки проспекта сюда не проникали: двойные рамы и тяжелые бархатные портьеры надежно отсекали этот кабинет от остального Арианска.

Игорь дважды коротко стукнул костяшками пальцев по массивной дубовой двери и, не дожидаясь ответа, нажал на бронзовую ручку.

Отец сидел за широким Т-образным столом, заваленным папками с гербовыми тиснениями. Свет единственной настольной лампы с зеленым абажуром выхватывал из полумрака его сухое, волевое лицо. Он не поднял глаз, продолжая быстро и размашисто подписывать какие-то документы перьевой ручкой. Рядом с ним тускло поблескивал массивный черный телефонный аппарат без диска – прямая линия, по которой звонили редко, но всегда по вопросам, решавшим чужие судьбы.

– Проходи. Дверь закрой плотнее, – бросил он, перелистывая очередную страницу. Голос у него был под стать кабинету – низкий, ровный, не терпящий возражений.

Игорь прошел внутрь и опустился в одно из гостевых кресел. Он положил свой красный диплом на край стола. Картонная корочка с золотыми буквами рядом со стопками государственных бумаг внезапно показалась ему дешевой театральной бутафорией.

Отец, наконец, отложил ручку, снял очки в тонкой золотой оправе и потер переносицу. Он выглядел уставшим, как человек, который не спал несколько суток, но его взгляд оставался острым и цепким. Он мельком взглянул на диплом.

– Красивая вещь, – сухо произнес он. – Можешь отдать матери, пусть поставит на полку рядом с фарфоровыми сервизами. С завтрашнего дня эта картонка не имеет никакого значения. Твое настоящее обучение только начинается.

– Я понимаю, – кивнул Игорь, стараясь держаться так же ровно, как отец. – Я готов.

– Готов он, – отец усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Он достал из верхнего ящика стола серебряный портсигар, щелкнул замком, но курить не стал, просто вертя его в пальцах. – Ты думаешь, телевидение – это красиво поставленный свет и умение читать с выражением? Завтра ты войдешь в студию «АНДР 24». Это не просто канал, Игорь. Это кровеносная система нашей страны. Люди приходят уставшие с заводов, они стоят в очередях, они считают свои АРы от зарплаты до зарплаты. И когда они включают телевизор, они должны видеть не свои проблемы. Они должны видеть великую цель. Уверенность. Порядок.

Отец подался вперед, оперев локти о стол.

– Завтра тебя поставят в пару с Иннес. Аврора – девочка способная. Она верит в то, что говорит, и эта её наивная чистота отлично продается зрителю. Но ты – не она. Ты не имеешь права на слепую веру. Ты должен понимать механику. Твоя задача – быть убедительным. Если в суфлере написано, что надои в Виноградской области выросли втрое – ты произносишь это так, будто сам сегодня утром доил этих коров. Понял?

– Абсолютно. Никакой самодеятельности.

– Именно. Журналистика – это не поиск абстрактной правды, Игорь. Это искусство правильно расставлять акценты, – отец захлопнул портсигар. – В этой стране есть люди, которые задают вопросы, и люди, которые дают на них готовые ответы. Твое место – среди вторых. Если начнешь сомневаться в эфире, если дрогнет голос или глаза забегают – зритель это почувствует. А те, кто сидит в надзорных комиссиях – тем более.

Отец тяжело вздохнул и вдруг его взгляд немного потеплел. Он открыл нижний ящик стола и достал оттуда небольшую бархатную коробочку.

– Держи. Подарок к окончанию университета.

Игорь открыл крышку. На темном шелке лежал зажим для галстука – строгий, из белого золота, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне. Никаких кричащих символов, просто элегантная и безумно дорогая вещь.

– Спасибо, – Игорь искренне улыбнулся, проведя пальцем по гладкому металлу. – Он идеален.

– Он держит узел на месте, – многозначительно ответил отец. – Как и ты должен держать себя. Завтра на тебе будет строгий, классический костюм. Никакой студенческой небрежности. Прикрепишь галстук этим зажимом. Пусть это будет твоим маленьким якорем. Напоминанием о том, кто ты, откуда, и благодаря кому ты сидишь в этом кресле.

Отец снова надел очки и придвинул к себе стопку документов, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

– Иди, отдыхай. Завтра за тобой заедет служебная машина. И передай матери, чтобы не засиживалась допоздна со своими альбомами.

Игорь встал, сжал в руке коробочку с зажимом и молча вышел из кабинета. Щелчок закрывшейся за ним дубовой двери прозвучал как выстрел стартового пистолета. Его золотое детство официально закончилось. Завтра начинался прямой эфир.

Глава 2. Красный огонёк

I

Главный телецентр «АНДР 24» возвышался над проспектом Сентябрьской революции монолитной серой скалой. Это здание, построенное в разгар «Великого подъема» восьмидесятых, должно было символизировать непоколебимость государственной мысли. Его узкие окна напоминали бойницы, а над массивными входными дверями из литой бронзы висел колоссальный барельеф: рабочий и солдат, держащие земной шар, над которым сияла пятиконечная звезда.

Служебный черный седан, присланный за Игорем ровно в семь утра, плавно затормозил у полированного гранитного крыльца. Водитель, молчаливый мужчина в сером костюме, коротко кивнул на прощание. Игорь вышел на утренний морозный воздух, машинально поправив узел темно-синего шелкового галстука. Белое золото подаренного отцом зажима холодно блеснуло на солнце.

Внутри телецентр оказался похож на улей, помещенный в мраморную шкатулку. Вестибюль украшала колоссальная мозаика, изображающая сцену Сентябрьской революции : суровые лица рабочих Ицхак-Града , знамена и, конечно же, возвышающаяся над всеми фигура молодого Триана Тутикова.

Охранник на проходной, изучив новенький пластиковый пропуск Игоря, вытянулся по стойке смирно:

– Доброе утро, товарищ Пельмешкин. Шестая студия, третий этаж. Вас уже ожидают.

Лифт, отделанный шпоном красного дерева, бесшумно вознес его на нужный этаж. Здесь имперский пафос вестибюля сменялся деловой, почти стерильной суетой. По длинным коридорам, устланным ковровыми дорожками, чтобы глушить звук шагов, сновали люди с кипами бумаг. Пахло свежей типографской краской от распечаток суфлера, озоном от аппаратуры и дешевым растворимым кофе. Из приоткрытых дверей монтажных доносились обрывки фраз: «…вырежи этот кадр, тут у губернатора лицо кислое…», «…где хроника из Биранобада?!…».

Игорь толкнул тяжелую звукоизоляционную дверь с табличкой «Гримерная №3».

Яркий свет лампочек, обрамлявших огромные зеркала, на секунду ослепил его. В комнате пахло пудрой и лаком для волос. У дальнего зеркала, отвернувшись к нему спиной, сидела девушка. Две гримерши суетились вокруг нее, поправляя и без того идеальную укладку.

– А я вам говорю, это просто невероятно! – звенел чистый, искренний голос. Девушка говорила с таким воодушевлением, будто зачитывала не сухие цифры, а любовное письмо. – Вы только вдумайтесь: тысяча новых рабочих мест! Завод по производству тракторов в Багне перевыполнил план на двадцать процентов! Это же значит, что в следующем году мы сможем…

Она осеклась, заметив в зеркале отражение Игоря. Гримерши мгновенно расступились. Девушка легко вскочила с кресла и повернулась к нему.

Это была Аврора Иннес.

Вживую она выглядела еще более хрупкой, чем на огромных плакатах, расклеенных по всему Арианску. У нее были огромные, какие-то по-детски распахнутые глаза и безупречная, абсолютно искренняя улыбка. На ней был строгий, но элегантный жакет винного цвета. Никаких дорогих украшений – телеведущая АНДР должна быть близка к народу.

– Вы, должно быть, Игорь Пельмешкин? – она шагнула ему навстречу, протягивая узкую теплую ладонь. – Аврора. Я так ждала нашего знакомства! Главный редактор сказал, что вы – лучший выпускник курса.

– Рад встрече, Аврора, – Игорь ответил на рукопожатие, включив свое фирменное обаяние арианского мажора, но слегка приглушив его до нужной градуса "скромного таланта". – Надеюсь, я не испорчу вам статистику перевыполнения плана. Вы так вдохновенно говорили о тракторах, что мне самому захотелось пойти работать в поле.

Аврора звонко рассмеялась. В этом смехе не было ни капли фальши или телевизионной наигранности. Игорь мысленно содрогнулся, вспомнив вчерашние слова матери об Ирине Иннес. Как могла дочь легенды, расстрелянной этой системой, стоять здесь и искренне радоваться победам режима?

– Ой, перестаньте, – она смущенно поправила идеальный локон. – Я просто читала утреннюю сводку. Знаете, иногда читаешь эти новости и чувствуешь такую гордость за нашу страну! Столько всего строится, столько открывается. А мы с вами имеем честь рассказывать об этом миллионам.

Она произнесла слово «честь» с большой буквы. Игорь посмотрел в ее глаза и понял страшную вещь: она не играла. Она была абсолютно, кристально чиста в своей вере в каждое слово, которое ей приносили на напечатанных листах. Она была идеальным, безупречным инструментом.

– Да, – медленно кивнул Игорь, чувствуя, как холодный металл подаренного отцом зажима касается его груди. – Нам выпала большая честь.

– У нас еще есть почти двадцать минут, – Аврора легко оторвалась от туалетного столика, словно птица с ветки. – Пойдемте, я покажу вам Шестую студию. Она теперь и ваша тоже. Хочу, чтобы вы привыкли к свету, пока там нет суеты.

Они вышли из гримерной и оказались в водовороте телевизионного закулисья. Игорь шел за ней, впитывая атмосферу места, которое отец назвал «кровеносной системой республики». Это была настоящая фабрика, где сырая реальность перемалывалась в гладкий, удобоваримый продукт.

Они миновали просторный ньюсрум – сердце редакции. Десятки журналистов сидели за мониторами компьютеров, стучали по клавишам, перекрикивались через перегородки. Но Игорь, выросший среди высшей номенклатуры, сразу заметил то, чего не видели другие. В этом хаосе была строгая, почти военная иерархия. В дальнем конце зала, за стеклянной перегородкой, сидели трое мужчин в одинаковых серых костюмах. Они не суетились и не кричали. На их столах высились стопки распечатанных сценариев. Это был отдел идеологического контроля. Именно оттуда тексты выходили с красными печатями «Утверждено», превращаясь в непреложную истину.

– Осторожно, – Аврора мягко потянула его за рукав, пропуская мимо запыхавшегося техника с мотком толстых кабелей. – Перед эфиром тут всегда немного нервно. Сегодня мы даем большой блок про новые жилмассивы в Наворске и, конечно, международную сводку.

Она толкнула тяжелую, обитую звукопоглощающим материалом дверь, и они шагнули в Шестую студию.

После гудящего ньюсрума здесь царила звенящая, почти храмовая тишина. Студия встретила их арктическим холодом – мощные кондиционеры работали на пределе, чтобы ведущие не потели под безжалостным светом софитов. В центре возвышался массивный полированный стол в форме полумесяца. За ним – огромный панорамный экран, на котором сейчас была выведена статичная заставка: крутящаяся планета Джингия с обратным отсчётом до эфира по середине.

Напротив стола черными жерлами зияли объективы трех массивных телекамер. Под каждой из них тускло поблескивали стекла телесуфлеров.

– Наше рабочее место, – Аврора провела ладонью по гладкой поверхности стола и заняла кресло слева. Игорь сел рядом. Кресло оказалось неожиданно жестким. – Знаете, Игорь, в университете учат дикции, правильному дыханию, умению держать зрительный контакт. Но никто не учит тому, как справляться с тяжестью этих слов.

Она придвинула к себе папку с логотипом канала и открыла ее. Игорь скосил глаза на первый лист. Текст был усыпан жирными выделениями: «гнусные биранские провокаторы», «очередная победа арианских строителей», «несокрушимая воля Триана Триановича».

– Я всегда прочитываю текст вслух перед зеркалом, – доверительно продолжила она, глядя на бумаги так, будто это были стихи великого классика. – Важно поймать ритм. Когда мы говорим о Биранской Республике, голос должен быть твердым, как гранит. Мы защищаем наш народ даже интонацией. А когда речь идет о стройках… тут нужна гордость. Светлая гордость. Попробуйте. Не смотрите на суфлер как на врага. Пусть текст станет вашими собственными мыслями.

Игорь кивнул, изображая внимательного ученика. Внутри него разливался холод, не имеющий ничего общего со студийными кондиционерами. Он смотрел на эту красивую, умную девушку и понимал: система достигла абсолютного совершенства. Аврору не нужно было заставлять врать. Ей не нужны были кураторы из серого отдела или строгие отцы в дубовых кабинетах. Она сама, добровольно и радостно, перековала свой разум под нужды телеканала.

Двери студии бесшумно распахнулись, и внутрь ворвалась жизнь.

Появились операторы, деловито занимая места за камерами. Подбежал звукорежиссер – молчаливый парень в растянутом свитере. Он быстро пропустил провод микрофона-петлички под пиджаком Игоря и ловко закрепил прищепку на лацкане, чуть ниже подаренного отцом зажима.

– Проверка звука. Раз, два. Скажите что-нибудь, товарищ Пельмешкин, – глухо попросил он.

– Слава АНДР, – ровным, хорошо поставленным баритоном произнес Игорь.

– Уровень отличный, – кивнул звукорежиссер и убежал к пульту.

Аврора поправила свой микрофон, бросила быстрый взгляд в маленькое зеркальце, встроенное в стол, и выпрямила спину. В этот момент она преобразилась. Исчезла милая, немного наивная девушка из гримерки. На ее месте появилось Лицо Республики – строгое, вдохновенное, готовое вести миллионы за собой.

Над центральной камерой зажегся красный предупреждающий сигнал. Из динамика под потолком раздался искаженный помехами голос режиссера эфира:

– Пять минут до эфира. Товарищи ведущие, полная готовность. Суфлеры загружены. Поехали.

II

Красный глаз камеры номер один вспыхнул с безжалостной пунктуальностью снайперского прицела. В ту же секунду в скрытом наушнике Игоря грянули тяжелые, торжественные аккорды заставки – музыка, под которую просыпалась, работала и засыпала вся страна.

– Слава АНДР! Здравствуйте, товарищи. Вы смотрите новости на канале «АНДР 24», – голос Авроры заполнил студию.

Она смотрела прямо в объектив, и в этом взгляде была такая обезоруживающая чистота, что любой рабочий у экрана телевизора в Фанариоте или Омее должен был немедленно отставить тарелку с едой и внимать каждому её слову.

– Сегодня мы начинаем наш выпуск с грандиозных вестей с севера нашей необъятной родины, – продолжала она, и её интонация неуловимо потеплела, словно она рассказывала о личной радости. – В Наворске досрочно сдан в эксплуатацию новый жилмассив для передовиков электронной промышленности. Десятки семей уже сегодня получат ключи от светлых, просторных квартир, построенных благодаря неустанной заботе нашей партии и личному контролю Великого лидера Триана Триановича.

Аврора сделала идеальную, выверенную паузу. В наушнике Игоря сухо щелкнул голос режиссера: «Камера два. Пельмешкин, твой выход».

Красный огонек перепрыгнул на объектив прямо перед ним. По темному стеклу телесуфлера поползли светящиеся зеленые буквы.

Игорь слегка подался вперед, положив руки на полированный стол – жест уверенного, знающего себе цену человека. Он почувствовал, как металл зажима для галстука холодит грудь через тонкую ткань рубашки. «Твоя задача – быть убедительным», – прозвучал в памяти глухой голос отца.

– В то время как наша республика уверенно шагает в будущее, созидая и строя, за нашими южными границами разворачивается совершенно иная картина, – баритон Игоря прозвучал густо и весомо. Он сам удивился тому, насколько властно зазвучал его собственный голос. – Правительство так называемой Биранской Республики продолжает загонять свой народ в пучину экономического кризиса. По данным нашего аналитического центра, инфляция биранского хака достигла исторических максимумов, а на улицах Бир-Куца вновь вспыхивают стихийные протесты, которые жестоко подавляются милитаристским режимом.

Строки на суфлере ползли вверх. Игорь читал текст, который был написан в кабинетах идеологического отдела за несколько часов до эфира. Он понятия не имел, что на самом деле происходит на улицах Бир-Куца. Никто в АНДР этого не знал – границы были на замке, а глушилки исправно резали любые радиосигналы с юга. Возможно, там действительно бушевали протесты. А возможно, биранцы прямо сейчас так же ужинали и смотрели свои собственные, такие же выверенные новости.

Но это не имело никакого значения. Значение имело лишь то, как он это произносил. Игорь на секунду оторвал взгляд от суфлера и посмотрел прямо в черное жерло объектива, выдерживая зрительный контакт с миллионами невидимых граждан. Он вложил в свой взгляд именно то, что требовалось: спокойное превосходство и легкую, почти отеческую жалость к соседям, не познавшим счастья жить при правильном режиме.

– АНДР официально заявляет: мы не допустим, чтобы хаос, царящий у наших границ, перекинулся на земли свободной Арианской земли, – Игорь чеканил слова, как монеты. – Наша Рабочая армия бдительно несет свою службу.

Он закончил блок и чуть отстранился от стола. В наушнике раздался короткий выдох режиссера: «Отлично, Пельмешкин. Иннес, бери тракторы».

Эфир покатился дальше по накатанным, идеально смазанным рельсам. Тридцать минут они с Авророй перекидывали друг другу информационные блоки, как игроки в пинг-понг. Урожаи. Надои. Заседания Верховного Совета. Очередное открытие отреставрированного памятника в Арианске.

Игорь поймал себя на мысли, что внутри него больше нет ни страха, ни волнения. Вместо них пришел адреналин – холодный и опьяняющий. Это была власть. Абсолютная власть над умами. Ему не нужно было командовать дивизиями или подписывать государственные бюджеты, как это делал отец. Достаточно было просто правильно расставить интонации, и миллионы людей завтра пойдут на заводы с уверенностью, что живут в лучшей из стран.

– На этом наш выпуск подходит к концу, – улыбнулась Аврора, и камеры взяли их общим планом. – Берегите себя и своих близких.

– Слава АНДР, – синхронно, в один голос произнесли они.

Софиты погасли. Ослепительно яркая картинка студии сменилась обычным дежурным полумраком.

– Снято. Всем спасибо, – донеслось из-под потолка.

Аврора с шумом выдохнула и откинулась на спинку жесткого кресла. На её лбу блестела испарина, но глаза светились неподдельным счастьем.

– Игорь, вы были великолепны! – она повернулась к нему, срывая с лацкана микрофон-петличку. – Для первого эфира – просто невероятно. У вас такой уверенный голос, как будто вы лет десять уже в кадре сидите.

– У меня был хороший учитель по сценречи в университете, – Игорь дежурно улыбнулся, отстегивая свой микрофон.

Он врал. Его учила не университетская профессура. Его учила сама жизнь в закрытых кабинетах, где слова всегда значили гораздо меньше, чем интонация, с которой они были сказаны.

Игорь Пельмешкин медленно поднялся из-за полированного стола-полумесяца. Красный диплом, оставленный утром в бардачке машины, действительно больше ничего не значил. Настоящий экзамен он сдал только что. И сдал его блестяще.

Дверь студии с глухим вздохом пневматики отворилась, впуская внутрь гул коридора. На пороге стоял Абиджан Ахиломин – главный режиссер эфира. В свои без малого шестьдесят он выглядел как человек, который лично высек из камня здание телецентра, а затем провел в нем всю жизнь, питаясь исключительно аппаратным озоном и стрессом.

Абиджан пришел на только что переформированный «АНДР 24» мальчишкой, в холодном ноябре семьдесят пятого, когда на улицах еще не до конца отмыли копоть Сентябрьской революции. Он не знал, как работало телевидение при Аркиновых, но зато в совершенстве постиг анатомию новой правды. Для него не составляло труда по щелчку пальцев перекроить реальность: если завтра сверху спускали директиву, что лидер Биранской Республики – не кровавый тиран, а заблудший, но стратегически важный союзник, Абиджан мог за один выпуск новостей заставить всю страну в это поверить.

Он подошел к столу-полумесяцу, тяжело опираясь на трость с потертой костяной ручкой.

– Умница, девочка моя, – Абиджан мягко, почти по-отечески коснулся плеча Авроры. – С тракторами дала отличную эмоцию. Народ должен чувствовать, что мы строим, а не просто заливаем бетон.

Аврора расцвела, её глаза засияли еще ярче. Похвала Ахиломина стоила дорого – он не разбрасывался словами. Затем режиссер медленно повернул голову к Игорю. Его взгляд, выцветший от десятилетий работы перед мерцающими мониторами, стал цепким и колючим. Он смотрел на Пельмешкина не как на юное дарование, а как на сложный, потенциально бракованный механизм.

– А вот вы, товарищ Пельмешкин… – Абиджан выдержал театральную паузу, прислушиваясь к тишине студии. – Голос поставлен. Осанка правильная. Но в глазах слишком много мыслей. Камера это ловит. Зрителю не нужно, чтобы диктор размышлял над текстом. Зрителю нужно, чтобы диктор этот текст чеканил. Запомните: сомнение – это брак по звуку.

– Я учту, товарищ Ахиломин, – ровно ответил Игорь, выдерживая его взгляд. Он знал этот тип людей. Старая гвардия, которая чует «чужаков» за версту.

В кармане режиссера надрывно запищал пейджер. Абиджан бросил взгляд на маленький монохромный экран, и его густые седые брови поползли вверх.

– Отдых отменяется, молодежь, – хмуро бросил он. – Лир Киронк просит вас обоих подняться к нему. Прямо сейчас.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Авроры, уступив место тревожной бледности. Она поспешно собрала свои листы с суфлерным текстом, стараясь выровнять края с маниакальной аккуратностью.

– К Киронку? – тихо переспросила она. – Но ведь мы не отклонились от текста ни на букву…

– Вот у него и спросишь, – отрезал Абиджан, разворачиваясь к выходу. – Идите. И ради всего святого, не перебивайте его, когда он начнет хрипеть.

Отдел идеологического контроля располагался на том же этаже, но казался совершенно другим миром. Если ньюсрум был шумным муравейником, то коридор, ведущий к кабинетам «людей за стеклом», напоминал больничное крыло. Здесь пахло мастикой для пола и крепким, терпким табаком, который в Арианске днем с огнем было не сыскать.

Кабинет Киронка находился в самом конце. На массивной двери не было таблички с именем – только золотая цифра «1».

Игорь осторожно постучал и, услышав глухое «Входите», толкнул дверь.

Лир Киронк сидел за необъятным столом красного дерева, утопая в бумагах. Это был тучный, грузный мужчина лет семидесяти. Его лицо напоминало печеное яблоко – настолько густо оно было изрезано глубокими морщинами. Каждая эта складка казалась следом от начальственных нагоняев, которые ему приходилось принимать на себя, балансируя между гневом высшего руководства и ошибками редакции.

На Киронке был помятый, но явно дорогой костюм песочного цвета. А на шее, плотно стягивая массивный ворот, висел темно-зеленый галстук – точно такой же, какой на официальных портретах носил президент Биран Биранович. В кулуарах телецентра шептались, что этот галстук – единственное, что Киронк забрал с собой, когда в начале девяностых бежал из Биранской Республики, спасаясь от чисток. Теперь этот беглец был главным цензором, парадоксальным образом выстроив блестящую карьеру на ненависти к своей бывшей родине.

– Садитесь, – прохрипел Киронк, указывая коротким пухлым пальцем на два стула перед столом. Он даже не поднял на них глаз, продолжая вычеркивать целые абзацы красным карандашом в каком-то сценарии.

Аврора села на самый краешек стула, выпрямив спину, как отличница на экзамене. Игорь опустился рядом, закинув ногу на ногу, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд исподлобья и принял более официальную позу.

Киронк отложил карандаш. Он долго, изучающе смотрел на Игоря. В этих заплывших, но невероятно умных глазах не было ни трепета перед фамилией, ни попытки угодить. Киронк не знал, кто стоит за этим молодым выскочкой. Для него Пельмешкин был просто куском глины, который принесли в его мастерскую.

– «Милитаристский режим, жестоко подавляющий протесты», – Киронк процитировал фразу из эфира, идеально точно спародировав баритон Игоря. – Звучало убедительно. Даже я почти поверил, что вам не плевать на тех, кого там бьют дубинками.

– Я читал утвержденный вами текст, товарищ Киронк, – спокойно ответил Игорь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Текст – это мертвые буквы, Пельмешкин, – Киронк тяжело вздохнул, и его массивный живот дрогнул. – Я написал этот текст. Я знаю, как пахнет биранский милитаризм. Я им дышал. Я от него бежал, пока такие, как вы, учились завязывать трианерские галстуки в элитных школах Арианска.

Он грузно подался вперед, положив пухлые руки на стол. Зеленый галстук скользнул по полированному дереву.

– Вы думаете, ваша задача здесь – красиво выглядеть рядом с Иннес? – он кивнул на сжавшуюся Аврору. – Она – наше сердце. Она верит. А вы, Пельмешкин… Вы холодный. Я смотрел ваш эфир. Вы не верите ни единому слову про тракторы в Наворске. И про Биранию тоже не верите.

Игорь почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Этот старый, грузный перебежчик видел его насквозь. Видел то, что Игорь так старательно прятал за дорогим костюмом и поставленной дикцией.

– Товарищ Киронк, я… – робко начала Аврора, пытаясь защитить коллегу, но цензор оборвал ее властным жестом.

– Молчать, Иннес. Я разговариваю с ним, – Киронк не отрывал взгляда от Игоря. – Я не требую от вас веры, Пельмешкин. Вера – удел фанатиков и дураков, а ни те, ни другие на телевидении долго не живут. Мне нужен профессионализм. Мне нужно, чтобы вы понимали вес каждого сказанного слова. Если вы произносите «враг», зритель должен чувствовать, как этот враг стоит у него за спиной. Вы справились сегодня. Но если я хоть раз увижу в вашем взгляде сытую скуку арианского мажора – вы полетите отсюда так быстро, что ваш диплом не успеет покрыться пылью.

Киронк откинулся в кресло, тяжело дыша, и потянулся к пачке сигарет без фильтра.

– Вы свободны. Оба. Завтра в четырнадцать ноль-ноль жду вас на читку вечернего блока. И Пельмешкин… – Киронк чиркнул спичкой, окутывая себя сизым дымом. – Смените зажим для галстука. Белое золото в кадре бликует и отвлекает арианский народ от мыслей о родине.

Игорь молча кивнул. Поднимаясь со стула, он понял две вещи. Во-первых, выжить на этом канале будет гораздо сложнее, чем он думал. А во-вторых, старик Киронк был, пожалуй, единственным честным человеком во всем этом огромном здании лжи – потому что он свою ложь конструировал осознанно и не питал на её счет никаких иллюзий.

III

Тяжелая дверь с цифрой «1» закрылась за ними, отрезая прокуренный воздух кабинета Киронка. В коридоре идеологического отдела стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп дневного света.

Игорь остановился, сунул руку под пиджак и отстегнул белый металл от галстука. Зажим, подаренный отцом, скользнул в глубокий карман брюк. Холодный металл больше не касался груди, но его тяжесть теперь ощущалась иначе – как скрытая улика.

Аврора прислонилась спиной к прохладной стене, прикрыв глаза. Её идеальная телевизионная осанка на мгновение сломалась.

– Я думала, он нас уволит, – выдохнула она, и в её голосе впервые за день проскользнули обычные, человеческие нотки страха. – Лир Киронк никогда не вызывает к себе просто так. На прошлой неделе он так же вызвал ведущего утреннего блока. Тот случайно запнулся на отчестве премьер-министра. Больше мы его здесь не видели.

Игорь посмотрел на неё с иронией в глазах, чувствуя странную смесь жалости и холодного расчета. Она была искренней даже в своем страхе.

– Мы не запнулись, Аврора, – он мягко коснулся её плеча, включив интонацию заботливого коллеги. – Он просто проверял нас на прочность. Старая гвардия всегда так делает, им нужно показать свою власть. Твои слова были безупречны.

Она открыла глаза и с благодарностью посмотрела на него.

– Вы правда так думаете?

– Я это знаю. Пойдемте в студию. У нас вечерний блок, и мы должны прочитать его так, чтобы Киронк подавился своей сигаретой от восторга.

Остаток первого дня пролетел как в тумане, сотканном из яркого света софитов, шелеста бумаги и команд Абиджана в наушнике. А затем этот туман растянулся на целую неделю.

Первая неделя на «АНДР 24» оказалась для Игоря курсом молодого бойца в элитных войсках пропаганды. Он быстро понял, что телевидение – это не творчество, а математика. Существовали четкие формулы, отступать от которых запрещалось.

Если в новостях шла речь об АНДР, глаголы всегда стояли в активном залоге и выражали созидание: построили, запустили, перевыполнили, предотвратили. Если речь заходила о Биранской Республике или недружественных западных соседях вроде Арстотцки, использовался пассивный залог и слова разрушения: обанкротились, охвачены протестами, спровоцировали кризис.

К среде Игорь научился не вчитываться в смысл того, что бежит по стеклу телесуфлера. Его мозг адаптировался, разделившись на две независимые части. Одна часть – голосовой аппарат и лицевые мышцы – идеально отыгрывала роль рупора республики. Он хмурил брови, рассказывая о происках иностранных шпионов, и теплел взглядом, упоминая новые льготы для многодетных семей Горатир-Це-Шиона.

Вторая же часть его разума в это время оставалась абсолютно холодной. Сидя в эфире, он мог размышлять о том, что костюмеры канала используют дешевый лацканный клей, от которого чешется шея, или планировать, в какой ресторан Арианска он поедет на выходных.

Аврора же каждый эфир проживала как маленькую жизнь. Игорь наблюдал за ней боковым зрением. Она действительно пропускала через себя каждую строчку. Когда в четверг они читали срочную сводку о сорванной забастовке на мебельной фабрике, где рабочие якобы «добровольно отказались от протестов после разъяснительной беседы», на её глазах выступили настоящие слезы умиления от осознания единства народа. Игорь тогда лишь едва заметно сжал челюсти. Он прекрасно знал, как выглядят «разъяснительные беседы» в подвалах управления безопасности – отец пару раз вскользь упоминал об этом за ужином.

В пятницу вечером, после финального выпуска, напряжение недели наконец отпустило ньюсрум. Журналисты потянулись к выходу, переговариваясь о планах на выходные.

Игорь сидел в пустой гримерной, стирая с лица плотный слой телевизионного тонального крема. В зеркале отражалось уставшее, повзрослевшее лицо. За эти пять дней он не просто освоил профессию. Он стал соучастником. Каждое слово, произнесенное в эфире, оседало внутри невидимым слоем пепла.

– Хорошая была неделя, Игорь, – Аврора заглянула в приоткрытую дверь. Она уже переоделась в свое обычное, простое платье, сняла студийный макияж и снова стала похожа на девчонку из соседнего двора. – Абиджан сказал, что рейтинги вечернего блока поползли вверх. Народ нам верит.

– Да. Верит, – эхом отозвался Игорь, бросая испачканный в тоне ватный диск в мусорную корзину.

– Вы домой? У вас, наверное, семья ждет, чтобы отпраздновать первую неделю? – она тепло улыбнулась.

– Мать ждет, – Игорь поднялся и накинул пиджак. – Отца… часто не бывает дома по вечерам. Работа.

– Передавайте ей привет. И хороших выходных!

Игорь спустился на подземную парковку телецентра. Сев в свою машину, он долго не заводил двигатель. Тишина салона давила на уши. Он достал из кармана зажим для галстука, покрутил его в пальцах и бросил в бардачок, к красному диплому. Оба этих предмета теперь принадлежали прошлой жизни.

Двигатель глухо зарычал. Игорь выехал на вечерние улицы столицы, залитые светом неоновых вывесок государственных корпораций. Ему нужно было поговорить с кем-то, кто понимал истинную цену красивой картинки. Ему нужно было поговорить с матерью.

IV

Квартира встретила Игоря густой, бархатной тишиной, которая бывает только в домах старой постройки, где толщина кирпичных стен надежно глушит любой пульс большого города. В прихожей пахло воском – биранская домработница приходила по пятницам натирать паркет – и тонким ароматом жасмина.

Отца дома не было. Его тяжелое кашемировое пальто отсутствовало на вешалке, а дверь в дубовый кабинет была плотно прикрыта. В последнее время он всё чаще задерживался в Доме Советов: экономика требовала ручного управления, а недовольство в рабочих кварталах – жестких директив.

Игорь прошел в гостиную. Мария Вмутьевна сидела в своем любимом кресле у торшера. На ней была накинута легкая шаль, а в руках она держала бокал с темным, рубиновым вином. В комнате тихо, на грани слышимости, играл старый проигрыватель – что-то инструментальное, без маршевых ритмов и медных труб.

– Пять дней, – произнесла она, не поворачивая головы, когда Игорь опустился на диван напротив. – Всего пять дней, а у тебя уже другой взгляд, Игорек.

Она поставила бокал на столик и внимательно посмотрела на сына.

– У тебя исчез зажим для галстука. Тот самый, из белого золота.

– Бликует в кадре, – сухо ответил Игорь, расслабляя узел шелкового галстука и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Приказ отдела контроля. Оказывается, белое золото слишком отвлекает пролетариат от мыслей о светлом будущем.

Мария усмехнулась – коротко и безрадостно.

– Они всегда боялись блеска. Им комфортнее в сером. Как твоя напарница? Аврора?

Игорь откинул голову на спинку дивана, прикрыв глаза. Перед внутренним взором тут же всплыло одухотворенное лицо Иннес, рассказывающей о тракторах и надоях.

– Она пугает меня, мам, – честно признался он. – Я думал, она просто хорошая актриса. Знаешь, как те девочки с театрального, которые могут заплакать по щелчку пальцев. Но она не играет. Она верит в каждое слово, которое ей пишут. Сегодня мы читали сводку о подавлении забастовки, и она чуть не расплакалась от гордости за нашу доблестную милицию. Как это возможно? Как можно быть такой слепой?

В гостиной повисла тяжелая пауза. Слышно было только легкое потрескивание виниловой пластинки. Когда Мария Вмутьевна заговорила, её голос звучал непривычно глухо, словно слова приходилось проталкивать через физическую боль.

– Она не слепая, Игорь. Она просто выбрала единственный способ выжить. Способ, который не смогла выбрать её мать.

Мария поднялась, подошла к массивному книжному шкафу и провела тонкими пальцами по корешкам старых, еще дореволюционных изданий.

– Я ведь никогда не рассказывала тебе, насколько мы с Ириной были близки. В начале семидесятых, при короле Фреде, мы были не разлей вода. Она уже тогда была звездой Королевских новостей, а я… ну, ты знаешь, я была при дворе. Мы пили шампанское на крыше Ицхак-Тауэр, обсуждали моду, смеялись над неуклюжими министрами. Ирина была живой. Не функцией, не рупором. Женщиной, которая умела чувствовать правду.

Она повернулась к Игорю. В полумраке гостиной её глаза блестели.

– А потом наступил сентябрь семьдесят пятого. Революция. Улицы Арианска в огне, толпы сносят гербы, стреляют в офицеров. Твой отец тогда буквально вытащил меня с того света, спрятав в безопасном месте. Но Ирина осталась на телецентре. Знаешь, почему? Потому что Тутиков понимал: если в эфир посадить вчерашнего рабочего с винтовкой, народ испугается. Ему нужно было знакомое, успокаивающее лицо. Лицо Ирины.

– И она согласилась работать на них? – нахмурился Игорь.

– Ради Авроры, – тихо ответила Мария. – Девочке тогда было всего несколько месяцев. Ирина думала, что сможет сохранить хотя бы каплю достоинства в эфире. Первые недели новой власти она вела новости. Это была фантастическая, отчаянная эквилибристика. Ей приносили тексты про «расстрелы врагов народа», а она умудрялась читать их с такой интонацией и скорбью, что вся страна понимала: это не правосудие, это бойня. Она не добавляла от себя ни слова, Игорь. Она просто делала паузы там, где они не были прописаны. И её глаза… В них была такая мольба о прощении.

Мария подошла к столику и сделала большой глоток вина, словно пытаясь запить стоящий в горле ком.

– Тутиков пришел в бешенство. Для него это было личным оскорблением. Ему нужна была послушная кукла, а не скорбящая мадонна. Наступил день её последнего эфира. Это было в декабре. Я помню этот выпуск так ясно, будто он был вчера. Ирина должна была зачитать указ о конфискации имущества дворянства и смертном приговоре для нескольких генералов старой армии, которых мы обе знали лично.

Игорь подался вперед, чувствуя, как холод, не имеющий отношения к студийным кондиционерам, заползает ему под рубашку.

– Она знала, что за ней пришли, – голос матери дрогнул. – Еще до начала эфира здание телецентра оцепили. В коридоре перед Шестой студией стояли вооруженные люди в кожанках. Ей прямо сказали: «Прочитаешь с улыбкой – поедешь к дочери. Запнешься – поедешь в подвал».

Мария замолчала, глядя куда-то сквозь Игоря.

– И что она сделала? – почти шепотом спросил он.

– Она вышла в эфир. Камера взяла её крупным планом. На ней были то самое бело-голубое полосатое платье. Она посмотрела прямо в объектив и начала читать. Ровным, мертвым голосом. Она дочитала до списка приговоренных к смерти генералов, остановилась. Повисла тишина. Режиссер кричал в наушник, но она медленно подняла руку, сняла с себя микрофон, положила его на стол и сказала: «Я отказываюсь быть вестником вашей крови. Да хранит Господь Арианскую землю».

Игорь судорожно выдохнул. Для 1975 года, в самом пекле революции, сказать такое в прямом эфире означало подписать себе приговор даже не чернилами, а собственной кровью.

– Красный огонек камеры погас, – продолжила Мария, и по её щеке скользнула единственная слеза. – Двери студии открылись. Она даже не сопротивлялась. Просто встала и пошла к ним навстречу. Она знала, что из этого здания живой не выйдет.

– Но ведь у неё был ребенок… – Игорь потер лицо руками. – Неужели нельзя было проявить милость? Отправить в ссылку?

– Милость? – Мария Вмутьевна издала смешок, похожий на треск ломающегося сухого дерева. – Игорь, ты так ничего и не понял. Приказ о её ликвидации подписывал лично Триан Трианович. Ему доложили, что у неё есть младенец. Знаешь, что он сказал? Твой отец слышал это лично. Тутиков сказал: «Гнилое дерево рубят с корнями. Но если ветку отрезать вовремя и привить к нашему стволу, она даст правильные плоды». Ирину расстреляли той же ночью во внутреннем дворе управления безопасности. А маленькую Аврору забрали в государственный интернат для детей «врагов народа», где из неё годами лепили идеальную, восторженную патриотку.

Мария опустилась в кресло, внезапно показавшись Игорю очень старой и хрупкой.

– Вот почему Аврора такая, Игорь. Это не слепота. Это глубочайшая, вшитая на подкорку психологическая защита. Если она хоть на секунду усомнится в системе, ей придется признать, что система убила её мать. Детская психика просто заблокировала этот ужас, заменив его на абсолютную любовь к Вождю. Она – шедевр Триана Тутикова. Его личный триумф.

В прихожей сухо щелкнул замок входной двери. Тяжелые шаги отца раздались в коридоре.

Мария Вмутьевна мгновенно подобралась, смахнула слезу и привычным жестом поправила шаль.

– Твой отец пришел, – прошептала она одними губами. – Запомни то, что я тебе сказала. Ты играешь с машиной, которая перемалывает людей вместе с их детьми. Не вздумай геройствовать. Читай свой суфлер.

Игорь медленно кивнул. Внутри него что-то безвозвратно надломилось. Он смотрел на закрытую дверь дубового кабинета, за которой сейчас снимал пальто человек, служивший монстру, подписавшему тот самый приговор.

V

Ужин в их семье всегда напоминал хорошо отрепетированный дипломатический прием. Массивный стол из темного дерева, накрахмаленная скатерть, приглушенный свет хрустальной люстры. Когда отец, наконец, вышел из кабинета и занял место во главе стола, звон столовых приборов на мгновение стих.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами стали резче, а глубокая складка на переносице выдавала напряжение долгого дня. Мария Вмутьевна молча передала ему блюдо с запеченной рыбой – негласный ритуал заботы, заменявший им пустые расспросы о настроении.

– Слышал твой вечерний блок, – произнес отец, не поднимая глаз от тарелки. Голос его звучал ровно, но в нем угадывались нотки профессионального одобрения. – Интонации правильные. Ты перестал глотать окончания на длинных числительных. Киронк не лютовал?

– Пытался, – Игорь аккуратно отрезал кусок рыбы. – Но, кажется, мы нашли с ним общий язык. Он требует холодного рассудка, а не слепой веры.

Отец усмехнулся, потянувшись за бокалом с минеральной водой.

– Лир Киронк – умный старик. Он знает, что вера – материал хрупкий. Сегодня она есть, а завтра в магазинах пропадает хлеб, и от веры не остается даже крошек. Государство держится не на восторженных глазах, Игорь. Оно держится на сметах, логистике и дисциплине.

Игорь посмотрел на отца. В его голове всё еще звучал рассказ матери о расстрелянной Ирине Иннес и кровожадном Вожде, подписывающем приговоры младенцам. Но человек, сидевший сейчас перед ним во главе стола, совершенно не походил на палача или фанатика. Он был системным администратором огромного, сложного и вечно сбоящего механизма под названием АНДР.

Отец медленно жевал, а его мысли уже витали далеко от этой уютной столовой. Телевидение, эфиры, красивая картинка – всё это была лишь штукатурка на фасаде здания. Сам же он весь сегодняшний день провел в фундаменте.

Там, за тяжелыми дверями Дома Советов, кипела рутинная бюрократическая жизнь. Коридоры власти пахли хорошим кофе и свежей типографской краской. Здесь говорили тихо, оперируя цифрами: тоннами чугуна, баррелями нефти, таможенными пошлинами для муарижских корпораций и списками субсидий для частных фермеров Виноградской области. Аппарат Республики представлял собой колоссальную биржу, где тысячи клерков ежедневно балансировали между государственным планом и рыночной реальностью.

И на вершине этого механизма сидел не огнедышащий дракон.

Вспомнился визит в главный кабинет страны. Огромные двустворчатые двери из темного фанариотского дуба. Тишина просторной приемной.

Триан Трианович Тутиков сидел за своим рабочим столом не в парадном пиджаке, а в простом, чуть мешковатом сером кардигане. На носу у Президента покоились очки в роговой оправе. Когда его старый соратник вошел, Вождь не метал громы и молнии – он методично, с крестьянской основательностью поливал из маленькой лейки декоративное дерево в кадке у окна.

– Проходи, присаживайся, – глуховато, по-стариковски просто сказал Тутиков, отставляя лейку и грузно опускаясь в кресло. Вблизи было видно, как сильно он сдал за последние годы. Кожа стала пергаментной, а во взгляде читалась бесконечная, хроническая усталость человека, который десятки лет тянет на себе этот тяжелый скрипящий воз.

– Доклад по Наворску, Триан Трианович, – посетитель положил на стол синюю папку. – Жилмассив сдали досрочно. Но есть проблема с инфраструктурой. Частные подрядчики жалуются на нехватку стройматериалов для школ – мы вынуждены были перебросить часть госзаказа на укрепление южной границы. Биранцы снова устраивают провокации, пришлось усиливать гарнизоны.

Тутиков снял очки и долго, молча массировал переносицу. Никакой ярости. Только тяжелая прагматика застойной эпохи.

– Школы подождут до весны, – наконец произнес Президент. – Если юг полыхнет, учить будет некого. Дай распоряжение пустить в Наворск дополнительные квоты на продовольствие. Снизьте налоги для местных предпринимателей на квартал, пусть забьют полки магазинов товарами. Сытый человек, которому есть на что купить колбасу и новый телевизор, спокойно подождет свою школу.

Тутиков пододвинул к себе папку, достал ручку и, пробежав глазами по цифрам сметы, размашисто подписал титульный лист.

– Как там твой мальчик? – вдруг спросил Вождь, закрывая папку. – Мне докладывали, сегодня его первый эфир.

– Справляется, – коротко ответил гость, внутренне подобравшись. Внимание Президента к его семье всегда было палкой о двух концах.

– Это хорошо, – Тутиков посмотрел в окно, за которым расстилался гудящий машинами вечерний Арианск. – Телевидение должно быть убедительным. Нам не нужны истерики в эфире. Нам нужна стабильность. Люди хотят приходить с работы, видеть, что всё под контролем, и спокойно планировать отпуск в Горатир-Це-Шионе. Пусть твой парень обеспечивает им этот покой.

Воспоминание растворилось, сменившись звоном хрусталя – Мария Вмутьевна долила вино в бокал Игоря.

Человек во главе стола моргнул, возвращаясь в реальность уютной столовой. Он посмотрел на сына. Игорь казался таким уверенным в своем сшитом на заказ костюме, с этой своей новой, чуть ироничной улыбкой телевизионщика.

Мария Вмутьевна тихо опустила вилку на тарелку, деликатно промокнув губы салфеткой. Она помнила и другие времена, но давно привыкла к этим правилам игры.

Игорь сделал глоток из бокала. Разговор с матерью и спокойные рассуждения отца теперь укладывались в более сложную картину. АНДР не была ни идеальным раем из телевизора, ни абсолютным концлагерем из кухонных баек. Это была просто огромная, застоявшаяся корпорация, готовая в любой момент ощетиниться штыками, но предпочитающая торговать и строить.

Никто из сидящих за столом не знал, что эта пятница – лишь начало долгого пути, который через несколько лет заставит их всех переоценить цену этой стабильности.

VI

Время текло не по календарю, а по сетке вещания.

Осень две тысячи восьмого незаметно переплавилась в зиму две тысячи девятого, а затем рухнула в сырую, ветреную весну. Для Игоря эти месяцы слились в одну бесконечную, хорошо освещенную студийную ленту.

Каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль загорался красный глаз камеры, и миллионы граждан по всей стране – от заснеженного Ицхак-Сити до душного Биранского приграничья – садились к экранам, чтобы получить свою дозу стабильности. Игорь рассказывал им о новых квотах на вылов рыбы в Понтельере, о запуске конвейеров на заводах Заригонска, о торговых договорах с Муарижской Федерацией и Саломским Царством. Он научился мастерски модулировать голос: тяжелый металл для международных санкций, теплая бронза для внутренних успехов.

Его лицо теперь смотрело с билбордов на каждом крупном проспекте Арианска. В дорогих ресторанах Ицхак-Сити администраторы бросались к нему, едва он переступал порог, предлагая лучшие столики. Жизнь была сытой, комфортной и абсолютно предсказуемой.

Аврора тоже стала частью этой предсказуемости. Они превратились в идеальный тандем. Инь и Ян арианского телевидения. Ее восторженная, почти святая искренность безупречно оттеняла его холодную, мужскую уверенность. Иногда, сидя рядом с ней в студии и слушая, как она с придыханием зачитывает статистику, Игорь вспоминал историю её матери. Но эти воспоминания больше не вызывали у него дрожи – только легкую, снисходительную грусть. Система забрала у Авроры мать, но дала ей уютную, пуленепробиваемую иллюзию. Кто он такой, чтобы эту иллюзию разрушать?

Киронк больше не вызывал его в свой прокуренный кабинет. Отдел идеологического контроля был доволен. Механизм работал без сбоев. Государство строило дома, собирало налоги, держало армию в боевой готовности и готовилось к главному событию десятилетия.

Наступил май две тысячи десятого года.

Арианск преобразился. Широкие проспекты отмыли от весенней грязи. На фасадах министерств, на витринах супермаркетов и над входами в станции метро появились свежие, напечатанные на глянцевом виниле плакаты. С них в светлое будущее смотрел Триан Трианович Тутиков – немного отретушированный, лишенный старческих морщин, которые Игорь видел вблизи глазами своего отца, но всё такой же монументальный.

Десятое мая выдалось по-летнему душным. В главном ньюсруме телецентра царила нервозная, наэлектризованная атмосфера. До выборов оставались считанные дни. Редакторы носились между столами со свежими рейтингами и сводками настроений в регионах.

Игорь сидел в гримерной, меланхолично наблюдая, как ассистентка поправляет лацканы его нового костюма из дорогой импортной ткани.

– Вы сегодня прекрасно выглядите, Игорь, – щебетала она, смахивая невидимую пылинку с его плеча.

– Спасибо, Рита. Главное, чтобы костюм не бликовал в кадре, – дежурно отозвался он, глядя на свое отражение. В свои двадцать пять он выглядел старше. Взгляд утяжелился, в уголках губ залегла циничная складка человека, который знает, как именно делается история.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Аврора. В руках она сжимала стопку свежих распечаток. Её глаза сияли так ярко, будто она лично выиграла в государственную лотерею.

– Игорь, вы уже видели утренние сводки? – она подбежала к нему, потрясая бумагами. – Это невероятно! Триан Трианович опережает остальных кандидатов с колоссальным отрывом. Народ с ним!

– Кто бы сомневался, – Игорь мягко улыбнулся, забирая у неё свой экземпляр текста. – Ахахомбирмин и Лукакинов даже не пытаются изображать конкуренцию.

– Ну как вы можете быть таким спокойным? – она шутливо толкнула его в плечо. – Это же исторический момент! Мы вступаем в новое десятилетие.

Под потолком захрипел динамик внутренней связи. Голос Абиджана Ахиломина, неизменный, как гранитные набережные столицы, скомандовал:

– Пельмешкин, Иннес. В студию. Пять минут до эфира. Дайте мне сегодня максимум торжественности.

Игорь поднялся, одернул пиджак и направился к выходу. Шагая по глушащим звук ковровым дорожкам коридора, он пробежал глазами по первым строчкам суфлерного текста.

«Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня 10 мая. До президентских выборов осталось всего шесть дней…»

Он толкнул массивную дверь Шестой студии и шагнул в ледяной свет софитов. Дитя системы окончательно повзрослело. Золотая клетка захлопнулась, но ключи от нее теперь были в его собственных руках. По крайней мере, ему так казалось

Часть

II

. Магия кадра

Глава 3. Параллельный монтаж

I

Приказ о срочной командировке упал на стол Игоря утром одиннадцатого мая, на следующий день после его триумфального предвыборного эфира. Идеологическому отделу срочно требовался финальный, оглушительный аккорд. Избирателю нужно было показать не только успехи АНДР, но и то, что ждет страну, если она свернет с правильного курса. А лучшим зеркалом для этих целей всегда служила Биранская Республика.

Международный аэропорт Арианска гудел, как растревоженный улей из стекла и бетона. Под высокими сводами терминала смешивались запахи дорогого парфюма из зоны беспошлинной торговли, крепкого кофе и авиационного керосина. Жизнь здесь кипела круглосуточно.

Игорь стоял у панорамного окна, наблюдая за суетой. Вопреки расхожему мнению, железного занавеса в АНДР не существовало. Граждане могли путешествовать, летать рейсами иностранных авиакомпаний и отдыхать на курортах Джингии. Правда, для рядового арианца этот процесс превращался в многомесячный марафон: нужно было собрать десятки справок, пройти собеседования и, что самое главное, «занести» пухлый конверт нужным людям в районном отделении «АНДР-Услуг». Только тогда бюрократическая машина со скрипом выдавала заветный загранпаспорт.

Вон там, у стоек регистрации, галдела пестрая толпа туристов из Объединенных Штатов Бульбании – они размахивали яркими путеводителями и громко восхищались монументальной архитектурой терминала. А всего в пятидесяти метрах от них, в сером, огороженном лентами углу, сидела на своих баулах угрюмая группа биранских мигрантов. Их окружало плотное кольцо арианской милиции – они ждали ближайшего депортационного рейса. Два параллельных мира под одной крышей.

– Пельмешкин! Спускайся с небес, у нас посадка через двадцать минут! – звонкий, пропитанный дерзостью голос вывел Игоря из задумчивости.

К нему, цокая каблуками и ловко лавируя в толпе, приближалась Марфуша Лукьянова. Несмотря на свои двадцать пять лет, Марфуша была главным выездным режиссером телеканала. На ней были узкие джинсы, стильная кожаная куртка и темные очки, которые она принципиально не снимала даже в полумраке помещений. Она смачно жевала жвачку, всем своим видом демонстрируя, что видела в этой жизни вообще всё.

Следом за ней, тяжело отдуваясь и таща на плече массивный кофр с камерой, плелся Станко Скуфич. Выходец из Арстотцки, Станко был оператором от бога, но внешне напоминал завсегдатая дешевого пивного бара. На нём была расстегнутая на груди цветастая малькийская рубашка, которая даже не пыталась скрыть внушительный пивной живот.

– Станко, если ты сейчас же не ускоришься, я отправлю тебя в багажное отделение вместе со штативами, – бросила Марфуша через плечо, не переставая жевать.

– Начальница, имей совесть, – пробасил Станко, останавливаясь и утирая пот со лба. – Я только что выпил две кружки холодного в буфете. Мой центр тяжести смещен.

Он добродушно хрюкнул, рассмеявшись собственной шутке, и протянул Игорю широкую, мозолистую ладонь.

– Готов показать миру загнивающий юг, звезда экрана? – спросила Марфуша, сдвигая очки на кончик носа. В отличие от Авроры, она не питала никаких иллюзий по поводу их работы. За свои командировки она была в Бирании раз десять и прекрасно знала, как устроена политическая кухня. – План такой: прилетаем, кидаем шмотки в гостинице и сразу берем такси до южной промзоны Бир-Куца. Там есть отличные кварталы – трубы текут, штукатурка сыплется, местные бродяги в бочках костры жгут. Снимем тебя на этом фоне.

– А в подводке скажем, что это в двух кварталах от их президентского дворца, – понимающе кивнул Игорь.

– Именно! – Марфуша надула розовый пузырь из жвачки, который лопнул с тихим хлопком. – Стандартная схема. Зритель должен поперхнуться ужином от ужаса. Погнали, нас ждет самолёт.

Процедура выезда из АНДР всегда была напряженной. Суровые пограничники долго вертели в руках красные паспорта, сверяли лица с фотографиями так, будто подозревали в каждом выезжающем шпиона. Зато прибытие в Биранскую Республику оказалось шокирующе рутинным.

Когда самолет приземлился в Бир-Куце и они вошли в здание аэропорта, Игорь внутренне приготовился к многочасовым допросам – всё-таки они журналисты враждебного государства. Но тучный биранский пограничник в песчаной форме лишь широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, хлопнул печатью по странице и на ломаном языке произнес: «Добро пожаловать в Республику, друзья!».

– Они всегда такие добрые? – тихо спросил Игорь у Станко, когда они вышли в зал прилета.

– А то, – оператор хрюкнул, закидывая кофр на тележку. – У них экономика трещит, им любая иностранная валюта в радость. Даже наша.

На выходе из терминала на них обрушился тяжелый, сухой зной. Бир-Куц дышал пылью и нагретым асфальтом. Игорь огляделся, ожидая увидеть руины или толпы оборванцев, о которых он сам же вещал пару дней назад.

Но город жил. Да, он выглядел беднее Арианска. Здесь преобладали песочно-желтые тона, плоские крыши и архитектура, напоминающая лабиринты жаркого юга. По улицам сновали старенькие, залатанные автомобили и шумные мопеды. Надписи на магазинах и учреждениях были выполнены местным алфавитом – пугающей вязью из острых, словно инопланетных, ломаных букв.

Но главным, что бросалось в глаза, был милитаризм. Он был разлит в самом воздухе. Если в АНДР везде висели плакаты со строителями и тракторами, то здесь с каждого билборда на прохожих смотрели танки, шеренги солдат и, конечно же, ОН.

Биран ибн Биран, которого в арианских новостях давно локализовали до Бирана Бирановича.

Игорь вгляделся в огромный плакат на противоположной стороне улицы. Бессменный лидер Бирании пришел к власти в ходе вполне демократических выборов за год до революции Тутикова. И с тех пор просто не уходил, благо местная конституция не ограничивала количество сроков. С плаката смотрел лысый, темнокожий мужчина лет семидесяти. Его лоб бороздили глубокие морщины, а одет он был в строгий костюм песчаного цвета и тот самый зеленый галстук, который так любил носить арианский цензор Киронк.

Иронично, подумал Игорь. Их имена звучали как злая шутка судьбы – Триан Трианович и Биран Биранович. Два лидера, два полюса, которые пугали свои народы лицами друг друга, чтобы удерживать власть. И, судя по чистым, хоть и пыльным улицам Бир-Куца, биранский диктатор справлялся со своей задачей ничуть не хуже.

Город вовсе не был свалкой. Он был просто другим.

– Ну чего застыл, Пельмешкин? – Марфуша уже махала рукой водителю дребезжащего желтого такси. – Грузимся! Нам еще предстоит найти здесь настоящую помойку, чтобы твой папочка… то есть, твое начальство в Доме Советов осталось довольно рейтингами!

Игорь вздрогнул, но промолчал, садясь на раскаленное заднее сиденье. Командировка обещала быть интересной.

II

Желтое такси, натужно кашляя выхлопной трубой, высадило их на глубокой окраине Бир-Куца – в промышленном районе, который помнил лучшие времена еще до прихода к власти Бирана Бирановича.

Здесь пахло нагретой пылью, специями и машинным маслом. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая краски.

– Идеально, – Марфуша с удовольствием огляделась, надувая очередной пузырь из жвачки. – Прямо декорации для фильма про конец света. Станко, расчехляй свою шарманку!

Оператор недовольно крякнул, поставил тяжелый кофр на потрескавшийся асфальт и начал собирать камеру. Его расстегнутая цветастая рубашка уже прилипла к спине от пота.

Игорь осмотрелся. Да, район выглядел уставшим. Вдоль дороги тянулась теплотрасса с облезшей изоляцией, на углу стоял переполненный мусорный бак, а стену кирпичной пятиэтажки украшал выцветший плакат: Биран Биранович сурово смотрел вдаль, а под ним красовалась угловатая надпись на местном языке.

Но если посмотреть чуть правее, картина менялась. Буквально через дорогу возвышалось новенькое, облицованное светлым камнем здание медицинского центра, вокруг которого суетились рабочие, высаживая молодые пальмы.

– Так, Пельмешкин, слушай задачу, – Марфуша подошла к Игорю, деловито поправляя темные очки. – Встаешь вон там, у мусорки. Спиной к стене с плакатом.

– А больницу на фоне мы, конечно же, вырежем? – иронично уточнил Игорь, кивая в сторону светлого здания.

– Какую больницу? – Марфуша округлила глаза в притворном непонимании. – В Бирании нет больниц, Игорь. Все деньги ушли на танки. Станко, ты видишь больницу?

– Я вижу только свою мизерную зарплату и полное отсутствие пива, – пропыхтел оператор, закрепляя тяжелый объектив. Он прищурился в видоискатель и крутнул кольцо фокуса. – Не волнуйся, парень. Я возьму такой ракурс, что в кадре будет только ты, помойка и лицо их плешивого вождя. Ни один белый кирпичик в эфир не попадет. Магия оптики.

Игорь послушно встал на указанную точку. Жара плавила асфальт сквозь подошвы туфель.

В этот момент из-за угла вырулил старенький, скрипучий велосипед, к которому была приварена деревянная тележка. Ей управлял смуглый, высушенный солнцем старик в простой хлопковой рубахе. Заметив людей с камерой, старик притормозил. Его лицо, испещренное морщинами, расплылось в широкой, беззубой улыбке.

– Шулим, орхам! – громко и приветливо произнес он, указывая мозолистой рукой на свою тележку. Там в пластиковом контейнере со льдом лежали запотевшие бутылки. – Майим карим? Халь меод ха-йом каль!

Игорь инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас старик начнет ругаться или требовать убрать камеру.

– Что он говорит? – Марфуша повернулась к Станко. – Ругается?

– Да щас прям, – оператор добродушно хрюкнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Он говорит: «Приветствую, гости! Воды холодной не желаете? Очень жарко сегодня».

Старик, поняв, что его обсуждают, закивал еще активнее, достал одну бутылку и протянул её в сторону Игоря, продолжая улыбаться.

Марфуша на секунду замерла, её челюсти перестали жевать жвачку. В голове опытного режиссера шел стремительный процесс монтажа реальности.

– Шикарно, – выдохнула она наконец. – Просто подарок небес. Станко, бери старика в кадр. Крупно. Только воду обрежь, сними его лицо и протянутую руку.

– Сделано, начальница, – камера мягко повернулась на штативе.

– А теперь ты, Пельмешкин, – Марфуша ткнула пальцем в грудь Игоря. – Твой текст. Скажешь следующее: «Отчаяние и нищета довели простых биранцев до края. На улицах столицы старики со слезами на глазах умоляют иностранцев о куске хлеба, в то время как милитаристская верхушка продолжает грабить страну».

Игорь посмотрел на старика. Тот всё еще приветливо улыбался, предлагая ледяную воду в раскаленном городе. Человек просто хотел помочь изнывающим от жары иностранцам.

Внутри Игоря что-то неприятно кольнуло. Одно дело – читать выдуманные цифры про абстрактные тракторы в стерильной студии Арианска. И совсем другое – стоять здесь и превращать чужую доброту в унизительную ложь на глазах у миллионов телезрителей.

– Ну чего застыл? – прикрикнула Марфуша. – Мотор идет! Эфир сам себя не снимет!

Игорь сглотнул вязкую слюну. Холодный рассудок, как учил отец. Ничего личного. Это просто баланс сил в Джингии.

Он выпрямил спину, посмотрел прямо в стеклянный глаз объектива и включил свой фирменный, уверенный баритон.

– Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня мы ведем репортаж из самого сердца Биранской Республики. И то, что мы видим здесь, шокирует…

Старик продолжал стоять с протянутой бутылкой, не понимая ни слова из того, что говорил этот красивый молодой человек в дорогом костюме, и даже не догадываясь, что в эту самую секунду он становится главным символом биранской нищеты для целого соседнего государства.

III

– Снято! – звонко скомандовала Марфуша.

Красный огонек на камере Станко погас. Режиссер с облегчением выдохнула, сдвинула темные очки на лоб и вдруг как-то сразу растеряла всю свою дерзкую телевизионную стервозность. Она подошла к улыбающемуся старику, достала из кармана куртки смятую купюру в пятьдесят тысяч бирхаков – сумму, на которую здесь можно было пообедать всей съемочной группе, – и вложила её в мозолистую ладонь.

Затем она аккуратно забрала у него бутылку со льдом.

– Спасибо, отец. Тальцорах, или как там у вас, – мягко произнесла она и повернулась к Игорю. – Чего смотришь, Пельмешкин? Работа есть работа, но у меня нет цели грабить пенсионеров.

Игорь промолчал, принимая из её рук ледяную воду. В этот момент позади них раздался короткий, требовательный вой сирены.

К тротуару плавно причалил патрульный автомобиль зелёного цвета с включенными проблесковыми маячками. Из него неторопливо вышли двое полицейских в отутюженной форме.

Спина Игоря мгновенно покрылась липким потом. В АНДР появление милиции во время несанкционированной съемки, да еще и иностранцами, означало немедленное задержание, изъятие аппаратуры и долгие часы допросов в подвале с серыми стенами. Он уже мысленно прикидывал, сможет ли отдел идеологического контроля вытащить их из биранской тюрьмы до выборов.

Один из полицейских подошел ближе, положив руку на пояс.

– Добрый день, уважаемые гости, – произнес он на биранском, а Станко, не отрываясь от разборки штатива, начал тихо переводить. – Вы выбрали не самое удачное место для осмотра достопримечательностей. Здесь промышленная зона, интенсивное движение грузовиков. Это небезопасно.

Игорь моргнул, не веря ушам.

– Мы… мы просто туристы, – на ломаном биранском выдавил Станко, пряча объектив в кофр. – Искали колорит.

– Колорит лучше искать на Центральном рынке, – полицейский добродушно улыбнулся, и его напарник утвердительно кивнул. – Пожалуйста, отойдите от проезжей части. Если вам нужно такси до центра, мы можем вызвать по рации.

Никаких проверок документов. Никаких криков о шпионаже. Они просто убедились, что зеваки с камерой не попадут под колеса.

– Спасибо, мы сами, – буркнула Марфуша, отступая на безопасный тротуар.

Когда патрульная машина скрылась за поворотом, Игорь задумчиво посмотрел на бутылку с водой в своей руке. Картина «ужасающего милитаристского режима», которую он так старательно рисовал в студии, начала трещать по швам, сталкиваясь с банальной человечностью.

Через час они уже гуляли по центру Бир-Куца.

Здесь столица выглядела иначе. Узкие улочки сменялись просторными площадями, вымощенными светлым камнем. Всюду кипела торговля: на первых этажах зданий ютились бесконечные лавки с коврами, специями, медной посудой и дешевой электроникой. Да, здесь не было монументальных стеклянных небоскребов Ицхак-Сити или имперского гранита Арианска. Архитектура была хаотичной, слегка потрепанной ветрами, но живой.

Из репродукторов на столбах лилась не маршевая музыка, а ритмичные, тягучие восточные мотивы. И только гигантские портреты Бирана Бирановича, строгим взглядом взирающего на эту суету, напоминали о том, что власть здесь держится железной хваткой.

Устав от жары, съемочная группа зарулила в небольшую уличную забегаловку, спрятанную под плотным полосатым тентом. Станко немедленно заказал три порции жареного на углях мяса с лепешками, активно жестикулируя перед продавцом.

– Ну, первый блин не комом, – Марфуша плюхнулась на плетеный стул, вытягивая гудящие ноги. – Кадры с помойкой вышли отличные. Для контраста снимем еще, как местные на рынке торгуются из-за монеек, и можно возвращаться в цивилизацию.

– А цивилизация – это у нас, значит? – раздался вдруг чистый, абсолютно лишенный акцента голос на арианском языке.

Они обернулись. За соседним столиком, потягивая густой черный кофе из крошечной чашки, сидел мужчина лет пятидесяти. У него были светлые глаза, выдающие в нем уроженца северных широт, седеющая борода и выжженная солнцем кожа. Одет он был в простую льняную рубашку.

– Арианцы? – мужчина приветливо приподнял чашку. – Узнаю этот снисходительный столичный тон за километр.

– А вы, я смотрю, земляк? – Марфуша чуть сдвинула очки, с любопытством разглядывая незнакомца. – Марфа. Это Игорь и Станко.

– Вадим, – мужчина пересел за их столик, пододвинув свой кофе. – Давно я не слышал родную речь без телевизионного пафоса. Работаете здесь?

– Туристы, – быстро ответил Игорь, вспомнив, что кофр с камерой лежит у ног Станко.

– Да бросьте, – Вадим усмехнулся, глядя на тяжелый профессиональный кейс. – Туристы из АНДР сюда не ездят. Нас же со школы учат, что Бирания – это филиал ада. Снимаете очередной сюжет о том, как мы тут доедаем последних ежей?

Марфуша закинула ногу на ногу и с вызовом посмотрела на земляка.

– А разве нет? Слушай, Вадим, я понимаю – ностальгия и всё такое. Но раз ты наш, объясни мне одну вещь. Вот открыли у нас границы. Выезжай – не хочу, если справки соберешь. Люди едут в Муарижскую Федерацию, в Друссельштейн, где высокий уровень жизни. Почему ты из всех благополучных стран мира выбрал вот это? – она обвела рукой пыльную улицу и плакат местного вождя. – Песок, жара и диктатор в зеленом галстуке?

Вадим ничуть не обиделся. Он неторопливо отломил кусочек принесенной официантом лепешки и отправил в рот.

– Потому что здесь честнее, девочка.

– Честнее? – фыркнул Игорь, вспоминая слова отца о проекте и стабильности. – У них один президент правит уже черт знает сколько лет. У них нищета на окраинах.

– Верно, – спокойно согласился Вадим. – Я уехал из Арианска в девяносто восьмом, в самый разгар Лирской мясорубки. Я видел, как там работает система. В АНДР государство лезет к тебе в кровать, в тарелку и в голову. Если ты не улыбаешься плакату Тутикова, ты – враг народа. Там всё построено на тотальном лицемерии. Вы строите фасады, а за ними прячете страх.

Он допил кофе и поставил чашку на блюдце.

– А здесь… Да, Биран Биранович – диктатор. Да, экономика хромает. Но местной власти плевать, о чем я думаю на своей кухне. Да и в целом плевать на все мои действия! Они не заставляют меня ходить на парады и не проверяют, висит ли у меня в пекарне портрет вождя. Я плачу налоги, пеку свой хлеб, и меня никто не трогает. Бирания не притворяется раем на земле. Она такая, какая есть. Пыльная, шумная, иногда жесткая, но живая. А вы в своей Ариании живете в огромном, красивом театре, где зрители давно стали заложниками труппы.

Вадим поднялся из-за стола, бросил пару десятитысячных купюр за кофе и кивнул им на прощание.

– Удачи с вашим репортажем. Постарайтесь не сильно врать. Хотя бы самим себе.

Он растворился в толпе, оставив съемочную группу в тягучем молчании. Станко сосредоточенно жевал мясо, делая вид, что очень увлечен едой. Марфуша нахмурилась и впервые за день перестала жевать жвачку, глядя на пустую кофейную чашку Вадима.

А Игорь смотрел на залитую солнцем площадь Бир-Куца и чувствовал, как фундамент его уверенности, старательно возведенный отцом, дает очередную, очень глубокую трещину.

IV

Иллюзия «свободной Бирании», о которой так вдохновенно распинался Вадим, дала трещину всего через пару часов, как только солнце начало клониться к горизонту.

Съемочная группа неспешно возвращалась к своему отелю, когда над Бир-Куцем вдруг пронесся низкий, вибрирующий гул, и целые кварталы погрузились во мрак. Уличное освещение погасло, неоновые вывески торговых лавок мигнули и умерли. Сразу же смолкла музыка из репродукторов.

– Что за черт? – Марфуша инстинктивно схватилась за лямку сумки.

– Веерное отключение, – меланхолично отозвался Станко, не сбавляя шага. – У них износ электросетей процентов восемьдесят. Вечером энергию перебрасывают на правительственные кварталы и военные базы. Обычные люди сидят при свечах.

Игорь наблюдал, как расслабленный южный город мгновенно сжимается в пружину. Владельцы лавок с нервной поспешностью начали опускать металлические жалюзи. Из сумерек вынырнул патруль в песчаной форме – уже не те вежливые ребята на машине, а хмурые солдаты с тяжелыми дубинками. Один из них рявкнул что-то на гортанном биранском, ударив дубинкой по прилавку зазевавшегося торговца фруктами так, что несколько спелых плодов покатились по пыльному асфальту. Торговец даже не пискнул, лишь торопливо начал собирать свой нехитрый товар в корзину.

Слова Вадима о том, что местной власти «плевать, о чем он думает на кухне», теперь звучали по-другому. Возможно, в голову здесь действительно не лезли, но лишь потому, что государство предпочитало бить сразу по рукам. Вадим ненавидел АНДР за идеологию, но, похоже, сам насквозь пропитался биранской пропагандой, закрывая глаза на то, что жил в стране, где не хватало мощности даже на то, чтобы осветить столицу.

В их отеле – массивном здании из пористого камня – гулко тарахтел собственный дизель-генератор, поэтому свет в холле горел, хоть и тускло.

Они собрались в номере Игоря. Станко, сбросив влажную рубашку, развалился в кресле с запотевшей бутылкой местного солодового напитка. Марфуша сидела на краю кровати, отсматривая отснятый материал на маленьком мониторе камеры.

– Картинка – огонь, – удовлетворенно бормотала она, перематывая кадры со стариком. – Завтра утром снимем еще пару общих планов с военными патрулями, и можно на самолет. Мой внутренний эстет требует нормального арианского душа, а не этой струйки теплой воды.

Игорь сидел у окна, глядя на темный город, в котором тут и там зажигались желтые точки керосиновых ламп. АНДР не была идеальной. В Арианске хватало своих проблем, бесконечных очередей за импортом и бюрократии, от которой хотелось выть. Но там работали заводы, по расписанию ходили скоростные поезда, а в домах всегда было светло и тепло. Они строили мощную, пусть и тяжеловесную империю.

Он потянулся к тумбочке и нажал кнопку на пульте массивного телевизора. Экран мигнул, выдал порцию статического шипения и сфокусировался на местном государственном канале.

Игорь замер, чувствуя, как губы сами собой расползаются в ироничной улыбке.

С экрана на него смотрело его собственное зеркальное отражение.

В светлой, сверкающей хромом студии за полированным столом сидел молодой биранский диктор. На нем был безупречный, дорогой костюм, белого цвета и темно-красный галстук. Диктор смотрел в объектив с тем самым выражением спокойного превосходства и отеческой жалости, которое Игорь так долго репетировал перед зеркалом в гримерке «АНДР 24».

Станко лениво скосил глаза на телевизор и, усмехнувшись, начал синхронно переводить:

– «…пока наша республика уверенно движется по пути суверенного развития, на севере Джингии разворачивается настоящая гуманитарная катастрофа…»

На экране за спиной диктора появилась картинка. Это был Понтельер – тяжелый промышленный город на западной окраине Арианской области. В кадр попали серые бетонные заборы заводов «TrianTech», закопченные трубы, извергающие дым в свинцовое небо, и вереница уставших рабочих в одинаковых темных куртках, бредущих к остановке троллейбуса под моросящим дождем.

Картинка была обрезана так мастерски, что в нее не попал ни новенький торговый центр через дорогу, ни отреставрированный фасад дома культуры. Только серость, грязь и тяжелый труд.

– О, коллеги работают! – радостно хмыкнула Марфуша, отрываясь от своей камеры. – Узнаю почерк. Камеру чуть снизу взяли, чтобы трубы казались больше, а цветокоррекцию утянули в синий. Классика!

– «…очередной провал плановой экономики режима Тутикова, – продолжал переводить Станко, отхлебывая из бутылки. – Простые арианцы вынуждены трудиться в нечеловеческих условиях, пока верхушка РПТТ продолжает бряцать оружием на наших границах…»

Биранский диктор сделал выверенную, идеальную паузу. Точно такую же, какую Игорь делал, когда рассказывал об инфляции биранского хака. В глазах иностранного ведущего читалась искренняя, фанатичная уверенность в своей правоте. Он продавал своему народу тот же самый товар – стабильность на фоне чужого горя.

Игорь откинулся на спинку стула и тихо рассмеялся. Это был не смех веселья, а скорее нервная разрядка.

Круг замкнулся. Две огромные государственные машины стояли по разные стороны границы и снимали друг друга через кривые объективы. Арианцы пугали свой народ нищетой Бирании, чтобы те не жаловались на цензуру. Биранцы пугали свой народ индустриальным мраком АНДР, чтобы те не жаловались на отключения света.

– Идеальная система, – прошептал Игорь.

– Чего говоришь? – переспросила Марфуша.

– Ничего. Просто подумал, что мы с этим парнем могли бы вести новости в одной студии. Никто бы даже разницы не заметил.

Он выключил телевизор. Темный экран поглотил лицо биранского диктора. В номере стало тихо, лишь за окном мерно гудел генератор. Игорь лег на кровать, закинув руки за голову. Командировка сделала свое дело. Последние остатки юношеских иллюзий испарились в этом душном южном воздухе.

Завтра вечером они вернутся в Арианск. Завтра он сядет в кресло Шестой студии и прочитает свой текст о загнивающем Бир-Куце с такой холодной и блестящей убедительностью, что Лир Киронк будет аплодировать ему стоя.

Потому что теперь Игорь Пельмешкин точно знал: в этом мире нет правды. Есть только тот, кто пишет сценарий.

Утро следующего дня прошло в суете. Марфуша всё-таки заставила их встать в шесть утра, чтобы снять, как хмурые биранские солдаты патрулируют сонные улицы, после чего они побросали вещи в кофры и умчались в аэропорт Бир-Куца.

Биранские пограничники выпустили их так же легко, как и впустили – шлепнули штамп, пожелали счастливого пути и отвернулись.

А вот родной Арианск встретил их ледяным дыханием инструкций.

Самолет авиакомпании «АНДРФЛОТ: Арианские Авиалинии» мягко коснулся бетонки, и уже через полчаса съемочная группа стояла в огромном, отделанном серебристой авиационной сталью зале прилета. Здесь не было хаотичной южной суеты. Пассажиров сразу же выстроили в строгие, извивающиеся змейкой очереди перед кабинками паспортного контроля. Воздух пах озоном, дезинфекцией и легкой тревогой.

Марфуша и Станко, чьи паспорта были пухлыми от командировочных штампов, прошли контроль на удивление быстро. У оператора лишь бегло проверили номера на кофрах с аппаратурой, а Марфуша просто сунула в окошко какую-то красную карточку спецдопуска, пожевала жвачку, кивнула и пошла к ленте выдачи багажа.

Игорь оказался у стойки номер четыре.

За толстым, бронированным стеклом сидел пограничник – молодой, с идеально выбритым лицом и абсолютно пустыми, водянистыми глазами. Его форма сидела на нем так безупречно, словно он в ней родился.

Игорь уверенно протянул красный паспорт. Пограничник взял документ, медленно пролистал его до нужной страницы и уставился в монитор компьютера. Прошла минута. Две. Пять.

Очередь позади Игоря, состоящая из уставших коммерсантов и дипломатов, начала недовольно переминаться с ноги на ногу.

– Цель визита в Биранскую Республику? – наконец произнес пограничник. Голос его звучал глухо через динамик внутренней связи, лишенный любых эмоций.

– Официальная командировка от телеканала «АНДР 24», – Игорь постарался улыбнуться своей фирменной телевизионной улыбкой. – Снимали репортаж для предвыборного эфира.

– Форма 7-Б на вывоз съемочного оборудования и форма 12 на командирование в страну с враждебным статусом.

Игорь выудил из внутреннего кармана пиджака стопку аккуратно сложенных листов с синими печатями и просунул их в узкую щель под стеклом. Пограничник принялся изучать их с такой тщательностью, будто искал в тексте зашифрованные послания.

– В маршрутном листе указано проживание в гостинице «Бир Аль Шарутим», – монотонно констатировал офицер, водя пальцем по строчкам. – Однако штамп о регистрации в Бир-Куце поставлен на два часа позже вашего прибытия в отель. Где вы находились эти два часа?

– Ужинали, – Игорь почувствовал, как воротник рубашки начинает неприятно давить на шею. – Мы просто зашли в кафе по дороге из аэропорта.

– С кем из граждан Биранской Республики вы вступали в неформальный контакт?

– Ни с кем. Мы заказали еду и ушли. Слушайте, офицер, я – ведущий вечерних новостей. Моя смена завтра в прямом эфире, меня ждет руководство. Вы наверняка видели меня по телевизору.

Пограничник медленно поднял глаза от бумаг. В его водянистом взгляде не дрогнуло ровным счетом ничего.

– По телевизору показывают фильмы про космос, гражданин Пельмешкин, но это не значит, что актеры умеют управлять ракетой, – сухо отчеканил он. – Закон о пересечении границы с недружественными государствами един для всех. Назовите адреса, которые вы посещали вне согласованного съемочного плана.

– Я же сказал, никаких адресов. Только промзона и центр, – голос Игоря потерял бархатистость и приобрел стальные, раздраженные нотки.

Позади кто-то тяжело вздохнул, звякнув тележкой.

– Молодой человек, вы можете отвечать быстрее? Люди домой хотят! – крикнул тучный мужчина из очереди.

– Тишину соблюдать, – не повышая голоса, но так, что очередь мгновенно заткнулась, произнес пограничник в микрофон. Затем он снова посмотрел на Игоря. – Гражданин Пельмешкин. У вас в паспорте есть отметка о покупке местной валюты в неофициальном обменном пункте.

– Это сдачу в кафе дали!

Начался бюрократический ад. Пограничник задавал вопросы по кругу. Он заставил Игоря вспомнить, на каком такси они ехали, какого цвета был автомобиль, о чем они говорили с водителем и почему у него на ботинках следы красной глины, если они не выезжали за пределы заасфальтированной столицы.

Игорь стоял перед окошком, чувствуя себя абсолютно голым. Вся его власть, вся его популярность, все связи его отца здесь, перед этим стеклом, превратились в пыль. Для государственной машины он был просто подозрительной единицей, вернувшейся с зараженной территории. Система, которую он защищал каждый вечер, сейчас методично и безжалостно просвечивала его самого.

Допрос длился ровно пятьдесят четыре минуты.

Наконец, пограничник снял трубку стационарного телефона, набрал короткий номер, тихо произнес несколько слов, выслушал ответ и положил трубку. Затем он взял печать, тяжело дыхнул на нее и с громким, как выстрел, стуком опустил на страницу паспорта.

– С возвращением в АНДР. Следующий!

Игорь выхватил паспорт и, не оглядываясь на ненавидящую его очередь, зашагал к выходу. Спина была мокрой.

В зоне выдачи багажа, прислонившись к пустой, уже остановившейся карусели, стояли его коллеги. Станко меланхолично допивал какую-то газировку ядовито-желтого цвета из пластиковой бутылки, а Марфуша листала журнал, громко хлопая пузырями жвачки.

Увидев Игоря, она демонстративно посмотрела на свои массивные наручные часы.

– Ну наконец-то. Я уже думала звонить Ахиломину, чтобы он срочно искал тебе замену. Решила, что ты прямо на границе попросил политического убежища в Бирании из-за их вкусного мяса.

– Очень смешно, – огрызнулся Игорь, поправляя съехавший галстук. – Вы как вообще прошли?

– Как профессионалы, – хмыкнул Станко, закидывая кофр на плечо. – А ты, звезда экрана, наверное, решил права покачать? Сказал ему, что ты – голос нации?

– Что-то вроде того, – мрачно признался Игорь.

– Ошибка новичка, – Марфуша похлопала его по плечу. – Здесь, Игорек, твое лицо на билбордах работает только до тех пор, пока ты не подходишь к кабинке пограничника. Для них мы все – потенциальные шпионы, пока не докажем обратное. Добро пожаловать домой. Поехали в телецентр. Нам еще твою помойку монтировать, чтобы успеть до выборов.

Игорь кивнул, направляясь к раздвижным стеклянным дверям аэропорта. На улице моросил мелкий майский дождь. За гранитными колоннами терминала гудел родной, отлаженный, как часовой механизм, город.

Арианск ждал свой вечерний эфир.

V

16 мая 2010 года. Шестая студия телецентра «АНДР 24».

Холодный воздух кондиционеров приятно холодил кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Игорь сидел за полированным столом, расправив плечи. Справа от него Аврора поправляла бумаги, сверяясь с последними пометками редактора. Она была спокойна, сосредоточена и слегка улыбалась – обычное рабочее настроение перед хорошим выпуском.

В наушнике сухо щелкнул голос Абиджана Ахиломина: – Готовность десять секунд. Суфлеры заряжены. Иннес, начинаешь ты. Дайте хорошую, праздничную картинку. Поехали.

Красный глаз центральной камеры вспыхнул. Зазвучали торжественные аккорды заставки.

– Слава АНДР! Здравствуйте, дорогие телезрители, – голос Авроры заполнил студию, ровный и приветливый. – Вы смотрите вечерний выпуск новостей. Сегодня шестнадцатое мая – день, который определит вектор развития нашей страны на ближайшие пять лет. И мы начинаем с главных событий этой недели.

Камера плавно переехала на Игоря. Зеленые буквы поползли по стеклу суфлера.

– В то время как наша республика демонстрирует уверенный экономический рост, за нашими южными рубежами ситуация продолжает стремительно ухудшаться, – Игорь произнес это безупречным, поставленным баритоном, не моргнув и глазом. – На днях наша съемочная группа вернулась из Бир-Куца, столицы Биранской Республики. То, что мы там увидели, не оставляет сомнений: милитаристский курс соседнего государства привел его к гуманитарной катастрофе.

На панорамном экране за их спинами появилась картинка. Игорь скосил глаза на контрольный монитор.

Марфуша поработала на славу. Цветокоррекция была уведена в пыльные, желто-серые тона. В кадре появилась та самая улица в промзоне. Камера Станко медленно скользнула по облезлой теплотрассе, задержалась на переполненном мусорном баке и выхватила плакат Бирана Бирановича. Новенькая больница из белого камня исчезла, словно её никогда и не существовало – только глухая кирпичная стена и безысходность.

– Инфраструктура Бир-Куца изношена до предела, – продолжал читать Игорь, идеально синхронизируясь с видеорядом. – Местные жители страдают от регулярных веерных отключений электричества и нехватки базовых продуктов. На улицах столицы доведенные до отчаяния старики вынуждены просить помощи у редких иностранцев.

На экране появился крупный план того самого дедушки с велосипедом. Бутылка с ледяной водой осталась за кадром. Зрители видели лишь глубокие морщины, выжженную солнцем кожу и протянутую дрожащую мозолистую руку на фоне проезжающего военного патруля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.