Екатерина Павлова
Порочная сделка

Глава 0: Вводная

Молодая девушка девятнадцати лет сидела на широком деревянном подоконнике в университетской библиотеке. За окном стояла темнота и желтоватый свет ламп в читальном зале отражался от стекол. В библиотеке почти не было людей, только она, библиотекарь, пьющая чай в своем закутке и пара уставших и погруженных в учебу студентов.

Варвара, так звали девушку, спрыгнула с подоконника и начала размышлять: все выводы, к которым она приходила были пугающе логичны, но столь же невероятны. Не может же быть такого взаправду, что человек, довольно известный в узких кругах, уважаемый и, наконец, имеющий высочайшие в ее понимании моральные качества быть… да она даже в шутку не могла произнести такого вслух. Хотя прямо сейчас ее никто об этом не просит, поэтому читателю мы смело скажем. Не может ведь быть такого на самом деле, чтобы ее профессор был вампиром?

Глава 1: Костюм тройка

Она резко открыла глаза. Сознание, словно запутавшееся в мокром неводе сна, отчаянно цеплялось за последние обрывки забытья, но холодная реальность уже просачивалась сквозь веки. Рука сама потянулась к телефону. Семь утра. Цифры горели в полумгле безжалостным синим огнем. Она поднялась с кровати, и тело отозвалось тяжестью, глухим нежеланием начинать этот день. Палец щелкнул выключателем – и свет, острый и бесцеремонный, залил комнату, заставив отвернуться к окну, где за стеклом все так же висела та же свинцовая, безнадежная муть. Никто, думала она, прикрывая ладонью зевающий рот, никто на свете не любит этих утренних минут пробуждения по-настоящему. Вся эта болтовня о бодрости и продуктивности – полный бред.

Пробираясь в ванную, она включила свет в прихожей, и желтый отсвет упал на вещи, оставленные вечером: сумку и все еще мокрые от дождя и луж джинсы. Десять минут под шумом воды – и она вышла оттуда уже другой, с каплями влаги в темных волосах у шеи, с кожей, пахнущей мылом и розмарином, с холодной ясностью во взгляде. На кухне ждал свой черед кофе, горький и растворимый, и хлопья в белой миске. Такой завтрак был делом привычки, а не удовольствия, была бы воля Варвары – она бы отправилась в любимое кафе на Садовой, заказала бы вареники с вишней и сливочным сыром и запила бы их кружкой черного кофе, но на такие завтраки нужно время, да и немало средств, поэтому студентка, зевая и потягиваясь после поглощенных углеводов, размышляла о предстоящем дне.

Взгляд ее упал на джинсы, брошенные на спинку стула. Белая ткань была испещрена сероватыми подтеками, будто картой вчерашнего маршрута под дождем. Надежда проносить их два дня подряд рассыпалась в прах. Она с легким раздражением отвернулась к шкафу, где на вешалке висел серый костюм-тройка, строгий и безличный, как униформа. Он своим видом будто требовал безупречности, собранности, превращал любое движение в жест, требующий за собой весомых слов. Он правда ей очень нравился, надевая его она ощущала себя практически полноценным юристом, серьезной и смелой. Но сегодня ей было не до этого. Ее пальцы, будто движимые собственным желанием выбрали голубые джинсы, мягкие от многих стирок, черную водолазку, облегающую, как вторая кожа, а затем, после секундного колебания, темную футболку с надписью «Metallica». Она не была фанаткой, нет. Но в нескольких треках, таких, как «Unforgiven» и «Nothing Else Matters» было какое-то знакомое чувство, которое она понимала всей душой. Можно назвать это глупостью, конечно, но для покупки футболки не требуется сдавать экзаменов на понимание творчества Металлики, поэтому ее собственные поверхностные знания ничуть не смутили. Серьги-гвоздики, сумка, студенческий. И в последний момент, уже в прихожей, – легкое облако духов на основание шеи, горьковато-древесный шлейф и розмарин, который, как ей казалось, уже растворился в утреннем душе.

Подходя к тяжелым университетским дверям, она взглянула на телефон. 9:10. Времени в обрез, но на кофе – хватит. Она нырнула в кафетерий у раздевалки и вышла оттуда с картонным стаканчиком, согревавшим ладони.

В аудитории царил предлекционный гул и полумрак. Она проскользнула внутрь, и ее глаза, привыкшие к свету, медленно различали знакомые силуэты – Юля и Вера. Они сидели на своем обычном месте, во втором ряду, у длинного стола, испещренного поколениями резных букв и символов. Для нее был оставлен стул. Они что-то живо обсуждали, склонившись друг к другу, и не заметили ее.

– Привет мир, – ее голос прозвучал отчетливо, нарушая их беседу. Сумка опустилась на стол с негромким стуком.

Вера обернулась первой. Ее русая коса мягко легла на плечо. Темные, почти черные глаза встретились с ее взглядом, и в них мелькнула тихая улыбка.

– Варя! Ну как ты?

– Жива, – она села, освобождая руки для кофе. – Спасибо за место.

Аудитория заполнялась. Кто-то щелкнул выключателем, и люминесцентные лампы зажужжали, залив все резким, бездушным светом. В этот момент Юля, живая и стремительная, перегнулась через Веру, заставив ту ворчливо отодвинуться.

– Смотри, – прошептала Юля, и ее горячее дыхание коснулось уха. – Незнакомец. Кто бы это мог быть?

Она подняла взгляд, скользнув по лицам. И замерла. На широком подоконнике у дальней стены, в стороне от всех, сидел молодой человек. Он был бледен, как страница старой книги, а его поза – расслабленная и в то же время полная скрытого напряжения – словно отрицала суету вокруг. На нем был серый костюм-тройка, безупречного кроя, из ткани, которая даже при этом свете отливала благородной глубиной. Пиджак был перекинут через локоть, и его пальцы, длинные и тонкие, поправляли серебряную запонку на манжете. Свет лампы выхватывал из полутьмы его волосы – густые, волнистые, цвета темного янтаря, отливавшие медью. Это был редкий, волнующий оттенок, который невольно приковывал взгляд.

Он, казалось, не замечал никого, погруженный в созерцание своего рукава. Но вдруг, точно уловив фокус ее внимания, поднял голову. Не удостоив ее взглядом, а просто устремив очи в пространство перед собой. Затем он бесшумно спустил ноги с подоконника и встал. Движение было плавным, почти звериным в своей грации. Не глядя по сторонам, он направился к преподавательскому столу.

– Кажется, это наш ответ, – тихо выдохнула Варвара, обращаясь к Юле.

Та мгновенно выпрямилась, лицо ее стало гладким и внимательным. Молодой человек поставил кожаный портфель на стол. В аудитории воцарилась тишина, внезапная и полная. Он обвел взглядом комнату. Его глаза, серые и холодные, как вода в Неве ноябрьским утром, на мгновение остановились на их группе, затем медленно отклонились.

– Уважаемые студенты, – раздался его голос. Он был негромким, ровным, но в нем чувствовалась сила, сдерживаемая стальная пружина. Легкий, неуловимый акцент придавал словам странную, отстраненную музыкальность. – Меня зовут Виктор Александрович Вольберг. И с сегодняшнего дня я буду вести у вас курс особенной части Гражданского права.

Глава 2: Цезарь или Александр

Занятие нельзя было описать иначе, как восхитительное. Казалось, за все годы унылой академической муштры этот курс обещал стать тем редким бриллиантом, который находят в груде булыжников. Профессор не пользовался ни записями, ни презентациями, ничем, кроме собственного голоса – ровного, звучного, проникающего в самую глубь сознания. Этот голос ткал историю: он вел их от древнеримских форумов, где зарождались первые зыбкие понятия о чужом праве, через мрачные лабиринты средневековых торговых уложений, к стройным, холодным конструкциям современности. Он не просто излагал факты; он заставлял эпохи говорить друг с другом, а законы – отбрасывать длинные, причудливые тени на сегодняшний день.

Периодически голос умолкал. Он замолкал, когда кто-то из студентов, преодолев робость, поднимал руку. Но чаще тишину нарушал он сам, обращаясь к аудитории с вопросами, которые звучали не как экзаменационная ловушка, а как искреннее любопытство.

– Уважаемые коллеги, – произнес он, и в этом обращении чувствовалась не снисходительность, а странное равенство, – мы несколько отклонились от программных рамок первого занятия. Но раз уж коснулись темы культурного обмена в торговле… Скажите, знакомо ли вам понятие комплементарности культур¹?

В аудитории повисла густая, плотная тишина. Варвара ощутила, как мысли в голове зашевелились, словно испуганные мыши. Она лихорадочно перебирала обрывки лекций первого курса. Что-то было… что-то связано с… фамилия мелькнула и исчезла, как серебристая чешуйка в мутной воде. «Петражицкий». Да, Петражицкий. Но что именно?

И в этот момент его взгляд упал на нее. Не скользнул, а именно упал, тяжелый и сфокусированный. Она сидела слишком близко, чтобы избежать этого столкновения. Ей показалось – всего на миг, – что уголки его губ дрогнули, наметив что-то вроде ободряющей тени улыбки. Но иллюзия рассеялась быстрее, чем возникла. А тишина вокруг сгущалась, становилась невыносимой, давя на барабанные перепонки.

– Меня зовут Варвара, – ее собственный голос прозвучал хрипло, будто со дна колодца. Она откашлялась. – Мне кажется, это связано с работами профессора Петражицкого. – Слова потекли увереннее, подпитываемые его неподвижным, внимательным взглядом. – Он писал о том, что культуры… заимствуют черты друг друга через торговлю, не подавляя, а обогащаясь. Приобретают общие черты.

Она закончила и рискнула поднять глаза. И увидела улыбку. Настоящую, не призрачную. Она не была насмешливой; в ней читалось одобрение, даже радость открытия. Варвара, сама того не осознавая, ответила легким, едва заметным движением губ.

Его улыбка стала шире, обнажив ровный ряд белых зубов.

– И вы совершенно правы, – произнес он, и голос его зазвучал теплее. – В следующий раз говорите смелее. Я, уверяю вас, не кусаюсь. – Улыбка внезапно погасла, уступив место выражению серьезной, почти суровой искренности. – Особенно за ответы на вопросы, которых нет в обязательном списке. Незнание – не порок. Это лишь указание на территорию, которую предстоит исследовать. А я здесь для того, чтобы помогать вам составлять карты. – Его глаза, серые и пронзительные, слегка сощурились. – Уверен, и я многого не знаю. Быть может, однажды именно вы прольете свет на какую-нибудь тень в моем понимании.

Он снова улыбнулся, окинув взглядом аудиторию. Казалось, после этих слов воздух в комнате изменился, стал заряженным иным, почти электрическим доверием. Тем временем лекция продолжалась:

– Как уже любезно напомнила нам Варвара, – при этих словах она ощутила, как жар стремительно поднимается к щекам, – комплементарность культур есть мирный обмен, диалог без диктата…

Вера повернула к ней голову.

– Ты покраснела, – прошептала она, констатируя очевидный факт.

– Здесь душно, – пробормотала Варя в ответ, ненавидя эту свою физиологическую откровенность.

– Несомненно, – ехидно парировала Вера.

Профессор между тем уже перекинул мост к новой теме.

– Итак, кто скажет мне, с кем воевал Юлий Цезарь?

С задних рядов донесся выкрик: «С галлами!»

– Разумеется, это вы знаете, – усмехнулся Виктор Александрович. – Цезарь оставил нам «Записки о Галльской войне»². Мне довелось читать их на греческом, – он сделал небольшую паузу, и в ней чувствовалась не хвастовство, а тихая дань уважения к труду. – Вам, коллеги, в этом смысле повезло больше. Хотя… оригинал всегда открывает иные глубины. Но древнегреческий… своеобразен. Так вот. Цезарь описывал, как Рим, завоевывая, не отторгал провинции, а включал их, даровал права, считал равными. Создавал Пантеон для всех богов. Пытался понять, а не сломать. Позже именно римское право стало клеем для огромной империи, гармонизируя общество. Провинции сами хотели быть частью этого мира – ради порядка, правосудия, привилегий. Иной подход мы видим в империи Александра Македонского, которая распалась вскоре после смерти создателя. Почему?

Варя почувствовала знакомый толчок изнутри. Греция, Персия… это было ее давним, личным увлечением.

– Я думаю, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал четко, – что Александр, при всей его гениальности полководца, не создал единой административной и правовой системы. Он удерживал власть личным авторитетом и силой. Его сатрапы³ держались страхом перед ним, а не лояльностью к системе. Любое восстание подавлялось, но система не работала сама по себе, без его фигуры.

Она замолчала, и теперь на нее смотрели не только профессор, но и десятки глаз однокурсников. Он же смотрел на нее без улыбки, оценивающе и пристально.

– Вы одновременно правы и ошибаетесь, – произнес он наконец. – Правы в констатации отсутствия системы. Ошибаетесь, не учитывая сути подхода. Александр не стремился к комплементарности. Он навязывал эллинизм сверху, не оставляя места для местных традиций. Его империя держалась на силе одного человека. Рим же, пусть и грубо, но вел диалог. Учитывал. И делал уступки. Это и есть ключ к долгосрочному успеху – как в империях, так и в договорах. Что естественно подводит нас к принципу свободы договора и… его границам.

Он говорил, а они слушали, затаив дыхание. Первая пара пролетела незаметно. Только шум из коридора и взгляд профессора на часы вернули их в реальность. Он прервался, бросив взгляд в окно, где тусклый свет боролся с вечными туманом и моросью.

– Полагаю, нам всем требуется передышка и, возможно, кофе, – сказал он, и в голосе вновь появились легкие, теплые нотки. – Лишать вас этого было бы с моей стороны тиранией. Увидимся через двадцать минут, коллеги.

Аудитория очнулась от коллективного транса. Задвигали стульями, зашептались. Варя перевела взгляд на подруг. Юля уже поднялась. Невысокая, крепко сбитая, с длинными светлыми волосами и руками, которые могли бы позировать для картины в духе Ренессанса, она обладала характером, далеким от кротости муз. Их споры были битвами титанов, но всегда заканчивались перемирием – обе умели вовремя остановиться. Юля молча выудила из сумки помаду, кошелек и мюсли-батончик, сунув первые два предмета в карманы.

– Иду в «Инжир» за чаем. И, возможно, круассаном. Вы? – спросила она, приподняв бровь.

– Сомневаешься в круассане? – уточнила Вера.

– Сомневаюсь, что они останутся, если мы будем медлить.

Варя тут же согласилась. Ей страстно захотелось слойки с сахарной глазурью из той самой университетской кофейни. «Инжир» был оазисом цветного стекла, неона и практичности с розетками у каждого столика – место, где скептические взгляды будущих юристов в классических костюмах встречались с дерзкими handmade-нарядами студентов-дизайнеров.

Захватив маленький столик, они погрузились в оживленное обсуждение. Прошедшее занятие казалось чудом. И конечно, предметом анализа стала личность преподавателя: безупречный, почти театральный академизм его костюма, аристократическая резкость черт, и наконец даже этот редкий оттенок волос – ни одна деталь не была вызывающей сама по себе, но вместе они создавали портрет необычайной притягательности. Но главное – талант. Талант зажигать и вовлекать. Каждая из них ощутила странную смесь: глубокое уважение к его интеллекту и внезапный, щемящий страх увидеть в этих пронзительных глазах разочарование. Откуда этот страх? Варвара редко позволяла кому-либо иметь над собой такую власть. Ее главным судьей всегда был ее собственный, неумолимый внутренний голос. Но сейчас ей казалось, что разочарование на его лице отняло бы что-то важное, чего она даже не успела осознать, но уже боялась лишиться.

Эти мысли преследовали ее всю дорогу домой после пар. Профессор провел еще одну пару, посвященную свободе договора и существу сделок. Она больше не отвечала, а его взгляд, казалось, парил над всеми, не выделяя никого. Лекция была вводной и во многом затрагивала исторический контекст возникновения тех или иных правовых институтов. Варя не могла отделаться от мысли о том, что ее новый преподаватель был подобен глашатаю, говорящему от имени самой Истории. Лишь однажды, всего на миг, ей показалось, что его взгляд скользнул по логотипу на ее футболке, и в его глубине что-то дрогнуло, потеплело. Но, скорее всего, это была лишь игра света и ее собственного, разгоряченного воображения.

Глава 3: Порочная сделка

Домашнее задание было не просто внушительным. Оно внушало ужас. Мало того, что оно состояло из обширных теоретических вопросов, которые необходимо было детально изучить, но также из решения задач, а также поиска довольно приличного количества судебной практики. Учитывая, что занятия в университете длились весь день на письменные задания оставались только вечера и выходные, это не могло не угнетать: казалось, что вся жизнь Вари посвящена одному лишь служению Фемиде.

Хуже этого было только осознание того факта, что учеба дома совершенно не идет: то стул казался слишком неудобным, то свет косо падал прямо на монитор компьютера, да и вообще на Варвару очень осуждающе смотрела гора посуды в кухонной раковине. В довершение всего выяснилось, что у студентов нет удаленного доступа к юридическим поисковым системам, а без них найти качественную судебную практику не представлялось возможным. Конечно, можно было извернуться и найти что-то на бесплатных ресурсах, но это заняло бы невероятное количество времени. Именно поэтому Варя в четыре часа после полудня отправилась в мекку всех студентов Санкт-Петербурга – Российскую национальную библиотеку. Пока однокурсники корпели над Шершеневичем⁴ и Мейером⁵ в электронной библиотеке, Варвара, движимая смутным романтизмом, задумала помимо формального поиска судебной практики запросить в читальном зале какую-нибудь совершенно старинную судебную практику. Не потому что ей захотелось выделиться среди одногруппников, вовсе нет, просто сама возможность найти какое-нибудь покрытое мраком времени дело с флером мистики и загадки подталкивала ее к усердной работе, она решила оставить поиски напоследок, словно десерт, после кропотливой и долгой работы с теорией.

Варвара любила Российскую национальную библиотеку не за её величие, а за её запах. Здесь, в старом здании на углу Невского и Садовой, пахло не пылью, а временем – сухой бумагой, кожей переплетов и, как ей казалось, чужими тайнами. Поднимаясь по белой мраморной лестнице, Варя задумалась, что в следующий раз нужно будет обязательно взять с собой свитер, ну или по крайней мере теплый шарф – в помещении с высоким потолком было прохладно и она пожалела, что кроме тонкой хлопковой кофты и термобелья на ней нет еще и третьего теплого слоя одежды. Вообще у нее часто создавалось впечатление, что она мерзнет сильнее остальных своих друзей – в ее комнате всегда было жарко, а спать она предпочитала под одеялом даже летом.

Поежившись, она, слегка навалившись на дверь, вошла в читальный зал отдела рукописей. Он напоминал склеп, освещенный зеленым абажуром: высокие своды, тяжелая дубовая мебель, лица коллег-исследователей, бледные и отрешенные, как у восковых фигур. Варя подошла к ближайшему свободному столу, перекинула сумку через спинку стула, достала ноутбук и принялась за работу. Часы за учебой пролетели незаметно и несмотря на то, что на улице начало смеркаться она решила не отступать от своей главной цели, а именно найти то самое необычное старинное дело, ей подумалось, что если удастся обнаружить нечто совершенно удивительное, то быть может стоит попросить Виктора Александровича стать ее научным руководителем? Ее невероятно увлекла тема сделок с пороками воли и содержания, и она собиралась найти что-то соответствующее этой теме.

– Простите, уважаемая…? – Варвара слегка замялась под пристальным взглядом библиотекаря. – Не могли бы вы достать мне нечто похожее на описи фондов помещичьих усадеб девятнадцатого века? – только договорив всю эту фразу она поняла как странно это в действительности прозвучало.

– Женщина же будто этим словам совершенно не удивилась. И вправду – подумала Варя, – здесь явно сидят люди, глубоко погруженные в темы своих научных изысканий, наверное, мой запрос не слишком экстравагантен. Тем временем библиотекарь в зеленом платье и очках половинках вернулась с увесистой кожаной папкой:

– Прошу. Описи фонда помещичьих усадеб Псковской губернии за 1887 год. Вам подходит? – библиотекарь взглянула на Варвару исподлобья, ее очки слегка блеснули в свете ламп.

– Благодарю вас! Думаю, для этого вечера мне этого более чем достаточно. Варя, подхватив увесистую папку двинулась к столу, где оставила свои вещи. Перевернув первые страницы, она наткнулась на кипы довольно нудных документов, в основном это были какие-то купчие на дрова или закладные на пустоши. Ближе к середине папки она начала разочаровываться в собственном замысле – это было и впрямь самонадеянно думать, что она способна найти среди подобных документов нечто выдающееся. Ведь несмотря на то, что времена изменились – люди остались те же, с теми же проблемами и пороками… да и вообще романтизация девятнадцатого века – это вина кинематографа и расцвета классической литературы тех лет. С этими мыслями она уже готовилась захлопнуть папку, как вдруг увидела его. Это было несомненно то, что она искала, а может даже лучше – дело № 34-д. Это был договор, написанный каллиграфическим почерком с витиеватыми росчерками, на бумаге верже с филигранями. Бумага отличалась от других в этой папке, и, несмотря на возраст едва пожелтела. Договор лежал в отдельном конверте, перетянутый суровой ниткой, словно архивариусы прошлого пытались запечатать не столько документ, сколько саму его суть. Варя принялась читать:

«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта в двадцать третий день, я, нижеподписавшийся, отставной поручик Алексей Иванович Шереметьев, находясь в здравом уме и твердой памяти, но будучи одержим недугом грудным, учинил сей договор с подданным Швейцарии, лекарем-алхимиком Фридрихом Вольфом о нижеследующем…»

Варвара подняла брови. Лекарь-алхимик? Ей отчего-то представилось, как пахло в той комнате – не временем, как здесь, а травами, ладаном и, возможно, страхом.

Лекарь обязывался: «…производить лечение чахотки особыми методами, включая травные настои и регулярное кровопускание, с целью изгнания дурных соков, дабы продлить дни мои до срока, назначенного Господом».

Варвара, уже прослушавшая курс римского права, нахмурилась. Уже здесь предмет договора – «излечение» был зыбок⁶. В гражданском праве невозможно гарантировать результат лечения, можно обещать лишь «деятельность». Но дальше шло самое интересное – цена.

«В уплату за труды свои и за отпущение грехов моих перед Господом и семьей, означенный лекарь Фридрих Вольф не получает ни земель, ни денег, но приобретает право пожизненного проживания в восточном флигеле имения «Осинки», а также право доверительного управления⁷ всеми делами семьи Шереметевых, включая опеку над малолетними и ведение счетов, на срок жизни последнего отпрыска рода, ныне – Егора Алексеевича, лета 1878 года рождения».

Пальцы Варвары похолодели даже в тепле библиотеки. Порок содержания? Здесь был целый букет.

Она достала толстую тетрадь и начала конспектировать, проговаривая про себя каждую деталь, словно готовила не домашнее задание, а заключение для суда.

Во-первых, сам предмет. Обязательство «лечить особыми методами» – это обязательство по оказанию услуг, но сформулировано оно так, что контроль за его исполнением невозможен. Что есть «особые методы»? Если бы помещик выжил, алхимик мог бы претендовать на то, что именно его кровопускания продлили дни. Если умирал – всегда можно сказать, что дурные соки оказались сильнее. Идеальный договор для шарлатана: ответственность не наступает никогда.

Во-вторых, «доверительное управление на срок жизни последнего отпрыска». Варвара закусила губу. В классическом римском праве была фидуция⁸ – сделка, основанная на доверии. Но фидуций доверяли имущество на время, с условием вернуть. Здесь же условие возврата было сформулировано чудовищно: управление прекращалось со смертью мальчика. То есть, чем дольше живет Егор, тем дольше алхимик вынужден заниматься чужим имением. Или, если смотреть с другой стороны…

Она перечитала фразу еще раз. Интерес алхимика был прямо противоположен интересам семьи. Он получал все блага управления: возможность брать кредиты, продавать урожай, распоряжаться оброчными статьями, да и еще бог знает что, но ровно до того момента, пока жив ребенок. Смерть ребенка автоматически прекращала его полномочия и, видимо, требовала отчета. Значит, самый простой способ никогда не отчитываться и продолжать пользоваться благами – это… нет, она отогнала мысль. Но она возвращалась.

В-третьих, «опека над малолетними». Это отдельный кошмар. По законам Российской империи опекуном мог стать не всякий. Требовалось одобрение дворянской опеки⁹. Здесь же помещик своим частным договором пытался назначить опекуна сам, да еще и иностранца. Это было заведомо ничтожно, как если бы сейчас родитель попытался передать права на ребенка случайному знакомому через расписку. Но если бы алхимик предъявил этот договор, пока помещик был жив, кто бы стал спорить с владельцем имения?

Приписка, сделанная рукой управляющего имением спустя четыре года, гласила: «Помещик Шереметев преставился. Лекарь Вольф убыл в неизвестном направлении. Дитя Егор вскормлен дворней. Имение пришло в полный упадок, ибо никто не ведал ни счетов, ни долгов, ни где лекарь брал деньги и куда оные девал».

Солнце за окнами читального зала давно село. Высокие окна смотрели в темноту Садовой улицы, по которой медленно и шумно, хоть из-за двойных стекол этого и не было слышно, сверкая сотнями фар двигались машины. В зеленом свете ламп лицо Варвары, склоненное над бумагой, казалось бледным, как у тех восковых фигур, что приходят в библиотеку по утрам.

Она сделала еще одну запись в тетради: «Пороки сделки: 1. Противоречие основам правопорядка и нравственности (ст. 169 ГК РФ по аналогии) – назначение опекуном заинтересованного в смерти подопечного лица. 2. Кабальность (ст. 179) – стечение тяжелых обстоятельств (болезнь) вынудило заключить договор на крайне невыгодных условиях для семьи. 3. Неопределенность предмета – "особые методы" не поддаются проверке. 4. Фидуция, извращенная до своей противоположности».

Но чем больше она писала, тем яснее понимала: формальный разбор не передает главного. Этот договор был не просто юридическим казусом, то была настоящая ловушка, замаскированная под заботу. Алхимик не убивал, он просто дал болезни сделать свое дело с отцом, а потом, оставшись один на один с имением и ребенком, не стал ни опекуном, ни воспитателем, а стал временщиком. Он брал деньги, делал долги, возможно, переписывал что-то на себя, пользуясь полной бесконтрольностью. А когда мальчик подрос и должен был вот-вот войти в возраст, когда срок управления истекает, он исчез, оставив имение обескровленным, словно сам помещик после его кровопусканий.

– Через пятнадцать минут библиотека закрывается, – негромко, но отчетливо произнесла женщина-библиотекарь в зеленом платье, проходя между стеллажами.

Варвара вздрогнула. Она просидела здесь почти пять часов. Пальцы затекли от письма, глаза слезились от напряжения и зеленого света. Она аккуратно сложила копии, убрала тетрадь в рюкзак.

Выходя из зала, она оглянулась. Папка с делом № 34-д осталась лежать на столе, дожидаться, пока ее уберут обратно в хранилище. Возможно на несколько десятилетий.

В вестибюле было пусто и гулко. Варвара надела пальто. На улице снова моросил мелкий питерский дождь, от которого фонари казались размытыми акварельными пятнами.

Она думала о профессоре Вольберге. Завтра у них семинар. Завтра ей нужно будет подойти к нему и рассказать об этой находке. Она представляла, как постучит в дверь его кабинета на кафедре, как он поднимет на нее глаза, спокойные, изучающие, цвета балтийской воды. Как он скажет: «Варвара? Проходите». И она положит перед ним копию. Расскажет про алхимика, про доверительное управление до смерти отпрыска, про то, как имение пришло в упадок. Ей было страшно, но очень интересно. Страшно не потому, что профессор был строг – он был строг, но справедлив. Она опасалась оттого, что знала: он посмотрит на этот документ и увидит в нем то же, что видела она, но сформулирует это с пугающей, хирургической ясностью, снимет с этой истории налет старины и романтики, как снимают кожуру с плода, и обнажит сухую, жесткую сердцевину: расчет, корысть и чью-то оборванную жизнь.

И от этого предвкушения разговора у нее внутри все сжималось в тугой, холодный узел. Ей хотелось одновременно и провалиться сквозь землю, и бежать туда, в этот кабинет, прямо сейчас, чтобы услышать этот приговор.

«Завтра, – сказала она себе, выходя под дождь. – Я скажу ему: «Виктор Александрович, я нашла сделку, где интерес управляющего прямо пропорционален смерти подопечного. Мне кажется, там пахнет не только пороком воли, но и кровью».

Она почти гадала, как он посмотрит на нее тогда. С любопытством? Как на интересный экспонат? Но что именно он скажет?

Дождь усиливался. Крупные капли били по карнизам, по брусчатке, по крышам припаркованных машин – словно кто-то невидимый и методичный, где-то там, наверху, открывал чью-то огромную, невидимую вену.

Глава 4: Фауст

Семинар по гражданскому праву проходил в аудитории 307, той самой, где по утрам свет бывал таким густым и золотистым, что казалось, будто сидишь внутри янтаря. Во все дни, но не сегодня. Плотный утренний туман задержал солнечный свет в своей густой пелене и аудитория, несмотря на те часы, когда солнце уже должно было заглядывать в окна находилась в полумраке. Кажется этой осенью не предвидится ни одного по-настоящему солнечного дня. Варвара пришла за десять минут до начала занятия, и села на третью парту у окна, дожидаясь подруг. Место было выбрано неслучайно – не слишком близко к кафедре, чтобы не мозолить глаза, и не слишком далеко, чтобы хорошо видеть доску. Сердце колотилось где-то у горла: сегодня она скажет профессору Вольбергу про договор.

Виктор Александрович Вольберг вошел ровно в 9:30. Варвара поймала себя на том, что рассматривает его руки, когда он раскладывал на кафедре бумаги – длинные пальцы, бледные, с аккуратными ногтями, без колец. Руки пианиста или хирурга, а может просто того, кто привык препарировать чужие тексты, словно отделяя мясо от костей.

– Итак, – Вольберг обвел взглядом аудиторию. Взгляд скользнул по первому ряду, задержался на секунду на втором, прошелся по третьему и вернулся к центру. – Сделки с пороками воли. Заблуждение, обман, принуждение, кабальность. Кто готов перечислить условия, при которых заблуждение считается существенным?

Руку подняла Елена Ковальчук – отличница, которая всегда сидела на первой парте и записывала каждое слово лекций цветными ручками. У нее были длинные каштановые волосы и жуткая манера задирать нос при любом поводе.

– Заблуждение считается существенным, если лицо заблуждается относительно природы сделки, тождества предмета, или таких качеств предмета, которые значительно снижают возможность его использования по назначению¹⁰, – отчеканила она. – Также относительно личности контрагента, если сделка заключена с учетом этой личности.

Вольберг кивнул. Механически, без эмоций.

– Допустим, вы покупаете кота в мешке. Буквально. Мешок, в котором, как вам обещали, сибирский кот. Вы платите деньги, открываете мешок, а там – крыса. Заблуждение?

– Да, – уверенно сказала Елена. – Относительно тождества предмета.

– А если там не крыса, а другой кот? Допустим, обещали сибирского, а дали британского?

– Тогда… – Елена задумалась. – Если для вас порода имела значение, то это заблуждение в качестве. Если вы просто хотели кота – то сделка действительна, вы получили животное.

– А если вы хотели именно сибирского, потому что он ловить мышей умеет, а британский – диванная подушка, и мыши у вас в доме завелись? – Вольберг чуть наклонил голову. – Имущественный вред налицо. Заблуждение?

– Да, – уже менее уверенно сказала Елена.

– Хорошо. – Вольберг перевел взгляд на парту слева, где сидел Влад Соколов – высокий парень с вечно сонным лицом. – Владислав, а если вы покупаете кота, вам продают кота, но кот оказывается дохлым?

В аудитории хихикнули. Влад встрепенулся.

– Ну… это недостаток товара? Наверное, гарантийный случай?

– Гарантийный случай, – повторил Вольберг с легкой усмешкой. – Кот с гарантией. Вы часто встречаете в договорах купли-продажи пункт «кот должен быть жив»?

– Это подразумевается, – буркнул Соколов.

– Вот именно. Подразумевается. А в праве, Владислав, как вы наверняка знаете, подразумеваемое часто оказывается яблоком раздора. Если вы купили мертвого кота, думая, что он живой – это заблуждение. Если продавец знал, что кот мертв, и не сказал – это обман. А если вы просто не проверили, открыли мешок через три дня, а кот уже не дышит – это ваша проблема. Чувствуете разницу?

Владислав чувствовал, но сформулировать, судя по лицу, не мог.

Профессор не стал дожидаться ответа. Он повернулся к аудитории в целом.

– Теперь давайте усложним. Мы говорим о сделках с пороками воли. Заблуждение, обман, принуждение, кабальность. Все это – изъяны, которые делают выраженную вовне волю не соответствующей внутренней. Вопрос: а может ли быть порочной сама внутренняя воля? Может ли человек желать того, что юридически не может быть предметом желания?

В аудитории повисла тишина. Кто-то заскрипел ручкой, записывая.

– Например, – продолжил Вольберг, и его губы тронула едва заметная усмешка, – может ли душа быть объектом сделки?

По рядам прошел смешок. Кто-то сзади хмыкнул: «Фауст, что ли». Варвара почувствовала, как внутри закипает раздражение. Он что, специально их провоцирует?

– Ну… – подал голос кто-то с задней парты. – Это же нелегально. Душа не объект гражданского оборота.

– Нелегально – понятие уголовное, – поправил Вольберг. – В гражданском праве есть понятие ничтожности.

Она подняла руку. Вольберг слегка кивнул, разрешая.

– Душа не может быть объектом сделки, потому что она не является объектом гражданского оборота, – сказала Варвара четко, как на экзамене. – Статья 128 ГК РФ перечисляет виды объектов: вещи, включая наличные деньги и документарные ценные бумаги, иное имущество, включая безналичные денежные средства, бездокументарные ценные бумаги, имущественные права; результаты работ и оказание услуг; охраняемые результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации; нематериальные блага¹¹. Души в этом списке нет.

Она перевела дыхание. Вольберг смотрел на нее с легким, чуть насмешливым интересом, как смотрят на хомячка, который неожиданно заговорил человеческим голосом.

– Браво, Варвара. Цитирование кодекса на «отлично», – сказал он. – Но я спросил не о том, что есть в кодексе, а о том, может ли человек желать продать душу. И если да – как квалифицировать такое желание с точки зрения пороков воли?

– Это… это заблуждение, – ответила Варвара, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Человек заблуждается относительно природы сделки, если считает душу товаром. Заблуждение в предмете¹² – статья 178.

– А если не заблуждается? Если он точно знает, что душа – не товар, но хочет ее продать? – Вольберг чуть наклонил голову. – Что тогда? Обман? Но обманывать некого, он сам себе контрагент. Притворная сделка? Но что она прикрывает?

Варвара молчала. Она чувствовала, что он загоняет ее в угол, и делал это так изящно, что со стороны это выглядело как обычный учебный диалог. Вот только она ощущала невидимые силки на своих запястьях.

– Я думаю, – сказала она наконец, – что такая сделка была бы ничтожной как противоречащая основам правопорядка и нравственности¹³. Статья 169. Потому что нельзя торговать тем, что делает человека человеком.

Вольберг моргнул. Всего один раз. И Варваре показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… одобрение? Или это снова была насмешка?

– Хорошо, – сказал он просто. – Ваш ответ засчитан. Но вопрос не в том, действительна ли сделка, а в том, есть ли в ней порок воли. Вот человек подписал договор. Он хотел этого? Или его обманули? Принудили? Или он был в таком отчаянии, что готов был на всё?

– Кабальность¹⁴, – вновь сказала Варвара тихо, но в тишине аудитории ее голос прозвучал отчетливо.

Вольберг посмотрел на нее. Взгляд его был непроницаем, но Варваре показалось, что в уголках губ дрогнуло что-то похожее на одобрение.

– Кабальность, – повторил он. – Именно. Стечение тяжелых обстоятельств, крайне невыгодные условия, чем не классика? Фауст сидит в кабинете, ночи не спит, наука не радует, жизнь прошла зря. Тут является Мефистофель и предлагает: я дам тебе молодость, знания, женщину, а ты мне – душу после смерти. Фауст соглашается. Вопрос: есть ли здесь порок воли?

– Он же сам согласился, – неуверенно сказала Елена. – Добровольно.

– Добровольно? – Вольберг приподнял бровь. – А вы попробуйте поставить себя на его место. Годы уныния, бессонница, отчаяние, полное отсутствие перспектив. И тут является некто и говорит: я все исправлю. Фауст не в том состоянии, чтобы торговаться. Он в том состоянии, чтобы хвататься за соломинку. Это называется «стечение тяжелых обстоятельств». Мефистофель пользуется его слабостью. Кабальная сделка. Ничтожна.

Он сделал паузу и обвел взглядом аудиторию.

– Но есть нюанс. В кабальной сделке нужен второй элемент – крайне невыгодные условия. Для Фауста условия следующие: он получает всё, что хочет, здесь и сейчас, а платит после смерти. С его точки зрения – после смерти ему уже всё равно. С точки зрения юриста – смерть не освобождает от обязательств, обязательства переходят к наследникам. Но душа – не наследство. Душа – это нечто, что по общему правилу не имеет цены. Так крайне невыгодны ли условия? Для Фауста – может, и нет. Для его души – безусловно. Но душа – не сторона договора.

В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как за окном воркуют голуби.

– Поэтому, – подвел итог Вольберг, – договор о продаже души – это идеальный юридический казус. В нем есть всё: неопределенность предмета, сомнительность субъектного состава, порок воли одной из сторон, противоречие основам правопорядка. И при этом – ни одного четкого ответа. Потому что никто не знает, что такое душа с точки зрения закона. И никто не знает, можно ли ею торговать. А если нельзя – то как квалифицировать сделку, в которой человек искренне верит, что продал именно её?

Он откинулся на спинку стула.

Остаток семинара прошел как в тумане. Варвара механически записывала за выступающими, но краем глаза все время ловила профиль Вольберга – как он сидит, чуть откинувшись на спинку стула, как постукивает пальцем по столу, как смотрит в окно, когда очередной докладчик начинает мямлить. И каждый раз, когда его взгляд возвращался в аудиторию, Варваре казалось, что он смотрит именно на нее. Или ей только казалось?

Когда часы пробили дважды, аудитория опустела с удивительной быстротой. Варя замешкалась, складывая ноутбук и тетради в сумку, специально замешкалась, честно говоря, ей нетерпелось начать рассказывать о найденом деле.

Юля грубо прервала поток ее мыслей:

– Варя, прием! Я уже в третий раз спрашиваю, идем ли мы вместе на обед, Вера уже заняла очередь. Вечно ты копаешься, а сегодня вообще не слышишь, что тебе говорят. В каких облаках ты витаешь?

– Прости! Я сегодня и правда сама не своя, наверное, плохой сон. – Это была чистая правда – всю ночь ей снились больные чахоткой помещики, маленькие брошенные на произвол судьбы дети и заброшенные дома с призраками. Мне нужно немного задержаться, хотела уточнить один момент у профессора.

Взгляд Юли поскучнел: – Знаешь, ты настоящая зануда. Тогда жду тебя на криминалистике. Взять тебе кофе?

– Я уже говорила, как сильно я тебя люблю? Я отдам деньги за кофе на следующем перерыве. Наконец улыбнулась Варя.

– Да, но повторяй это почаще. Это я про первую часть, если что. – ухмыльнулась подруга и выскочила за дверь.

Вольберг складывал бумаги в портфель. В аудитории сразу стало как-то тихо и даже слишком интимно.

– Виктор Александрович, – сказала Варвара, подходя к кафедре. Голос чуть дрогнул, она прочистила горло. – Можно вас на минуту?

Он поднял глаза. Вблизи они были еще светлее, почти белесые, с темным ободком по краю радужки.

– Я слушаю.

Варвара положила перед ним копию договора. Рассказывала она быстро, взахлеб, как тогда, в библиотеке, пока никто не перебил – про алхимика, про кровопускания, про доверительное управление до смерти последнего отпрыска, про имение, пришедшее в упадок. Вольберг слушал молча, опустив глаза в текст. Когда она закончила, он еще с минуту рассматривал бумагу, потом поднял голову.

– Вы нашли не договор, Варвара, – сказал он негромко. – Вы нашли юридический вампиризм в чистом виде.

Варвара моргнула.

– Простите?

– Смотрите. – Он взял ручку со стола и начал водить по тексту, как указкой. – Интерес лекаря прямо противоположен интересу семьи. Чем дольше живет ребенок, тем дольше алхимик вынужден… заниматься хозяйством? Нет. Тем дольше он имеет законный доступ к ресурсам имения. Ребенок – это не объект заботы, это срок действия его полномочий. Вампир питается не кровью жертвы, Варвара. Он питается временем. Временем чужой жизни. Прекрасная метафора.

Он отложил ручку.

– Моя специализация – история договорного права, кабальные сделки, договоры с неопределенным предметом исполнения. Этот документ тянет на дипломную работу. Как вы смотрите на то, чтобы заняться им всерьез? Я бы взялся руководить.

У Варвары перехватило дыхание. Это то, о чем она думала научная работа под его руководством.

– Я… да, – выдохнула она. – Конечно, да. Спасибо, Виктор Александрович.

– Отлично. – Он полез во внутренний карман пиджака, потом в портфель. – Черт, ручку где-то обронил, а эта на столе не пишет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Концепция комплементарности культур – идея, которая лежит в основе незаконченной работы русского учёного-юриста Льва Иосифовича Петражицкого «О комплементарных культурных течениях и закономерностях развития торговли» (написана в 1911 году). Работа посвящена истории экономики и культуры, автор исследует, как экономическая культура одного народа влияет на развитие культуры другого, как обе они становятся комплементарными по отношению друг к другу.

Вернуться

2

«Записки о Галльской войне» (лат. Commentarii de Bello Gallico) – сочинение Гая Юлия Цезаря, в восьми книгах которого он описал своё завоевание Галлии в 58–50 гг. до н. э., а также две переправы через Рейн и высадку в Британии.

Вернуться

3

Сатрап – глава сатрапии, правитель в Древней Персии. Обычно принадлежал к родне царя или высшей знати.

Вернуться

4

Габриэль Феликсович Шершеневич (1 января 1863, Херсонская губерния – 31 августа [13 сентября] 1912, Москва) – русский юрист, цивилист, теоретик права, профессор Казанского и Московского университетов, депутат I Государственной Думы. Шершеневич разработал уникальную юридическую теорию, в которой подчёркивалось значение социальных и исторических факторов в развитии права. Он считал, что право – это не просто набор правил и предписаний, навязываемых обществу сверху, а сложная и динамичная система, постоянно развивающаяся в ответ на изменения в обществе. (Гетажеева А. Р. ВКЛАД Г.Ф. ШЕРШЕНЕВИЧА В РОССИЙСКУЮ ЮРИДИЧЕСКУЮ ТЕОРИЮ И ПРАКТИКУ // Образование и право. 2023. №5. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/vklad-g-f-shershenevicha-v-rossiyskuyu-yuridicheskuyu-teoriyu-i-praktiku

Вернуться

5

Дмитрий Иванович Мейер (Дитрих Йозеф Мейер) – российский учёный в области права, специалист в сфере гражданского права, общественный деятель. Родился 1 сентября 1819 года в Санкт-Петербурге, умер 18 (30) января 1856 года. Участвовал в разработке и систематизации положений нового Кодекса гражданского права Российской империи. Первым среди учёных-правоведов предложил концепцию "юридической клиники", как студенческой организации, позволяющей развивать практические навыки студентов-юристов. (Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского Казанского университета: За сто лет (1804-1904) : В 2 ч. Ч. 1 / . – Казань: , 1904. – С. 49. – 453 с.)

Вернуться

6

Предмет договора возмездного оказания медицинских услуг как его существенное условие должен быть максимально индивидуализирован и конкретизирован сторонами договора. Это необходимо для того, чтобы можно было установить не только факт оказания услуги, но также ее объем и содержание. Предметом такого договора выступает не конкретное состояние здоровья пациента, а действия медицинской организации, направленные на достижение желаемого результата. (Габай П.Г. Договор на лечение или излечение пациента? // Медицинское право. 2015. № 1. С. 18.)

Вернуться

7

Право доверительного управления имуществом – это право собственника передать другому лицу или компании право распоряжаться имуществом в интересах собственника или указанного им лица (выгодоприобретателя).

Вернуться

8

Фидуциарный договор (от лат. fiducia – доверие) – гражданско-правовой договор лично-доверительного характера. Правоотношения, возникшие в римском праве из особого фидуциарного договора с его различными модификациями, существуют в настоящее время в различных правовых системах.

Вернуться

9

Это было связано с сословностью института опеки: в зависимости от сословной принадлежности ребёнка-сироты опекой ведали разные учреждения, и дворянская опека была одним из них. Правовое основание, регулирующее назначение опекуна с требованием одобрения дворянской опеки, – Указ 1775 г. «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи». В нём впервые в России была установлена система органов опеки, и дворянская опека урегулировала опеку для дворянства. (Полянский П. Л. Опека над несовершеннолетними: ее сословная основа до Октябрьской революции 1917 года и первые послереволюционные тенденции // Вестник Московского университета. Серия 11. Право. 2017. №2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/opeka-nad-nesovershennoletnimi-ee-soslovnaya-osnova-do-oktyabrskoy-revolyutsii-1917-goda-i-pervye-poslerevolyutsionnye-tendentsii (дата обращения: 21.02.2026).

Вернуться

10

ГК РФ Статья 178. Недействительность сделки, совершенной под влиянием существенного заблуждения

Вернуться

11

ГК РФ Статья 128. Объекты гражданских прав

Вернуться

12

Заблуждение относительно природы сделки – одно из оснований для признания сделки недействительной по иску стороны, действовавшей под влиянием заблуждения. Под юридической природой сделки понимается совокупность свойств (признаков, условий), характеризующих её сущность. Заблуждение относительно природы сделки выражается в том, что лицо совершает не ту сделку, которую пыталось совершить (например, думая, что заключает договор ссуды, дарит вещь).

Вернуться

13

ГК РФ Статья 169. Недействительность сделки, совершенной с целью, противной основам правопорядка или нравственности

Вернуться

14

Кабальная сделка – это сделка, которую одна из сторон совершила на крайне невыгодных для себя условиях из-за сложных обстоятельств, а другая сторона воспользовалась этим в своих интересах. Определение дано в статье 179 ГК РФ.

Вернуться