Андрей Жизлов
Рассвет начинается ночью

1

Стопка тетрадей выскользнула из рук и пёстрым веером рассыпалась по полу учительской.

– Да что же это за день такой? – воскликнула Ивета Прохазкова. Урок чешского в восьмом классе сегодня не задался – никак не могла сосредоточиться, не сумела удержать ребят в тонусе. Те, почувствовав неуверенность учительницы, стали шуметь, и Ивета сорвалась – накричала на Мартина Грдину, главного заводилу, а потом и на всех остальных. Тишина вернулась, но ритм урока был сломан, и она не сумела объяснить сложную тему так, чтобы понял каждый.

– Может быть, тебе не стоит сегодня ходить к Поленской? – предложила учительница химии, самая близкая подруга Иветы Алжбета Вацликова, присев рядом и помогая собрать тетради.

– Нет, – покачала головой Ивета. – Я и так уже откладываю, откладываю… И никому от моих откладываний не становится легче, а уж тем более Барче.

Учительница физики Марта Мациухова, коротко стриженная брюнетка, оторвалась от проверки контрольных и взглянула на Ивету.

– Ива, можно задать тебе вопрос?

Ивета внимательно посмотрела на Мациухову.

– Почему ты вцепилась в эту Поленскую? – спросила Марта. – Девочка со средними способностями, ничего особенного в ней нет. Кроме семейных и психологических проблем. И мы с ними не справимся, да и не обязаны справляться. Нам бы вот это осилить.

Мациухова приподняла стопку контрольных и помахала ею в воздухе.

– Марточка, извини, но насчёт Барчи ты ошибаешься, – возразила Ивета. – Это очень хорошая, способная девочка. Её беда как раз в том, что в неё никто не верит – ни мы, ни она сама, ни родители. Хотя какие там родители – отца она и не видела никогда.

– Зато отчимов хоть отбавляй, – впрыснула яду Мациухова. – И хочется тебе после рабочего дня идти куда-то, разговаривать… Ты надеешься, что после твоей проповеди они завяжут с выпивкой и станут примером для всех семей в Кладно?

– Марточка, я не священник и не читаю проповеди. И мужчины Поленской мне безразличны, для них Барча – чужая. Но я никогда не поверю, что мать может быть полностью равнодушна к своему ребёнку.

– Сколько тебе лет, Ива? – усмехнулась Мациухова.

– Тридцать два, как и тебе.

– В нашем возрасте быть такими наивными уже вредно. Если бы родителям было не наплевать на своих детей, в Чехии не было бы ни детдомов, ни беспризорников…

– Стоп, Марта, перестань! – воскликнула Ивета. – Я уже всё решила. Я ведь своим визитом к Поленской никому не сделаю ничего плохого. А вдруг поможет?

– Да я буду только рада, – согласилась Мациухова. – Слушай, может быть, возьмёшь с собой кого-нибудь? Хотя бы Беранека? Кто знает, что у них там за обстановка дома… Может, похлеще, чем у цыган в том Мосте в Ханове¹.

– Кстати, Марта дело говорит, – согласилась Вацликова. – Тебе так будет безопаснее. И спокойнее.

– Да? – встрепенулась Ивета и пожала плечами. – Я примерно знаю от Барчи, как они живут. Не думаю, что всё так плохо…

В спортзале семиклассники играли в волейбол под аккомпанемент свистков учителя Беранека, почти двухметрового блондина, в которого влюблялись не только старшеклассницы, но и даже некоторые учительницы.

– Пан Беранек! – позвала Ивета из дверей.

Физрук встрепенулся и, показав жестом, чтобы продолжали игру без него, подбежал к Ивете.

– Что стряслось? – спросил Беранек.

– Послушай, Богуслав, мне вечером не помешала бы твоя поддержка… – замялась она.

– Да? Ты какая-то встревоженная сегодня, – Беранек пристально взглянул на Ивету. – Хочешь, пойдём вечером в «Летну», заодно и расскажешь про свои дела…

– Нет, Богуслав, – поморщилась Ивета, – я сегодня иду домой к Барче Поленской из пятого класса, разговаривать с её родителями. Не знаю, в курсе ли ты, но семья у неё неблагополучная, пьющая. Мог бы ты пойти вместе со мной?

Беранек хлопнул себя по лбу так, что его скверные актёрские способности не оценили бы даже в школьном театре.

– Ой, Ивета, послушай, совсем забыл… У нас же соревнования! Так бы я с удовольствием, правда… Может, завтра? – физрук почесал затылок.

– А, ну если соревнования, то ладно. Извини, – Ивета не стала дожидаться, что ещё выдумает Беранек, и вернулась в учительскую.

– Ну что там? – поинтересовалась Вацликова.

Ивета махнула рукой.

– Понятно, – протянула Алжбета.

– А что твой Мирек? – спросила Мациухова.

– А что Мирек? Он же не учитель! – возразила Ивета. – И потом, он на работе…

– Зато учитель ты и тебе нужна защита. Разве не для этого существуют мужья? – парировала Марта.

– Ну… Можно попробовать, – задумчиво произнесла Ивета и, вынув телефон из сумочки, вышла в коридор.

– Бетушка, кажется, у Ивы нелады с мужем? – вкрадчиво спросила Мациухова.

– С чего ты взяла? – Вацликова не оторвалась от ежедневника.

– Раньше, когда только вышла замуж, она не выбегала из учительской, чтобы с ним поговорить. А в последнее время всегда только так и случается. Не знаешь, в чём там дело?

– Не замечала раньше. И не знаю, – ответила Вацликова.

И дважды соврала.

Ивета поднялась на второй этаж и пристроилась в уголке, между дверью в школьную лабораторию и кадкой, в которой раскинулся фикус.

– Просим…

– Мирек!

– Да, я слушаю тебя. Что такое?

– Ты, наверное, очень занят, да?

– Ну день же на дворе – понятное дело, занят. Давай, только быстро.

– Во сколько ты освободишься?

– Откуда я могу знать? Как закончим сегодняшнюю работу, так и освободимся. Мы же строим, а не штаны в конторе просиживаем.

– Послушай, Мирек, мне очень понадобится твоя помощь сегодня вечером. Я пойду к родителям одной нашей ученицы, и мне нужно, чтобы ты пошёл со мной.

– Ивета, ну что за глупости? Я там зачем?

– Понимаешь, это неблагополучная семья. С тобой мне было бы спокойнее. Тебе ничего не надо делать. Просто сходишь со мной в качестве поддержки.

– Ты опять занимаешься благотворительностью? Для чего тебе идти к этим людям?

– Ну как для чего… Девочка растёт в такой семье… Она очень способная. Это Барча Поленская, я же рассказывала тебе!

– Не помню никакую Барчу. Ивета, выкинь эту ерунду из головы. Всем не поможешь. Иди лучше вечером домой. Чем бродить по чужим квартирам, приготовь что-нибудь вкусное. Не хочется третий день подряд лопать рис – так и в китайца можно превратиться. Всё, не могу больше говорить, работа, – Мирек положил трубку.

Вечером Ивета решила сначала заглянуть в магазин, чтобы купить что-то на ужин, а уже потом отправиться к Поленской. Блуждая между стеллажей в светящемся аквариуме «Лидла»² на Американской улице, она чувствовала себя виноватой. Разве Мирек не прав? Вместо того чтобы сражаться с воздушными мельницами, заниматься с отстающими учениками, проводить внеклассные занятия, она могла бы больше внимания уделять дому и мужу.

Мирослав работает мастером в строительной компании, ни свет ни заря его на Водаренской улице подбирает автобус и везёт хорошо если куда-нибудь недалеко, в Слани или Гостивицы, но бывает, что объект, который возводит фирма, находится у немецкой границы. Естественно, он сильно устаёт, и Ивета делает всё, чтобы обеспечить мужу комфорт. Она вскакивает в пятом часу, готовит завтрак, провожает Мирека, снова ложится в остывшую кровать и, как только сон снова начинает прилипать невесомой сахарной ватой, вздрагивает от пронзительного зуммера будильника. Впрочем, если Ивета не успевает с учительскими делами, она обходится без этого сеанса повторной дрёмы: как только за спиной Мирека щёлкает замок, подходит к столу, вздыхает и берётся за тетради или включает компьютер. А вечером хлопот хватает: маленькая квартирка в старом доме на улице Генерала Пики, где по будням почти целый день никого не бывает, отбирает уйму времени. Здесь помыть, тут почистить, это постирать и, конечно, приготовить ужин. Разумеется, покупка продуктов – тоже Иветина забота, ну и что в этом такого: странно было бы заставлять Мирека, отработавшего целый день или на холоде, или на жаре, или под дождём, ещё и таскать пакеты. К тому же тогда Ивета не успевала бы ничего приготовить: Мирослав часто возвращается поздно – пока это автобус со строителями дотащится до Кладно из Пльзеня или Хомутова… Порой Мирек приезжает раньше и успевает заскочить вечером в пивную. Ивете это не нравится, но она понимает: человеку нужен отдых. Он же не напивается допьяна, в конце концов, не скандалит и не срывает на ней злобу. Почти никогда.

Мирек не любит остывшей и однообразной еды. Она старается готовить что-то новое каждый день. Он не всегда берёт трубку вечером, и Ивета не знает, во сколько его ждать. Она проверяет тетрадки и занимается чем-нибудь по дому, а потом снова идёт разогревать ужин. «Ты себя загоняешь», – твердит ей Вацликова. «Ты себя не уважаешь», – вторит ей Мациухова. Ивета не слушает ни одну, ни другую – Алжбета не замужем, Марта второй раз в разводе, откуда им знать о семейном счастье?

Она любит захлёбывающийся пульс нечастых счастливых ночей. Она любит, когда он улыбается ей – немного покровительственно, чуть-чуть свысока, это в нём всегда было, это взгляд сильного мужчины. Она любит редкие субботы, когда они выбираются в Прагу, бродят по Петршинским или Летенским садам.

Мирек не называет её принцессой – как называл папа, когда в детстве они гуляли там же, в окрестностях Пражского Града. Иногда, засыпая под храп мужа, она думает, что семейная жизнь получилась совсем не такой, какой представлялась. Что она скорее уж Золушка, чем принцесса.

Ивета думает: что же будет, когда они всё-таки купят новую квартиру в Праге? Впору заводить домработницу. Хотя нет – она обязательно справится сама.

Ивета думает: что же будет, когда у них всё-таки появится ребёнок? Имена выбрали ещё до свадьбы – мальчика назовут Домиником, а девочку Аделой.

Ивета думает: интересно, Мирек помнит эти имена?

Дом номер 1963 по Водаренской улице, в котором живёт пятиклассница Барбора Поленская, выходит окнами на автостоянку. Он выглядит мрачно – современные дома в их районе Крочеглавы выкрашены в яркие цвета: шафрановый, морковный, лаймовый, – а старые так и остались сероватыми, коричневатыми, желтоватыми.

В классе, где учится Барбора, Ивета преподаёт с сентября. Тихая и нелюдимая девочка, которая общалась разве что с парой одноклассниц, пробудила в ней необъяснимую пронзительную жалость. Видимо, Барбора это почувствовала и прониклась доверием к учительнице. Они стали часто общаться после уроков. Ивета рассказывала о своём детстве, о родителях, о том, как училась в школе и университете, даже что-то из семейной жизни. Выяснила, что детство у Барборы, мягко говоря, несладкое – дома вечно пьют, ругаются, и до ребёнка мало дела. Неудивительно, что это породило кучу комплексов – вплоть до того, что Барбора впадала в панику, отвечая у доски. У большинства учителей это вызывало непонимание и даже раздражение. Они замечали, что письменные работы у Поленской значительно лучше устных ответов, но или думали, что она списывает, или не думали вообще ничего, не желая разбираться в этом. Естественно, в дневнике Барборы единицы и двойки контрастно чередовались с четвёрками и пятёрками³. Но постепенно ситуация начала меняться. Поленская теперь знала, что учительница Прохазкова не осудит её за ошибку, не засмеёт, не обидит, и чувствовала себя увереннее на её уроках. Она старательно готовила задания, чтобы не разочаровать любимую учительницу, и по чешскому и английскому, которые преподавала Ивета, оказалась в числе лучших. По чуть-чуть стала меняться ситуация и с другими предметами. Но Ивета понимала: в одиночку, без поддержки матери, развеять все страхи Барборы не получится. В квартире у Поленских, судя по всему, редким был день, когда не пахло дешёвым белым вином из пластиковых бутылок и бесконечными скандалами. Поэтому Ивета решила поговорить с Поленской-старшей. Ни предупреждать о своём визите, ни готовить пылкие речи не стала – пусть всё будет как будет.

Ивета покачала головой, увидев над входом в подъезд идеалистический барельеф времён социализма, изображавший мать и ребёнка. Держа в левой руке лидловский пакет с покупками, правой она не без труда открыла тугую дверь и шагнула внутрь. В подъезде припахивало сыростью и жареным мясом.

Вот и квартира Поленских на втором этаже. Ивета нажала на чёрную кнопку старого звонка.

Через пять секунд замок щёлкнул, и дверь отворилась. На пороге стояла Барбора. Увидев учительницу Прохазкову, она округлила глаза.

– Ивета? – недоумённо спросила Барбора. Учительница наедине разрешала называть её по имени.

Ивета улыбнулась.

– Ещё раз здравствуй, Барча. Позволишь войти?

– Входите, конечно, – Барбора сделала шаг назад и обернулась на дверь в комнату, из которой доносился утробный храп. Девочка метнулась в сторону и захлопнула её.

– Кто там, Бара? – раздалось из-за двери ванной.

– Мама, это наша учительница Прохазкова пришла! – объявила Барбора и юркнула в спальню.

– Какая ещё учительница? – недовольно отозвался голос.

Дверь ванной распахнулась. Мокрые красные руки Клара Поленская держала перед собой пальцами вверх, как хирург в операционной, чтобы мыльная пена не пачкала застиранный синий халат, изукрашенный огненными петухами. Вместо этого белёсые капли падали на пол. Растрёпанные волосы Клары были кое-как перехвачены фиолетовой канцелярской резинкой. Судя по всему, этот вечер в семье Поленских был посвящён стирке.

– Здравствуйте, пани учительница, – проговорила Клара хрипловатым голосом. – Что случилось? Что она натворила?

– Здравствуйте, пани Поленская. Не переживайте, ничего плохого Барбора не сделала. Я преподаю в её классе чешский и английский и могу вам сказать, что ваша дочка в последнее время делает успехи.

– А, – равнодушно ответила Клара, – вы пришли её похвалить?

– Отчасти да. И ещё я хотела бы с вами поговорить. Если не против…

– Ну так-то я не против, конечно, но у меня дела, как видите. А помочь-то некому! Я ей, между прочим, говорю: приходи из школы пораньше, учись готовить, занимайся домом. Помогай матери! – Поленская-старшая повысила голос, так чтобы Барбора слышала. – Нет – то на своих кружках, то ещё где-нибудь шляется. Скажешь ей – огрызается. Характер появился в последнее время, смотри ты! А вы о чём поговорить-то хотели? Почему не предупредили? Или вы с этими заодно… из социалки?..

– Нет, я ни с кем не заодно, пани Поленская, – поспешила откреститься Ивета, знавшая по рассказам Барборы, что визиты соцработников ненадолго, но всё-таки возвращают Клару к более-менее трезвой жизни. – Я к вам пришла просто как к человеку, как к женщине…

Клара поморщилась и вытерла руки о полы халата, который поначалу так берегла от мыльных капель.

– Опять эти ваши псалмы слушать! – раздражённо сказала она.

Дверь гостиной открылась, и на пороге возник всклокоченный полноватый мужчина с недельной щетиной, в несвежей красной футболке и спортивных штанах. Он был на две головы выше Иветы, и она невольно отступила вглубь коридора.

– Это что, у нас гости, а? – пророкотал мужчина, потёр заспанные глаза, оскалился, продемонстрировав жёлтые зубы, и оценивающе уставился на Ивету. – Как вас зовут, пани?

– Тебе какое дело? – злобно отозвалась Клара. – Ты чего выперся? К тебе, что ли, пришли?

– А что такое-то? – недовольно ответил мужчина, но, увидев в руке Иветы магазинный пакет, переменился в лице. – Вы, пани, проходите на кухню, чего в дверях стоять?

– Ты тут чего распоряжаешься? – задиристо поинтересовалась Клара. – Глава семьи, что ли? – она подступила к мужчине почти вплотную.

– А что, не глава? – запальчиво возразил здоровяк.

– Не стыдно тебе перед людьми?! Продрал глаза, пьяница? – атаковала Клара. – Никакой помощи! Давай скидывай футболку, вся в грязи, стирать буду!

Мужчина послушно принялся стягивать её прямо в коридоре.

– Да не здесь, идиот! – закричала Клара, распахнула дверь ванной и проворно втолкнула туда мужчину. – Ну, что стоите смотрите? – буркнула она Ивете. – Идите правда на кухню. Только там не очень убрано… Да можете не разуваться. И пакет тут оставьте, не тронет его никто, – добавила она, видя, как гостья стала снимать туфли. Ивета молча поблагодарила за это великодушие – пол в квартире был не очень чистым.

Но и кухня была ему под стать. Кастрюли и коробки громоздились где попало – на полках, на холодильнике, на обшарпанном буфете. Пакеты из супермаркета, ютившиеся у газовой плиты, были переполнены мусором, а пепельница на подоконнике – окурками. Стайка бутылок под столом давала понять, почему кухня пропиталась слащавым ханыжным запахом: его Ивета порой улавливала и от одежды, в которой Барбора приходила в школу.

– Садитесь сюда, – Клара указала на стул. – Угостить вас нечем – некогда было готовить. Работаю на фабрике, а от этого пьяницы, как видите, никакой помощи не дождёшься.

– Это ваш муж? – робко поинтересовалась Ивета.

Клара усмехнулась.

– Ну вроде того, – констатировала она. – Так чего вы хотели-то?

– Клара, – Ивета расстегнула и застегнула ремешок золотистых часиков. – Вы меня послушайте, пожалуйста.

– Сейчас, – перебила Клара. – Бара! Бара! – закричала она.

Барбора бесшумно появилась на пороге кухни.

– Иди вынеси мусор, хоть немного помоги матери! Раз уж от отца никакой помощи.

Не говоря ни слова, Барбора, бросив взгляд на Ивету, покорно схватила пакеты и ушла в прихожую собираться.

– Так, ну давайте, что вы тянете? – сказала Клара.

– Клара, я пришла к вам поговорить о Барче, – начала Ивета. – В последнее время она показывает хорошие результаты в учёбе. Но я хочу сказать вам о психологическом состоянии Барчи. И хочу попросить вас более чутко относиться к ней. Дело в том, что она очень стеснительная, опасается людей, тяжело с ними сходится. Она боялась даже отвечать у доски…

– Ну а я-то что могу сделать? Разве не школа должна этому учить? Боится… Мало ли чего она боится! Наказывайте, а я ей ещё дома поддам – разом всё освоит!

– Нет, нет, Клара, я совсем не о том. К счастью, этот страх понемногу проходит. Но сейчас очень важный период учёбы, новая ступень. Пройдёт чуть-чуть времени – и начнётся взросление, переходный возраст. В этот период любая психологическая проблема может надломить Барчу, испортить ей жизнь. Обещаю вам: я сделаю всё, чтобы она училась как можно лучше, чтобы чувствовала себя хорошо. Но и вы сделайте это, пожалуйста.

– Ну понятно, опять нравоучения, – сморщилась Клара. – Вы бы лучше поучили жизни Пепика Поленского, который сделал девочку, а я теперь тяну её в одиночку одиннадцать лет… А то он живёт, наверное, в своём Либерце и в ус не дует. Наверняка живёт, такие ведь не дохнут…

– Клара, извините, вы немного не о том… – попыталась вернуть разговор в нужное русло Ивета.

– Не о том… Вы замужем? – Клара тяжёлым взглядом посмотрела Ивете в глаза. В более ярком, чем в прихожей, электрическом свете та увидела и мешки под глазами, и глянцеватую, с нездоровым лиловым оттенком кожу на скулах – признак пьющего человека.

– Замужем.

– Счастливы, наверное, да?

– Когда как, – честно ответила Ивета.

Клара покачала головой и состроила недоверчивую гримасу.

– Ну ладно, давайте заканчивать, некогда… Что вы хотите-то всё-таки?

– Я хочу, чтобы вы любили Барчу, – выпалила Ивета.

– А я её что, не люблю? Она что, не одета, не обута, тетрадок у неё нет? Обстирываю её, кормлю!

– Это всё правильно, это всё хорошо, Клара! – Ивета сложила руки, будто в молитве. – Разве я что-то говорю против этого? Но, понимаете… Я вижу в ней страх. Как будто она боится возвращаться домой каждый вечер.

Клара внезапно рассмеялась, потом закашлялась, вытащила из кармана пачку «Спарты», вынула сигарету, ширкнула зажигалкой и закурила.

– Вы, наверное, из хорошей семьи, из начальников? – спросила она с усмешкой.

– Нет. Отец у меня шахтёр, мама двадцать лет проработала швеёй на текстильном комбинате.

– А у меня отец – пьяница и тюремщик. Лупил меня смертным боем за каждую мелочь. И мать тоже бил. Ненавидела я его. Было дело, подкрадывалась к нему с ножиком, пока спит… – Клара затянулась и выпустила дым. – И мужики мои все такие же твари. И этот тоже… – она махнула в сторону ванной, в которой раздавались недвусмысленные утробные звуки вперемежку с плеском воды. – Сделайте ей хорошо… А мне-то кто-нибудь когда-нибудь хорошо сделает? – вскрикнула Клара.

В приторном, тяжёлом кухонном воздухе повисла пауза.

– Неужели вы хотите Барче такой же судьбы? – тихо спросила Ивета.

Клара жадно, до горящего пепла, затянулась «Спартой».

– Какая вырастет, такая и вырастет, – так же тихо, но жёстко ответила она, глядя в кухонное окно.

В проёме двери появился всё тот же здоровяк, сменивший прежнюю футболку на другую, белую, с дыркой на левом плече. На его лице возникло недоумение.

– А вы что, пани, не принесли ничего? Кто же так в гости ходит… – сказал он, увидев пустой стол.

Клара со злобой посмотрела на него.

– Уйди отсюда, – угрожающе проговорила она. Здоровяк скрылся. – И вам, наверное, пора домой. Муж небось ждёт, – прибавила Клара, и Ивете послышалась издевательская нотка.

Ей стало противно, и за нежелание продолжать разговор она была почти благодарна.

– Простите. Всего доброго, – пробормотала Ивета, простучала каблучками к двери и, не оборачиваясь, закрыла её за спиной. Выскочив из подъезда, она столкнулась с Барборой, которая выбросила мусор и возвращалась домой. Ивета смотрела на неё и не знала, какие слова найти. Вместо слов она обняла девочку, и та тоже сомкнула тоненькие руки на талии любимой учительницы. Так они простояли с полминуты.

– Вы не переживайте, Ивета, – проговорила Барбора. – У нас на самом деле не всё так плохо… Не всегда…

– Барча, если понадобится, ты мне, пожалуйста, звони, – попросила Ивета. – В любое время, хоть ночью. Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.

Ивета погладила Барбору по тёмным волосам, которые трепал беспокойный весенний ветер, и, поняв, что сейчас расплачется, отвернулась, перебежала пешеходный переход, а когда оглянулась, чтобы помахать девочке рукой, у подъезда уже никого не было.

– Опять рис… – вздохнул Мирослав, усаживаясь за стол.

– Извини, Мирек, так получилось. Я забыла пакет с продуктами у них в квартире, – Ивета выглядела смущённой и огорчённой.

– У кого? – поинтересовался Мирослав.

– Я же звонила тебе сегодня и говорила. Я была дома у своей ученицы.

– Пошла всё-таки, – с недовольством произнёс Мирослав. – Ну и как? Спасла сиротку?

– Ничего у меня не вышло, – развела руками Ивета.

– Я и не сомневался, – ухмыльнулся Мирослав. – Всё это никому не нужная ерунда, на которую ты тратишь силы, нервы и время.

– А что не ерунда? – сверкнула зелёными льдинками Ивета.

– Вот это вот не ерунда, – он указал в тарелку. – Вот тоже не ерунда, – Мирослав обвёл вилкой кухню. – Наш дом и наша семья – не ерунда. А работа – чтобы деньги получать, и всё. Наверняка все ваши учительницы считают так же.

– Я – не все, – насупилась Ивета.

– Заметно. Я тоже не все, но что-то ты об этом забываешь.

– Зачем ты так говоришь, Мирек? Разве я делаю что-то не так?

– Слушай, а может быть, тебе бросить школу?

– Зачем? – удивилась Ивета.

– Затем, что я хочу, чтобы моя жена не была матерью Терезой⁴, которая помогает больным и убогим. Хорошо, что ты хоть бездомных кошечек домой не приносишь. А денег нам хватит и без твоей зарплаты. Будешь заниматься хозяйством. Найдёшь себе какое-нибудь дело без этих благотворительных акций – вышивать станешь, к примеру, или фонарики из бумаги мастерить.

Ивета замолчала, прежде чем сказать слова, которые уже давно отрепетировала и держала в уме до нового упрёка.

– Мирек… – начала она.

– Что? – насторожился он.

Ивета опустила глаза в стол.

– Я готова уйти из школы.

– Ну вот, наконец-то, – осклабился Мирослав.

– Только давай заведём ребёнка, пожалуйста? – произнесла Ивета и осторожно взглянула на мужа.

– Опять та же пластинка, – он раздражённо положил на стол вилку, которая всё ещё оставалась чистой. – Не ставь её хотя бы так часто!

– Ну почему! – воскликнула Ивета.

– Потому что мы заведём ребёнка, когда в Прагу переедем.

– Всё никак не переедем…

– А, вон оно что! – взвился Мирослав. – Мы, между прочим, с моей зарплаты копим первый взнос на ипотеку – и что я слышу? Ты только попрекаешь меня и шантажируешь! Может, ещё и развода потребуешь, если я не соглашусь на ребёнка?

– Мирек, ну не говори так, прошу тебя! – Ивета умоляюще посмотрела на мужа. – Просто понимаешь, мне уже тридцать два…

– Успеем. И не в таком возрасте рожают. Вон твоя сестра два года назад родила – и ничего.

– Так ведь у Каролинки это второй ребёнок… – робко возразила Ивета.

– Всё! Говорить больше не о чем, – отрезал Мирослав. – И вообще я устал и… честно говоря, сегодня не голодный. Спасибо.

Мирослав поднялся и ушёл в гостиную. Ивета осталась на кухне наедине с остывающим рисом, а ещё досадой, которой было так много, что казалось, будто сердце сейчас разорвётся на кусочки. Просидев так минуту, она поднялась со стула, открыла дверцу шкафа. На полке рядом с пакетом муки стояла початая бутылка «Судличковой». Ивета обхватила прохладное стекло, поставила бутылку на стол, вынула из шкафчика прозрачный зелёный стакан, наполнила на треть и, помедлив секунду, влила сливовицу в рот. Но горло будто свело спазмом, и Ивета выплюнула жгучую жидкость в раковину. Она поставила бутылку обратно в шкаф, прополоскала стакан и выпила воды из-под крана. Ей хотелось захныкать и чтобы кто-нибудь большой и добрый пожалел и успокоил. Но большого и доброго рядом не было, в гостиной бормотал телевизор, а слёзы тихонько катились и капали.

2

– Так что все эти американские фильмы про апокалипсис – дерьмо! Если инопланетяне прилетят на Землю, они будут добрыми ангелоподобными существами и нас всех спасут, – авторитетно заявил фотокорреспондент Лубош Полачек. Час назад он принёс сотню снимков с новой выставки в историческом музее, не спеша обработал, выложил на сайт и теперь занялся любимым делом – философствованием. Солнечная мартовская пятница шла на закат, и вся редакция газеты «Кладненские новины» жила предвкушением грядущих выходных. Ну, конечно, за исключением тех, кому по графику в субботу и воскресенье выпало дежурить на сайте. Корреспондент Ян Планичка среди них не значился – он дежурил как раз сегодня, а между делом с интересом слушал рассуждения Полачека. Вот уже запланированы новости на вечер – они накормят вечно голодного читателя, пока журналисты будут отдыхать.

Дверь кабинета отворилась – и на пороге появился водитель Михалец. От его очков на стене плясали солнечные зайчики, а по лицу блуждала нервная улыбка.

– Ну что? Наверное, домой уже собираетесь? – проговорил он с тревожащей интригой.

– Кажется, инопланетяне всё-таки прилетели, – почувствовал неладное Ян. Через секунду вместо гуманоидов в кабинет влетела заместитель главного редактора Бланка Гержманкова.

– Как же хорошо, что вы не ушли! – воскликнула она. – О, и пан Михалец здесь! Отлично! Слушайте, мне безумно стыдно, но прямо сейчас надо ехать в Челеховицы. Там у фермера погибла свинья…

– И нашу газету пригласили присутствовать на церемонии прощания? – съязвил Ян.

Бланка шутку не оценила и нахмурилась.

– Ну чего тут смешного, у них там подозревают африканскую чуму! В Либерце, говорят, тысячи свиней пускают под нож, вот и до нас добралось! Лубош, вам сразу скажу на всякий случай, потому что знаю вашу мнительность: это не заразно, это чума свиней, а не людей, мясо больных животных даже можно есть, я специально для вас узнавала!

– Доверяй, но проверяй! – прищурился сухопарый Михалец. – Теперь Лубош, пока не попробует, не успокоится.

– Кому всё слать-то? – произнёс Ян и, вздохнув, начал собираться в путь.

– Мне, кому же ещё, – вздохнула в ответ Бланка. – Лубош, наснимайте, пожалуйста, там свиней… Только живых! От ваших снимков дохлых бобров в Доксах полгорода до сих пор под впечатлением.

Полачек взвалил на плечо лямку кофра с фотоаппаратом.

– Ничего, вот прилетят инопланетяне – и будут за нас работать по вечерам и выходным… – сказал он и шагнул к выходу из кабинета.

Добравшись до Челеховиц, больше ждали, чем делали дела. Редакционную «Фабию» за ворота фермы сначала не пустили, сославшись на карантин, – так и приходилось перекрикиваться, будто с одного берега реки на другой. Но потом суровый пузатый мужик в резиновых сапогах к тихому негодованию Михальца облил машину какой-то мутной жидкостью и разрешающе махнул рукой. Правда, фермера на месте всё равно не оказалось – сказали, что уехал в Прагу в лабораторию. Дозвониться до него было невозможно, а никто из работников ничего не знал.

Полачек от скуки нащёлкал портфолио чуть ли не для каждой свиньи в хозяйстве, Михалец нервно курил и сетовал на то, что друзья в «Старокладенском пивоваре» его сегодня уже наверняка не дождутся. А Ян то безуспешно набирал номер фермера, то звонил Бланке, то просто сидел, глядя за линию горизонта. Где-то там, в Кладно, на улице Бенешовской стоит десятиэтажный дом, в котором живут они со Зденкой.

Ян гадал: каким будет сегодняшний вечер? Как закончилась встреча Зденки в Дрездене с каким-то очередным неведомым ему арт-директором? От этого, в конце концов, зависит и его спокойствие – когда проекты творческого бюро, в котором работала Зденка, прогорали, она приезжала домой в таком состоянии, что при любом прикосновении била электричеством. Но и когда получалось наоборот, тоже было нелегко: жена превращалась в радостно слепящую лампочку на сто ватт, от которой хотелось спрятаться в тёмный угол. Уже три года, с момента знакомства со Зденкой, Ян летает на этих безумных качелях безо всякой надежды на то, что когда-нибудь станет проще.

В том, что их свела судьба, была виновата газета. В Кладно пылал жаркий июнь, и главный редактор Штефан Ржига, видя, что наступает мёртвый информационный сезон, хватался за каждый никчёмный пресс-релиз, как за волшебную таблетку. Так Ян оказался в Кладненском замке, где презентовало свои проекты пражское арт-бюро «Семантика». Культурой в «Кладненских новинах» занималась Агата Фиалова, но тогда она отдыхала в Макарске. Никто, кроме Ржиги, на эту информационную приманку не клюнул, и Ян в отсутствие коллег, с которыми можно было бы перекинуться хоть одним словом, страдал на последнем ряду, силясь сложить воедино все эти «нарративы», «культурные коды» и «манифестации смыслов», о которых так увлечённо говорили сменявшие друг друга культурологи, искусствоведы и прочие просвещённые люди. Ситуацию скрашивал только шведский стол, к которому то и дело подходили утомлённые слушатели и спускавшиеся с импровизированной сцены выступающие.

– Простите, вы из газеты, да? – раздался вдруг за спиной мягкий, вкрадчивый голос. Так наверняка разговаривали бы кошки, если бы знали человеческий язык.

Ян обернулся и увидел улыбающуюся девушку в белом платье с короткими рукавами. Голубые глаза в окружении весёлых морщинок контрастировали с каштановым каре. Он кивнул и быстро дожевал бутерброд с ветчиной и огурцом.

– Да, я из газеты. Из «Кладненских новин». Ян Планичка меня зовут.

– Как замечательно! – воскликнула она и протянула несколько листков с текстом. – Вот релиз!

– Спасибо, – ответил Ян.

– Хорошего вам дня! – пожелала девушка и упорхнула так же быстро, как и появилась.

Релиз был написан примерно тем же языком, на котором говорили люди, выступавшие на этом сомнительном мероприятии. Но в конце был номер телефона, по которому предлагалось звонить в случае затруднений, и подпись – «магистр искусств Зденка Каванова».

На следующий день, мучительно стараясь соединить всё услышанное в замке в более-менее удобоваримый текст, Ян набрал номер магистра Кавановой и убедился, что это и есть та самая девушка с кошачьим голосом. Её речь наполовину состояла из восклицательных и вопросительных знаков. Когда полчаса разговора было позади, Ян вывел закономерность: если Зденка начинает фразу со слов «ну это же очень просто!», дальше ничего не будет понятно.

– Хорошо, я сейчас приеду к вам в редакцию! – воскликнула отчаявшаяся, но не сломленная магистр Каванова. – Ждите через полчаса!

В обозначенный срок нагруженная распечатками и репродукциями Зденка перешагнула порог его кабинета. Они проговорили до самого вечера, а потом… Потом были ещё звонки, а после – встречи, свидания, потом альбомы с немыслимыми инсталляциями и авангардными картинами стали копиться у него в книжном шкафу, а вещи Зденки – в платяном. Туда же вскоре повесили и алое свадебное платье.

Яну нравилась её эмоциональность, оригинальность, её почти детская реакция на обыденные вещи, даже на погоду, её спонтанность и лёгкость, которой он сам, несмотря на профессию, не отличался. Труднее приходилось, когда Зденка чем-то огорчалась. От её слёз и криков деваться было некуда, а попытки Яна утешить наталкивались на реакции в духе «ты ничего не понимаешь!». Когда же Ян уходил в сторону, чтобы Зденка сама переварила своё расстройство, затем получал упрёки в том, что невнимателен к ней. Но тучи рассеивались, и снова становилось солнечно.

Дела у арт-бюро «Семантика», в котором Зденка Планичкова вскоре доросла до заместителя директора, шли в гору. Прага, Вена, Дрезден, Берлин, Лейпциг, Линц, Зелёна Гура – карта Восточной и Центральной Европы, которую Зденка повесила на стену в прихожей, ершилась цветными гвоздиками: так она отмечала места выставок, к которым приложила руку.

Карьера Зденки складывалась прекрасно, а их семейная жизнь – нет. Оказалось, что эмоции почти всегда опережают её разум. Там, где другие женщины добивались своего лаской, слабостью и безвредным обманом, она давила, упрекала, переходила на крик и слёзы. Домашние дела Зденка делала через силу, с надрывом, вынуждая Яна самому браться за них. И он брался – сначала для того, чтобы позаботиться о жене, а потом – чтобы избежать очередного выяснения отношений.

Однажды, когда Зденка уехала то ли читать лекции, то ли договариваться о выставке во Вроцлав, он вдруг поймал себя на мысли, что без неё ему комфортнее, чем с ней. Яну не понравилась эта мысль, но она была правдивой. Он представлял семейную жизнь иначе, с негромкими точками и запятыми вместо надрывных восклицательных и вопросительных знаков.

В прошлом году Зденка уломала Яна поехать вместе в Прагу на предрождественскую встречу её арт-бюро. Всё оказалось похоже на банальный офисный корпоратив, только с более высокомерными лицами и высокопарными тостами. Здесь Ян увидел жену в её естественной среде обитания. Как шустрая аквариумная рыбка, она возникала то в одном, то в другом месте скупо освещённого столичного лофта на Бржевнове, болтала, смеялась, танцевала. Ян сидел в углу и потягивал пиво, а Зденка как будто забыла о нём, больше предпочитая общество директора арт-бюро пана Пеканки – стереотипного стареющего подростка в обтягивающем ультрамариновом костюме и пёстром шейном платке. Когда Ян вышел на морозный воздух, в его душе шипел коктейль из ревности и отвращения. Немного постояв, он двинулся через автостоянку к громадине Страговского стадиона, когда-то собиравшего сотни тысяч зрителей, а теперь никому не нужного. Хруст снега под ногами умиротворял Яна, а быстрый шаг успокаивал нервы. Когда он дважды обошёл стадион вокруг, в кармане зазвонил телефон.

– Ты куда пропал?! – Зденка пыталась перекричать музыку.

– Я тут, недалеко. Вышел подышать зимним воздухом, – ответил Ян.

– Возвращайся к нам! А то пан Пеканка интересуется, почему тебя нет…

Ян нажал отбой и едва удержался от того, чтобы метнуть телефон в стену стадиона. Пан Пеканка, значит, интересуется… А пани Планичковой всё равно?

Он не вернулся в ресторан, прождал Зденку на улице до часу ночи. В такси до Кладно они ехали молча, а когда уже готовились так же безмолвно лечь спать, Зденка прошипела:

– Ты поступил эгоистично!

– Нет, я поступил по-идиотски – когда согласился ехать на эту тусовку! – со злобой ответил Ян. – Рад, что тебе было весело. Мне весело не было.

– А ты не умеешь веселиться! При этом хочешь, чтобы всё вертелось вокруг тебя. Ты думаешь только о себе! – Зденка хлопнула ладонями по одеялу. – Это был праздник, а ты мне его испортил!

Ян возмутился.

– Испортил? Я два часа блуждал по Страгову, пока ты там не отходила от своего пана Пеканки! Разве что не целовала его! – выкрикнул он.

– И что?

– И всё! Представляю, что за идиллия у вас с ним, пока вы ездите по Берлинам и Братиславам!

Зденка расхохоталась.

– У кого-то ещё вино не выветрилось, да? – спросил Ян, исподлобья глядя на жену. – Я сказал что-то смешное?

– Да нет, никто не перебрал. Как бы тебе сказать… У нас с паном Пеканкой не может быть идиллии! У него… у него другие интересы! – она снова захохотала и вдруг резко остановилась. – А ты, наверное, хотел, чтобы я весь вечер целовала тебя? Знаешь, Ян, я давно хотела сказать: в отношениях обычно бывает так – один целует, а другой позволяет себя целовать. Задумайся об этом. А пока давай спать.

В подтверждение намерений она отвернулась и выключила лампу на столике у кровати.

– Едет вроде кто-то, – проговорил Михалец и притушил сигарету.

Ян встрепенулся. На горизонте действительно показался чёрный джип.

– Наш едет! – авторитетно заявила одна из работниц фермы, толпившихся у административного здания.

– Ох, хоть бы пронесло, – добавила другая.

– Да, если инфекция, то нам крышка… – произнёс двухметровый худой мужик.

«Шкода Кодиак» подрулила к толпе, и насупленный водитель, не глядя на журналистов, вытащил с заднего сиденья еле держащегося на ногах фермера.

– Ну, помогите! – мрачно потребовал он от окружающих.

Фермера тут же подхватили под руки и повели внутрь здания, но у дверей он, подобно античному герою-победителю, поднял кулак вверх и произнёс, еле ворочая языком:

– Никакой чумы! Сказали, что этот, как его… Короче, всё нормально! Работаем как работали!

Пока ехали обратно в Кладно, Ян передал эти слова Бланке со стопроцентной точностью. Она в очередной раз вздохнула и отправилась писать новость.

Выйдя на Бенешовской и попрощавшись с Полачеком и Михальцем, Ян поднял голову и посмотрел на окна своей квартиры. Свет горел, а значит, Зденка уже вернулась из Дрездена.

Подходя к лифту, он почувствовал нахлынувшую усталость – и от всей рабочей недели, и от сегодняшней поездки с идиотской развязкой. Но больше всего от того, что его дом не был местом, где всё плохое, живущее за его стенами, кажется простым недоразумением. Тогда, декабрьской ночью после возвращения с пражского корпоратива, Ян, слушая ровное дыхание уснувшей Зденки, подумал: «Один целует, а другой позволяет? Ну и пусть так. По крайней мере, её целую я и позволяет она мне». Но уже утром компромисс рассыпался. Шагая на площадь Старосты Павла, где располагалась редакция «Кладненских новин», Ян спрашивал: по какому праву она расставила всё так, как хочется ей? И что за любовь такая – когда тебе снисходительно позволяют любить? Эта мысль день за днём назойливо крутилась в его голове, пока их жизнь продолжала идти по бесконечной эмоциональной синусоиде, которую вычерчивала Зденка.

– Ян, Ян, представляешь, мы договорились! – она едва не прыгала до потолка прихожей с бутылкой «Богемии Сект» в руках. – У нас будет выставка молодых чешских художников в Дрездене, а потом наоборот – саксонских художников в Праге! Ну скажи, что я лучше всех, а?

Ян улыбнулся, но, видимо, слишком устало или отреагировал не так ярко, как хотелось бы ей, и радость Зденки мгновенно погасла.

– Мда, ну как обычно, – она поставила бутылку и переплела руки на груди. – Ян, тебе ужасно не хватает эмоций. Ты всегда так странно улыбаешься, когда я радуюсь. И я никогда не понимаю: ты рад за меня или нет.

– Конечно, рад, – проговорил он, вешая куртку. – Но, извини, другим я быть не умею.

– Зато ты умеешь открывать шампанское, – сказала Зденка и протянула ему бутылку.

– Предлагаешь отметить успех вашего проекта?

– Предлагаю! – улыбнулась она.

– Ну давай, только руки помою, – Ян вошёл в ванную.

Зденка одним прыжком оказалась у стиральной машины.

– Представляешь, меня сегодня похвалил сам Ральф Шмидер!

Ян поднял глаза. Зденка в зеркале, снова схватив шампанское, искрилась счастьем, будто неведомый Ральф Шмидер был по меньшей мере немецким канцлером.

– Кто же это такой? – Ян включил воду.

– О, это очень известный в Германии коллекционер и галерист! – воскликнула Зденка. – Да и не только в Германии! Представляешь, у него в собрании есть Дикс, Баумайстер, Гросс⁵! Да, не самые известные, но ведь подлинники! Я буду не я, если не затащу его с этими картинами в Прагу!

– Давно ты приехала? – спросил Ян, намыливая руки.

– Да уж раньше тебя! – игриво упрекнула она. – Кажется, ещё семи не было. Пан Пеканка подвёз меня прямо до дома!

– Какой любезный человек, – автоматически съязвил Ян. – Просто золото.

– Ага, – подтвердила Зденка, почувствовав его укол. – И ещё при машине!

– Да куда уж нам, простым журналистам. Всё-таки деятель искусства! – сказал Ян, вытирая руки. Он почувствовал, что сейчас может разгореться скандал, но если раньше всеми силами избегал конфликтов, подстраивался, сглаживал углы, то в последнее время не думал об этом – будь как будет.

– Да, Ян, деятель искусства! И ты так ядовито шутишь, потому что не понимаешь, что можно жить по-другому. Ты бы всю жизнь жил в этом Кладно, ходил в свою газету по одним и тем же улицам и писал об одном и том же, – она пыталась сорвать хрусткую целлофановую обёртку с конфетной коробки.

– А у нас ничего позначительнее шампанского и конфет нет? – поинтересовался Ян, выходя из ванной.

– Конечно, нет, когда бы я успела приготовить? – искренне удивилась Зденка.

– Ладно, пускай так, – сказал Ян и принялся снимать фольгу с пробки. Через минуту шампанское зашипело в бокалах, пена стала медленно оседать.

– Ну давай, скажи что-нибудь высокопарное, ты же у нас мастер слова, а не я, – предложила Зденка.

– Что сказать… – задумался он на пару секунд. – Пусть ваше бюро способствует крепкой дружбе между художниками Кладно и Дрездена.

– Да не Кладно! – недовольно воскликнула она. – У нас уже совсем другие масштабы, если ты не в курсе.

– Ну хорошо, пусть так – дружбе между немецкими и чешскими художниками.

– Ладно, тост на троечку, но я большего и не ждала, – Зденка осушила бокал, положила в рот конфету и уселась за стол. – Кстати, мы начали насчёт машины. Может быть, всё-таки купим её хотя бы в кредит и я пойду учиться на права?

– А я?

– Ну, ты тоже можешь пойти учиться на права. Если, конечно, хочешь, – Зденка искоса взглянула на мужа. – Но ты ведь не хочешь.

– Не очень, честно говоря. Такси и автобус меня полностью устраивают.

– Да ты и пешком не прочь ходить, – Зденка начала злиться.

– Да, это полезно для здоровья. Сегодня прочитал, что в Праге какой-то спортсмен-любитель собирается пешком дойти до Афин.

– Как же с тобой тяжело, знал бы ты, – выдохнула она. – Ладно, я не хочу портить себе радость. Налей ещё.

Шампанское снова зашипело в узких бокалах. Зденка взяла свой за ножку и задумалась.

– Ян, как мы с тобой вообще сошлись, такие разные? – вдруг спросила она.

– Противоположности… – начал Ян.

– …притягиваются, – закончила Зденка. – Ну конечно, самый банальный ответ. А других слов у тебя нет?

– Работа в газете способствует тому, чтобы разговаривать штампами, – оправдался Ян и, глядя сквозь стекло бокала на исчезающие пузырьки, продолжил. – Знаешь, Зденичка… Например, наша газета существует три четверти века – и всё это время латают дороги, жалуются на протекающие крыши, воруют в магазинах, попадают под машины… Понятно, твой мир – не такой будничный. Но мы оба пытаемся сделать скучное красивым. В этом и похожи.

Ян поднял глаза на Зденку. Она смотрела на него немного удивлённо – видимо, этот тост хоть немного удался.

– За искусство, – сказал он и поднял бокал.

В ответ вместо слов тонко тенькнул хрусталь.

3

Синий рабочий автобус въехал в Кладно с западной окраины и готовился повернуть со Смеченской улицы на Витезну.

– Ну-ка, Томек, тормозни мне у костёла! – пробравшись к выходу, попросил водителя Мирослав Прохазка.

– Что, Миро, решил исповедаться в грехах? Правильно, давно пора! – рассмеялся кудрявый, похожий на грека каменщик Горачек, сидевший на переднем сиденье.

– Да какие у меня грехи… – усмехнулся Прохазка.

– Как и у всех, – предположил конопатый крановщик Мартинец. – Пиво, хоккей, женщины!

– Во-первых, я предпочитаю сливовицу, во-вторых, на хоккей не хожу, а в-третьих, женщина у меня одна-единственная, – парировал Прохазка. – Бывайте, ребята, до завтра!

Передняя дверь автобуса с шипением отворилась, и Мирослав спрыгнул на тротуар у костёла святого Вацлава.

– Кривит душой пан мастер, ох кривит, – Мартинец склонился над ухом Горачека. – Половина конторы уже знает, что крутит он с Эвой Долановой из бухгалтерии.

– Это светленькая такая? – уточнил Горачек.

– Ага, – подтвердил Мартинец. – Ну а чего, можно понять! Губки, мини-юбочка, каблучки – экстра, кто бы от такого шанса отказался! Думаешь, чего он тут вышел? Она же живёт где-то тут, а у него самого квартира в Крочеглавах.

– На Генерала Пики, – пробасил сидевший сзади двухметровый каменщик Кубиш.

– Ты-то чего уши греешь? – с недовольством обернулся Мартинец.

– А чего, нельзя? Ты бы шептал ещё погромче, – обиделся Кубиш. – Я был у Мирека дома, они новую мебель как раз купили, помогал таскать. Жена у него учительница, Иветой зовут.

– Учительница! Небось мозги ему выносит дома – вот он и подался налево! – засмеялся сварщик Плихта. – Встаньте, сядьте, сдайте домашнее задание…

– Да ну, мне не показалось, что так, – сказал Кубиш. – Приятная, любезная.

– Это на людях! – махнул рукой Горачек. – Моя такая же: как придут гости – ну просто ангел, а стоит уйти – и начинается…

– Да нет, Ивета другая, – возразил Кубиш. – Когда закончили дела, Мирек мне денег дал, а она настояла, чтобы ещё на кофе остался. И штрудель был вкусный…

– А ты б захаживал к ней на кофе, пока мастер с бухгалтершей развлекается… – подколол товарища занозистый Мартинец.

– Да иди ты! – беззлобно сказал Кубиш. И, вздохнув, добавил: – Жалко её…

Когда вечером Мирослав отправлялся к Эве, он всегда выходил подальше от её дома на Хельсинкской – чтобы ни у кого даже не возникло подозрений. На случай, если подозрения всё же возникнут, у него была готова легенда про старую двоюродную тётку, которая живёт в Розделове и которой он иногда помогает. В том, что Эва удержит язык за зубами, он сомневался, но отмахивался от сомнений, как от ночного комара. В конце концов, даже если вся фирма, в которой они работают, будет в курсе, у Иветы нет ни единого шанса об этом узнать. Её жизнь – это школа, дом, редкие поездки: вместе с ним – в Прагу, в одиночку – к сестре в Чешские Будеёвицы и к родителям в Словакию. Вот и всё. Ни с кем с его работы Ивета не пересекается, они живут в разных вселенных.

В очередной раз проговорив внутри это алиби, Прохазка свернул с многолюдной Витезной на тихую улицу Франтишка Черногорского. Поворачивать было не обязательно: можно было спокойно шагать дальше до площади Яна Масарика, но Мирослав старался пройти окольными путями и маленькими улочками с домами в один-два этажа – так ему было спокойнее.

Говорят, что на третий год супружеских отношений приходит первый кризис: муж и жена уже открыли все плюсы, уравновесили их минусами и узнали картонный привкус привычки. Так же было и у Мирослава. С учительницей Иветой Кошутовой они познакомились в кафе в доме культуры: она была с подругой, он с друзьями – банальная история. Первые попытки познакомиться Ивета парировала чуть ли не издевательски. Но это только разбудило азарт – и Мирослав всё-таки выцыганил номер её телефона. Договорились встретиться, начались свидания, стали кататься в Прагу. Он в те времена ездил на строительство домов в Йиглаве – и иногда срывался в Кладно, без предупреждения прилетал к ней на улицу Генерала Пики или в школу, и она не могла за вечной своей напускной строптивостью скрыть радость от неожиданной встречи. Ему нравилось, как Ивета постепенно поддаётся ему, как их встречи превращаются для неё в долгожданное лакомство: совсем скоро она любила своего Мирека так беззаветно, как могут любить только дети.

Будничное однообразие семейной жизни, наступившее после свадьбы, стало для Иветы счастьем. Она порхала голубкой между домом и школой, убирала, стирала, готовила – так прилежно, как будто старалась заслужить его улыбку или похвалу. Но прошло немного времени – и эта преданность стала его тяготить. Ему то и дело хотелось сказать ей что-то обидное. Например, что не идут очки или что ужин недостаточно хорош. И он говорил. Ивета не была безмолвным существом: иногда она огрызалась, часто обижалась, но потом меняла очки на контактные линзы, штудировала кулинарные книги. Порой, приезжая со стройки рано, он засиживался в пивной и специально отключал звук на телефоне. Мирославу было страшновато признаваться в этом, но ему нравилось, что она испытывает боль – как жестокому ребёнку, который убивает бабочку, чтобы прикнопить её к шершавой серой картонке.

Первый раз всё было случайно, на дне рождения у старого друга. Мирослав вдруг увидел среди гостей знакомые вороные кудряшки и вздёрнутый носик – и действительно: это была Дана из параллельного класса. За ней он безуспешно бегал в старшей школе, но с тех пор она стала не только красивее, а ещё и сговорчивее. Дана была одинокой и разочарованной, он – не совсем разочарованным и совсем не одиноким, но подростковая мечта, помноженная на хмель, оказалась сильнее предрассудков, хотя тесная комната, больше похожая на кладовку, была не лучшим местом для воплощения просроченных грёз.

Всё произошло в пятницу, а наутро случилась солнечная суббота. Он смотрел на хлопочущую по хозяйству счастливую Ивету: ведь сегодня её Мирек дома и они проведут выходной вместе. Она кружилась по квартире, напевая какую-то венгерскую песенку, вытирала пыль с мебели, с тревогой интересовалась, не болит ли у него голова. Она была такая светлая и трогательная в зелёном платьице в мелкий белый горошек, что совесть выгрызала ему нутро. Но к понедельнику он себя простил.

А прошлой зимой, тоже в субботу, его зазвала к себе домой бухгалтерша из их фирмы Эва Доланова: попросила помочь с ремонтом на кухне. Прежде он знал её только издалека – высокая, коротко стриженная блондинка с ярким макияжем умела производить эффект. А теперь, оказавшись один на один, Мирослав увидел, как она держит руку наотлёт, когда он протягивает ей зажигалку. Как надменно смотрит на него, когда он пытается оказывать ей знаки внимания, и в то же время будто приманивает к себе. Как хохочет, запрокидывая голову, и не стесняется откровенных тем в разговорах – и разве только в разговорах! – и не обещает ему ничего и ничего не просит. Ивету можно было мять как пластилин, а с Эвой он превращался в каменотёса – и это ремесло сводило его с ума. Её духи с горьковатой нотой пахли риском и свободой, и этот запах он тщательно смывал с себя в душе, вернувшись домой.

У них всегда было слишком мало времени – обычно пара часов, пропитанных запахом ароматических свечей, которые горели в её спальне, свежего кофе и бренди. Лишь однажды, когда Ивета отправилась к родителям в Дунайскую Стреду, они провели эти пять дней вдвоём, а на выходных даже поехали в Прагу.

– Миречек, а тебе не стыдно перед женой? – спросила Эва, когда они сидели в кафе на Виноградах.

Он секунду промедлил с ответом. Она заметила это и усмехнулась.

– Почему я должен стыдиться? – спросил он.

– Например, потому что ты с любовницей пьёшь кофе в Праге, – испытующе посмотрела Эва.

– Я же не знаю, чем она сейчас занимается в Словакии, – парировал Мирослав. – Может, тоже с кем-нибудь пьёт кофе.

– Какая пошлятина! До чего же вы, мужчины, любите приписывать женщинам собственные пороки!

– Любить красивую женщину – это порок?

– Конечно.

– Я так не считаю.

– А твоя жена – красивая женщина? – прищурилась Эва.

– Она… ну… симпатичная, обыкновенная.

– А покажи мне её фото, – вдруг попросила Эва.

– Зачем? – опешил Мирослав. Эва и Ивета всегда существовали параллельно, и даже такое иллюзорное пересечение надламывало придуманный им комфорт.

– Ой, как ты смутился… – она хохотнула и слизала белый крем от пирожного с вишнёвых губ. – Ну покажи, мне всё-таки интересно, кого ты на меня променял.

Мирослав нехотя взял телефон, долго листал снимки и наконец отыскал фото, где Ивета была одна, без него: года полтора назад, в пражском парке Кампа – ей почему-то вдруг захотелось сфотографироваться под тенистым деревом. Он протянул телефон Эве. Она внимательно посмотрела на улыбающуюся Ивету в джинсовой куртке поверх лёгкого платьица и белых сандалиях и молча вернула телефон.

– Ты дурак, – произнесла она и поднялась со стула. – Я сейчас, – и через пару секунд скрылась за занавеской.

Мирослав с молчаливым недоумением проводил Эву взглядом. Её голос звучал странно – будто в нём смешались насмешка, презрение и… зависть? Но Мирослав никогда не слышал, чтобы Эва завидовала кому-то. Три минуты он бессмысленно листал фотографии, пока она не вернулась. От рук Эвы пахло мятным мылом. Она уселась на стул и спросила:

– А может, ты разойдёшься с ней и женишься на мне?

Мирослав уставился в насмешливые карие глаза Эвы, и у него отлегло от сердца. Она не выдержала и рассмеялась.

– Видел бы ты своё лицо сейчас! Миречек, у меня нет никакого желания второй раз быть невестой. Так что не вздумай! Слышишь, ни в коем случае! – Эва погрозила пальцем. – Всё это ненадолго. Придёт день, когда мы надоедим друг другу, и ты вернёшься к своей обыкновенной жене, – она отломила ложечкой пирожное, отправила кусочек в рот и посмотрела в окно. – К обыкновенным всегда возвращаются.

Эта тема регулярно всплывала между ними. Эва, дразня Мирослава, часто интересовалась подробностями их с Иветой жизни, её привычками. Она знала, что любое упоминание жены выводит его из равновесия, хотя он уже научился не подавать виду. Вот и на этот раз, когда они курили на кухне и по глоточку потягивали бренди, Эва спросила:

– Как там твоя Ива?

– Хорошо, – ответил Мирослав, как всегда надеясь, что дальнейших вопросов не будет.

– Ни о чём не догадывается?

– Для неё я на работе.

– Когда я вижу твою зарплатную ведомость, всегда вспоминаю о ней, – улыбнулась Эва. – Представляю, как она тратит денежки неверного мужа, начисленные его любовницей…

Мирослав через силу усмехнулся.

– О, ты ещё и смеёшься над ней… Все вы такие, – произнесла она и уложила ноги на его колени.

– А вы не такие? – спросил он.

– Мы разные, – Эва запрокинула голову и выпустила дым к потолку. – Есть такие, как я. Есть такие, как твоя Ива. У таких, как она, между прочим, куча преимуществ. Любящие жёны, прекрасные хозяйки, замечательные матери. Странно, кстати, что у вас нет детей.

– Она хочет. Я не хочу, – признался Мирослав, поглаживая голень Эвы.

– Почему?

– Просто не хочу – и всё, – отмахнулся он.

– Боишься ответственности? Или грязных памперсов?

– И того, и другого, – улыбнулся Мирослав.

– И ещё боишься, что Ива с помощью ребёнка крепко-крепко привяжет тебя к себе.

Мирослав попытался возразить, но Эва ткнула окурком в пепельницу, опустила ноги на пол и посмотрела на часы. Было почти восемь.

– Тебе пора, – сказала она, поднялась со стула и запахнула аквамариновый шёлковый халат. Мирослав послушно отправился в прихожую собираться.

Когда дверь за ним закрылась, Эва вытерла губы тыльной стороной ладони, оставив кровавый след помады на руке. В зеркале прихожей её отражение улыбнулось – но не той ядовитой улыбкой соблазнительницы, что доставалась Мирославу, а другой – какая бывает у одиноких женщин, которым уже тридцать. Она взяла в руки телефон. Ей захотелось кому-нибудь позвонить. Но кому? Матери, с которой через пять минут станет невыносимо скучно обсуждать очередной сериал или грубую продавщицу в магазине через дорогу от дома? Подружке Ольге, которая полгода назад родила и теперь все её разговоры – это беззубый Войтик, который пускает слюни в кроватке? А может, сестре Катке, с которой после ссоры не разговаривает два года? Или Миреку, который каждый раз возвращается от неё к своей «обыкновенной» златовласке?

Эва нахмурилась, бросила телефон на диван, подошла к прикроватному столику и, резко дунув, затушила свечку.

4

Кирпичная трёхэтажка, которую последние месяцы бригада Мирослава Прохазки строила в Лоунах, скоро должна стать офисным центром. Правда, заказчик попался противный – то срывал сроки финансирования, из-за чего объект простаивал, то требовал сдать здание как можно быстрее. Сейчас как раз нужно было спешить – вчера Мирославу твердили об этом и прораб, и замдиректора фирмы.

– Мастер, мастер! Поднимись сюда! – крикнул из окна третьего этажа каменщик Горачек.

Бригада едва получила задания на смену и разошлась по местам – и вот что-то стряслось. Прохазка недовольно скривился и, поправив каску, пошёл внутрь здания.

– Ну что у вас тут? – поинтересовался Мирослав.

– Что за дрянь нам привезли вместо цемента? – спросил Горачек.

– А что не так? – Мирослав покосился на мешки, которые стояли у стены: бумажные, с синей и зелёной полосами, с заводским логотипом «Хольцим», по 25 килограммов. Ничего необычного.

– Посмотри, Мирек, – сказал каменщик Кубиш, запустил огромную ладонь в один из мешков и выудил горсть цемента. Он состоял из комков, которые больше напоминали камни – их невозможно было толком размять руками. – И так во всех мешках. Отсырел, наверное, на складе.

– Да точно отсырел, запах как из подвала, – подтвердил Горачек.

– Срок годности смотрели? – спросил Мирослав.

– Ага. До декабря годен, всё как положено, – ответил Горачек.

– Ну и кладите тогда, – сказал Мирослав.

– Будет тебе, Мирек, ты как будто сам не знаешь – какой из такого цемента раствор? – возразил Кубиш.

– И какая с таким раствором кладка? – добавил Горачек, почёсывая мастерком лопатку. – То же самое, что просто песок с водой развести. Мы тут замешали тазик на пробу… Мишка, дай-ка!

Кубиш принёс из угла таз с раствором, и Горачек чуть помешал его мастерком. Цемент почти не разошёлся, и раствор напоминал серую жидкую кашу с комками.

– Ну где я вам другой цемент возьму? – воскликнул Мирослав. – Ваша-то какая беда? Срок годности нормальный, какие к вам претензии? Помешайте получше – и пойдёт.

– Нет уж, мастер, так не годится, – возразил каменщик Влчек, самый опытный в бригаде. – Мы халтуру гнать не будем. Ребята не знают, а я хорошо помню ферму в Граштянах, как мы покосившуюся стену кувалдами разбивали, перекладывали, а потом нас ещё и оштрафовали. А тоже ведь предупреждали сначала – цемент плохой, надо бы заменить.

– Да чем я вам его заменю? – разозлился Мирослав. – Еле в смету влезли. Помешайте нормально – и всё, никто вас не оштрафует.

– В Граштянах ты то же самое говорил, – сказал Влчек и внимательно посмотрел на мастера. – И правда, тебя не оштрафовали, мы узнавали. А нам прилично резанули.

– У нас сроки на исходе! Заказчик с шеи не слезает! Замдиректора орёт – работайте быстрее! Что здесь – стена, что ли, покосится от такого цемента? Или всё здание рухнет? А если сомневаетесь – вон, берите сито или мните руками, и будет вам отличный раствор, без комков! – закричал Мирослав.

– Ну зачем так-то? – с укоризной проговорил Кубиш.

– Ты, мастер, девочку-истеричку не включай, – спокойно произнёс Влчек: тирада не произвела на него впечатления. – Мы тебе про дело говорим, а не по коленке гладим.

– Не хочешь работать – не надо! – завёлся Мирослав. – Составлю на тебя предупреждение! Вон, Горачек и Кубиш всё сделают!

– Нет, и мы не будем класть, раз такое дело, – проговорил Горачек. Кубиш молча кивнул.

– Ты, может, сам сито возьмёшь и будешь просеивать? – злобно произнёс Влчек. – Ты вообще кто, мальчик, чтобы нам такое советовать? Или думаешь, если мастер, так тебе других можно за людей не считать?

– Не хотите – не работайте, – прошипел Мирослав и пошёл к лестнице. – Снимаю вас с участка! Всех троих! Сидите курите! – прокричал он уже со второго этажа.

Вечером Эва мгновенно высчитала причину плохого настроения Мирослава – о происшествии на его участке судачили и в бухгалтерии.

– Ты сегодня грустный, – сказала она, положив ладонь ему на грудь. – Ну хочешь, я приготовлю тебе шницель? Или чем там тебя кормит твоя Ива?

Мирослав поморщился, но прикоснулся губами к её пальцам.

– Не даёт она тебе покоя… – проговорил он осторожно, чтобы Эва не почувствовала его раздражения.

– А тебе не даёт покоя сегодняшняя история, – бухгалтерша приподнялась с подушки и посмотрела на Мирослава.

– И до вас она дошла? – усмехнулся он.

Эва потянулась к кроватному столику и вынула из пачки тонкую сигарету. На этикетке доктор с тревожным лицом смотрел на разочарованную пару, а надпись ниже гласила «Курение снижает фертильность». Эва вставила сигарету Мирославу в губы и щёлкнула зажигалкой. Он не сопротивлялся.

– Миречек, ты недооцениваешь бухгалтерию. Бухгалтерия – это главный информационный центр предприятия, – сказала Эва. – По крайней мере, нашего. Мы знаем всё, да ещё и во всех финансовых подробностях.

Мирослав пожал плечами.

– Ну повздорили мужики на стройке, чего тут особенного? – сказал он.

Выглядеть в глазах Эвы слабым Мирославу совсем не хотелось. Но эти слова он, сам того не желая, произнёс таким тоном, что было понятно: бухгалтерша попала в цель.

– Послушай, распознать, когда мужчина врёт, для женщины не составляет труда, – улыбнулась она.

– Да? – спросил Мирослав, глубоко затянувшись.

– Угу, – ответила Эва. – Я удивляюсь, что твоя Ива тебя до сих пор не раскусила.

Эва игриво впилась зубками в его плечо. Мирослав опять поморщился – то ли от боли, то ли от того, что она снова напомнила ему про жену.

– Это потому что она тебя лю-юбит, – протянула Эва будто бы с издёвкой, но немного и с завистью.

– Если ты продолжишь меня кусать, она точно всё вычислит по следам зубов, – усмехнулся Мирослав.

– А ты скажи, что это Влчек тебя покусал! – захохотала Эва. – Ох, Миречек, все вы, мужчины, такие чувствительные, мнительные… Всё никак не можете принять решение…

– А какое тут можно принять решение? С участка я их снял. Ну, завтра вместо них будет работать другая бригада…

– Ты же начальник?

– Ну да.

– Так урежь им премию! Они же отказались от работы, так?

– Отказались, – кивнул Мирослав.

– Вот!

– Ну нет, это слишком жестоко, – засомневался Мирослав, дотягивая сигарету. – Они в общем-то неплохие ребята. Умелые…

– Эти неплохие ребята сядут тебе на шею, Миречек. А после такой истории каждый второй работяга станет тебе дерзить. Уважай себя!

Эва снова куснула его в плечо. Мирослав улыбнулся и привлёк её к себе. До восьми вечера оставалось полчаса.

На следующий день на кладке в Лоунах работали уже другие каменщики, которых перевели со стройки в Либушине. А Влчек, Горачек и Кубиш вскоре недосчитались по пять тысяч крон в зарплате.

– Вас-то за что? – проговорил Влчек, когда все трое получили расчёт за месяц и вышли из здания правления фирмы. – Ладно я, мы давно с ним в контрах. Так он ещё и на вас написал донос. Гадёныш!

– Наоборот, хорошо, что на всех, – махнул рукой Горачек. – Не переживай, Либор! Как там говорится-то? Время собирать камни и время разбрасывать! Уж нам ли, каменщикам, об этом не знать…

Кубиш покачал головой и ничего не сказал.

5

После нескольких дней зноя июнь наконец пожалел жителей Кладно. Голубое небо в лёгких облачках, раскрашенные жёлтым и оранжевым крочеглавские дома, шумливая зелень деревьев – вечерний колорит был умиротворяющим.

– Никак не могу поверить, что через неделю конец учебного года⁶, – проговорила Марта Мациухова, когда они вместе с Иветой вышли со школьной территории на Голландскую улицу.

– Поедешь куда-нибудь в отпуске? – поинтересовалась Ивета.

– Пока я хочу просто валяться на диване, – закатила глаза Марта. – С кошкой и сериалами. Ну а если надоест, полечу, погреюсь на песочке. А ты?

– Мы ещё не решили, – призналась Ивета. – Миреку пока не дают отпуск. Если успеем в августе, может быть, и скатаемся куда-нибудь.

– У вас всё хорошо? – как можно осторожнее поинтересовалась Марта.

– Да, всё нормально, – как можно безмятежнее ответила Ивета.

– Ты стала не такой радостной, как раньше.

– Просто немножко устала, – пожала плечами Ивета. – Тяжёлый учебный год, сама видишь.

– Надеюсь, что так, – проговорила Марта. – Ты, как всегда, по магазинам?

– Да, – улыбнулась и кивнула Ивета.

– Тогда до завтра, – Мациухова помахала рукой и отправилась на автобусную остановку, а Ивета вскоре свернула на Американскую: надо зайти в «Лидл», потом в кондитерскую на Итальянской, а после уже домой.

– Пани Прохазкова! – окликнули её, когда она вышла из супермаркета с полным пакетом. Ивета оглянулась. Шагах в пяти стоял высокий человек в белой рубашке в фиолетовую клетку, похожей на линованную тетрадь. Его лицо показалось ей знакомым.

– Не бойтесь, – произнёс он, делая неуверенный шаг навстречу. – Я Кубиш, в прошлом году помогал вам переставлять мебель…

– А-а, – вспомнила Ивета. – Здравствуйте, пан Кубиш. Вы живёте где-то поблизости?

– Нет. Я живу в Швермове. А сюда пришёл поговорить с вами, – ответил Кубиш, сделав ещё один шаг навстречу Ивете.

– Подождите, вы же работаете с Миреком? – заволновалась Ивета. – С ним что-то случилось?

– Ну… Нет, с ним ничего не случилось, – замялся Кубиш. – Но о нём я и хотел бы с вами поговорить. Вы куда идёте?

– В кондитерскую на Итальянскую, а потом домой. Скоро придёт Мирек, и я в общем-то спешу…

Кубиш повёл головой вокруг. Магазин, дорога, стоянка, автомойка…

– Надо же, и присесть негде, – с досадой сказал он.

– Пан Кубиш, извините, забыла, как вас зовут… – невысокой Ивете приходилось задирать голову, чтобы смотреть на рослого каменщика.

– Михал.

– Михал, ну зачем вы говорите загадками? Что случилось, почему вам так нужно поговорить со мной?

– Пани Ивета… Я понимаю: то, что скажу, вам не понравится. Вы должны знать… Дело в том, что ваш муж… Короче говоря, у него есть другая женщина.

Ивету окатило холодной волной, а сердце заколотилось, как отбойный молоток. Она непонимающе уставилась на Кубиша. Тот опустил голову и продолжил:

– Бухгалтерша из нашей фирмы, Эва Доланова. Вот так.

– Ну нет, – произнесла Ивета. – Вы говорите какую-то ерунду. Зачем вы это придумали?

Кубиш сглотнул слюну и сунул руки в карманы.

– Я не придумал, пани Ивета. Мне больно вам всё это говорить, но это правда.

– Да нет… Ну как… Да нет, вы просто поругались с Миреком и теперь наговариваете на него. Но зачем?

Ивета пыталась заглянуть Кубишу в глаза, но он не хотел встречаться с ней взглядом.

– Мы ругались, да, не без этого. Но… Понимаете, мне стало вас жалко. Я подумал, что этот обман… Это неправильно, что он так с вами поступает.

– Подождите… – Ивета попыталась успокоиться. – Мирек же сейчас на строительстве в Лоунах. У них там какая-то проблема со сдачей объекта, поэтому он возвращается поздно. Он же мне об этом говорил!

Ивета посмотрела на Кубиша так, будто умоляла, чтобы он подтвердил её слова и сказал, что всё это была идиотская шутка.

– Я тоже работаю в Лоунах, но на другом объекте, а ездим мы вместе, одним автобусом. Мы вернулись в Кладно в шестом часу, и я сразу поехал к вашей школе. Я от самой школы за вами шёл…

– А где тогда Мирек? Где он? – на глазах Иветы показались слёзы.

– Он, наверное, у неё, – тихо проговорил Кубиш, по-прежнему стараясь не глядеть ей в лицо. – Он вышел в Розделове. Она живёт там, на Хельсинкской.

Ручки пакета выскользнули из пальцев, баночки и упаковки рассыпались по асфальту; Ивета, не обращая внимания, закрыла лицо ладонями.

Кубиш в замешательстве, не зная, что делать, неловко обхватил её огромными руками. Ивета плакала и плакала, уткнувшись ему в плечо. Посетители «Лидла» недоумённо смотрели на этот спектакль, но, не обнаружив никаких подробностей, шли дальше – к пешеходному переходу или стоянке.

– Зачем, зачем вы сказали? Лучше бы я… лучше бы я ничего не знала! Такой день, такой хороший день – и зачем так… Почему вы так… – захлёбывалась она. – Зачем вы так жестоко…

– Пани Ивета, простите меня, пожалуйста, – бормотал Кубиш. – Вы хорошая, заботливая… А он вас обманул…

Ивета зарыдала ещё сильнее. Но через минуту резко затихла. Несколько секунд она просто смотрела в одну точку, тяжело дыша и всхлипывая. Затем подняла на Кубиша красные глаза.

– Выпустите меня, – почти приказала она.

Каменщик покорно разомкнул объятия.

– Вы всё придумали, чтобы отомстить Миреку? Ведь так? – она с неприязнью взглянула на Кубиша. Ему показалось, что ещё секунда – и Ивета вцепится в него: такой она была яростной от беспомощности.

– Нет, пани Ивета. Я ничего не придумал, – покачал головой Кубиш.

– Не-ет, – с убеждённостью произнесла Ивета. Она присела, подняла пакет и быстро сложила обратно выпавшие из него покупки. – Нет, этого быть не может. Вы понимаете? – она перешла на крик. – Этого не может быть! Уходите! Уходите прочь! Ну что вы стоите? – Ивета попятилась к пешеходному переходу. – Уходите! Сейчас же!

Ивета резко развернулась и, перейдя дорогу, решительно зашагала по Итальянской улице. Она ни разу не обернулась, а Кубиш стоял, смотрел ей вслед и не мог сдвинуться с места. Ему показалось, что он совершил с Иветой несусветную подлость. Чем она её заслужила? Но чем она заслужила ложь?

Ивета давно скрылась из виду, а Кубиш всё стоял на том же месте. В кармане заиграл телефон.

– Ну что ты там, Мишка? Всё сказал, как договаривались? – раздался на том конце звонкий голос Горачека.

– Сказал… – выдохнул Кубиш.

– Ну что, хорошая работа!

– Угу, – проговорил Кубиш.

– Что-то ты неразговорчивый… А, я сообразил! – рассмеялся Горачек. – Уже утешаешь жену мастера?

Кубиш надавил красную кнопку и со злобой сунул телефон обратно в карман.

Ивета бросила пакет в прихожей, так что его содержимое снова рассыпалось по полу, прошла в большую комнату и опустилась на кушетку.

«Это надо было придумать такую гадость! Ну конечно, этот шкаф просто отомстил Миреку. Что-то у них там не задалось на стройке – и он решил с ним поквитаться. Сегодня же всё расскажу!» – говорила в ней Ивушка, наивная, любящая и преданная девочка.

«Посмотри, Кубиш назвал её имя, сказал, где она живёт. Не слишком ли много подробностей для выдумки? Или он поругался одновременно и с Миреком, и с этой Эвой? Разве может так быть?» – негромко возражала взрослая Ивета.

«Ну… – Ивушка смешалась только на пару секунд. – Конечно, может! Мало ли, Мирек наказал его за что-то, а бухгалтерша… Она и вычла у него этот штраф из зарплаты, вот и мстит!»

«Так если этот Михал уже вернулся со стройки, то где Мирек?» – спросила Ивета.

«Ну как… В пивной, например», – обрадовалась удобно подвернувшемуся оправданию Ивушка.

«Ты глупая. Ты не хочешь замечать очевидного, – возразила Ивета. – Он пренебрегает тобой. Почти не обнимает, почти не целует… Да что там, когда вы в последний раз разговаривали по-настоящему – так, как в самом начале? И ты думаешь, что это на пустом месте?»

«Да, на пустом. Это просто привычка, и в ней нет ничего плохого. Всё у нас наладится! – утешилась Ивушка. – И вообще, пора готовить ужин, Мирек скоро придёт!»

Звонок раздался в начале девятого. Ивета вздрогнула, у неё перехватило дыхание, что-то заболело в груди. Но она переборола тревогу, сделала шаг и через секунду открыла дверь. Пока Мирослав снимал обувь, Ивета всё никак не могла двинуться с места – ни обнять мужа, ни отправиться на кухню, где его ждал ужин. Мирослав заметил смятение жены.

– Что случилось? – поинтересовался он.

– Ну… Да так, ничего, – сказала она и попыталась улыбнуться.

Мирослав посмотрел на жену, покачал головой и отправился в ванную.

«Ну вот же он, мой Мирек. Пришёл с работы. Мой, а не чей-то», – подумала Ивета и попыталась успокоиться этой мыслью.

Пока Мирослав расправлялся со свининой и цветной капустой, она всё никак не могла присесть, заглядывала то в гостиную, то на кухню. Ивета раскрывала тетрадь, лежавшую на письменном столе, хватала ручку, но, понимая, что не может сосредоточиться, закрывала снова. Появляясь на кухне, она то и дело открывала шкафчики, заглядывала в холодильник. Когда Ивета в очередной раз проделала эту манипуляцию, Мирослав внимательно посмотрел на неё.

– Иветка, я же вижу – что-то произошло, – произнёс он.

Она постаралась посмотреть на Мирослава как можно невозмутимее.

– Да так, проблемы в школе, – соврала Ивета.

– А, понятно, – Мирослав махнул рукой.

Когда фильм, который он смотрел вечером на «Нове»⁷, заканчивался, а тетради с грехом пополам были проверены и подступало время сна, Ивета поняла, что не сможет лежать в одной постели с Мирославом. Подумав, она схватила телефон и убежала на кухню. Мирослав обернулся ей вслед.

Три гудка спустя в трубке раздался заспанный голос Вацликовой.

– Просим… Иветка, ты что так поздно?

– Прости меня, Бетушка, пожалуйста, прости, – зашептала Ивета. – Можно у тебя сегодня переночевать?

– Что случилось? – спросила подруга.

– Ох, Бетушка, не спрашивай меня, пожалуйста, ни о чём, очень тебя прошу, – сказала Ивета. – Скажи только – можно?

– Можно, конечно. Я тогда тебя жду, – проговорила Вацликова и положила трубку.

Ивета вошла в гостиную.

– Мирек, послушай, у Вацликовой неприятности дома. Я переночую у неё, надо поддержать Алжбету.

– Ну… Как хочешь. Ты утром вернёшься, да? – поинтересовался он.

– Наверное, я от неё сразу пойду в школу. А завтрак сейчас приготовлю… – Ивета засуетилась и опять пошла на кухню.

Мирослав поднялся и отправился следом.

– Да не беспокойся, я всё разогрею сам. Ну что ты, Иветка? Ты так переживаешь из-за подруги? – он попытался обнять жену.

– Ну да, из-за неё, – Ивета открыла холодильник, отгораживаясь от мужа. Он толкнул дверцу, она захлопнулась, и Мирослав обнял жену за плечи. По телу Иветы пробежала дрожь – как от прохладной воды.

– Отпусти меня, пожалуйста, – прошептала Ивета, опустив глаза. – Я спешу.

Мирослав расцепил руки. Ивета прошмыгнула к шкафу и стала быстро переодеваться. Он последовал за ней.

– Какая же ты беспокойная, Иветка, – с улыбкой сказал он, опершись на дверной косяк. – Сначала спасаешь каких-то девочек из неблагополучных семей, теперь вот подруга поманила тебя пальцем – и ты сразу бежишь к ней.

– Ну да, вот такая я, – сказала она, суетливо срывая юбку с вешалки. – Или я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, – улыбнулся он. – Очень нравишься. Ты ведь моя девочка.

Мирослав шагнул в комнату, обогнул стол и подошёл к Ивете, которая застыла с юбкой в руках. Он снял с неё очки, не глядя бросил их на диван и, обхватив ладонями голову, поцеловал – долго, тягуче, сладко. Так, как она любила.

«Бетушка, прости меня, я не приду, всё в порядке», – скороговоркой набрала она подруге через час.

Вацликова внимательно посмотрела на подругу поверх очков. Они сидели в лаборатории, которая примыкала к кабинету химии: у обеих было окно в расписании, и Ивета наконец поведала Алжбете о вчерашнем происшествии.

– Ты нормальная? – спросила Вацликова.

– А что?

– Ты правда считаешь, что этот человек тебе соврал?

– Ну Бетушка, у него ведь были причины для этого, – убеждающе произнесла Ивета. – Они с Миреком конфликтовали, он сам сказал.

Вацликова покачала головой.

– Ты просто проглотила таблетку и думаешь, что она будет действовать вечно. Скажи, разве ты на сто процентов уверена, что Мирек тебе не изменяет?

Алжбета попала в цель. Ивета схватила пузырёк со стола и стала открывать и закрывать крышечку.

– Подожди, это щёлочь, – Вацликова отобрала у неё пузырёк и вручила другой, на котором было написано «NaCl»⁸. – Ну?

Ивета опустила голову.

– Нет, не на сто процентов, – тихо произнесла она.

– Этот человек тебе оставил телефон?

– Нет, ничего не оставил, – Ивета продолжала терзать пробочку пузырька.

– Иветка, ты просто не сможешь жить в этой неопределённости, я тебя знаю, – Алжбета старалась говорить мягче. – Ты не Мациухова, которая и сама не без греха, и мужей подбирает таких же. Ей в этой неразберихе нормально. У тебя номер конторы, в которой работает Мирек, есть?

– Конечно, – Ивета отставила пузырёк с солью и схватила телефон.

– Тогда, во-первых, позвони туда и выясни номер этого каменщика. Во-вторых, набери его и попроси узнать точный адрес этой бухгалтерши. Если врал, он сразу пойдёт на попятную. Если не врал и всё сделает, то… ну ты сама понимаешь.

– Я боюсь, Бетушка, – шёпотом призналась Ивета и жалобно посмотрела на подругу.

– Ты измучаешь себя сомнениями, если не сделаешь это.

– Хорошо, – пообещала Ивета. – Я позвоню завтра.

– Иветка, нет. Позвони прямо сейчас. Я закрою лабораторию и не выпущу тебя, пока ты это не сделаешь.

По тону и взгляду Вацликовой Ивета поняла, что подруга почти не шутит. Помедлив, она отыскала в адресной книжке номер «Текса». Любезная секретарша сообщила, что, к сожалению, дать телефон Михала Кубиша не может, но готова назвать телефон точки, на которой он работает в Лоунах.

– А кто его спрашивает? – голос сторожа стройки в трубке был совсем не таким любезным.

– Это соседка, – соврала Ивета. – Извините, но дело очень личное и срочное, помогите, пожалуйста.

– Ладно, сейчас попробую, – нехотя согласился сторож. – Оставьте номер.

До перемены оставалась минута, когда телефон Иветы завибрировал. Она вскочила с места, посмотрела на Алжбету и нажала на кнопку.

– Просим! Просим, Марушка, что у вас там стряслось? – раздался голос Кубиша.

– Э-э… Михал, это Ивета Прохазкова. Здравствуйте.

В трубке замолчали.

– Добрый день, – негромко поздоровался Кубиш. – Пани Ивета… Что-то произошло, да?

– Михал… Михал, ну скажите, что всё это неправда! – дрожащим голосом Ивета сорвала весь сценарий.

– Вы меня простите, пани Ивета. Я вчера весь вечер себе места не находил. Я вас заставил страдать. Но я не врал. Всё это правда.

Ивета застыла с трубкой, уставившись в одну точку. Алжбета поднялась, мягко усадила подругу обратно на стул и вынула у неё из рук телефон. Ивета обхватила голову руками и застонала.

– Добрый день, Михал, – проговорила Вацликова. – Меня зовут Алжбета, я коллега и подруга Иветы. Скажите, вы можете узнать адрес той бухгалтерши?

– В принципе, могу, – отозвался Кубиш.

– Сделайте. Это первое. Второе – когда Мирослав снова выйдет в Розделове и отправится к ней, сообщите, – Алжбета покосилась на Ивету.

– Да, хорошо, – согласился Кубиш.

– Лучше всего мне, номер я вам пришлю. И третье. Раз уж вы стали катализатором всей этой реакции, помогите довести её до конца.

– Как?

– Когда он к ней отправится, сходите с Иветой по этому адресу.

На том конце трубки молчали.

– А это не слишком жестоко? – спросил Кубиш.

– Зато без иллюзий, – Вацликова была хладнокровна. – Боитесь?

– Нет, – ответил он через секунду. – Не боюсь. Я готов.

– Хорошо. До связи.

Ивета закрыла лицо ладонями и расплакалась. Прозвенел звонок на перемену.

– У тебя где сейчас урок должен быть? – поинтересовалась Алжбета.

– В ше… в шесто-ом, – всхлипнула Ивета, не отнимая рук от лица.

Вацликова шагнула к двери, но потом обернулась, быстро собрала все пузырьки, поставила их в металлический шкафчик, закрыла его и взяла ключ с собой.

– Иветка, посиди здесь пару минут, – попросила Алжбета. – Я схожу к директору и скажу, что ты себя плохо чувствуешь. У меня ещё одно окно.

Ивета не ответила и продолжала плакать. Когда через пару минут Алжбета вернулась, она уже не рыдала, но продолжала сидеть за столом, обхватив голову.

– Как мне теперь идти домой, Бетушка? – спросила Ивета, глядя в одну точку на столе.

– Собери его вещи и выкинь их на лестницу, – нахмурилась Вацликова.

– А если этот Кубиш всё-таки врёт?

– Иветка, ты падаешь, но пытаешься схватиться за воздух, – Вацликова села напротив и посмотрела в покраснелые глаза подруги. – Ну какая это может быть ошибка? Ты сама у себя спроси…

Ивета замолчала. Она посмотрела в окно, где сиял солнечный июнь, где за ближайшим поворотом ждали два месяца лета, шестьдесят два дня безмятежности. Но это для других, а для неё теперь только боль, у которой нет календарных сроков.

– К родителям ты сейчас не поедешь, – начала размышлять вслух Алжбета. – Значит, пока поживёшь у меня.

– А Миреку я что скажу? – тихо произнесла Ивета.

– Скажешь, что уехала на учительскую конференцию. Куда-нибудь подальше. В Канаду, в Австралию.

Ивета ещё помолчала. Потом вздохнула, вынула заколку, вновь собрала растрепавшиеся волосы в хвостик и опять заколола их.

– Нет, Бетушка, – покачала она головой. – Спасибо тебе, но я не стану прятаться. И этот спектакль разыгрывать не хочу. Если позвонит Кубиш, лучше ничего мне не говори. Караулить их под окном… У меня сердце разорвётся. Справлюсь сама. И сегодня пойду домой.

– Твоё дело, Иветка, – сказала Алжбета и обеспокоенно посмотрела на подругу. – Ты точно не сделаешь ничего, что делать нельзя?

– Не переживай, – через силу улыбнулась Ивета. – У меня родители и сестричка. И ты у меня тоже. Спасибо тебе, Бетушка, – она погладила подругу по руке.

Вечером Ивета шла домой, и её знобило, несмотря на то что даже сейчас столбик термометра добирался до отметки в 25 градусов. Прямой путь из школы показался ей слишком коротким, и она петляла по крочеглавским улицам: дошла до Армянской, повернула на Польскую, затем на просторную Унгоштьскую, бродила между стереотипных домов до самого заката. В голове было пусто, в сумочке вибрировал телефон, а она даже не смотрела, кто там звонит.

Когда она вошла в квартиру в начале десятого, муж лицом в подушку храпел на диване, а над ним парило почти осязаемое алкогольное облако. Ивета еле слышно сняла туфли, поставила сумочку на банкетку, подошла к спящему Мирославу, выудила у него телефон из кармана джинсов и прокралась на кухню.

7462 – код разблокировки, дату рождения матери Мирослава, она знала давно, но никогда ещё этим знанием не пользовалась. Ивета нажала на зелёную трубочку мессенджера и через пару секунд листала диалог с контактом «Доланова». Кровь подступила к голове, виски стиснуло металлическим обручем. Последние надежды на то, что Кубиш соврал, отпали.

Ивета закрыла диалог и, как ни странно, не почувствовала ничего. Ей даже не хотелось плакать – только в голове пульсировал протяжный зуммер. Она положила телефон Мирослава на полочку в шкафу, захлопнула дверцу и принялась разогревать ужин. Когда Ивета закончила, на пороге кухни появился муж.

– Где ты была? – поинтересовался он, садясь за стол.

– Дела, Мирек. У меня были дела, – ответила Ивета, глядя на мужа.

– Что там с Вацликовой? – поинтересовался Мирослав.

– С Вацликовой всё хорошо.

– Не очень-то ты разговорчива сегодня, – сказал он, цепляя вилкой тушёную капусту.

– Ты хочешь поговорить со мной? – Ивета растянула губы в улыбке.

– Мы ведь муж и жена, почему бы нам не поговорить.

– Давай поговорим, – согласилась она с полной непринуждённостью и села напротив. – Я хотела спросить у тебя, Мирек: кто такая Эва Доланова?

Мирослав на секунду замер, но потом продолжил жевать.

– Кажется, она работает у нас в бухгалтерии, – спокойно ответил он.

– Такая светленькая, высокая, с короткой стрижкой? – она взяла кусочек ржаного хлеба и нож.

– Да, похожа, – кивнул Мирослав

– Понятно, – сказала Ивета, поддевая ножом кусочек масла. – А ты не знаешь, она живёт в Розделове?

Мирослав понял, что случилась скверная история.

– По-моему, да, в Розделове, – он оставался хладнокровным.

– Не на Хельсинкской улице?

Старательно намазывая масло на хлеб, Ивета вдруг почувствовала, что этот диалог её начинает веселить. Впервые бабочкой, которую прикалывают к картонке, оказалась не она.

Мирослав сделал вид, что задумался.

– Да, кажется, на Хельсинкской, – он посмотрел на Ивету. – А что, ты была там сегодня и встретила нашу бухгалтершу?

– Конечно. Именно в Розделове и именно на Хельсинкской, – ответила Ивета, кусая хлеб.

Мирослав не почувствовал иронии, и у него отлегло от сердца. Ну конечно, они просто встретились на улице, и Эва что-то сказала Ивете про него. Ну или наоборот.

– А что, она что-то говорила обо мне? – Мирослав сделал вид, будто вылавливает из капусты какой-то невидимый волосок, и внезапно его будто стегануло плёткой: ведь Эва не знает, как выглядит Ивета, а Ивета никогда не видела Эву, и они никак не могли узнать друг друга.

– Да. Сказала, что в следующем месяце начислит тебе повышенную премию, – Ивета осторожно положила кусочек хлеба на стол.

– За что? – недоумённо посмотрел на жену Мирослав.

– За то, что ты называешь её кошечкой, – прищурилась Ивета.

– Какой ещё кошечкой? – он нахмурился.

– Я не помню, какие там были эпитеты. Зато помню фотографии, которые она тебе присылала.

Мирослав схватился за задний карман – телефона в нём не оказалось. Он осторожно положил вилку, выдохнул и замолчал, отвернувшись в сторону.

– За что, Мирек? – спокойно проговорила Ивета. – Почему ты со мной так поступил?

– Прости, Иветка, – он принялся тереть глаза ладонями. – Просто сложилось так. Ну, как затмение, понимаешь… Это всё уже в прошлом!

– Видимо, в совсем недавнем прошлом? Последнее сообщение ты получил вчера вечером. На случай, если забыл, точная цитата: «Обожаю тебя, Миречек» – и поцелуйчик, – процитировала Ивета и издевательски улыбнулась.

– Это было последнее. Совсем последнее. Теперь всё. Я обещаю, – сказал Мирослав. – Поверь мне, Иветка. Пожалуйста.

– А почему я должна тебе поверить? – взгляд Иветы стал колючим.

– Не должна. Если честно, я не знаю, что мне делать, чтобы ты мне поверила, – он посмотрел в глаза Ивете. Несколько секунд они будто пытались переглядеть друг друга. Мирослав сдался первым.

– Ничего. Ничего не надо делать, – Ивета поднялась со стула.

– Ну куда ты, Иветка… – вскочил следом Мирослав и перегородил выход с кухни. – Я не пущу тебя, пока ты меня не простишь.

– Выпусти, Мирек, – спокойно проговорила она. – Не будь жалким.

Он сдался. Ивета шмыгнула в гостиную. Мирослав последовал за ней.

– А кто тебе сказал про… про всё это? – спросил он, сдаваясь. – И откуда ты знаешь, где она живёт?

– В газете написали. То ли в «Кладненских новинах», то ли в «Кладненском денике». Я ведь умею читать, Миречек, – Ивета быстро и сосредоточенно вытаскивала из гардероба вещи и складывала их в пакет. – Ты забыл, что я знаю четыре языка?

– Не забыл, – улыбнулся он. – Ты вообще… бриллиант!

– Но не кошечка, правда?

– Ты моя судьба, ты самая лучшая!

– А она? – задала наводящий вопрос Ивета, бросая в пакет ещё ни разу не надетую блузку горчичного цвета.

– А она ошибка, – тоном двоечника у доски ответил Мирослав.

– Орфографическая или пунктуационная?

Ивета, схватив пакет и сумочку, протиснулась в прихожую и стала надевать туфли.

– Куда ты? Уже почти темно, – спросил Мирослав. – Иветка, я же переживаю за тебя! Я виноват перед тобой… Проси что хочешь – я всё сделаю! Честное слово!

Ивета снова посмотрела ему в глаза.

– Вот не у каждой всё-таки такой заботливый муж, – глумливо сказала она. – Иди доешь ужин – не зря ведь я его готовила. Телефон твой лежит в шкафу на кухне. А завтрак тебе приготовит твоя кошечка. Только одна просьба, последняя: не приводи её сюда. Это всё-таки моя квартира. Чао!

Ивета послала Мирославу воздушный поцелуй и открыла дверь.

– Ну куда же ты, Иветка? – умоляюще спросил он.

Ответом ему был стук каблуков по лестнице.

Выйдя на Унгоштьскую улицу, Ивета нашарила в сумочке телефон, увидела двенадцать пропущенных звонков от Вацликовой и тут же нажала на вызов.

– Иветка? – спросила Алжбета.

– Да, Бетушка, – ответила Ивета.

– Ты не представляешь, каких слов мне хочется тебе наговорить, – за спокойным тоном Вацликовой пряталась буря. – Я только что звонила в больницу. Сказали, что ты ни живой, ни мёртвой не поступала. А сейчас я собиралась вызвать такси и ехать к тебе домой.

– Можно я приду к тебе? – перебила Ивета.

– Нужно. Приходи.

Через двадцать минут Ивета, напряжённая и сосредоточенная, вошла в квартиру Вацликовой на Лациновой улице. Как только входная дверь захлопнулась, струна лопнула: сбросив туфли и уронив в прихожей пакет и сумку, она вплыла в комнату, как привидение, упала на диван и разрыдалась.

6

Несмотря на вечер, в Кладно стояла отвратительная июньская жара. По улицам сновали оранжевые поливальные «Мерседесы», но прохладнее не становилось – наоборот, над раскалённым мокрым асфальтом поднимался дрожащий парок, от которого становилось ещё душнее.

– Ян, ты уже идёшь домой? – раздался в трубке голос Зденки.

– Только что вышел из редакции, – ответил Ян.

– Ты ведь не забыл, что у нас сегодня гости?

– Какие ещё гости?

– Ну вот, я не сомневалась, что ты всё пропустил мимо ушей! – недовольно ответила Зденка. – К нам приехали мои знакомые, австрийские художники.

– Австрийские? Надеюсь, они не объявят в нашей квартире протекторат…

– Мда, ты просто король юмора, новый Смоляк⁹… Купи что-нибудь вкусное!

– Что именно?

– Ну придумай, у тебя что, нет фантазии?

Фантазия у Яна была, но он ненавидел жару, а теперь, когда путь до дома затягивался, начал чуть-чуть ненавидеть и австрийских художников. Кто знает, чем они питаются? Может, обезьяньими мозгами во фритюре или лепестками роз?

«Придумай», «реши» и прочие повелительные глаголы в последнее время занимали значительную часть общения со Зденкой. Ян был не против и придумывать, и решать, но она произносила эти слова так, будто отмахивалась от него, чтобы поскорее заняться чем-нибудь своим, более важным. Теперь ещё австрийские художники! И это в пятницу вечером, когда наконец можно забыть про статьи и полосы, про репортажи и совещания, про всё, чего не хочется делать.

– Ян, иди сюда! – услышал он, едва вошёл в квартиру. За столом в гостиной сидели трое: Зденка, разодевшаяся в коралловое летнее платье, и два мужчины: один очкарик лет пятидесяти, поросший седоватой щетиной; другой – по всей видимости, ровесник Зденки с анемичными усиками, в шортах и футболке с репродукцией Ротко¹⁰: различать авторов абстрактных полотен благодаря жене он научился. Если бы Зденка не повышала его уровень знатока живописи, Ян подумал бы, что на груди у незваного гостя огромное пятно от томатного соуса.

Ян шагнул в гостиную.

– Добрый вечер, – без особой любезности сказал он.

– Вот это Ян, мой муж, – указала Зденка. – Он, к сожалению, к искусству отношения не имеет, работает в газете.

– О, это же просто прекрасно! – очкарик, заговоривший на ломаном чешском, поднялся с места и сжал руку Яна. – Меня зовут Карл. Быть может, ваша газета подосодействует в популяризации нашего искусства…

– Всё может быть. Я вам оставлю номерок рекламного отдела, – кольнул в ответ Ян.

– Это доктор Карл Кольбе, искусствовед, – сказала Зденка, указывая на очкарика. – А это Роман Френцель, он художник. Восходящая звезда европейского искусства!

Усач протянул Яну безжизненную, как сдувшийся шарик, ладонь, и тот, не испытывая радости, подержал её в руке.

– Надеюсь, вы не скучаете, – скрывая раздражение за учтивостью, проговорил Ян.

– Ни в коем случае! – воскликнул Карл. – Ваша жена – талантливейший организатор! Как тонко она разбирается в искусстве! Это дар не чешского, а европейского уровня. Извините, мы тут внесли некоторую сумятицу. Дело в том, что мы проездом в Прагу, но ваша супруга любезно предложила нам поужинать у неё дома. Позвольте полюбопытствовать, из какой вы газеты?

– «Кладненские новины», – без особого желания продолжать разговор проинформировал Ян.

– У вас есть культурная рубрика? – снова спросил Карл.

– Есть, – устало кивнул Ян.

– Я бы хотел встретиться с вашим главным редактором, – заявил Карл. – Уверен, наши проекты его заинтересуют. Это большое искусство! Это настоящий манифест!

Ян сдержал улыбку, представив, как Ржига после пяти минут разговора выпихнет назойливого венского искусствоведа из кабинета, заодно указав подходящее место для его манифеста.

– Приезжайте, – пригласил Ян. – Площадь Старосты Павла. Прямо у чумного столба.

Он посмотрел на Зденку. Та нахмурилась – иронию Яна она, в отличие от гостей, ощущала безошибочно.

– Ваша супруга – такая очаровательная женщина, это воплощённая экспрессия! – продолжал между тем Карл. – Её нужно писать в красных тонах, обязательно в красных! А ты, Роман, как считаешь?

– Вы же знаете, Карл, у меня, как у художника, стремящегося к беспредметности, зыбкое восприятие женской имманентности и её цветовой реализации… – произнёс художник комариным голоском.

Ян едва не рассмеялся, и Зденка, видя это, поспешила спасти ситуацию. Извинившись перед гостями, она вытолкала его на кухню.

– Зденичка, где же ты взяла их, в какой галерее дегенеративного искусства? – прошептал Ян, давясь от хохота.

Зденка сверкнула глазами.

– Ты ничего не понимаешь в людях искусства, это не твои циники из газеты. Их может обидеть любая мелочь. Например, твои идиотские шутки про австрийских художников. Или цитаты из «Швейка». Или телефон рекламного отдела. Ян, давай начистоту, – она прикрыла кухонную дверь. – Ты своими насмешками унижаешь не Карла и Романа, а в первую очередь меня.

– Каким же образом? – удивился Ян.

– Таким, что это моя работа! Карл – известный в Вене галерист, а Романек – талант, огромный талант! И я просто обязана притащить их в Прагу. А тебе наплевать на мою работу, на дело, которым я живу…

– Мне не наплевать на тебя, – проговорил Ян. – Ты же прекрасно знаешь, я восхищаюсь тем, как ты организуешь все эти биеннале, как ты выдерживаешь общество этих бездарностей…

– Ян! – нахмурилась Зденка.

– Да не о них речь… Понимаешь, за этими выставками и творческими личностями ты забыла про меня. Я не пишу картины. Я пишу статьи. Например, сегодня писал про урожай абрикосов и клубники в Сланях. На целую полосу – Бланка, видите ли, решила, что Полачек сделал очень красивые снимки и обязательно нужно сделать текст.

– И к чему ты это говоришь? – недовольно спросила Зденка.

– К тому, что вечером пятницы после всех этих фруктовых глупостей я так хотел прийти домой и побыть с моей Зденичкой, а не с австрийскими художниками.

– Моя работа не укладывается в обычные временные рамки, неужели тебе это не известно? – Зденка посмотрела мимо Яна в окно.

– Моя тоже.

– Ты думаешь, мне это всегда нравится, да?

– Да плевать на работу, я совсем не о ней! – почти прокричал он шёпотом. – Ты исчезаешь из моей жизни, понимаешь? Ты как будто уже не и моя. Не та девочка, которая учила меня отличать Кандинского от Марка¹¹, с которой мы хохотали над альбомами…

– Ян, ты хочешь, чтобы всё оставалось как раньше. Но так не бывает! И сам ты меняться не желаешь, зато совсем не прочь, чтобы все менялись под тебя! – воскликнула Зденка. – Я развиваюсь, и это нормально! Я уже не та девочка, которая вручила тебе пресс-релиз в замке! А ты живёшь образом, который придумал раз и навсегда.

– А разве ты не сделала то же самое? – начал возражать Ян, но она жестом остановила его, почти поднеся ладонь к груди, но не прикоснувшись к ней.

– Ты можешь погулять где-нибудь? – спросила Зденка.

– Ты смеёшься, что ли? – опешил Ян. – То есть ты предлагаешь мне после рабочей недели уйти из собственной квартиры, чтобы я не мешал тебе ублажать этих двух клоунов?

– Это что ещё за глагол? Выбирай слова! – зашипела Зденка. – Ты что, не можешь сделать одолжение своей жене?

– А моя жена не может сделать одолжение своему мужу? – завёлся Ян.

– Ты ведь печатаешь статьи дома – и я тебе никогда не мешаю!

– Не припомню, чтобы я выгонял тебя из дома, когда работаю.

– Я не выгоняю тебя…

– Выгоняешь! – сквозь зубы упрямо произнёс Ян.

– Знаешь что!.. – Зденка прожгла мужа взглядом, сжала кулачки, но, не договорив, развернулась и ушла обратно к гостям.

Ян постоял, посмотрел в окно, послушал, как услужливо щебечет за стеной жена. Ему захотелось войти к ним, обругать этих деятелей культуры последними словами и, хлопнув дверью так, чтобы в ней брызнули стёкла, уйти куда глаза глядят. Но в итоге он сделал только последнее.

На площадке для уличного хоккея, которая находилась через дорогу от дома, было пусто. Кому охота гонять мяч клюшкой в такую жару? Пусть даже к вечеру стало чуть-чуть прохладнее. Ян пошёл дальше, не имея в голове маршрута. Можно было бы вызвонить кого-нибудь из старых друзей, посидеть в пивной. Но ни пить, ни есть не хотелось, разговаривать о каких-то обыкновенных житейских делах – тоже. Хотелось стоять на балконе в обнимку, смотреть с десятого этажа на остывающий после зноя июньский Кладно. Позволить себе роскошь не думать ни о ком и ни о чём, кроме друг друга.

Музыка всегда немного спасала – как парален от зубной боли. К сожалению, таблеток от боли душевной пока не придумали ни в Чехии, ни где-либо ещё. Вот и приходилось тащить её с собой в сторону крочеглавских многоэтажек-близнецов и слушать Михала Давида.

Это близко.

Но как мне это сделать?

Это близко.

Кто может дать мне совет?

Это близко.

Я ищу что-то, что будет только моим¹².

Идя в тени деревьев по улице Доктора Фоустки, Ян думал о счастливых людях. Много ли их встречал он в своей жизни? Ему в силу профессии с кем только не доводилось пересекаться за эти девять лет – от Карела Готта и Яромира Ягра до группы бабушек, которые устроили в Кладно кружок престарелых поклонниц кей-попа. Он разговаривал с подпольщиком, заставшим покушение на Гейдриха¹³, и наблюдал за судом над маньяком Виргулаком, убийцей пражских таксистов¹⁴. Герои и подлецы, сияющие звёзды и незаметные люди – кто из них мог сказать, что счастлив по-настоящему? Некоторые говорили. Но ведь это как в мотивационных книжках: самопровозглашённые психологи под мягкими глянцевыми обложками учат не как стать счастливыми, а как убедить себя в том, что ты счастлив.

Свернув на Американскую и проходя между «Лидлом» и «Макдоналдсом», Ян решил вспомнить, в какой точке их со Зденкой совместной жизни всё стало идти не так. Вот знакомство в замке, первый телефонный разговор, первая встреча в редакции… Поначалу всё было хорошо. Свадьба, медовая неделя на Адриатике… А вот потом, когда праздник закончился, начались несовпадения. Он наслаждался обычной домашней жизнью – она сходила с ума в четырёх стенах. Он хотел проводить время со Зденкой – она тянулась к своим богемным личностям, среди которых, впрочем, не было ни одного Альфонса Мухи или Антонина Славичека¹⁵. Он стремился к уютному постоянству – она с тем же постоянством что-то переставляла, передвигала, выбрасывала. Он хотел, чтобы его любили, – она позволяла ему любить её. В какой-то момент он смирился с этим положением вещей. Тогда всё и покатилось под откос.

…Танковна¹⁶ «Байкал» на Голландской улице ещё работала, из её нутра доносились песни, исполняемые пятничными нестройными голосами, но заходить желания не было. Вместо этого он свернул на утопающую в зелени Унгоштьскую, с неё – на Армянскую. Череду современных многоэтажек вскоре сменила прохладная лесополоса, а за ней снова возник микрорайон – самый новый в Кладно.

Через десять минут Ян стоял у бордюра дворовой парковки, а перед ним простирался долгий зелёный пустырь, истыканный гигантскими циркулями высоковольтных опор. Здесь пока заканчивался город. Ян видел план застройки на одном из совещаний: скоро на этом пустыре появятся новые дома; придёт день – и Кладно сомкнётся с Нетржебами, которые виднелись вдалеке за рощицей. Он уже знает, каким будет город, видит его очертания. Но он ничего не знает о том, что будет с ним самим.

Слово «развод» всё чаще возникало в мыслях Яна, но он не мог предположить, как это воспримет Зденка. Да, она расставляла флажки и диктовала условия, но иногда казалась совсем беспомощной в быту, и в эти моменты сердце Яна схватывало такой пронзительной жалостью, что хотелось взять её на руки, как капризного, но родного ребёнка. Потом этот ребёнок вновь принимался давить, добиваться своего слезами и криками, и Яну опять начинало казаться: заведи он разговор о разводе – и Зденка с радостью убежит от него чуть ли не вприпрыжку.

Обойдя почти весь город, без четверти девять Ян вошёл в лифт, который второй раз за вечер привёз его к дверям квартиры. Он открыл дверь. Дома было темно и пусто. На кухонном столе стояла немытая посуда с остатками еды.

Ян опустился на диван. Вместе с усталостью на него навалилось отупение, а мысли, ещё недавно стройные, слиплись в комок. Он просто сидел, не включая свет, и смотрел в противоположную стену, на которой висела какая-то абстрактная картина с геометрическими фигурами. Из этого состояния Яна вывело сообщение в мессенджере. Он потянулся к телефону.

«Мы с Карлом и Романом уехали в Прагу. Жду тебя завтра в Дейвицах в девять. Ты ведь помнишь, что мы едем за люстрой?»

«Я не приеду», – напишет он Зденке после полуночи. Она ничего не ответит, и через пятнадцать минут он удалит сообщение.

Девятичасовой поезд из Кладно идёт до станции Прага-Дейвицы 34 минуты. Ян не очень любил ездить в столицу по железной дороге – автобусная остановка в Ситне располагалась рядом с домом, а до вокзала ещё нужно было добираться. Но автобусы завершали маршрут на краю столицы, в Зличине, а поезда ставили точку на краю живописных Градчан, которые так нравились Зденке. Поэтому с ней они всегда ездили в Прагу на поезде.

Яну досталось неудобное место: все полчаса пути ему в лицо светило постепенно раскаляющееся солнце. Тёмные очки он забыл дома, поэтому приходилось закрывать глаза, но тогда сквозь багровый мрак снова наплывали мысли – и Ян, чтобы хоть чем-то отвлечься, опять смотрел на пейзажи пражских окрестностей с выкрученной на максимум яркостью. Вчерашняя обида переполняла душу. К тому, что Зденка предпочитает ему кого попало из своих художников и коллекционеров, он уже привык. К тому, что любое чужое мнение оказывается ценнее, чем его, – тоже: даже если в итоге выясняется, что именно Ян был прав. Но вчера, кажется, был перейдён Рубикон. Ни ревности, ни желания упрекать или тем более мстить не было. Было желание больше никогда не видеть Зденку. Пусть себе живёт по своему блуждающему графику, пусть восхищается пафосными бездарностями из Хемница и Зальцбурга, пусть организует выставки, которые посещают только ленивые мухи, пусть на общественных началах исполняет роль импресарио никому не известных холстомарателей. Только без него. Хотя что изменится? Она и так без него – и прекрасно себя чувствует. Зачем же тогда он едет в Прагу…

– Ну что, успокоился? – сказала Зденка вместо приветствия, когда он приблизился к ней на платформе.

– Пойдём, – ответил он и последовал за плывущим сквозь вокзальную толпу коралловым платьем.

– Нам на Прачскую улицу, – проговорила Зденка на ходу. – Там продают прекрасную голландскую фурнитуру и дизайнерские лампы! Сейчас доедем на метро до «Скалки», а там возьмём такси.

– А поближе ничего не было? – недовольно пробормотал Ян.

– Я даже не хочу с тобой спорить, – вздохнула она. – Каждый раз одно и то же. Знаешь, если бы ты хоть раз прислушался ко мне и мы всё-таки купили машину…

– Хватит! – оборвал жену Ян. – Если бы мы купили машину, ты бы всё равно нашла чем во мне быть недовольной. Даже если бы я стал знаменитым художником и выставлял свою мазню в Национальной галерее, ты всё равно считала бы, что какой-нибудь там усач из Австрии рисует лучше меня.

– А ты сначала купи машину! И художником стань – а потом посмотрим, – усмехнулась Зденка. – Только ведь не купишь и не станешь. Всё это разговоры, Ян. Только разговоры.

– Как прошёл вчерашний вечер? – нервно спросил он.

– Изумительно. Доктор Кольбе на своём «Мерседесе» отвёз нас в прекрасный ресторан у Карлова моста. Ужинали, разговаривали об искусстве. Потом Карл с Романом уехали в гостиницу, а меня подвезли до Виноград. В кои-то веки встретились с Каткой, моей университетской подружкой. Она тоже искусствовед, критик. У неё и переночевала. Но представляю, что ты там надумал…

– Ты не могла позвонить мне? – упрекнул Ян.

– Ты же ушёл из дома, – легко парировала Зденка. – Мало ли какие у тебя появились дела.

– Я ушёл? – изумился Ян. – Разве это не ты меня попросила скрыться из моей же квартиры ради твоих художников?

– Но ты сам принял это решение. А мог махнуть рукой на мою просьбу и присоединиться к нам, – сказала она, спускаясь в подземку. – Поговорить, обсудить что-нибудь. Не шутить по-идиотски. Не быть таким обиженным.

– Ладно, хватит, – оборвал Ян и замолчал. Зденка пожала плечами и тоже затихла, заговорив снова только в магазине на Прачской. Она что-то выясняла у продавца, ассистент то и дело приносил коробки, извлекал причудливые люстры, запаковывал обратно, уносил, после появлялся с новой моделью…

Ян чувствовал себя будто в детстве, когда ходил с матерью в универмаг в родном Пршибраме. Там пахло картоном, кожаной обувью и пыльной скукой, и он слонялся вдоль прилавков с ботинками или эмалированными кастрюлями, пока пани Дагмара Планичкова не обнаруживала отсутствие сына и не притаскивала его обратно, продолжая бесконечные выборы и примерки.

– Ян! – вдруг услышал он голос Зденки и поспешил выбраться из уголка, где вычурные диваны соседствовали с аристократическими стульями.

– Что случилось?

– Как-то здесь всё тускло. Поедем в другое место, – произнесла она и, сделав пару шагов к выходу, решительно толкнула дверь.

На улице припекало не меньше вчерашнего, и Ян снова пожалел, что забыл про солнцезащитные очки.

– Куда теперь? – поинтересовался он.

– Теперь в Дольние Бржежаны, – ответила Зденка, копаясь в телефоне.

– Где это? – удивился Ян.

– Это недалеко, где-то южнее Праги. Сейчас я вызову такси…

– Ты полагаешь, что в деревне найдётся то, чего не нашлось в городе?

– Запросто! – улыбнулась Зденка, не отрывая глаз от экрана телефона.

Яну всегда нравилось, как она улыбается: белые зубы, солнечные морщинки у глаз. Но теперь он чувствовал, что эта улыбка не имеет к нему никакого отношения и просто существует в параллельной плоскости.

Салон интерьера и света располагался в современном трёхэтажном здании на центральной площади Дольних Бржежан. Площадь была выложена бежевой плиткой и окружена современными домами с большими балконами в бахроме цветочных горшков – такими строгими и правильными, что они скорее напоминали новый квартал Кладно, чем деревню под Прагой. От такси до салона пришлось идти по нагревшейся плитке под палящим солнцем. Воздух дрожал, и казалось, что он пахнет разогретым деревом и пылью. Дело неуклонно шло к полудню.

Что здешний ассортимент Зденке не понравится, Ян понял сразу – и по выражению её лица, и по тому, что светильники были слишком уж минималистичными. Несколько люстр ему пришлись по душе, но он не хотел ничего советовать – и не только потому, что его опять бы упрекнули, что он ничего не соображает. Ян ходил за Зденкой, смотрел на неё и понимал, что это уже чужой человек – и ничего с этим не поделать.

В Дольних Бржежанах ничего подходящего снова не нашлось. В такси, которое вернуло Яна и Зденку в Прагу и отправилось в Стодулки, на другой край столицы, они молчали – каждый уткнулся в телефон. «Интересно, о чём она думает?» – задавал себе вопрос Ян и понимал: точно не о нём. Её не волновало то, что с ним происходит. Его сомнения, его переживания, его тоска, которой уже не находилось выхода.

В трёхэтажном магазине «Эгло» на Пльзеньской сквозь затемнённые стёкла, в которых отражались пылающие на солнце коттеджи с противоположной стороны улицы, светили десятки ламп, люстр, торшеров. Но, самое главное, внутри было прохладно, хотя ощущение, что и тут Зденку ничего не заинтересует, повергало в уныние. Субботний день понемногу таял, как эскимо, норовящее соскочить с деревянной палочки, плюхнуться на тротуар и оставить только разочарование. Однако остроносая продавщица с тонкими, как карандашный след, бровями, кажется, нащупала подход к Зденке, апеллируя к её чувству прекрасного, обсуждая сочетаемость цветов и фактур. В какой-то момент Ян даже заслушался их диалогом. Зденка филигранно пользовалась своим – надо отдать должное – незаурядным умом, но и менеджер ей не уступала.

Через полчаса они остановились на двух люстрах. Одна состояла из шести лиловых плафонов, подвешенных на тросиках разной длины, а вторая напоминала абстрактную картину, свёрнутую в форме цветка физалиса. Зденка не стала спрашивать мнения Яна и выбрала второй вариант, который обошёлся в солидные шесть тысяч крон.

Когда, обливаясь потом, Ян втащил коробку в подъезд их дома на Бенешовской, было почти три часа дня. Половина выходного безнадёжно сгорела в поисках, которые он по-прежнему считал бессмысленными, но старался не провоцировать очередной конфликт.

– Интересно, есть шанс найти электрика в субботу? – спросила Зденка, наконец повесив коралловое платье в шкаф.

Ян устало посмотрел на жену и вытер пот. Неужели всё это ещё не закончилось и никак нельзя подождать понедельника?

– Тебе хочется повесить люстру прямо сейчас? – спросил Ян, почти не надеясь на ответ, который ему бы хотелось услышать.

– Нет, давай поставим коробку в прихожей – и пусть стоит, – ядовито возразила Зденка.

Ян пожал плечами и набрал номер Воженилека – старого знакомого, знатока всего электрического. Воженилек не отвечал: видимо, в такую жару уехал в свою деревню на берегу Бероунки – там уж точно прохладнее, чем в раскалённом Кладно.

– Ну вот, теперь у тебя есть легальная причина этим не заниматься, – недовольно проговорила Зденка, узнав, что дозвониться не удалось.

Ян со злобой посмотрел на жену, распахнувшую дверь холодильника, и пошёл на лоджию за стремянкой.

– Ты что, рехнулся? Ты же ничего не понимаешь в электрике! – воскликнула она, на секунду возникнув в дверном проёме.

– Может быть, доктор Кольбе понимает? Или этот, с усиками? Набери его, пусть приедет. Бензин и услуги, так и быть, оплачу, – с неприязнью произнёс Ян, распаковывая коробку.

Из кухни раздались издевательские аплодисменты.

– Браво! – прокричала Зденка.

Ян развернул хрустящую бумагу и уложил новую люстру на диван, затем вышел на лестничную клетку и отключил электричество. После этого он вскарабкался на стремянку и стал снимать старую люстру. Её матовые рыже-кофейные плафоны жалобно звякнули напоследок.

– Зденка, мне бы очень потребовалась твоя помощь, – попросил Ян, вновь поднявшись на стремянку.

Зденка снова появилась в дверях. Она скептически оглядела Яна на лестнице и торчавшие из потолка пыльные провода.

– Какая?

– Подержи мне люстру, пожалуйста.

– И как ты это представляешь? – сварливо спросила она.

– Очень просто, – из последних сил терпеливо ответил Ян. – Поднимешься, станешь позади меня и придержишь. На несколько минут.

– Позови лучше кого-нибудь из соседей, – заявила Зденка. – И вообще я бы не рисковала на твоём месте. Разве ты электрик? Найди кого-нибудь, кто в этом разбирается.

– Послушай, Зденка… С твоей точки зрения, я хоть в чём-то вообще разбираюсь?

– Ой, ну начинается… – махнула рукой Зденка и снова ушла на кухню.

Ян застыл на стремянке с плоскогубцами в руках. Зачем он это делает? Кому это нужно? Что будет освещать эта люстра, какое такое семейное счастье, какой домашний уют? Ян спустился с лестницы, положил плоскогубцы на диван и прошёл на кухню. Зденка оторвалась от телефона и посмотрела на Яна.

– Послушай, – произнёс он, глядя жене в глаза. – Давай разойдёмся. Зачем мы мучаем друг друга?

7

Поезд из Братиславы дёрнулся, и синяя табличка с белой надписью «Колин» стала медленно уплывать назад. Шесть с половиной часов дороги позади, и теперь без остановок – через сорок минут Ивета сойдёт на платформу главного вокзала Праги.

Почти два месяца в Дунайской Стреде у родителей, несмотря на все переживания, подействовали на неё умиротворяюще. Правда, мама сразу заподозрила неладное: слишком уж грустной была Ивета, да и от вопросов про Мирослава уворачивалась чересчур тщательно. Словом, уже на третий день вынужденных словацких каникул она сдалась и выложила всё. Порывистый Дьёрдь Кошут сразу начал собираться в Кладно, чтобы потолковать с зятем. Марцела Кошутова помнила, как по молодости её муж, борясь за справедливость, попадал в милицию, и вместе с дочерью кое-как удержала его от этого шага.

Мирослав впервые позвонил через две недели после того, как Ивета ушла из дома. Она не взяла трубку. Через два дня он позвонил снова. Писал сообщения, которые она не читала – специально отключила уведомления. Ивета бродила по уютным улочкам маленького словацкого городка, смотрела, как за заборами в садах зреют яблоки и старательно не думала ни о чём.

В конце июля отец предложил ей остаться в Дунайской Стреде насовсем.

– А чего такого-то? – проговорил он, когда Ивета удивлённо округлила глаза. – Что у нас, школ нету, что ли? Или, хочешь, можешь специалистом в центр занятости. Там знаешь кто работает? Каталина, жена моего кореша, Чанада Боднара. Устроит за милую душу, когда узнает, чья ты дочь…

– О, Чанад! Тоже мне помощник! – воскликнула Марцела, тряхнув беспокойными соломенными кудрями. – Этот помогает только палинку¹⁷ уничтожать. Ивушка разве для того училась, чтобы работать кадровичкой? Квартира в Кладно, там Прага под боком – а она будет сидеть в нашем захолустье?

Ивета, наблюдая за знакомыми с детства беззлобными перебранками родителей, чувствовала себя школьницей на летних каникулах, на минуту забывая о том горе, от которого иногда перехватывало дыхание, сдавливало виски и хотелось плакать.

К счастью, Мирославу хватало ума не терроризировать её – он набирал ей, писал, но, видя, что ответа на звонки нет, а сообщения не прочитаны, снова брал паузу на пару дней. Кроме него, Ивете звонила только Вацликова. Она осторожно прощупывала состояние подруги и делилась новостями из Кладно. От Алжбеты Ивета узнала, что молодая учительница математики Власакова уволилась из школы, Мациухова готовится к новому учебному году на хорватском пляже, а каменщик Кубиш так и не выходил на связь.

«Это что же получается, Мирек действительно расстался с этой Эвой?» – Ивушка, положив трубку, осторожно пробовала пальцем опасный кипяток надежды.

«Ну почему же расстался? Если не выходит в Розделове, то, вполне возможно, прекрасно живёт со своей белобрысой кошечкой в твоей квартире», – возражала взрослая Ивета.

«Перестань! Так сделать он не посмеет. Похоже, у них правда всё закончилось и он не соврал…» – думала Ивушка.

Август перевалил через середину и покатился к осени. Скоро нужно было уезжать домой. Как-то чуть за полночь, когда Ивета уже засыпала в уютной дальней комнатке родительского дома, к ней тихо вошла мать.

– Ивушка, ты спишь? – шёпотом спросила она.

– Нет, мамочка, не сплю, – едва слышно отозвалась Ивета.

Марцела притворила дверь. В комнате стало совсем темно. Она присела на кровать в ногах у дочери.

– Я решила поговорить с тобой. Днём неудобно – то отец всегда рядом, то ты где-то гуляешь… До сентября осталось две недели. Что ты думаешь делать?

Ивета ответила не сразу.

– Наверное, нужно возвращаться в Кладно, – сказала она через несколько секунд.

– Мирослав не выходил на связь?

– Выходил.

– Что он говорит?

– Не знаю. Я ни разу не брала трубку. И не читала, что он пишет.

Теперь замолчала Марцела.

– Ты думаешь развестись? – всё же спросила она.

– Я не знаю, мамочка. Совсем не знаю. Мне звонила Алжбета. Она говорит, что тот коллега ни разу не сообщал ей, чтобы Мирек выходил в районе, где живёт эта его Эва… Хотя они договаривались, что сразу позвонит, как только это произойдёт.

Марцела снова замолчала.

– Послушай, Ивушка… Не бывает людей, которые не ошибаются. С мужчинами это происходит особенно часто – почти у каждого есть какая-нибудь история на стороне, уж я-то знаю…

– Подожди, ты что хочешь сказать… И наш папа тоже?

– Нет-нет. Я, конечно, по молодости выдумывала поводы для ревности, такое случалось. Но не подтверждалось никогда. Так вот, я к чему… Ивушка, может быть, ты дашь Мирославу шанс исправиться?

Марцела повторила то, о чём Ивета думала последние дни, но боялась принять решение.

– Я не знаю, мамочка, – ответила она. – Я подумаю ещё немного.

– Подумай, – сказала Марцела и, как в детстве, поправила ей одеяло. – Только отцу ничего не говори. Сладких снов.

Она поднялась с кровати и ушла так же тихо, как пришла, оставив дверь приоткрытой. А Ивета ещё долго ворочалась, переворачивала подушку холодной стороной, вспоминала, улыбалась, хмурилась…

Наутро она наконец прочитала сообщения Мирослава в мессенджере. Он просил простить. Писал, что любит только её, что она самая красивая и заботливая. Каялся, что не уделял ей времени, что причинил ей боль.

Вечером Ивета, устав читать книжку, пошла в магазин. На полпути в её сумочке зазвонил телефон. Она знала, что это Мирослав, и не ошиблась. Ивета остановилась у бетонной тумбы, обклеенной афишами и объявлениями, и, помедлив пару секунд, приняла звонок.

– Иветка! – раздалось в трубке. У неё перехватило дыхание. – Где ты, Иветка?

– Я на улице, иду в магазин, – стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ответила она.

– Ты в Кладно?

– Нет. Я не в Кладно.

– А где?

– Да какая разница, где я. Я далеко.

– А я на стройке… Мы сейчас работаем в Либушине.

– Хорошо, – ответила Ивета.

– Я видел, что ты прочитала мои сообщения…

– Прочитала.

– Прости меня, Иветка. Прости меня. Я допустил огромную ошибку. Мы разорвали все отношения с ней в тот же день. Поверь, пожалуйста.

– Знаешь, Мирек… – Ивета машинально приглаживала отклеившуюся афишу. – Я ведь не лампочка. Нажал кнопку – она включилась, ещё раз нажал – выключилась. Я живой человек. И мне по-прежнему больно.

– Я понимаю. Я много думал. Вспоминал, как нам было хорошо…

– Я тоже вспоминала. Нам и правда было хорошо. А потом тебе стало хорошо с другими. Сначала с приятелями в пивной, потом с твоей этой кошечкой…

– Иветка, ну зачем…

– Да, Мирек, действительно – зачем? – прокричала она, напугав шаркавшую мимо бабушку. – Вспомни наши последние месяцы. Вспомни – часто ли ты разговаривал со мной? Часто ли говорил мне то, что говоришь сейчас?

– Я и об этом думал. Я правда был невнимателен к тебе. Но я изменился, Иветка. Честно. Прости меня. Прости, пожалуйста.

Ивета молчала.

– Иветка, а в каком ты городе? У родителей в Стреде?

– Послезавтра я уезжаю в Кладно.

– Воскресенье… Хочешь, я встречу тебя в Праге?

– Ну… Если есть желание, можешь встретить, – Ивета постаралась ответить как можно безразличнее.

– Иветка!.. Я наберу тебе в воскресенье утром! До встречи!

– Пока, Мирек.

Держа в руке телефон, Ивета прислонилась спиной к холодной тумбе, закрыла глаза и улыбнулась.

Поезд остановился, двери вагона отворились, и Ивету подхватила шумная разноголосая суета. Она заметила Мирослава на платформе, едва поезд въехал под полукруглые своды пражского главного вокзала. Ивете стало одновременно радостно и страшно. Они ещё ни разу не расставались так надолго – и ей хотелось просто обнять его, снова стать с ним единым целым, как будто между ними не было никаких обид – как в самом начале. Но ведь обиды были, и хотя она уже почти простила Мирослава, тоненькая жилка недоверия продолжала биться в ней, напоминала о случившемся каждую секунду.

Но вот в её руках букет белых роз и вместе с ним она взлетает вверх, а держат её самые крепкие, самые близкие руки, в которых она всегда таяла, как фруктовое мороженое в июльскую жару…

– Иветка, как же я по тебе скучал! – проговорил Мирослав. – Хочешь, поедем в Летну?

– Хочу, – тихо ответила Ивета, нежно притронувшись к лепесткам. – Только вот цветы… Они не дотянут до дома.

– Да ничего с ними не будет! – уверенно произнёс Мирослав. – Едем.

Ивета с букетом устроилась на заднем сиденье такси. Мирослав сел рядом с водителем, но то и дело оглядывался назад и улыбался.

Деревья в Летенских садах только-только начали желтеть. Ивете нравилось здесь с детства: в Летне всегда было просторно, много воздуха и неба.

– Как ты, Иветка? – спросил Мирослав, когда они шли по просеку.

– Хочешь, чтобы я ответила одним предложением? – усмехнулась Ивета. – Это не получится. Таких прекрасных каникул у меня ещё не было. Отдохнула душой и телом, зарядилась энергией – даже не знаю, куда её теперь девать. А как ты?

– Без тебя было плохо. Очень плохо.

– Забот сразу прибавилось, да? Дома, наверное, полный кавардак?

– Ну что ты, я специально прибрался вчера к твоему приезду, – он наконец обернулся на неё.

Ивета не сдержала улыбку.

– Чем же ты питался? Наверное, не вылезал из пивных и фастфудов?

– Кое-что готовил, – Мирослав махнул рукой. – Когда было время. И когда было желание. А пивные… Я туда давно уже не заходил.

– Видишь, Мирек, какое замечательное у нас получилось лето, – с горечью сказала Ивета.

– Прекраснее некуда, – кивнул он.

Ивете хотелось спросить, стоило ли оно того, но она чувствовала, что может сорваться.

– Что вы там строите в Либушине? – поинтересовалась Ивета.

– Трёхэтажный дом.

Разговор опять наткнулся на паузу. Ивета и Мирослав шли рядом, почти касаясь друг друга, но оба внимательно смотрели себе под ноги.

– Мирек, – наконец заговорила она, – а помнишь, к нам приходил помогать с мебелью один твой сослуживец из бригады…

– А, Кубиш? – оживился Мирослав. – Помню, конечно.

– Да, точно, я забыла фамилию, – слукавила Ивета. – Здоровенный такой. Он ещё работает у вас?

– Работает, куда же он денется. Хороший малый.

– Да, мне тоже так показалось.

– А почему ты спрашиваешь? – скосил глаза Мирослав.

– Ну ты же сказал про стройку, про Либушин, – быстро нашлась Ивета. – Вот я и вспомнила про него.

Некоторое время снова шли молча.

– Как там родители? – на этот раз Мирослав заговорил первым.

– Ничего, нормально. Папа хотел тебя убить.

Мирослав покачал головой.

– Попал в переплёт… – вздохнул он. – Виноват я перед тобой, что тут скрывать. Всё хочу сказать, как мне было тяжело, но тебе уж точно было тяжелее… А ведь ты же не просто так сейчас со мной?

Он с надеждой посмотрел на Ивету. Она продолжила неторопливо идти, держа перед собой белый букет.

– Скажи, Мирек… Может быть, такой вопрос не стоит задавать, но если этого не сделать, он же всегда будет маячить передо мной.

– Задавай… – вздохнул он.

– Чем эта Эва лучше меня?

– Она не лучше тебя. Ничем не лучше. Это… Ну как объяснить… Это было просто помутнение в голове.

– Это не ответ, – нахмурилась Ивета.

– Ну что же ты со мной как со школьником… – Мирослав нервно пригладил волосы.

– Ведь почему-то ты с ней… – Ивета пару секунд подбирала слово. – Почему-то ты с ней связался.

– Я не могу тебе ответить, Иветка. Это была такая дурость… Она не стоила того.

– Я кажусь тебе недостаточно заботливой? – продолжала Ивета. – Я что-то не так делаю по дому?

– Нет. Мне всё нравится.

– Нет, Мирек, тебе нравится не всё. Например, ты всегда был недоволен тем, что я уделяю много времени школе. Хотя я всегда старалась успевать с хозяйством.

– Если хочешь, я буду сам ходить по магазинам и готовить ужин…

– О, нет, – саркастически улыбнулась Ивета. – Ту приготовленную тобой чеснечку я не забуду никогда.

Мирослав рассмеялся, но, видя, что улыбка стёрлась с лица Иветы, снова посерьёзнел.

– Эта Эва моложе меня? – она легонько прикусила нижнюю губу.

– Немного. По-моему, на три года.

Ивета поджала губы и едва заметно покачала головой.

– Она, насколько понимаю, более стройная и более высокая, – констатировала она.

– Ну… Да, она выше.

– И стройнее.

– Да нет, не стройнее. Просто у неё, – Мирослав мучительно искал ответ, – ну, телосложение другое.

– Ты хочешь, чтобы я похудела? – Ивета понюхала розу.

– Разве у тебя есть лишние килограммы…

– Не спрашивай, а отвечай, – она прищурила глаза.

– Нет, мне нравится твоя фигура. Ты красивая, Иветка, ты ничем не хуже неё. Да ты лучше всех! Она просто другая… Не хочу я говорить о ней, честное слово. Это всё прошлое, к которому я не вернусь. Помнишь, ты рассказывала, как какой-то парень разбил окно в кабинете, а ты сделала так, чтобы его не наказывали? Ты же прощаешь всё своим ученикам. Прости и мне. Пожалуйста.

Ивета покачала головой.

– Ну ты, конечно, сравниваешь, Мирек… Не находишь, что разбитое стекло в классе и… то, что между нами случилось, – это, мягко говоря, не одно и то же?

– Да я понимаю, – Мирослав схватил себя за волосы на затылке. – Не мучай меня, Иветка, я сам себя измучил…

– Ну, то, что эта Эва эффектнее меня, я помню. Эти фотографии… Думаю, даже девки, что раньше стояли вечерами на Крочеглавской улице, выглядят скромнее.

Ивета скосила глаза на Мирослава, и ей стало его жалко.

– А до неё… у тебя не было помутнений в голове? – поинтересовалась Ивета. – Только скажи честно. Сейчас ни к чему скрывать, лучше сразу всё выяснить.

– Нет, – соврал Мирослав. – Это было один раз. И последний раз. Ты веришь мне?

Ивета сделала несколько шагов молча.

– Я хочу тебе верить, Мирек. Но мне больно. Уже не так, как было в первые дни и недели, и всё-таки. Я пока не знаю, как мне жить с этой болью. Она чуть-чуть утихла, но никуда ведь не делась. Может, и не денется уже никогда.

Ивета остановилась, держа в руках букет, и посмотрела в глаза Мирославу.

– Я всё сделаю, чтобы эта боль исчезла. Я умею учиться на своих ошибках, Иветка. Поверь мне. И я люблю тебя.

Мирослав повернулся к Ивете, притянул её к себе и поцеловал. Она помогла ему, встав на цыпочки.

– Ну вот, мы помяли букет, – виновато улыбаясь и расправляя бутоны, сказала Ивета, когда они разомкнули объятия.

– Я тебе ещё столько этих роз подарю! – воскликнул Мирослав и снова привлёк её к себе. Ивета не возражала.

Первого сентября, когда закончился праздник, приуроченный к началу учебного года, Ивета и Алжбета заглянули в «Пражанку» – скромный и уютный ресторан недалеко от школы.

– Ну и похудела же ты, – сказала Вацликова, поглядев на подругу и отодвинув кофейную чашку. – Тебя что, родители не кормили?

Ивета расхохоталась.

– Не-ет, кормили, ещё как! Ты зря каждое лето отказываешься съездить к моим хоть на два дня – оценила бы, какое у нас семейное меню.

– Я тут попробовала пару недель посидеть на диете, – призналась коренастая Вацликова. – Это скучно. У меня и так немного удовольствий. Ты как хочешь, а я потом ещё и десерт возьму.

– Бетушка, возьми горячую малину с мороженым, ну пожалуйста! – засмеялась Ивета. – И я съем у тебя ложечку. Ну или две!

– Только ради тебя, – согласилась Вацликова. – Мне тут больше блинчики с джемом нравятся.

– Лосось с овощами гриль, – сказал официант, обращаясь к Ивете. – И запечённый гермелин с беконом и брусникой, – добавил он, ставя тарелку перед Алжбетой. – Приятного аппетита, пани.

– Спасибо, – ответила Вацликова и освободила нож из салфетки. – Ну что, рассказывай.

– Что тебе сказать, Бетушка… Всё так хорошо! Даже лучше, чем в самом начале. Приезжает раньше, чем обычно, с выпивкой никаких проблем. В Прагу ездили несколько раз. Гуляем, разговариваем. Целуемся на улице, – разулыбалась Ивета.

Алжбета с недоверием посмотрела на подругу и надрезала запечённый гермелин ножом.

– Я почувствовала по перемене настроения, что ты решила вернуться, – сказала она. – Ну а когда вообще перестала звонить…

Ивета бросила взгляд на Алжбету.

– Ты считаешь, я поступила неправильно?

– Жизнь покажет, – уклончиво ответила Вацликова.

– Ну ладно, выкладывай, – потребовала Ивета, почувствовав, что подруга недоговаривает.

– Иветка, я рада, что ты цветёшь, как вишня. Пусть бы так и было. Но не делай пока опрометчивых выводов. Просто ради собственного психического здоровья.

– Но Мирек правда очень изменился. Он совсем не такой, каким был ещё в мае или июне. Он очень заботливый, ласковый…

– Пусть так и будет. Радуйся тому, что есть сейчас. Но давай подождём хотя бы до зимы. Если он действительно поменялся – всё будет хорошо.

– Ты бы поступила по-другому, да? – спросила Ивета, трогая вилкой бурый ожог на печёном болгарском перце.

– Я бы не вернулась, – категорично заявила Вацликова.

– Почему? Ведь человек может поменяться. Даже преступники раскаиваются и живут потом нормальной жизнью!

– Некоторые раскаиваются. А некоторые, – Алжбета макнула кусочек гермелина в соус, – опять берутся за нож или пистолет. И я очень надеюсь, что твой Мирек – из первой группы.

– Но преступник, да? – недовольно спросила Ивета.

– С уголовной точки зрения нет. Но это не единственная точка зрения, – невозмутимо констатировала Вацликова.

– Мирек – не убийца, – негромко, но упрямо проговорила Ивета.

– С этим я не спорю, – отозвалась Алжбета.

Ивета хотела сказать в ответ что-нибудь резкое, но только поджала губы и покачала головой. Всё-таки Алжбета после их с Миреком разрыва неделю нянчилась с ней одновременно как подруга, мама и психотерапевт.

– Ладно, – сказала она. – Я подожду.

Тёплый и счастливый сентябрь сменится сдержанным бронзовым октябрём, а в ноябре сквозь позолоту надежды к ужасу Иветы начнёт проступать ржавчина. Однажды вечером она снова почувствует от Мирослава алкогольный запах.

– Да ничего страшного, видишь – я прекрасно стою на ногах. Иветка, у меня такая работа, которая не предназначена для алкоголиков, так что даже не обращай внимания, – ответит он.

С тех пор подобное станет повторяться регулярно. Всё будет ещё не так плохо, как весной, но уже совсем не так хорошо, как в сентябре. Вечера вновь станут молчаливыми: он у телевизора, она – за работой или домашними делами. «Опять-опять-опять», – будет тараторить надоедливый ноябрьский дождь.

– Бетушка, а Кубиш так и не звонил? – непринуждённо спросит она ноябрьским днём, когда окажется с Вацликовой наедине в учительской. Подруга мгновенно всё поймёт.

– Не звонил, – ответит Алжбета. – Хочешь, наберу его?

– Нет, я просто интересуюсь… – соврёт Ивета и больше не расскажет ничего.

Через пару вечеров, когда Мирослав не появится дома и в восемь часов, она не выдержит и сама позвонит Кубишу.

– Пани Ивета? – спросит он. – Что случилось?

– Ничего особенного, Михал, извините, что беспокою вас, – скажет она. – Скажите, Мирек теперь не выходит в Розделове?

– Нет, с тех пор ни разу, – ответит он.

– Спасибо, – она немного воодушевится, пожелает хорошего вечера, но Кубиш добавит:

– Правда, я сейчас не всегда работаю в его бригаде. Но когда работаю – ничего такого не замечал.

Настроение Иветы снова упадёт к нулевой отметке.

Мирослав вернётся около девяти абсолютно трезвым.

– Где ты пропадал? – спросит Ивета безо всякого упрёка.

– Сколько можно задавать мне этот вопрос? – вдруг разозлится он. – Или ты считаешь, что я вру и опять бываю у Эвы?

– Я так не считаю, Мирек, зачем ты… – опешит она.

– Ну вот и всё, – раздражённо посмотрит на неё Мирослав. – Мы вкалываем как ненормальные дотемна, а я прихожу домой – и меня опять принимаются пилить: то за пиво, то за то, что поздно пришёл…

Впервые после возвращения Ивета будет плакать – включив воду в ванной, чтобы Мирослав не услышал.

Через неделю подозрения измучают её. Пока Мирослав будет принимать душ после работы, она скользнёт рукой в карман его куртки и попытается снова проверить телефон. Но выяснит только то, что он сменил код для разблокировки.

Одинокие вечера станут для Иветы невыносимыми. «Принцесса, мне обязательно надо крепко потолковать с твоим благоверным и выбить у него из головы всю эту дурь», – скажет ей по телефону отец. «Ивушка, потерпи – может, у него трудный период на работе. Зачем ты сразу расстраиваешься?» – проговорит мать. «Сестричка, приезжай ко мне на выходные. Отвлечёшься, тебе станет полегче», – предложит Каролина. «Иветка, я понимаю, ты этого и слышать не хочешь, но подумай о разводе», – осторожно произнесёт Вацликова.

В последний день осени в Кладно лёг снег. После уроков Ивета осталась с Барборой Поленской в классе – готовиться к её первой районной олимпиаде по чешскому. Но если на уроках удавалось собрать себя в кулак, то теперь она постоянно застывала, глядя в окно: мысли Иветы были там, в квартире на Генерала Пики.

– Прости, Барча, я не могу, – в очередной раз не сумев сосредоточиться, она сняла очки и закрыла глаза ладонью. – Если хочешь, ступай на кружок, позанимаемся в другой раз.

– Что с вами, Ивета? – в синих глазах Барборы было беспокойство.

«Осталось только взвалить всю эту тревогу на Барчу. У неё же нет проблем», – подумала Ивета.

– Да просто… Тяжёлый период. Знаешь, очень трудно разочаровываться в самом близком человеке. Понимать, что ты ему не нужна, – сказала она, глядя в сторону.

– Вы про мужа, да? – спросила Барбора.

Ивета кивнула.

– Он вас не любит?

– Нет, – ответила Ивета и подумала, почему никто из взрослых, кому она изливала душу, не ставил перед ней этот простой и очевидный вопрос. – Я думаю, уже нет.

– Понятно… – протянула Барбора.

– А как у тебя дела дома?

– Более-менее, – Барбора спрятала ладони в рукава чёрного свитера. – Помните маминого мужа, которого вы видели, когда приходили к нам?

– Его трудно забыть, – Ивета покачала головой.

– Она его выгнала на прошлой неделе.

– Из-за чего?

– Не знаю точно. Я стараюсь не слушать, когда ругаются. Я вообще не люблю, когда кричат… Кажется, он что-то украл – то ли у мамы, то ли просто… Она выгнала его, а потом плакала, два дня пила… Сейчас так, ничего. Даже ходит на работу.

Проводив Барбору до дома, Ивета шла по припудренной снегом Водаренской улице и думала, что Лев Толстой всё-таки был неправ: несчастливые семьи несчастливы тоже совершенно одинаково. Ну чем она, Ивета Прохазкова, отличается от Клары Поленской? Тем, что одна перебирает знакомых выпивох, а другая верит в чудесное преображение своего единственного Мирека? Но ни Ивету, ни Клару – совершенно одинаково – никто не любит. Вот только у Клары по крайней мере есть дочь…

Через пять минут Ивета уже кружила в своём привычном вечернем вальсе между белых, красных и зелёных ценников «Лидла».

8

Журналист живёт в режиме аритмии. То не может разделаться с надоедливой информационной суетой, то рыщет в поисках темы хотя бы для маленькой заметки. То вымучивает слова, будто забыл алфавит, то не замечает, как вместо полосы написал полторы и обрёк редакторов на мучения.

На излёте апреля в окрестностях Кладно распустилась вишня. И рассветы, будто в тон её цветам, стали такими же розовыми. У Яна этот розовый день был посвящён рекламе автомобильных кондиционеров – нужно было написать разворот на тему, в которой он не смыслил вообще ничего. Естественно, дело двигалось в улиточьем ритме. Но этих мучений, видимо, было недостаточно, потому что в середине дня в кабинет к нему пришла Гержманкова.

– Гонза, выручай! – сказала она.

– Что случилось? – Ян поднял глаза от монитора.

– Новотная повредила ногу и не сможет сегодня поехать в рейд со скорой помощью.

– Слушай, Бланка, у меня работы полно, хотел сегодня успеть с рекламой. А Фиалова?

– У Фиаловой сегодня премьера в театре…

– Подумаешь, театр! А у меня сегодня чёртовы кондиционеры, что прикажешь делать? – вспылил Ян. – А их же ещё согласовывать!

От взгляда Бланки мгновенно повеяло стужей.

– Я поняла. Извини, что обратилась, действительно не стоило. Поеду сама, – сказала она и вышла из кабинета, с оглушительным спокойствием прикрыв дверь.

Через минуту Ян привёл дыхание в норму, через две был в кабинете Гержманковой, через три извинился, через четыре согласился отправиться в рейд, а через пять вернулся к себе и понял, что вполне успеет закончить с кондиционерами. Правда, работать всю ночь до рассвета – так себе перспектива, но хотя бы разнообразие. В свою квартиру в десятиэтажке на Бенешовской Ян поднимался с неохотой: после развода со Зденкой в ней всё было пластмассовое, ненастоящее, вызывавшее тоску чуть не до тошноты.

В десятом часу вечера Ян вместе с фотографом Коваржовой был на Ванчуровой улице, где располагалась служба скорой помощи.

– Не самая лучшая идея, честное слово, – ворчал в кабинете Доминик Урбанек, начальник службы, прихлёбывая кофе из кружки с красной звездой – эмблемой пражской «Славии». – Ночью люди спят, а не думают о своих болезнях. Лучше бы днём!

– А что было сегодня днём? – Ян нажал кнопку диктофона.

– Да ничего особенного, – ответил Урбанек, шумно отхлебнув ещё кофе. – Обморок, сердечные приступы, повышенные давления. А в три часа из Тржебиховиц привезли мужика с почти оторванной ногой.

– Как это почти оторванной? – изумился Ян.

– Очень просто, – невозмутимо вещал Урбанек. – Под трактор попал, нога в районе бедра держалась только на лоскуте кожи. К тому же массивная кровопотеря.

– Живой?

– Стабилизировали… Отправили его в Прагу, там справятся.

– Часто бывают такие тяжёлые травмы?

– Периодически, – снова исчерпывающе ответил Урбанек, но потом всё-таки добавил: – Чаще всего какие-нибудь автомобильные аварии. Все же хотят поскорее, поскорее… А потом собирай их по фрагментам.

– Можете вспомнить самый жуткий случай?

– Могу, – вздохнул Урбанек и отодвинул кружку с красной звездой. – Но не хочу, если честно. Хотя ладно, – поморщился он. – Это было двенадцать лет назад, я ещё работал на скорой. «Шкода» застряла на железнодорожном переезде. Парень, 25 лет, недавно за рулём, до последнего пытался вырулить, вместо того чтобы бросить к чертям эту колымагу. Его толком и собирать не пришлось… И вот ведь какая штука – в крови никакого алкоголя. Просто аффект – давил и давил на газ. А на следующий день мы откачивали его невесту – у них через неделю была назначена свадьба. Наглоталась каких-то таблеток, уже не помню, – Урбанек смотрел куда-то сквозь людей. – Помню только: мы её реанимируем, промываем, а я всё думаю: «А правильно ли мы поступаем? Как же ей теперь жить с такой бедой? Может, лучше бы…»

Начальник станции тяжко и длинно выдохнул.

– Так врач никогда не должен думать, понятное дело. Но мы ведь тоже люди, живые люди. Вот так… Только не пишите это.

– Напрасно, пан Урбанек… Это же самое ценное в материале, – начал упрашивать Ян, как делал уже сотню раз.

– Толку-то от этих материалов, – махнул рукой Урбанек, но спорить не стал. – Ну как хотите… Мы её спасли тогда и оставили одну с этим горем на всю жизнь – может быть, очень долгую жизнь. Вот и всё.

– Но по-другому ведь нельзя было?

– Нельзя… – снова вздохнул начальник станции, полез в шкафчик, стоявший позади кресла, извлёк оттуда бутылку сливовицы и рюмочку. – Не желаете?

– Нет, спасибо, – мягко улыбнулся Ян. – Мне ещё работать.

Через двадцать минут они уже мчались в Винаржицы на пьяную поножовщину – история банальная, но именно такие сюжеты занимают львиную долю криминальной хроники. Раненый выпивоха всхлипывал и дрожал, пока фельдшерица Новакова накладывала ему повязки на порезанные части тела, и всё порывался ей помочь, но она, продолжая бинтовать, энергично отталкивала его. А обидчик сидел в тёмном углу, обхватив голову руками, и еле слышно бормотал что-то в ответ на вопросы полицейских. Когда ехали обратно, Ян уже понимал: репортаж получится, даже если вызовов больше не будет – соединить откровения Урбанека с этой сценой, и полоса готова. В том, что Коваржова, умеющая слиться с интерьером так, что её никто не замечает, сделала отличные кадры, он уже убедился.

На станции Ян, расстегнув медицинский халат, в какой-то момент даже задремал, пока хмелеющий Урбанек любезничал с фотографшей, и проснулся, когда механический голос диспетчера сообщил:

– Генерала Пики, 1996, квартира десять. Женщина, 33 года, высокое давление.

– Опять давление… – развёл руками Урбанек. – Обратите внимание, как стремительно молодеет гипертония. Раньше она было уделом тучных стариков и старух, которые всю жизнь не знали, что такое диета, и зашлаковали свои сосуды до невозможности. А что теперь? 33 года, боже мой…

Лимонная санитка¹⁸ с красной полосой долетела до улицы Генерала Пики за пять минут. У первого подъезда в кругу фонарного света бригаду встречал мужчина в футболке и тапочках.

– Где вы там ездите? – сказал он, дохнув пивным перегаром.

– Вы Прохазка? Что случилось? – строгая Новакова не видела причин для дискуссии.

– Жена попросила вызвать скорую, – объяснил мужчина, пропуская медиков и журналистов в подъезд. – Эй, а что за фотоаппарат? – он повысил голос, увидев «никон» на груди Коваржовой. – Вы что, снимать тут будете?

– С нами журналисты, – пояснила Новакова.

– Журналисты могли бы и подождать на улице! – со злобой ответил мужчина, плетясь по лестнице следом.

– Мы просто наблюдаем за работой скорой, – поспешил успокоить его Ян.

– Пан Прохазка, лучше сообщите, что случилось, – невозмутимая Новакова отмеряла ступеньку за ступенькой.

– Откуда мне знать? Стоит что-то сделать не так, как она хочет, – сразу говорит, что у неё давление. Какое может быть давление в её возрасте? Просто симулирует, испытывает мои нервы…

– А почему вы всё-таки позвонили в скорую, если считаете, что это симуляция? – нахмурилась Новакова, обернувшись уже у дверей.

Прохазка не ответил.

Медики и журналисты протиснулись в тесную квартирку. Женщина лежала на кушетке, закрыв глаза левой рукой, её правая рука свисала к полу.

– Не снимай, – шёпотом сказал Коваржовой Ян. Фотограф кивнула.

– Здравствуйте, пани Прохазкова, давайте измерим давление… – Новакова принялась за дело.

Женщина только встрепенулась, а на её плечо уже легла колючая манжета тонометра. Она пристально следила за умелыми манипуляциями Новаковой и поморщилась, когда аппарат сдавил руку слишком сильно. Ян поразился, какие у неё красивые и какие усталые глаза. Но люстра светила тускло, и он никак не мог понять – серые или зелёные.

– Сто восемьдесят на сто десять, – констатировала Новакова и с укоризной взглянула на Прохазку, который стоял в дверном проёме. Он отвёл глаза. – После чего у вас поднялось давление? И часто ли бывает такое? – фельдшерица протянула женщине таблетку.

– Мирек, принеси, пожалуйста, воды… – попросила она мужа, садясь на кушетке. Заколка выпала из волос, и хвостик рассыпался золотистым веером по спине. – Мы поругались, а потом я почувствовала себя нехорошо. Такое бывает иногда, но сегодня как-то совсем сильно…

– Да не ругались мы, просто недоразумение, – пробормотал Мирослав, возвращаясь с кухни с прозрачным зелёным стаканом. – Иветка, ты просто слишком резко на всё реагируешь. Видишь, из-за этого и проблемы со здоровьем…

Ивета проглотила таблетку и почему-то протянула стакан Яну, который стоял в центре комнаты. Он на мгновение коснулся её тонких пальцев.

– Резко реагирую… Получается, я виновата, да? – в голосе Иветы хрусталём рассыпались подступающие слёзы.

– Тихо, тихо, Ивета, всё хорошо, – в гранитном голосе Новаковой зазвучали ласковые материнские нотки. – Сейчас поедем в клинику, стабилизируем давление, проверим, что с тобой… – Фельдшерица снова обернулась к Прохазке. – Соберите пока вещи.

– А какие вещи… – растерянно спросил Мирослав.

– Я сама соберу, – отрезала Ивета. Она осторожно поднялась с кушетки и подошла к шкафу.

Через десять минут санитка – без сирены, но с маячками – отправилась на Ванчурову. В салоне было тесно: Мирослав, помешкав, уселся вместе с вещами на переднее сиденье рядом с Коваржовой, на каталке расположились Ивета и Новакова, а Яну досталось откидное кресло напротив.

– Как чувствуешь себя? – шёпотом поинтересовалась фельдшер у Иветы, смотревшей в заднее окошко машины на пустынную ночную дорогу.

– Спасибо, пани, уже лучше. Тошнит только немного, – еле слышно ответила она, повернувшись к фельдшерице.

– Не волнуйся, ничего страшного, – ободрила Новакова.

Ивета еле заметно улыбнулась в ответ.

«А глаза у неё всё-таки зелёные», – констатировал Ян.

Когда через пару минут машина остановилась у больничных дверей, именно он подал руку Ивете. Её ладонь была горячей.

– Спасибо, – сказала Ивета, не глядя на Яна. – Мирек, пакет у тебя?

– У меня, чего ты переживаешь, – отозвался Мирослав, выходя из машины и протягивая вещи жене.

– Ну хотя бы один из нас должен переживать, – нахмурившись, ужалила в ответ Ивета, забирая пакет.

– Пойдёмте, пани, – сказала вышедшая из дверей медсестра приёмного отделения. Ивета и Новакова вместе с ней скрылись за дверьми. Ян, Мирослав и Коваржова остались на улице.

– И это всё, да? – непонятно у кого поинтересовался Мирослав. – Когда она теперь вернётся?

– От диагноза зависит, кто же вам сейчас скажет, – отозвался бритый налысо водитель скорой.

– То есть завтра не выпишут? – спросил он снова.

– Пан, ну откуда мне знать? Я водитель, а не врач, моё дело баранку крутить, – уже с раздражением сказал лысый.

– Может, вам стоило пойти вместе с ней? – не выдержала Коваржова.

– Вместе с ней… – ядовито усмехнулся он. – Да она меня ненавидит…

Ян посмотрел на Мирослава исподлобья. Тот будто почувствовал этот взгляд и подошёл к нему.

– Послушайте, пан журналист, можно на пару слов? – Мирослав подошёл к Яну почти вплотную, и он снова почувствовал кислый пивной дух. – Вы прямо вот всё будете описывать для своей газеты, да?

– Можете не беспокоиться, этот эпизод никуда не войдёт, – ответил Ян.

– Да? – повеселел Мирослав. – Это хорошо. Сами понимаете, дела семейные. С кем не бывает, правда? А то пойдут разговоры, на работе узнают…

Яну не хотелось продолжать разговор. Он подошёл к бритому водителю, стоявшему у машины, и протянул ему руку на прощание.

– Всего доброго, пан Вондра!

– Вы всё, да? – водитель пожал руку и потянулся к сигаретам.

– Да! Наше дежурство окончено, материала полно. Спасибо вам.

– Ну а мы ещё поработаем, – бритый потянулся и расправил плечи. – Удачи!

Ян распрощался с Коваржовой на улице Чехословацкой Армии, у её дома, а сам отправился к себе на Бенешовскую. Минуя по диагонали площадь Свободы, в черёмуховом бреду нежной весенней ночи он всё думал о сегодняшнем рейде, точнее – о его последнем адресе. Из 42 букв чешского алфавита у Яна всё чаще складывалось что-то приемлемое, но не более того. Он уже почти придумал, как напишет этот ночной репортаж. И только последняя сцена никак не получалась. На Мирека ему было наплевать – мало ли что он обещал этому типу: ну напишет, что было всё не на Генерала Пики, а на Генерала Клапака, поменяет фамилию, возраст… Но что делать с Иветой? Она никак не превращалась в часть репортажа. Усталые зелёные глаза, тонкие пальцы, разметавшиеся по худенькой спине волосы… Её испуг и растерянность, несмотря на то, что она так старалась держаться – особенно в присутствии чужих. Её ежедневное горе, которое постепенно превращается в диагноз. Пройдёт несколько дней – и она вернётся в этот тихий, уютный ад. Мирек будет пить и доводить её, она будет огрызаться, рыдать втихомолку, глотать таблетки от давления…

Типовое несчастье. Беда, которую никто не заметил и которую судьба показала ему. Вот только зачем? Чтобы написать о ней? Но в этом сюжете нет ничего примечательного. Главный редактор Ржига, прочитав репортаж, наверняка скажет на планёрке: «Гонза, ты же отлично начал: авария, пьянчуги с ножами – самое то, а эта история про повышенное давление – какая-то ерунда! Что ты сказать-то хотел?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ханов – печально известный даже за рубежом микрорайон чешского города Мост, превращённый переселёнными туда цыганами в гетто.

Вернуться

2

«Лидл» – немецкая сеть супермаркетов, распространённая в Чехии.

Вернуться

3

Высшая оценка в чешских школах – единица, низшая – пятёрка.

Вернуться

4

Мать Тереза (Агнес Гондже Бояджиу; 1910–1997) – знаменитая монахиня-благотворительница, создательница Ордена сестёр милосердия миссионерок любви, святая католической церкви.

Вернуться

5

Отто Дикс (1891–1969), Вилли Баумайстер (1889–1955), Георг Гросс (1893–1959) – немецкие художники.

Вернуться

6

В Чехии школьный учебный год длится до конца июня.

Вернуться

7

«Нова» – чешский телеканал.

Вернуться

8

NaCl – формула хлорида натрия, поваренной соли.

Вернуться

9

Ладислав Смоляк (1931–2010) – знаменитый чехословацкий актёр, режиссёр и комик.

Вернуться

10

Марк Ротко (1903–1970) – американский художник, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

Вернуться

11

Франц Марк (1880–1916) – немецкий художник-экспрессионист.

Вернуться

12

Из песни чешского исполнителя Михала Давида «Je to blizko».

Вернуться

13

Рейнхард Гейдрих (1904–1942) – нацистский государственный деятель, руководивший протекторатом Богемии и Моравии. Умер от ран, полученных при покушении в Праге.

Вернуться

14

Давид Виргулак (род. 1981) – чешский серийный убийца, чьими жертвами в 2014 году стали три пражских таксиста.

Вернуться

15

Антонин Славичек (1870–1910) – чешский художник.

Вернуться

16

Танковна – чешское название пивной, в которой наливают непастеризованное пиво из танков – ёмкостей, в которых напиток доставляют в пределах двух суток после изготовления, что обеспечивает свежесть.

Вернуться

17

Палинка – традиционный венгерский фруктовый бренди.

Вернуться

18

Санитка – чешское название машины скорой помощи.

Вернуться