Альберт Тарасов
Красная Звезда

Посвящается памяти

моей матери

Три раза я был ранен смертельно,

И как раз теми, кого насильно спасал.

Евгений Шварц

© Альберт Н. Тарасов, 2026

Глава первая
Детство в дорожной сумке

В первых числах сентября 1982 года, в пятницу пополудни на одной из центральных улиц Москвы дежурный патруль милиции от территориального отделения, задержал юношу лет восемнадцати – двадцати и его подружку постарше, с которой этот юноша только час назад познакомился.

В те годы, знакомства на улице у молодёжи считались обычным делом. Всё просто. Скажем, понравилась юноше встреченная им случайно девчонка и ну давай знакомиться с ней, если она будет согласна. А если нет, то расходятся в разные стороны. Знакомилась молодёжь в разных местах, кто в кино, кто в общественном транспорте или на танцах и дискотеках, но эти двое встретились в определенном месте в центре города, где обычно под вечер собирались всякие хиппи, которых благодаря внешнему виду было видно издалека.

Хиппи здорово отличались от основной толпы обывателей, одетых в серых тонах. Эти знакомились запросто между собой. Как осколки чужих планет, они носили красочную одежду, часто самодельную, а то и вовсе из бабушкиного сундука, с цветными заплатками оборванцев, и выглядели, таким образом, будто они участники веселого карнавала. Но на месте не сидели и куда‐то все время перемещались. Они привлекали к себе внимание не только москвичей и гостей столицы, но и правоохранительных органов.

Перья индейцев, сбежавших из резервации, для шерифа были опознавательным знаком всех тех, кто отбился от рук и не возвращается в стойло, словно домашние животные на ранчо. При встрече с милицией у странно выглядевших людей обычно требовали предъявить документы. В режимном городе, таком, как Москва, была необходимость учета граждан, которые в нем проживали. Однако тут надо понимать, что если паспорт отсутствует по той или иной причине, то это не преступление, и обычно задержанных граждан препровождали в отделение милиции для дальнейшей проверки личности под конвоем.

А вот тут уже было к чему придраться. Документов не было, причём у обоих сразу. Не специально. Просто оба забыли дома свои паспорта. Девчонка еще выглядела более-менее цивильно, но юноша явно вызывал подозрение. И своими длинными волосами, как у девчонки, распущенными по плечам, длиннее, чем у его подружки, и рубашкой навыпуск, обшитой тесьмой на вырезе у груди и на рукавах, и бусами на шее, и разрисованными художественной краской брезентовыми штанами. Аморальный тип, одним словом, что сразу видно. Не будущий защитник родины, а огородное пугало и агент тлетворного влияния Запада.

При всем при этом непосредственно внешний вид, пусть и вызывающий – это не считалось еще преступлением. Носи с собой удостоверение личности и будь здоров и не кашляй. Но если забыл – не обессудь, дружок, тебя задержат для дальнейшей проверки. Обычно задерживали за отсутствие паспорта от нечего делать.

Служба милицейского сотрудника в столице протекала однообразно и скучно. Некого тебе ни бояться, ни защищать. Ни гангстерских кровавых разборок с перестрелками, как в Чикаго, ни тонны наркотиков транзитом через Марсель… ни тебе проституток и сутенеров с облавой на них полиции нравов. Как во французских фильмах с участием Бельмондо.

Здесь, же в Москве, – ничего интересного… Постовая служба, как и по всей стране даже табельное оружие не брала на дежурство. Пистолетик преспокойно оставался в отделении в сейфе оружейной комнаты. Откроет, бывало, защитник от криминала свою кобуру, а в ней бутерброд с колбасой и свисток для подачи сигнала тревоги. Это не беспечность с его стороны, просто не от кого защищаться смертельным оружием. Преступления подобного свойства в СССР были редкими в достаточной мере.

Пожалуй, самыми распространенными правонарушениями в те годы можно было считать пьяные драки на бытовой почте и молодежное тунеядство. Обычно всех тех, кто не учился и не хотел работать, ставили на учет в милиции. Дальнейшие действия: трудоустраивали принудительно на заводы, сажали на год в тюрьму или подлечивали в психиатрических городских лечебницах.

В отделении милиции, куда привели задержанного юношу и его подружку, проверка личности, как и всегда, производилась по запросу через Центральное адресное бюро. Все названные данные совпадают с полученной информацией. И нареканий нет. И уже никто не задерживает, есть рекомендация впредь не забывать паспорта, а юноше, на прощание, – поскорей навестить парикмахерскую.

А не то, не ровен час, его подстригут в армии. Он слышал угрозу об армейской службе не в первый раз, но оставался спокоен. И еще не решил со службой в армии. С одной стороны, защита своей страны от буржуев извне и капиталистов, с другой – вторжение с армией в Афганистан.

Первоначальный замысел у юноши и его подружки был прост и очевиден. Если есть симпатия, то было желание продолжить знакомство в приятной атмосфере. Свобода на то и дана, чтобы верно выражать свои мысли и озвучивать желания. Для этого мероприятия им было необходимо купить вина, насколько в складчину хватит денег. Но только не менее двух бутылок сухого на одного человека, и отправиться в гости на пригородной электричке, к подруге на дачу. Туда было можно доехать зайцем. Это рядом, в лесном городке.

Там предполагалось слушать рок-музыку на катушечном магнитофоне, как обещала ему новая знакомая, а потом всю ночь напролет предаваться свободной и пылкой любви. Осталось только до этой дачи добраться…

Но поездка туда, увы, сорвалась. По дороге к метро их задержала милиция. А всему виной внешний вид и отсутствие при себе документов. Молодых людей препроводили до ближайшего отделения.

Что ж… капля дегтя мед не испортит. Не проблема. Проверят да отпустят. Надо лишь только немного набраться терпения. К несчастью для них, молодые люди, похоже, забыли, что лежало в женской сумочке, предъявленной для досмотра во время личного обыска.

На дне небольшого ранца, помимо зеркальца и бесцветной помады для губ и смятой пачки сигарет марки «Столичные», вдруг обнаружился спичечный коробок, до краев заполненный подозрительным веществом темно-зеленого цвета. Его содержимое было изъято при понятых и отправлено на экспертизу, с целью выяснить состав вещества на предмет совершенного преступления – хранение и перевозка запрещенных к употреблению наркотических средств.

После успешно проведенного обыска он передал эстафету другим дознавателям в штатском, и трое рослых мужчин, обступили со всех сторон и стали чинить допрос. Настойчиво и неотступно пытаясь выяснить все, даже самые мелкие детали. Это была будто реакция охотника на зверя, на «Человека-амфибию», угодившего в сети. Как в кино по произведению фантаста Александра Беляева.

И там, ввиду неизлечимой болезни легких, отец-профессор засунул на их место акульи жабры. «Ихтиандр», к примеру, имел возможность дышать под водой и нырять на самое дно синего моря без акваланга. В этом была его главная ценность. Его ловили жадные авантюристы и жулики всех мастей и рас, включая правительство одной далекой страны, и все хотели и пытались за его счет обогатиться. Они заставляли его для них вылавливать жемчуг… «Ихтиандр» – это тебе не мелкая рыбка. Его поймать – большая удача. Не каждый день у милицейского отделения праздник! Тут дело к премии за раскрываемость. Особенно когда речь зашла о целой делянке с наркотиками. Тут может идти речь о повышении по службе и квартальная премия.

– Это гашиш, скорее всего! Но я не знаю точно. По-моему, гашиш твердый, коричневый или черный и похож больше на пластилин, – предположил один из дознавателей. Он наклонился к коробку́.

– Да нет, гашиш как раз сыпучий, как этот. Его часто прячут в спичечных коробках и курят, смешивая с табаком. В папиросах, – ответил ему другой человек в штатском и утвердительно кивнул. Было странно, содержимое коробка́ почти не имело запаха, а конопля, если понюхать, сильно отдает специфическим запахом.

Но это было уже не важно. Важно то, что милиция задержала преступников, связанных с транспортировкой наркотиков, а там пусть с ними разбирается суд. С преступниками и так была напряженка. Всех пересажали. Тюрьмы забиты, а ежемесячный план борьбы надо выполнять.

В данном случае преступление как будто бы налицо. Причем групповое. Преступников взяли с поличным. Но и шампанское за раскрытие пить еще рановато.

Как оказалось, дельце‐то непростое, и его нужно еще раскрутить. Юноше показалось тогда, что он погрузился в тревожный гипнотический сон; какая‐то муть с элементами сюрреализма, и такого просто не бывает на свете. Было – не было продолжалось, и он не спал, а его сон обернулся явью.

Вопросы сыпались, будто песок из дырявого ведра, в лучших традициях перекрестного допроса на судебном заседании сразу от нескольких оперов, с одной лишь целью – докопаться до истины и составить отчет о наличии преступления. Откуда у задержанной пары с собой наркотики?! А сказать что‐то важное в свое оправдание было нечего. Сказать, что нашел на улице, – не поверят. Юношу разделили с его подругой и увели обыскивать куда‐то за угол по коридору. Он остался один в тесном кругу враждебных ему людей, которые жаждали надеть на него наручники.

Вообще‐то, врунишка Камиль был неважный (бабушкино воспитание). Он себя выдавал неуверенным голосом. Знал, что врать у него не получается. И волновался, заметно покрываясь пятнами, но главное – не мог понять, что от него хотят на допросе. Ему нечего было бояться. Милиция до сих пор ему плохого не сделала ничего. Он был, конечно, осведомлен о произволе властей от товарищей, но лично пока что не пострадал и потому решил все выложить начистоту. Считал, что его наказывать, в принципе, не за что, объясняя наличие коробка с коноплей следующим образом:

– Приятель один сорвал возле своего дома. Где именно, я не знаю. Меня, на тот момент, там с ним не было. Коноплю – да, видел, уже сорванную. Он меня пригласил, я и приехал в гости, – рассказал Камиль, как все было, от чистого сердца. – Откуда я знаю, что это конопля? Он мне сказал. Я не знал до этого, как она выглядит. Говорит, что она там растет под ногами. Как обычные сорняки…

– Ты нас с приятелем своим познакомишь, надеюсь? Его фамилию, имя и адресок черкнешь, и сразу домой. Договорились?

Вообще‐то юноша был уверен, что он ничего противозаконного не совершал. Да, он знает, что это за наркотик. Но Москва – далеко не Индия, что находится за границей и не какая‐нибудь знаменитая Чуйская долина в советской Средней Азии. Это там, в тех краях, много солнца, а что в наших широтах? Он обмолвился, что как наркотик у нас конопля не вызреет и не станет веществом, известным не только хиппи, но всем с доисторических времен. И подружка его совсем ни при чем. Всего лишь убрала коробок в свою сумочку. Надо было выбросить. И она её не курила. Что теперь, за это расстрелять, что ли? Юноша негодовал, что его не понимают и относятся к произошедшему случаю с серьезной миной.

«Что они все к нему прицепились? Что им нужно?» – мысленно сокрушался юноша, не понимая ужаса своего положения и того, что с ним случилась беда. Он же все уже объяснил. Эта трава в коробке – пустышка! Он где‐то слышал уже, что в СССР в колхозах из такой конопли плели веревки и шили добротные платья и штаны. Говорят, хороший был материал, надежный и ноский. Если ему не верят, так пусть попробуют! И можно ее не курить, а подогреть с молоком… Он вдруг осмелел: «И пусть расскажут потом, как они кайфанули с того гашиша. Вместе потом посмеемся! Молоко по вкусу, кстати, довольно противное, или мне так показалось? Пусть они что угодно думают, но то, что они изъяли, лучше выбросить!»

Но милиционеры в штатском не вняли доводам растерянного юноши, хорошо сложенного, с черными длинными волосами, которые он носил, собрав в хвостик сзади на резинке. Они продолжали его допрашивать, и его ответы записывали и для себя помечали.

Задержанного по подозрению юношу было можно назвать привлекательным с правильными чертами лица, худощавым, чуть выше среднего роста.

Эмоциональным и впечатлительным. Иногда становился чудовищно невыносимым и даже агрессивным и злым. Хотя глубоко в душе был очень добрым и даже расточительным человеком. И сильно болел с похмелья после алкоголя.

Черты его лица вдруг искажались, как будто он видел себя в кривом зеркале, и было, похоже, по его поведению, что алкоголь ему в любых количествах противопоказан. Причём категорически. Точно так же, как больному легочным туберкулёзом, сырость и холод. Однако от выпивки не отказывался, будучи осведомлённым, что за это придётся ответить. Здоровьем то ладно. Не попасть бы в плохую историю.

Он учился народной и классической музыке в приложении для баяна, на котором учился играть профессионально. Вот только руки свои не берег, что было заметно по увеличенным и, видимо, часто кровоточащим костяшкам пальцев от частых уличных драк или тренировки в духе восточных единоборств. Честно сказать, так небрежно относиться к своим рукам музыканту категорически противопоказано. Отжимания на кулаках от пола влияли на подвижность пальцев. Они становились будто деревянными. Его тянула к себе романтика дальних странствий, и все время хотелось увидеть другой мир, и он неосознанно создал образ, в котором романтика прошлого воссоединилась с настоящим, где‐то посередине между хулиганом и хиппи.

Юношу звали Камилем. По фамилии – Логинов. У него было прозвище – Фредди, но так звали его не везде, а только в определенных кругах хипующей молодежи, которой надоело до колик их пресное и измученное советскими ценностями существование. Прозвища были нередким явлением у большинства его длинноволосых знакомых.

В отделении милиции после предварительного допроса оперативников за дело взялся очень воспитанный и обстоятельный следователь по криминальным делам. Он не наезжал и вел себя учтиво. Между прочим, следователями в темные века назывались инквизиторы. Они допрашивали с пристрастием, а потом еретиков сжигали на костре, часто надев им на голову шутовской колпак с чертями.

Следователь по специфике своей работы был отменным психологом и говорил тихим вкрадчивым голосом, будто пытался провести с больным сеанс психотерапии. Воспитанный человек и не хамоватый, не чета тем дознавателям, что допрашивали его предварительно. Как это было в романе у Ф. М. Достоевского. Вначале допроса следователь юлит, лезет в душу, соглашается с тобой, сочувствует, притворившись добреньким ангеломхерувимчиком и лучшим другом всех Камилей на свете, а потом вдруг хватает тебя за шиворот и резко, с холодным металлом в голосе: «Вы и убили-с…»

Подследственный читал роман по школьной программе. И содержание книги его поразило до глубины души еще тогда, во время прочтения, до какой нищеты можно было докатиться студенту, чтобы взять в руки топор.

Следователю был нужен быстрый результат. Результат, но не кровавый. Он не хотел бедного парня раскручивать до конца, понимая, что тот еще молодой и глупый, в отличие от своры псов-дознавателей, и хотел ограничиться поркой, и чтобы запомнил на всю жизнь.

Он решил обвинить задержанного неформала по статье за наркотики, но только в хранении спичечного коробка с высушенной коноплей, но потребовал рассказать всю правду без утайки, как обстояло дело. Если, конечно, он хочет, чтобы ему помогли.

Согнувши спину, следователь по уголовным делам сидел за столом и молча, шевелил губами, водя указательным пальцем по уже отпечатанному на пишущей машинке предварительному отчету оперативников. Он выглядел обычно, как городской обыватель, и, как и все дознаватели, был в штатском прикиде, без робы монаха-доминиканца и милицейских погон. Он был одет в серую водолазку под горло и с отутюженными стрелками брюки-трубочки.

Он уже изучил протокол задержания и первичные показания до конца, после чего шумно выдохнул и выпрямился на стуле. Закрыл папку и вдруг неожиданно отпустил домой этого юношу, сидящего перед ним напротив, но с условием, что уже в понедельник утром подследственный вернется и привезет из дома свои документы.

Он как будто тоже не видел в действиях задержанного состава преступления. Так, мелькая неосторожность из-за юности и незнания уголовного кодекса.

– Тебе, Камиль, бояться нечего абсолютно. В твоем деле есть смягчающее твою вину обстоятельство, – обнадежил следователь и продолжил, – я, как твой друг, тебе заявляю. У тебя тут практически нет состава преступления. Ты же наркотиками не торговал?! – вдруг задал вопрос и в упор пристально взглянул на задержанного юношу.

– Нет. Я точно это не делал. Наркотиками, я не торговал, – пробормотал от страха дрожащим голосом, мысленно ища у следователя по его делу понимание и поддержку.

– Ну, вот видишь! Что я тебе говорил. Отделаешься административкой. В худшем случае год тюрьмы. Но попадешь под амнистию. Надо сделать еще экспертизу. Говоришь, не действует, чтобы покейфовать? Говоришь, нет эффекта? Может, ты и прав, и это не наркотик… ну, у меня все пока что с тобой… на сегодня. Пока ты свободен, – улыбнулся следователь дружелюбно и махнул рукой в сторону выхода. Камиль поднялся со стула, попрощался и нерешительными шагами вышел из кабинета.

Точно «Дети цветов» (неформальное движение антивоенно-настроенной молодежи конца шестидесятых годов двадцатого века, зародившееся в США и распространившееся стихийно по обеим сторонам Атлантики), Камиль был за мир против насилия, но только без философии пацифизма, уверенный в том, что добро должно быть с кулаками…

В детстве он рос тихим и застенчивым мальчиком, но уже с больным самолюбием. Воспитывался дедом и бабушкой в дальнем Подмосковье, что считалось в те годы глухой провинцией. Его воспитывали под неусыпным контролем, и теперь, в одночасье, он оказался предоставленным самому себе, в большом городе Москве, на северозападе. В одной из малометражных квартир однотипного девятиэтажного дома.

Квартира состояла из двух отдельных комнат, маленькой кухни, в которой и двоим‐то, было в ней тесно – не повернуться, просторной лоджии и разделенного санузла. Квартира принадлежала его матери. Она сама строила эти дома. А лучше сказать, участвовала в строительстве района. Высчитывала затраты и согласовывала с начальством фронт работ.

Однако имущественное право в СССР было условным. Почти все имущество в стране принадлежало тогда государству. Можно было наследовать, обменять, но без права продажи. А спекуляция и вовсе была запрещена.

Зато государство такие квартиры раздавало бесплатно, только надо было еще ее заслужить. Потрудиться ударно по месту своей работы, конечно, если место работы имеет жилищный фонд. Исключение составляли только кооперативы, где квартиру можно было приобрести в собственность, но стоили они дорого. Короче говоря, обычным труженикам такие деньги были не по карману.

Квартира была из фонда того предприятия, на котором работала мать Камиля. Она ее заслужила, как хороший специалист и сотрудник строительной военизированной организации, работающей на оборону Москвы. Это была обычная войсковая часть, а начальник – строитель в звании полковника.

В начале своей карьеры в столице она жила в общежитии, потом в отдельной квартире в доме в том же районе, что нынешняя, но только меньшей площади, а как только ее сын подрос и уже учился в восьмом классе, ей выдали новый ордер. Одна комната для нее, вторая для Камиля из-за разного гендера между сыном и матерью, о чем свидетельствовала прописка в его паспорте, который Камиль только что получил по достижению совершеннолетия сразу по переезду в столицу.

Комнату для своего ребенка, который, как фикус в кадке, отмахал в благоприятных условиях неустанной заботы о нем его опекунами, Зинаида Васильевна подготовила, что называется, загодя. Тут было все самое, с ее точки зрения, необходимое для учебы и отдыха.

И диван-кровать, чтобы спать у окна с темно- желтыми занавесками, расшитыми мелким узором, и письменный стол с настольной лампой и двумя стульями. А также музыкальные инструменты: баян в футляре из пластика и полированное пианино марки «Заря», приобретенное в рассрочку по линии профсоюза.

В организации, в которой на должности инженера трудилась Зинаида Васильевна, была касса взаимопомощи – то место, где можно запросто одолжиться на относительно дорогостоящие покупки, не превышающие установленный лимит. Так было во многих гражданских организациях, а не только в строительных батальонах. Взаимопомощь была гордостью социализма.

По-своему социализм в СССР был хорош. Берешь столько, сколько тебе не хватает, потом выплачиваешь понемногу с зарплаты и ровно сколько ты одолжил, и никто ни на ком не наживается. Однако социализм старел, а коммунизм, обещанный кукурузным генсеком, где будет всем благодать: ни тюрем, ни дефицита, – пока что еще в проекте. По поводу коммунизма в стране ходили анекдоты, и народ грустно констатировал факт: «Идем к коммунизму семимильными шагами, рогатый скот за нами не поспевает!» Сколько Камиль себя помнил, народ всегда из области ездил на электричках в столицу за колбасой. Им в населенные пункты ее не всегда привозили. Хромала логистика по транспортировке грузов, и часто сразу на обе ноги. Ну, за исключением разве что столицы. И то прихрамывала. И это в ту пору, когда были должны жить при коммунизме.

Вся мебель в комнате, все музыкальные инструменты, где самым затратным было пианино, было взято в беспроцентный кредит. Зинаида Васильевна, чтобы вырастить сына, выплачивая за его содержание и обучение, только кредитами и спасалась. Брала домой дополнительную работу за наличные от смежных организаций.

Пианино тоже было там не для мебели и не для того, чтобы на нем шлепать по клавишам одним пальцем «Собачий вальс». Все было серьезней и без пущей надобности в комнате бы не появилось. Оно было необходимо в качестве дополнительного инструмента для общего развития музыканта, предполагалось разучивать небольшие пьесы, заданные преподавателем на будущих уроках. Ознакомление с инструментом начнется почти с нуля.

Поводом для переезда Камиля к матери послужили два значимых события в его жизни. Он окончил восьмилетнюю школу и музыкальную одновременно по классу баяна и сразу потом успешно сдал экзамены для поступления на первый курс народного отделения престижного музыкального училища в Москве, имевшего многолетнюю репутацию одного из лучших учебных заведений среднего звена по выпуску инструменталистов, дирижеров и преподавателей музыки. К сожалению, большими способностями к самому баяну Камиль не обладал. Одно дело играть на сцене на отчетных концертах в своей провинции и совсем другое – учиться музыке профессионально в одном из лучших средних учебных заведений страны. Он это понял, проучившись в училище первое полугодие. У него было не густо не только таланта и любви к народной музыке, но и усидчивости. Ему туда без поддержки ни в жизнь бы не поступить, но помогли репетиторы. Как раз из числа экзаменаторов приемной комиссии. Они оказали ему посильное содействие на экзаменах, согласно прейскуранту. Один урок стоил «красненькую» – целых десять рублей. В те годы, надо сказать, немалые деньги. Всего за академический час. Он таскал в своей сумке вместе с нотами и передавал им лично руки от матери гонорар в конвертах для писем. Конверты были все запечатаны, и в каждом из них лежала одна купюра.

Его приняли в училище по знакомству. Но выглядело, будто бы за высокие баллы, достигшие порога его зачисления, которые он не совсем заслуженно получил на экзаменах. А высокими были они оттого, что Камиль заранее знал ответы на все вопросы и даже музыкальный диктант по сольфеджио, сыгранный экзаменатором на рояле. Клавиш не видно, а мелодию нужно записать без ошибок на ноты. У кого‐то из тех, кто сидел с ним на экзамене в аудитории, скорее, у большинства, ошибки были, но только не у него. Он выучил этот диктант заранее. И по своей будущей специальности баяниста, когда он играл, сидя на стуле перед комиссией, ему с экзаменом тоже помогли, хотя Камиль на удивление отыграл неплохо, с маленькими недочетами и помарками в технике исполнения сложных вариаций на тему народной песни и полифонического этюда.

Его приняли, но с условием подтянуться и выучить выборную клавиатуру, которая с основной переключалась на новом баяне, на котором он поступал путем нажатия длинной клавиши с левой стороны инструмента. С применением выборной он не исполнил ни одной пьесы. Баян, на котором предстояло учиться Камилю, купленный ему в кредит и где не было никаких выборных клавиатур, несмотря на то, что отливал черным глянцем, имел название другого цвета. Он назывался в точности как драгоценный камень – «Рубин». Про рубины черного цвета Камиль не слышал ни разу, ни от кого, но прочел в одной книге, что рубины в природе, без исключения, все красные. Баян был немного тяжеловат, объемен, что чувствовалось, когда держал его на плечах за ремни, по сравнению с предыдущим, оставленным пылиться на антресолях.

Все получилось, можно сказать, в одно касание. Прощание с детством, со школой, с его маленьким городом, где он родился и вырос, и сразу был должен влиться в поток новой чарующей жизни учащегося московского, а стало быть, самого лучшего музыкального училища на всем белом свете. А если честно, то ему было не с чем сравнивать, но так говорили. Во всяком случае, по его специальности музыканта-народника. Связаться с ушлыми московскими экзаменаторами ему помог его пожилой учитель из музыкальной школы, который лично знал, к кому там на этот счет обратиться. Его попросила бабушка Камиля, и тот согласился помочь.

Весь последний год музыкальной школы Камиль усиленно готовился к предстоящим экзаменам. Преподаватель устроил все таким образом, что его ученик на отчетных концертах со сцены оттачивал программу своего будущего выступления перед экзаменационной комиссией. Он также его отвез, несмотря на то, что с протезом нелегко передвигаться, месяца за два до экзаменов вместе с баяном в футляре в Москву, в само училище на смотрины. Подойдет – не подойдет…

Без его участия Камилю из провинции и по уровню подготовки, а также способностей туда ни в жизнь бы не поступить. Они все: и Камиль, и все остальные в семье, где он жил, включая сюда его пожилого учителя, ветерана войны, без ноги на протезе, – были уверены, что главное – это начать там учиться, а все остальные трудности, связанные с учебой, почему‐то выносилось за скобки. Он справится, полагали они. Такая возможность дается единожды в жизни…

А вот общеобразовательные предметы, литературу и русский язык, напротив, он проскочил, можно сказать, с триумфом, что сам не ожидал, и уже без посторонней помощи и подсказки. Правда, чуточку перестарался со знаками препинания в сочинении и в поэме М. Ю. Лермонтова «Бородино», которую прочел наизусть, от волнения пропустил целое четверостишие, но получил похвалу и положительную оценку за то, что не растерялся.

Несмотря на то, что экзаменов всего четыре: по музыкальным предметам и два других, общеобразовательные, – поступить в это училище «с улицы» действительно было непросто. Конкурс огромадный. Живая пирамида из участников и претендентов на одно свободное место. Все равно, что поучаствовать в основательном отборе в далекий космос, для путешествия на Луну вдогонку за американцами, которую собирались догнать и обогнать. Это – преувеличение, но тогда малышу Камилю так показалось.

Он даже в школе никогда не встречал подобных сборищ. Ему, провинциалу, все было в новинку. Вообще‐то он был склонен немного преувеличивать, однако конкурс действительно был большой.

И это все было еще больше странно, если понять, что диплом училища о среднем музыкальном образовании, пусть и прославленного московского музучилища, особых жизненных благ не сулил. Без большого исполнительского таланта к музыке лучше и близко не подходить. Нет, для себя, пожалуйста, сколько влезет, но только не профессионально.

Это только так кажется, что легко и просто. Сиди себе похрюкивай, как кабан, или урчи, как кошка, в тепле и музицируй спокойно в свое удовольствие. Это же не траншеи копать и не работать в литейном цехе на тракторном заводе или там, где собирают радиаторы, погружая в кислотные ванны и получая за вредность бесплатное молоко…

Однако, в училище надо еще отучиться четыре года и сдать госэкзамены на диплом. Потом распределение. После училища три года придется еще преподавать баян, и не в Москве, как хотелось бы, где все места уже заняты, а в глубинке и за небольшую оплату. И надо будет учить там детей за деньги от их родителей.

Тут надо иметь закалку и терпение дождаться своего часа. Как‐то оттуда выбраться. Если найдется куда. Можно, конечно, попробовать устроиться в какой‐нибудь самодеятельный народный музыкальный ансамбль. Раскрученный коллектив отметается, не возьмут, туда нужны связи, а вот в небольшой и малоизвестный оркестр – вполне подойдешь. Правда, платить будут мало. Или запастись терпением и учиться музыке дальше. Получить высшее образование. Это после училища еще пять лет интенсивной учебы. Но для этого надо было уже сродниться с баяном. Стать одним целым.

Камиль видел таких преданных этому инструменту товарищей. Ему бы пришлось дневать и ночевать с ним в объятьях. А пока что освоить выборную клавиатуру и показать на уроках по специальности прогресс и по завершению учебы заслужить от училища рекомендацию в институт.

И потом, проучившись, еще пять лет или даже в процессе, купить себе в кредит, через кассу взаимопомощи от профсоюза, которая, вероятно имелась на этот случай, концертный баян пятирядный и выступать, выступать, выступать, и зажигать своими выступлениями сердца людей, желательно заграничных буржуев, у которых много валюты. Ездить к ним на гастроли и кланяться там со сцены и уносить с собой за кулисы корзины живых цветов в качестве их признания, а на афишах в городе у всех на виду твои мастерство и профиль…

Но лучше всего даже не играть со сцены: ни буржуям, ни трудящимся всем стран и народов на каком‐нибудь другом инструменте, а заделаться композитором и дирижером оркестра или хора. Правда, там, придется конкретно подучиться, выучить правила композиции и сочинять оратории для большого оркестра. Тут и зарплата тебе, как у министра, и авто персональное с водителем, и ведомственная дача, и почет. Это уже высшая лига. Советская заслуженная интеллигенция.

Мечтать было, конечно, не вредно, однако Камиль слабо себе представлял, как бы выглядело подобное сочинительство, ну там надергал из патриотической музыки, ну сям из «Марсельезы» и все бы закончилось «Интернационалом» или, еще чего лучше, гимном СССР. И не было бы стыдно за такое сочинительство в угоду. Тут был нужен прохвост и подхалим.

К сожалению, такие прохвосты имелись, особенно среди псевдокомсомольских активистов. Эти ребята были крайне инициативные. Выпускали стенгазету, устраивали капустники и учились с ним вместе в училище на одном курсе.

В основном, это были учащиеся на дирижерскохоровом отделении, но он таких товарищей сторонился и относился с презрением. Карьеризм ему не по нраву был изначально. Хоть здоровый, хоть нет, любой…

К завершению первого курса Камиль разлюбил баян окончательно. Он его не устраивал еще потому, что легко не давался. Все сложней и сложней ползти было в гору. А гора ставилась все выше и круче. Он стал считать баян старомодным и стыдиться перед девчонками, признаваясь, на каком инструменте учится. Когда они его спрашивали, он отвечал, что на гитаре, на которой для этой цели научился сносно бренчать. Возможно, это была реакция на отсутствие таланта к народной музыке, но и оратории или симфонии, посвященные недавно прошедшему 26 съезду КПСС, он тоже не сочинял. У него для этого не было не только таланта, но и наглости.

Жалко, что Камиль это не сразу понял. Была б его воля, то он в училище бы ни в жизнь не поступал. Баян ему еще пока нравился, но меньше и меньше… и перестал совсем, наверное, сразу после зимней сессии.

Однако, куда еще податься, выбор был невелик. Либо в девятый класс, в новую школу со старыми учениками, которым ты был чудак, либо на завод к деду в литейный цех, а скорее всего, сразу в армию.

«Ага, еще чего не хватало!» – Камиль воспротивился возможному выбору замены своего амплуа. Уж кому-кому, а ему лично бы не хотелось ни в школу, дальше в девятый класс, пусть и без опекунства бабушки, ни на завод работать.

Выбор складывался однозначный не в пользу остановки учебы. Училище он решил пока что не бросать. А потом будет видно, что делать. Остаться и пока есть силы терпеть, а заодно выучить всякие приемчики, как получить больничную справку об освобождении от занятий.

Камиль остался в училище и перешел на второй курс, правда, ему все трудней было учиться нелюбимому делу. А все оттого, что больших способностей к музыцированию ему хватало. Тут хоть тресни и разорвись, но какой‐то, совсем незначительный, прогресс мог быть достигнут только путем многочасовых ежедневных тренировок.

Учиться, естественно, не хотелось вообще. Особенно весной. Когда птички поют о любви и на Ленинских горах гуляют девчонки в мини-юбках. А там, как обычно, выпивка и драка.

Как и любого мальчишку, его воспитывали в русской героике под залпы орудий из книг про баталии русской и ее наследнице советской армии и о подвигах в годы войны пионеров-героев. Все советские дети слышали о войне.

Он с гордостью носил пионерский галстук. Его приняли в пионеры, и он повторил клятву, стоя на линейке во Дворце пионеров, куда привезли на автобусе.

Художественные и документальные фильмы о прошедшей войне показывали часто по телевизору. Война была в каждом доме. В каждой семье были живые или мертвые ветераны. Камиль знал уже с детства, что ему придется служить в армии. И он не возражал. Он думал только, куда возьмут.

Глядя на подвиг своих соотечественников, бесстрашно встававших под пулями из окопа во весь рост, в штыковую атаку, восхищался их мужеством. Его дед тоже не раз вставал, однако остался живым, правда, не очень любил рассказывать о войне…

В общем, с восьмого класса он принимал участие в подростковых уличных драках, где как в любой войне приходилось защищать свою территорию от посягательства неприятеля из других районов его городка, как впоследствии с оружием в руках он был должен защищать свою родину. Но только последнее время родина подкачала. Ему так казалось. То ли страна стала немощной, по причине старости руководителей наверху, а может быть, просто на родину наплевали, но только гордиться уже становилось нечем. Советская армия, некогда славная и победоносная, разгромившая европейский нацизм, разлагалась, можно сказать, прямо на глазах. Камиль где‐то слышал, а слухами земля полнится, что в армии бывает хуже, чем в тюрьме или в исправительно-трудовом лагере.

Опять же, по слухам, на срочной службе главенствовала дедовщина при тупости и попустительстве высшего офицерства, и новобранцев унижали так сильно, что доводили их до животного состояния. Жаловаться было некому.

Впрочем, страна большая, и как кому повезет. Если бы Камиль отправился в армию сразу после училища, то, скорее всего, его отправили бы служить в музыкальный взвод. Чего он хотел еще меньше, чем строевую службу. Опять же, чего он не понимал и никто толком не объяснил, как и многим другим, с кем он разговаривал на эту тему, что СССР забыл в Афганистане. По официальной версии – построить социализм. Другое дело, говорят, в горах далёкой мусульманской страны было много природных ресурсов, и потому захватили Кабул, куда хотели американцы. СССР старался, строил мосты и больницы, но советские специалисты, сколько бы они, ни строили, считались в Афганистане захватчиками их страны.

После учебы в школе, если не продолжить образование, забирали служить в вооруженные силы. Или идти работать, где дают бронь. Отслужив в армии, опять или учиться, или работать, а то и вместе: работать днем, учиться на вечернем или заочном отделении учебного заведения. По-другому нельзя. Тунеядство являлось тогда преступлением в СССР, за которое наказывали по статье 209 УК РСФСР сроком на год.

Проще всего устроиться было на завод. Молодежь принимали учениками на любые специальности. Но работа на предприятиях, в грязных цехах отжившего свой век оборудования, уже не сахар. Схлопнулись карточным домиком все достижения бывших пятилеток. Вот и конец сказки, как говорится в любой сказке, когда она заканчивается. Полнейший бардак на производстве и наплевательское отношение к имуществу государства, которое быстро изнашивалось и приходило в негодность. Некоторые труженики тыла так устраивались, чтобы продукцию предприятия воровать через забор…

На тех заводах, к началу восьмидесятых годов, ударниками труда, что горы могут свернуть, работая за идею, на голом энтузиазме, было практически, не найти. Времена великих свершений и строек, от угольных шахт Донбасса до Магнитки, канули в Лету… Что‐то, еще работало, пыхтело, но конвейеры останавливались, а угольные шахты одну за другой уже закрывали. Считалось, что это работа грязная и нездоровая, и на таких предприятиях трудились одни старики предпенсионного возраста и тугодумы. А еще все те, кто плохо учился в школе, и к ним туда же которые не поступили в техникум или после десятилетки – в институт. Если внимательно посмотреть, то картина в целом не веселая. И так это было по всей стране повсеместно.

Тем временем на предприятиях катастрофически ощущалась нехватка рабочих рук. Не хватало инженеров с институтским образованием в начальники. Только не было условий труда и не шибко большое финансирование. Богатых рабочих, по меркам СССР, больше не было. Не найти, не хватает, не тянем и еще много других отрицаний являлось маркером этой эпохи.

И тогда стали набирать на заводы и фабрики, в самое сердце социалистического производства работать всех подряд без разбору, и даже бывших уголовников, только освободившихся из мест лишения свободы, и тех, кто подвержен запоям. Авось, дров‐то не наломают?! Впрочем, было не важно. Милиция, как часовой на посту, следила за порядком. Если освобождается уголовник, за ним устанавливается надзор.

В заводских отделах кадров встречали разве что не с оркестром, заманивали не только одну молодежь, но и народ среднего возраста на работу либо учениками, либо по специальности предложениями не столько большой зарплаты, как льготами, по линии профсоюза. Авто по очереди, правда длиннющей, квартира через несколько лет, если жилищный фонд позволяет, кредит или, в крайнем случае, путевка в отпуск на Черное море в оздоровительный санаторий.

Удачи такая политика принесла мизер. Все потихоньку разваливалось, растворялось, разламывалось на части и на кусочки, вступив в период своего ожидаемого распада. Случилось непоправимое. Народ вдруг резко так поумнел, и его так просто в цеха и шахты под землю, одними обещаниями благ земных уже не заманишь. На то нужны были суровые доказательства. А то, что нас окружает НАТО, воспринималось как байки из склепа и пропаганда.

Страна под землю лазить во имя стахановского труда больше не хотела. Страна хотела перемен в сторону легкой жизни с красивой обложки капиталистического глянцевого журнала. Хотела видеть и подражать Эммануэль в бикини в фильме с чудовищным закадровым переводом на VHS в хорошей копии, как на курорте в тропиках занимаются сексом под пальмой на берегу теплого океана.

Уже никому, не считая пенсионеров по возрасту, больше не хотелось смотреть «Девчат» на праздник по телевизору с четырьмя программами передач и Надеждой Румянцевой в главной роли в телогрейке на лесоповале. Подвиги Павки Корчагина, с его «Как закалялась сталь», уже абсолютно не вдохновляли. Нравился больше агент 007 – Джеймс Бонд.

Человек, рожденный в СССР и живущий в первой в мире стране победившего социализма, к началу восьмидесятых размяк за годы спокойной жизни, напоминающей чем‐то болото, и потерял твердость камня. Как в моральном, так и в физическом смысле эволюционировал в сторону своих же врагов, в сторону в сторону общества потребления Запада.

Народ устал бороться с постоянной нуждой и дефицитом. Физический труд, прославленный минувшей эпохой, став частью истории, ушел за кулисы, как отыгравший свою роль театральный актер. Вспять уходила героическая эпоха. Не нужно больше подвигов во имя всего человечества. А нужно больше секса и элементов жизни удачливых финансовых воротил и красавиц, как будто сошедших со страниц эротического журнала, который в СССР было не то чтобы купить в каком‐нибудь специализированном магазине, но и посмотреть было негде.

Разве что, у кого есть по случаю, и то самых близких знакомых, из-за страха уголовного наказания за порнографию. Другие же элементы «Dolce Vita» показывали даже по телевизору. С осуждениями непременно. Под осуждения попадали яхты, джеты с штатом собственных проводниц, французским шампанским, устрицами, о которых не имели понятия, как они на вкус, но выглядели подозрительно…

Выходит, что в связи со сложившейся ситуацией не было ничего удивительного в том, что, похоже, не только одного Камиля тиранили домочадцы, чтобы не отлынивал от занятий, и запугивали и нагнетали трагическую обстановку, в наказание за нерадивость к учебе, перспективой печальной участи человека рабочей кувалды. Камиль включал тик-так метроном, чтобы не сбиться с ритма и повторять и повторять арпеджио и гаммы.

Он то и дело слышал и внимал со стороны одно и то же напутствие усталого путника, умудренного жизнью, с лысиной и хитрым прищуром серо-зеленых, слегка близоруких глаз:

– Запомни, друг ситный, и намотай на себе на ус… да, ты понял меня, вдвоем с гармонью, слово даю, в жизни не пропадешь. С гармонью ты будешь счастлив. А не захочешь пиликать на нем, как полагается, – будешь дураком. На тебе будут воду возить кому не лень, и всю жизнь придется тянуть лямку, как я тяну на заводе…

То были страшилки от его приемного деда, имевшего на любой случай свою в чем‐то даже несокрушимую жизненную позицию. То, что его дедушка был ему не родным, Камиль узнал много позже. Он бы единственным дедом, который у него был. Остальные, куда‐то все растворились во времени и пространстве. Что по отцу, что по матери…

Семен Григорьевич был человек не шибко образованный и суровый. Три класса деревенской школы – и обучение грамотности окончилось. Настали нелегкие трудовые будни. Надо было пасти колхозных коров и крестьянствовать на земле. Потом была война. Его призвали на фронт в сорок третьем. Он остался живым и дошел с боями до Кенигсберга в звании сержанта пехоты. Был контужен. Лечился в госпитале, но выжил, а после войны, о которой он не любил вспоминать вернулся в родную деревню, где неожиданно взял и женился на городской разведенке с чужим ребенком.

Она была учительницей английского языка по профессии, но во время войны жила в деревне в Подмосковье вместе с матерью и дочкой от первого очень недолго брака и преподавала там малышам из близлежащих деревень в начальных классах. Конечно, его избранница, с точки зрения деревенской родни, была ему не пара. Больно умная, как какая‐то там мадам, но сердцу не прикажешь…

Семен Григорьевич тяжело и много работал всю свою жизнь. Душа звенела серебряным колокольчиком, когда он слушал, баян, готов был слушать звуки его часами. Неважно, какой на самом деле передавали репертуар, – от задумчивой полифонии Баха и Геделя до протяжных народных песен и скоморошьих, задорных плясовых.

Выходные дни Семен Григорьевич обычно проводил дома на кухне, в квартире пятиэтажного кирпичного дома, где они жили вчетвером. Он, его жена, его родная дочь, которая как только подготовится к экзаменам в институт, уедет учиться в Москву, и его приемный внук Камиль от дочери от первого брака его жены.

Он сидел за столом часами и все время чем‐то сосредоточенно занимался, будто пытаясь отвлечь себя от грустных дум. Чаевничал и пил чай из блюдца, смешно дуя на него через усы, чтобы остыл. Заводил наручные часы за колесико. Он всегда чего‐то крушил, то сахар, то скорлупу грецких орехов. Слушал музыкальные передачи, в которых звучали народные инструменты, такие, как, например, «В рабочий полдень», где часто транслировали то, что любил в эфире по заявкам радиослушателей. На кухне у него был транзистор на подоконнике.

Семен Григорьевич слушал баян сосредоточенно, слегка наклонив голову влево, и если Камиль оказывался недалеко в поле видимости, прикладывал палец к губам, показывая тем самым, чтобы внук вел себя как можно тише. Когда передача заканчивалась и отыгрывала последняя трель или аккорд, и сдвигались меха, дед, будто лампочка накаливания максимальной мощности, светился от удовольствия.

Он называл баян обобщенно – гармонью. Тот же принцип работы, но другой звукоряд при схожести внешнего оформления. Только гармонь простая и деревенская – три класса образования начальной школы, как у него, а баян – академик. И оба они не русские, чего ни он, ни Камиль не знали.

А все началось давно. Почти два века назад. Вначале чех один приложился, а русский мастер уже доделал. И появилось их всевеликое множество и таких, и сяких – усовершенствованных и модифицированных.

Что касается самого баяна, то сам проект вообще зародился в Германии, а уж потом в 1907 году петербургский мастер в России после более чем двухлетней работы изготовил баян для одного знаменитого гармониста, и баян запестрел на афишах, названный в честь древнерусского былинного сказателя, прародителем которого был иностранец.

Но его деду было безразлично. Баян для него был родом из Тулы, и Камиль, бывало что, сомневался, а в курсе ли дед, на каком инструменте он действительно учился играть.

– Гармонь – это тебе не щи ложкой хлебать! Гармонь, брат, – это силища! Наша… Народная! А народу‐то без гармониста швах… куда податься? – Делился с Кешкой своими чувствами к прослушанной музыке умиленный дед, не подозревая, что уже произошла смена эпох, но он не унимался. – Без гармони ни одна душа не поет! В какую ни ткни! А гармонь сыграет, и она, как живая… веселится и плачет. Народ наш, труженик, любовь эту чувствует и гармонисту, в благодарность, и стопку водки всегда подаст, и накормит. Не боись, паря… с гармонью вместе – не пропадешь…

Камиль на подобные выплески чувств реагировал терпеливо, подозревая, что дед опять и опять хочет ему внушить личные ценности. Его благодушие и масляный взор напоминали начало хмельного застолья, с чаркой и маринованными помидорами на закуску, но дед был трезвым. Он уже много лет как завязал бухать и к алкоголю больше не прикладывался ни разу.

На самом деле Семен Григорьевич знал, о чем говорил, восхваляя не важно что это было – гармонь или баян. Ему казалось, что это и есть заветная тропа к легкой жизни, какую тот себе представлял. Пиликай себе что попросят и за это и деньги заплатят, и водки нальют.

Все дело в том, что в его далекую, довоенную и послевоенную молодость в маленьких городках и поселках свадьбы или другие какие празднества без гармони-баяна редко когда обходились. Если было тепло на улице, то накрывали стол прямо во дворе и приглашали к себе музыканта на праздник, у которого был баян и кто умел на нем исполнять популярные песни и плясовые. Один баян, при желании, мог собой заменить целый оркестр из нескольких музыкантов, который впоследствии на подобных мероприятиях вытеснит магнитофон. Безотказный и неприхотливый.

А пока пиликал баян, соседи бражничали, веселились, выясняли отношения, устраивали между собой кулачные бои и закусывали спиртосодержащую жидкость с пузыриками или без, с различной концентрацией в ней алкоголя, тем, что принесли из дома с собой из холодильника. За большим столом они пели задушевные песни и танцевали, смеялись и плакали под аккомпанемент любимого всеми народного инструмента…

Надо заметить, что опасения маленького Камиля о тайном пьянстве деда оказались безосновательными. Семен Григорьевич отказался от водки уже годы тому назад. Наверное, сразу, как согласился взять малыша в свою семью на воспитание. Он серьезно отнесся к просьбе своей падчерицы и постарался не вспоминать, как водка и ревность к бывшему мужу его жены сводила с ума. Он это сделал однажды и бесповоротно и без какой бы то ни было посторонней помощи (а другого алкоголя он не признавал).

Он по-своему привязался к приемному внуку и хотел ему лучшей участи, чем та, что выпала на его долю. Это он лямку тянул и был жертвой литейного цеха, и Камиль хорошо его понимал. Дедушка вызывал у него тяжелую зрительную ассоциацию с бурлаком на переднем плане картины художника Репина, тянущим вместе с другими по реке баржу вместо буксира. Сюжет пронзительного и хватающего за горло полотна мастера, обличавшего классовое неравенство, ему врезался в память настолько, что он потом часто его вспоминал после того случая, как увидел однажды репродукцию этой картины на стене одного городского клуба. Камиль пришел туда вместе с матерью в воскресенье смотреть на широком экране кинозала новое японское аниме, озвученное на русский язык «Союзмультфильмом».

Это было время исполнения его желаний. Не каждые выходные, но раз в месяц обязательно…

Маленького Камиля как магнитом тянуло в «Детский мир», что был на центральной площади в его городке. Там продавали игрушки. Он чуть ли не вымогал у матери что‐то ему купить, устраивая настоящий цирк, рассчитанный на публику. И получал, что хотел, заручившись негласной поддержкой окружающих. Их укоризненные взгляды и мысли угадывались определенно: «Какая бессердечная мать! Вы на нее посмотрите. Пожалела купить игрушку ребенку», – и так далее…

– Ну, ты даешь! Артист. Такой же, как твой родной папаша…

Странно было слышать упреки матери. Он своего отца припоминал с трудом.

Зинаида Васильевна, навещала своего сына по выходным, с субботы на воскресенье, после чего ближе к ночи спешила на электричке обратно в Москву, чтобы наутро опять пойти на работу. И так каждую неделю. Камиль рос упрямым и часто нетерпеливым ребенком. Устраивал своей матери цирк. А она не могла ему ни в чем отказать. Он это воспринимал как должное.

По воскресениям она водила его в кино, где помимо мультиков для детей, а также широкоформатных житейских драм и комедий итало-французского производства показывали еще фильмы для взрослых, вызывающие у подростков живой интерес к сюжету с пометкой на афише: «До шестнадцати лет не допускаются!» В общем‐то, само кино было не интересно, но интересно было, о чем оно и отчего ему это кино нельзя?

Камиль сразу подумал: «Нет уж… Оно, так не пойдет!» Он не согласен, что от него скрывают какую‐то тайну. Как же скорей хочется повзрослеть, но до шестнадцати ждать еще очень долго… Камиль решил обратиться с вопросами к взрослым и начал с той, кого не боялся, с матери, но они почему‐то так и остались без объяснения: «Это тебе будет неинтересно. Это точно – не для тебя, это – о взрослой жизни, а ты еще мал – не дорос, и тебе будет неинтересно это кино смотреть», и так далее…

Камиль выслушал, нехотя согласился с расплывчатыми объяснениями, не поверил и направился к бабушке. Его бабушка учила его всегда говорить правду. Он даже не помышлял, что скрытая истина напрямую связана с физиологическим процессом зарождения потомства, потому что поверил заявлению своей бабушки, когда очень вежливым голосом задал ей интересующий вопрос:

– Бабуль, а, бабуль… скажи, откуда берутся дети?

А ему в ответ она, не моргнув глазом:

– Тебя купили в одном большом магазине в Москве. Там выбирают детей. Но туда так просто не попадешь. Туда записываются заранее, как на прием к врачу. Твоя мать накопила денег и сходила туда прицениться. Ты ей очень понравился! Когда ты был совсем маленький, ты был красивеньким. И нам всем тоже понравился, но твоя мать дорого за тебя заплатила денег…

Камиль выслушал и поверил. Иначе быть не могло. Он верил во все, что его бабушка говорила, и даже не уточнил, какая сумма за него выплачена. Мало ли что болтают на улице сверстники со своими версиями рождения детей. Его бабушке было видней.

Но оказалось, что его единственная родная бабушка в мире, по материнской линии, ему солгала. И обманула она не умышленно, а скорей всего потому, что не подготовилась к ответу, чтобы не впадать в анатомические подробности, о чем Камиль узнает только спустя несколько лет, когда обнаружит в книжном шкафу, на задней полке медицинскую анатомию. Книга с картинками и иллюстрациями, что осталась от тетки, учившейся на гинеколога.

Бабушка ему солгала, чего не делала никогда прежде или он об этом не знал, которая его учила всегда говорить правду, да еще в присутствии деда. Камиль вдруг снова вспомнил недоумение, отобразившееся на его лице, когда бабушка вдруг взглянула на деда и, прикусив язык, намекнула, чтобы тот помалкивал и не сболтнул чего лишнего. Застигнутый врасплох в нелепой ситуации, Семен Григорьевич только кивнул в знак согласия с женой, но тут – же смутился, после чего пожал плечами, показывая этим жестом свою отстраненность от табуированных тем, и молча, ушел читать газету на кухню.

У него была с бабушкой нелегкая жизнь, и Камиль часто его жалел. Они как люди были предельно разные, как разные полюса земли, что не пересекались. Он жалел его, когда Семен Григорьевич приносил с завода, на котором трудился, постирать домой свою грязную спецодежду с пропиткой из огнеупорного вещества и сваливал ее, как колоду, в углу прихожей квартиры. И она была настолько дубовая, что стояла, не падала.

Камилю было тогда совсем непонятно, и он почему‐то боялся его спросить, отчего дед вдруг сменил баржу с репродукции из клуба на профессию сталевара? И дело тут вовсе не в репродукции, до поступления на завод дед плавал на речной барже, помощником моториста…

От участия в воспитании своего приемного внука, свалившегося, будто снег на голову, дед отказался не вдруг и не сразу. Уж точно не в первые несколько лет жизни Камиля, с той поры, когда тот вместе с матерью появился на пороге его дома и был принят на попечение. Когда ему было восемь-девять лет, он смотрел вместе с дедом матчи по телевизору с канадскими профессионалами. Они играли жестко хоккей и не надевали защитных шлемов. Были длинноволосыми и постоянно жевали жвачку с надменным видом. Канадские хоккеисты проиграли советским спортсменам, хотя победа далась им нелегко. Это была мировая сенсация. Считалось, что канадцы до этого были лучшими…

Его матери с ним понянчиться так и не удалось. Время короткого декретного отпуска закончилось быстро, и настала пора вернуться на работу. Она была вынуждена пригласить для грудного ребенка няню. Старушка вязала шерстяные носки, и он всегда засыпал под щелканье спиц.

Он высыпался днем, а ночью требовал к себе внимания и не давал матери спать по ночам. Только она закроет глаза, он в крик…

В детских яслях тоже не было места, а у его матери не было времени. Ей было надо работать, работать… Ее молодая семья разваливалась и окончательно развалилась через три года. Отец Камиля в воспитании сына участия не принимал, предпочитая двигаться, по его же словам, по линии наименьшего сопротивления. Болтался вместо семьи с друзьями-приятелями по ресторанам. Однажды она, не выдержав, пьяные истерики своего мужа, с ним разведется. А спустя еще год оставит матери свою комнату в коммуналке, выданную ей как молодому специалисту, и уедет в Москву. Она найдет там работу и новую жизнь.

И что тогда сделал дед? Дед тогда смело вызвался быть его нянькой. Он изменил свой график на вторую смену и находится с ним, пока его жена учительствовала в школе.

Как только Камиль научился сидеть (у него был стул, куда его помещали с перекрытием, чтобы не вывалиться из него), дед кормил его молочной кашей, из ложки приготовленной, отвлекая внимание от своих действий перемазанного кашей внука на проходивших людей за окном, дед это делал мастерски, с присущей ему природной смекалкой.

То есть весь его фокус был в том, чтобы малыш Камиль, сидевший напротив, как можно шире раскрыл свой рот от удивления, и дед в этот момент незаметно вдруг удивлял его больше. Ложка с кашей опять была во рту, как шайба в воротах, от которой от удивления ребенок даже не отплевывался.

– А это у нас кто идет? Посмотри. Ух, ты! Это – лодырь идет. Там смотри на улицу, видишь? Давай-ка братец за лодыря. За его здоровье. Ну, не отказывайся! Он заслужил. А это у нас – работяга! Видишь, домой торопится. Вон тот с красным лицом. Давай, теперь ложечку за него…

Признаться честно, к завтракам внука его дед относился ответственно. Он и понятия не имел, кто эти люди там за окном и кто они по профессии и характеру, просто прохожие, однако вместо обычных тостов за здравия пап и мам, его дед проявлял креативность и творческий потенциал.

Родители его внука, с ним вместе не проживали, и он не хотел ему, пусть и маленькому, об этом лишний раз напоминать. Он ему сочувствовал и считал его брошенным сиротой. Отвлекаясь на посторонних, не понимая, что дед имеет в виду, Камиль действительно удивлялся и от удивления, сам того не замечая, проглатывал предложенную ему субстанцию из крупы с легким запахом подгорелого молока. Он только что все это яростно отвергал по причине отсутствия интереса не только к каше, но и к поглощению пищи как таковой. Он протестовал, как умел, будто негласно объявлял всему своему окружению голодовку. Ему даже кололи дефицитный в те годы импортный гемоглобин из стеклянного шприца для восстановления аппетита, по рекомендации педиатра. Несколько ампул всего, которые его мать где‐то выкрутила в Москве, после чего аппетит в течение года постепенно выправился.

Многие дети после инъекций гемоглобина набирали вес и становились пончиками, однако Камиля эта неприятность с перекосом в противоположную сторону коснулась не сильно и ненадолго. Он стал опять мальчиком с идеальным весом и ростом с точки зрения его матери. Какой был вес в то время и как с годами менялся, теперь уже сложно будет вспомнить, разве что увидеть на фотографиях, но рос он быстро, отмечая теткиным или бабушкиным карандашным замером где‐нибудь на стене в коридоре. Для своего возраста уже выше среднего роста.

Его берегли, можно сказать, как зеницу ока. Бегали за ним по пятам для подстраховки, как только малыш встал на ноги и научился ходить без посторонней помощи. И мать, и его бабушка, и даже тетя Маланья, и та участвовала. Весь матриархат, все «дочки-матери», свойственные русским, имевшимся в наличии. Она была для Камиля, как будто его родная старшая сестра. Маланья появилась на свет лет на десять раньше Камиля и была общей дочерью Семена Григорьевича и его бабушки. В то время Маланья училась в школе и потом готовилась в институт, они делили одну комнату. В ней был письменный стол для учебы, два стула и два дивана. Камиль с ранних лет наблюдал за взрослением существа противоположного пола.

Все они, вся женская половина, очень боялись, что он вдруг упадет и расшибется, чего он любил исполнять, и действительно, если уж падал, то навзничь. Он будто нарочно поступал подобным образом и всё норовил, как будто избавиться от контроля, чтобы опять побежать одному вперед, не разбирая дороги, и опять и опять упасть с разбегу и непременно стукнуться об пол затылком. Он не плакал нисколечко и боль от ушибов терпел, потому что был в курсе, что получил по заслугам. Это была его плата за свободу непослушания.

Как только Камилю минуло три, его устроили в детский садик на пятидневку, где он жил вместе с другими детьми под присмотром воспитательницы. А когда вернулся домой и пошел в школу, то его дед вдруг резко отстранился от общения с внуком. Он просто как будто стал чужим для него или отвык, а может, Камиль подрос и стал ему напоминать нелюбимую падчерицу? Его мать это знала, и можно себе представить на миг, как было ей нелегко просить у своего враждебно настроенного отчима оставить сына.

В свое время, когда его мать только окончила семилетнюю школу, которая была, в то время как обязательная, отчим выжил ее из дома, в единственный техникум в городе с общежитием для учащихся. В общем, прощай, институт. Алевтина Ивановна не вступилась за дочь.

Конечно, разведенной и еще молоденькой женщине тоже было нелегко. Она одна, с дочерью и старой деревенской мамашей. Семья так себе. Полноценной не назовешь. Переехав в деревню и обучая в школе крестьянских детей начальных классов, она продолжала изучать английский язык, который очень ей пригодился в будущем. Она ездила на курсы повышения квалификации и даже как будто участвовала в группе переводчиков технической документации по ленд-лизу и в дополнение ко всему заочно получила высшее образование. Благодаря этому она впоследствии, уже после войны, могла преподавать английский у старшеклассников.

Семен Григорьевич будто бы отказался играть свою роль доброго дедушки, вдруг добровольно и резко отдал бразды правления по дому в руки Алевтине Ивановне, а сам ударился в критику и только ворчал себе под нос, выражая своё недовольство по поводу поведения Камиля, как эгоиста, оболтуса и любимчика его бабки. Его мягкотелой и непоследовательной супруги. Он считал, она виновата в том, что его избаловала. Возможно, в чем‐то он был прав, или сказывался кризис возраста. Семен Григорьевич стремительно старел, все больше и больше превращаясь в запертого себя человека. Они жили когда‐то бурно, драчливо, будто разные полюса, которых, казалось, мало что объединяет, со скандалами и необоснованной ревностью с его стороны к дочери от первого брака, а еще по причине разного уровня образования и менталитета. К тому же, дед тогда еще прикладывался к бутылке. Он был уверен в том, что Камиль вырастет белоручкой, и бабка своей мышиной возней возле внука и кормлением на особинку его непоправимо избаловала.

– Что это значит, его светлость больше не хочет, есть кислые щи вместе с нами? Тут у нас не гоголь-моголь и не ресторан! На особинку не подают! – взорвался, как бомба замедленного действия, Семен Григорьевич за обедом и дальше совместную трапезу не разделил. Бросил ложку на стол и, оставив в тарелке нетронутые овощные щи, встал со стула и молча, вышел из кухни прочь.

И отношения прекратились. С того времени он внука не замечал. Будто он, какое препятствие, которое только мешает. По всем житейским вопросам в раздражении отсылал его за ответом к бабке. Так ему об этом и говорил, а все остальное не его дело. У него был сложный характер. И только когда Камиль брал в руки баян и начинал играть – оттаивал, как мальчик Кай из сказки Андерсена «Снежная королева» после слез и поцелуя Герды. В эти часы своих занятий малыш чувствовал к себе милость деда, который часто, когда было время, подолгу слушал, как он играл.

Отношения между ним и Камилем нормализовались к его отъезду, и дед более не ворчал и, наконец, казался довольным происходящим. Дальнейшая судьба внука была уже вне его компетенции…

Камилю же перемены понравились. Вдруг он осознал, и осознание грядущей свободы его окрылило. Он понял, что больше на свете никто ему не указ, и теперь он может делать все, что ему заблагорассудится. Куда вдруг исчезла его детская нерешительность? Он был робок и застенчив. Но вдруг ему будто кто‐то сказал: «Ты можешь быть отважным и дерзким!»

И Камиль решил: вдруг получится? Он перестал бояться, кого бы то ни было. Ни взрослых, ни преподавателей, и даже бабушка со своей бесконечной заботой о нем, и дома и в школе, в которой учился он и где, она преподавала, не стала ему больше помехой. Свобода, связанная напрямую с окончанием опекунского срока, сломала еще недавно, казалось, незыблемую над ним власть этой строгой, но очень заботливой женщины – единственного существа в мире, которому он доверял, как себе. Впрочем, подсознательная попытка бабушки заменить Камилю собой его мать и занять место собственной дочери оказалась больше из вредности ее непростого характера. К тому же ей выплачивались деньги от дочери на содержание внука, о чем тот даже не догадывался. Он был на полном обеспечении и уж точно ни деда, ни бабушку финансово не обременял. Даже наоборот, вносил свою лепту в семейный бюджет. Также Алевтине Ивановне досталась комната дочери в малозаселенной квартире, которую та получила путем обмена своей в другом городе, как только вернулась назад туда, где жила и училась до обязательной подработки.

Так что подкидышем Камиль не был и даже был со своей жилплощадью, которая позже влилась в большую трехкомнатную квартиру. Однако не сдержанная на язычок бабушка в противовес себе за глаза называла неодобрительно его мать кукушкой. Что она хотела этим сказать, доподлинно неизвестно, и на кукушонка, выталкивающего других птенцов из бабушкиного гнезда, Камиль не был похож, о таком он узнал на уроке природоведения, где ознакомился с особенностями этой птицы, но тут сам собой напрашивался вариант. Бабушка, будто хотела зачем‐то ему внушить, что мать его бросила и подкинула, как кукушка подкидывает в чужие гнезда своих птенцов, тогда как она, получается, спасла его, приютив сироту. Она бы так не поступила и ни в жизнь не рассталась со своим ребенком. Бабушка почему‐то сильно недолюбливала Зинаиду Васильевну, свою старшую дочь от первого брака…

Упражняясь в риторике, Алевтина Ивановна, будто по волшебству превращалась в философа и оратора с именем нарицательным, что лучше было не спорить. Своей аристократической, несколько удлиненной формой черепа и лица с пронзительной синевой, острых, колючих глаз в круглых очках, она напоминала неподкупного судью викторианской эпохи, но только без красной мантии на плечах и напудренного парика на голове. Бабушку уважали в школе, как педагога.

Стать учителем английского – такая идея в голову Алевтине Ивановне пришла не сразу. Она перед началом войны хотела изучать немецкий язык, и в этом не было ничего удивительного. Немецкий язык пригодился бы в армии. После педагогического училища она поняла, что английский – язык будущего и дорожка в англоязычный мир, который вот-вот приоткрылся вместе с ленд-лизом и союзническими отношениями. Единственная проблема была с произношением, но Алевтине Ивановне повезло решить эту проблему. У нее была преподавательница, жившая все свое детство и молодые годы в Англии и являющаяся пусть и не носительницей языка своей матери, которая вместе с отцом то ли шпионила, то ли работала в советском торгпредстве, язык ей давался легко, что даже искушенному слушателю казалось, что он общается с англичанкой.

Несмотря на ужасную и разрушительную войну, Алевтина Ивановна была счастлива. Молодая, здоровая, она занималась важным для родины делом и вышла замуж за артиллериста. Это был молодой офицер, оказавшийся в столице на переподготовке для освоения новой пусковой установки с реактивным снарядом, которую с сорок второго года монтировали на американский грузовичок. В Москве они познакомились. Случилась пылкая и большая любовь. Как гром среди ясного неба. Такое бывает во времена смертельной опасности. А пока он воюет на фронте, она получала довольствие, как жена офицера. Вскоре родилась дочь, а ее папаша на фронте. Он ушел воевать и так там и остался после победы. Офицеры подневольные люди и живут по приказу. Алевтина Ивановна к нему не поехала и в итоге оформила с ним развод, а уже через год вышла замуж повторно. Заочно получила диплом иняза и стала преподавателем английского языка в десятилетней общеобразовательной школе.

Камиль с раннего возраста сидел у нее на уроках. Его некуда было девать, и бабушка брала его с собой на работу. Просто его не вызывали к доске. Так что и дома, и в школе, куда он пошел учиться после детского садика, Алевтина Ивановна, и он называл ее так на людях, по имени-отчеству, была всегда неподалеку. Он подозревал, что начиная с первого класса, к его повелению в школе было приковано повышенное внимание остальных педагогов. От этого чувства становилось не по себе. Стыдно, что ли?

На жалобы сослуживцев – школьных учителей внука, – если такие происходили по причине его поведения, так как учился он более-менее, с малым количеством троек в четверти и за год, – бабушка реагировала оперативно. Вкратце выслушав обстоятельства дела, Алевтина Ивановна либо спускала жалобу на тормоза, либо давала согласие в происшествии разобраться, но уже дома. И если окажется, что внук действительно виноват, примерно его наказать. Это должно было быть, вне всякого сомнения. Уж вы поверьте. И никто не возражал. Однако, на самом деле она никогда серьезно его не наказывала. Так, пожурит немного, и ладушки. Как будто с ним она и не ссорилась.

Благодаря заступничеству бабушки всякие мелкие неприятности в школе ему плавно сходили с рук. Высеченная из камня его неприступная крепость, или хотя бы казалась ему таковой. Он вырос в мире счастливого детства, без заботы о хлебе насущном в самой счастливой в мире стране, как в коконе бабочки-шелкопряда. По-иному не мыслилось и даже не мечталось. Не с чем было сравнить. И в коконе том все было привычным и продуманным за него: туда не ходи, это не делай, но иногда вдруг возникали вопросы, когда в этот кокон просачивалось извне что‐то необычное и удивительное, словно частичка незнакомого мира. Как, например, хотелось ему узнать, откуда взялась красная жестяная баночка с коричневатым напитком, которым однажды его угостили. Баночка была меньше привычной пол-литровой емкости, где красиво и броско оформленное название «Coca-Cola» находилось вместе с теми неведомыми комбинациями из букв или знаков, которые невозможно понять, что они означают, если не знать иероглифы. Камиль тогда заинтересовался, откуда она взялась и почему такие напитки, в таких точно банках, где написано все на русском, не продаются в продовольственных магазинах его города. Ответ на его вопрос последовал незамедлительно и очень его тогда удивил:

– Дружок! Это знаменитая на весь мир газировка. И приехала к нам в страну в качестве сувенира из Японии, но ее родина – США! Там такие контейнеры везде. На любые напитки!

Камиль испробовал необычный вкус, но карамельного приторного вкуса с сильными газами не оценил. Эта газировка ему решительно не понравилась. Напиток был необычный, но вкусным его было нельзя назвать. Он бодрил из-за большого количества сахара. Однако ему понравилась сама емкость с крышкой-ключом, и он подумал, почему в его счастливой стране их тоже не делают? Однажды пытаясь открыть отечественный лимонад в стеклянной бутылке, он сильно порезал палец о металлическую пробку с натуральной прокладкой под прессом.

В четырнадцать лет Камиль вдруг неожиданно осмелел и начал вести себя вызывающе. Он то и дело заплывал за оградительные буйки, расставленные его бабушкой, и то и дело пробовал что‐то новое на зубок и не всегда безобидное на первый взгляд, что совсем не радовало Алевтину Ивановну. Она начала понимать, что теряет в его глазах былой авторитет и что вчера еще послушный внук теперь ее совсем не боится. А ему уже нравились азартные игры, но не во имя получения выгоды, а во имя самой игры и выигрыша. Он научился хорошо играть в карты на интерес…

Начиная с восьмого класса, Камиля вдруг неожиданно заинтересовали формы женского тела, которые округлились у некоторых одноклассниц за лето. Девчонки тоже стали выглядеть вызывающе. Еще вчера не помышляющие о парнях, обрезали выше колен школьные юбки, чтобы быть привлекательными, причем, не имея никакого понятия о сексе. Это случилось само собой, непроизвольно и подсознательно, будто бы зов живой природы. Они подсознательно собирались уже вскоре стать женщинами и матерями. И были все как одна такими серьезными, что не подступишься. И до свадьбы обычно ничего конкретного у них не проси.

Однако пробовать было возможно, но для этого следовало вызвать к себе интерес. Он уже его чувствовал у некоторых представительниц слабого пола, его сверстниц, и наблюдал, как ему строят глазки.

Он стал встречаться, то с одной, то с другой, а бывало, с тремя одновременно, и не только у себя в общеобразовательной и музыкальной школе или районе, где жил, но и в других частях города. Но надеяться на секс, кроме как на поцелуйчики и обжимоны, прячась по подъездам, за отсутствием иного укрытия, было нереально, и все попытки вызывали сплошное разочарование. Он перестал надеяться, что ему удастся пробить в стене брешь, доказав это себе неоднократно. Девчонки были сплошь и рядом все девственницы, и что‐то пробовать с ними, в смысле физической близости до брака, все равно, что с криком «Ура!» штурмовать защищенные хорошенько бастионы противника…

Приходилось как‐то уже начинать заботиться о собственной безопасности. Однажды нарвался на местную подростковую гопоту из враждующего района, и ему там наваляли, и сильно, даже выбили в задней челюсти нижней части коренной зуб и сломали в носу перегородку. И пусть в той драке он, Камиль, орлом не являлся, однако, не дрогнул и продолжал в том же духе давать сдачи и ходить на враждебную ему территорию. Тогда он записался в секцию каратэ, чуть было, не поставив на грань свое занятие музыкой. Сначала пробовал отжиматься на кулаках, потом стал пробовать на пальцах.

Приблизительно в то же самое время он стал активно баловаться табаком, как и многие его приятели, однако сигареты в карманах не оставлял, даже следы табака, боясь, что бабушка узнает, как он курит. Это бы была непозволительная оплошность, и бабушке лучше об этом не знать. Изделия из табака он обычно стрелял по одной сигарете, какие дадут, у незнакомых прохожих. Бывало, курил окурки, которые подбирал в подъезде, а однажды зимой, в середине восьмого класса, впервые в жизни попробовал алкоголь.

Это был самогон, который от поднесённой спички горел синем пламенем, где‐то около семидесяти градусов крепости, с нарисованным на бутылке от руки черепом и костями и надписью «Яд» на этикетке, вырезанной из тетрадного листа в клеточку и неровно приклеенной к бутылке канцелярским клеем. Ему предложили его принять, и он того «яду» принял граммов сто пятьдесят и обжег немного гортань, не разбавив водой, в гостях у знакомого баяниста, с которым ходил вместе в музыкальную школу. Приятель тоже учился играть на баяне, но только у другого преподавателя.

– Я бы никогда не поверила и сложила голову бы на плаху в доказательство, что этого быть не могло и это неправда, если бы кто‐нибудь мне сказал, что моего внука видели пьяным! – С пафосом в голосе укоряла Алевтина Ивановна своего послушного внука на следующее утро, когда тот проснулся и протрезвел. Ему понравилось первичное состояние опьянения, а дальше он ничего не помнил о том, как облевал все сугробы, пока возвращался домой.

С раннего детства английский язык благодаря бабушке был всегда на слуху, и потому, учась в школе, когда подошел срок, он умышленно выбрал для изучения немецкий, от которого его тошнило. Видимо, отвращение к этому языку он всосал с молоком своей матери. Она родилась в сорок третьем, когда с немцами шла кровопролитная война.

Но вот – же незадача! Никакого другого иностранного языка, помимо английского, в его школе попусту не было. В небольших городах такое встречалось нередко. После победы над немцами в Отечественной войне иностранные языки массово в СССР не изучались и не популяризировались. За границу мало кто выезжал, и умение изъясняться на чужом языке было нужно только по месту службы.

В школах обычно на выбор для изучения еще были французский и немецкий. Французский, как дань древней моде, когда на нем изъяснялся привилегированный класс, писались романы и письма, и немецкий, как самый агрессивный на случай войны. Да, война закончилась, но и забывать нельзя. Мгновенно всплывал из недр подсознания, чуть ли не на генетическом уровне образ какогонибудь Фрица или Ганса в черной форме из кинофильмов с экрана телевизора об Отечественной войне.

Там злодей, уверовавший в собственную исключительность и безнаказанность, щурясь на солнце и поигрывая парабеллумом, отдавал приказы гавкающим языком – кого из мирных людей расстрелять, а кого повесить, как партизана: «Achtung… Schnell…»

Культурологические наследники Гете и Шиллера совершили множество преступлений перед народами СССР. За время захватнической войны они замучили и убили более двадцати миллионов советских людей, и военных, и гражданских, детей и стариков. А еще, сколько осталось покалеченных и скольким уже не дано родиться…

В 1942 году Илья Эренбург писал: «Мы поняли: немцы – не люди. Отныне слово немец для нас самое страшное проклятье. Отныне слово немец разряжает ружье». И только когда страна поняла, что ее союзники по антигитлеровской коалиции на самом деле уже враги и могут напасть и напали бы, однозначно, если могли, но боялись атомной бомбы, английский язык обозначился в фокусе и со временем стал самым важным иностранным языком для изучения. «Если завтра война, если завтра в поход…»

Камиль был прекрасно осведомлен о преступлениях фашистов с раннего детства, хотя, конечно, зло преуменьшали по политическим соображениям, как и список потерь, и всегда хранил память о той войне, как и большинство его поколения. Он войны не хотел, но если на его родину опять нападет враг, в открытую или из-за угла, тут он был готов перестроиться и стать солдатом. Так что немецкий язык учить детям в школах советовали ветераны, еще живые, той народной войны с недобитым нацизмом.

Камиль, однажды слышал, как один ветеран – разведчик на той войне – рассказал ему вместе с другими ребятами, то ли во дворе, а может, его приглашала школа как почетного гостя, что нацизм им не дали добить союзники по коалиции. Решалы из США почти все нацистские войска, оказавшиеся на отвоеванной ими территории, прибрали к своим рукам. Они отмазали нагло от расплаты много нацистских преступников, полагая, что такой упырь пригодится в хозяйстве. Готовый специалист для грязной работы. Правда, восточные немцы все‐таки поняли, что Советский Союз хочет немцам добра. Во главе с коммунистической партией ГДР, новой страны на политической карте, и при поддержке западной группировки войск восточные немцы сковали надежный щит возможной обороны от бывших союзников, создавших в главе США блок НАТО.

Английский класс в его школе Камилю не подошел по факту его владения языком, хотя он бы мог использовать свои знания и на уроках всегда получать «отлично». И никто б не оспорил. Но он не хотел оказаться в классе у бабушки в роли любимого внука, даже если фамилии у них были разными. Он боялся, что узнают про их родство, и в классе сочтут его за любимчика. Бабушкиного внука. Некрасиво все это. И школу не поменять. Эта школа была рядом с домом и единственная на весь район.

Но и немецкий язык он тоже учить не мог. Ну, мог, конечно, а то не мог – это громко сказано, но точно не имел никакого желания учить язык, на котором говорили эсэсовские убийцы вместе с их Гитлером, но в качестве альтернативы записался в немецкий класс.

Алевтина Ивановна выбором внука, как будто было из чего выбирать, осталась довольна:

– Отличный выбор, сынок! Будешь учить теперь два языка! Английский и немецкий. Сынок, запомни: «жизнь прожить – не поле перейти». Жизнь‐то длинная и ох, какая непростая. Надо знать наперед, что думать, что говорить. Когда не спрашивают, лучше помалкивать. Иностранные языки, я уверена, тебе еще пригодятся! И немецкий тоже. Вдруг опять будет война? С этими или с теми…

С той поры бабушка начала контролировать углубленное изучение Камилем не только английского, но и второго немецкого, который и сама толком не очень‐то понимала. Совсем другие правила. В итоге Камиль немецкий язык как следует и не выучил. Он подумал, зачем ему этот язык, он в Германию не собирался, и так одного иностранного с него будет достаточно. Еле-еле, с трудом его натянул на четыре с минусом в аттестате.

Теперь его бабушка была далеко. Осталась там, за бортом в ночи навсегда ушедшего дня, вместе с ворчливым и всем недовольным меломаном-дедом, вышедшим к тому времени на ускоренную пенсию по здоровью и подрабатывающим сторожем в церкви в городке его детства. С его новогодними елками, наряженными гирляндами и шарами, как лучший праздник в году, и остающимися до весны в частных домиках и квартирах, пока не осыплются и не засохнут. С его рыночной площадью, универмагом, большим стадионом и памятниками героям войны и труда. С его исторической древностью и маковками церквей, в окружении деревянных домиков с печными трубами и современных невзрачных многоэтажек из серого бетона. С его предприятиями стали и сплава и заводом, где делают трубки для цветных телевизоров… в городе, где он вырос в бесконечной заботе о нем, и где у него не осталось друзей, только одни одноклассники, чьи лица и имена на групповых школьных фото быстро стерлись из памяти. Как будто их не было никогда. Откуда уехал с мокрыми от слез глазами в новый для него мир – больших возможностей. Сначала на пригородной электричке до Москвы, а потом на метро, спустившись к поезду на эскалаторе.

Глава вторая
В стиле рок

Оставшись без присмотра, Камиль сразу почувствовал себя самостоятельным и независимым ни от кого на свете. Он теперь сам планировал своё времяпрепровождения. Еще, каких‐то пару месяцев подождать, и ему исполнится шестнадцать лет, и тогда его уже точно пустят в кино, которое раньше смотреть не разрешалось. Это чувство наступающей взрослости ему казалось приятным и многообещающим. Многое стало возможным, что вчера было ещё нельзя. Можно было, примеру, курить табак и даже самому без оглядки назад покупать сигареты в табачных киосках. Также можно было выпивать вино из гнилых и перебродивших яблок с новыми друзьями после занятий для уверенности и поднятия настроения – не отругают. А чтобы мать лишний раз не расстраивалась, увидев сыночка подшофе, можно и дома было не ночевать. Такое, бывало, случалось, что неоткуда позвонить, несмотря на наличие у него дома домашнего телефона.

В то время телефоны в квартирах, подключенные к станции техобслуживания, были не у всех, но если телефон наличествовал, то на улице, в специально отведённых местах по нему звонили из будок. Очень часто приходилось ждать звонка в очереди. Кстати, немаловажную ценность представляла собой двухкопеечная монета, подходившая по размеру и весу для оплаты звонка из телефонного автомата.

Самым любимым видом транспорта для Камиля стало метро. Он научился туда проникать бесплатно через турникеты. Несмотря на желание повзрослеть, он взрослеть и не думал. Наоборот, как будто наверстывал упущение. Все, что было табу под надзором бабушки, он хотел испытать на вкус. Он позабыл данное им обещание не пить алкоголь и не превращаться в своего отца, которого Камиль помнил с трудом. Его детство никуда от него не делось. Детство оставалось незыблемо, и восприятие мира в пятнадцать лет было прежним, как раньше, и готовилось задержаться с ним на неопределенное время. Только детство теперь стало превращаться в детство беспризорника, лишенного контроля со стороны взрослых, и потому стало опасным, как река, прорывающаяся через дамбу.

Камиль стал искать приключений, в надежде узнать, как устроена эта жизнь и чем хороша свобода выбора в принятии решений. Что тут можно сказать в защиту его бедной матери? Такова жизнь!

Она, как и другие женщины, подобные ей, пала жертвою житейских обстоятельств. У Зинаиды Васильевны, симпатичной одинокой женщины тридцати пяти лет, как и прежде, – не было ни сил, ни времени заниматься собственным сыном. Она, понадеявшись на удачное стечение обстоятельств и здравый смысл, что сын уже не младенец и пусть не сразу, но научится нести ответственность за свои поступки, как взрослый, так и не сумела выбраться из паутины срочных и важных проектов инженерастроителя. Время на сына у нее было только на выходных, которых тоже часто, что не бывало.

Камиль остался один на один с городом, полным греха и соблазнов. Тут уж, как говорится, стало совсем не до учебы, тем более что баян как музыкальный инструмент его вскоре разочаровал, начал казаться ему старомодным, инструментом «шарманщика». «Гармонь – это сила! Это народная мощь! Гармонь, гармонь», – икалось ему, когда вспоминал детские годы. Камиль, поняв, что выдающегося баяниста из него не получится, свалил его на историческую свалку. Во время учебы, бывало, не прикасался к баяну неделями и, как итог, вконец, его дискредитировал. Особенно после того случая, когда впервые услышал записи выступления рок-музыкантов «Slade».

Эту музыку революции, появившуюся как протест из самых низов рабочей Англии, слушали местные хулиганы, и, как ни странно, она была быстро подхвачена дворовой молодежью Москвы и Ленинграда и далее по стране. «Мы против образа жизни, навязываемого нас обществом». «Мы не желаем горбатиться за гроши». В подъездах, на улицах, во дворах, на расстроенных вдребезги дешевых акустических гитарах по всем городам СССР повторялись мятежные лозунги англичан. Да еще умышленно коверкая английский язык в своих песнях. «Coz I Luv You», как слышится, так и пишется. Для англичан это круто. Как будто написано так специально. Для необразованных неучей. Впрочем, в России слушали больше музыку, а не тексты, не обращая внимания на правила английского языка, однако Камиль заподозрил в этом намеренное издевательство. И, конечно, не он один. На это уже целых лет пять назад обратили внимание все хулиганы и неучи. Кто понимал английский язык, и кто его не знал абсолютно, по обе стороны «железного занавеса».

Ничего подобного в музыкальном исполнении до этого случая он не слышал. Немного – The «Beatles». Немного от «The Rolling Stones». Ему нравилась музыка и песни, но не более. Вдруг, как будто гром среди ясного неба, морская волна и ветер в лицо. А еще ему показалось, что эта музыка для него. Это была музыка того самого желанного пофигизма. Музыка улицы, а не прилизанных и выхолощенных «бит-секретов». Ничего общего. Разве что тоже с электрогитарами. В СССР подобная правильная музыка была в репертуарах утвержденных лицензией к концертной деятельности легитимных ВИА.

Это была музыка, далекая от рока, ни капельки не агрессивная и тоже исполнявшаяся на похожих электрических инструментах с ударником. Только слушать ее было противно, разве что как колыбельную перед сном. Однако музыка группы «Slade», что он слышал, в его душе вызывала целый шквал позитивных эмоций – музыка без границ, проникающая контрабандой из самых, можно так выразиться, недр глубинного капитализма. Иными словами, с самого нижнего уровня адского пепла. Об этом в негативном ключе, не умолкая, в те годы трубила советская пресса.

Под стать этой громкой музыке был и текст песен, что как нельзя лучше с ней сочетался и дополнял. Групп на Западе было много. Рок-группы в СССР не ездили. Их не приглашали. Ходил слушок, что однажды «The Beatles» прилетали в Москву, но их не впустили, и они сыграли в аэропорту. Ходили байки, что песня «Back in USSR» как будто написана для выступления. Это была шутка. В СССР они летали выступать только лишь в песне, написанной как пародия.

В СССР слушали рок в записях или в эфире вражеских радиостанций. В общем‐то, Камилю нравились многие исполнители, но одна рок-группа обрадовала его больше других. В музыке этого коллектива было, пожалуй, все, что можно себе представить в достижении гармонии. И баллада менестреля, сыгранная на электрических струнах под балконом возлюбленной, и классическая ария, и раскатистая, как эхо, проникновенная полифония на клавишах для органа, и тяжелый рок, и вся эта музыка, как показалось Кешке, соединилась в «Богемской рапсодии» «Queen».

Он научился играть эту музыку на фортепьяно, выучил тест и пробовал петь, мысленно, как и солист группы, обращаясь к матери. Как ни странно, но у него получалось петь без ошибок, хотя, конечно, диапазон голоса Фредди Меркьюри был огромен. Камиль находил и слушал и другие песни этого коллектива. На счастье, ему было на чем. У его матери был переносной кассетный магнитофон, чудо техники – «Электроника‐302». Моно, не стерео и не японского производства, как бы хотелось и о котором, мечтал любой слушатель рока, а наш, отечественный. Японская электроника, как американские джинсы, была, тогда в дефиците. Впрочем, надо заметить, что и отечественный магнитофон тоже без блата в торговле сложно было купить.

Еще были записи Пугачевой. Любимой певицы всех разведенок и просто одиноких женщин. Камиль отважился и, не сообщив Зинаиде Васильевне, все эти записи на кассетах стер, а вместо них записал «Queen», новые диски. Только не сразу. Эту музыку было надо сначала где‐то достать. Камиль переписывал у Валерки, уже давно превратившегося в рок-меломана. Валерка слушал самые разные группы, но любил которые потяжелей.

Учиться играть на баяне стало Камилю ужасно скучно. Ну ладно бы еще был талант, а так – с серединки на половинку. Он не тянул технически, слыша, как играют другие, которые с ним учатся, и потому считал свое дальнейшее ученичество на баяниста пустой тратой времени. Он ленился, но потом разучивал за неделю отчетную программу и кое‐как отыгрывался на зачетах. Приблизительно так же было с другими предметами. Его педагог надеялся, что провинциальный юноша с более чем средним уровнем подготовки будет стараться как можно реже отходить от баяна, но ошибся.

Камиль в душе себя отговорил быть музыкантом. Но и податься было некуда. Баян стал как будто чемоданом без ручки: и бросить нельзя, и дальше тащить тяжело. Ему стало нравиться больше просто слушать музыку.

Классические хиты симфоний и опер и рок-музыку Британии и США.

В училище, кроме прочего, было еще эстрадное отделение. Оно как будто пряталось от посторонних глаз в подвале трехэтажного кирпичного здания. Кстати сказать, там было можно спрятаться о навязчивых лекций по политической информации в актовом зале, в перерыве между занятиями, куда учащихся сгоняла администрация в приказном порядке. Это было особое место, как будто бы каста избранных. Как будто эстрадникам было можно такое, чего другим отделениям нельзя, не считая свободно посещающих занятия возрастных опереточных вокалистов.

Там было можно, и опрокинуть стаканчик портвейна, пошуметь, не мешая другим учащимся, – не слышно, а все благодаря звукоизоляции. Там звучала громкая эстрадная музыка, любая, на выбор стиля. И джаз, и фанк, и даже рок-н-ролл, и все это вместе из разных щелей, однако, помимо своей программы обучения, упор приходился на популярные песенки, что со сцены публичных выступлений играют ВИА, утвержденные худсоветом. Музыка, что пользуется спросом у подпившей публики в ресторанах.

Для эстрадников это была существенная подработка. Там и ансамбль, и чаевые рекой, как из волшебного рога изобилия. За одну песню, как правило, отваливали лабухам четвертак. Кто помнит, это была такая купюра фиолетового оттенка, так же с профилем Ильича, образца выпуска 1961 года. На такую одну можно питаться неделю три раза в день одному взрослому человеку. Благодаря достатку некоторые эстрадники казались Камилю продвинутыми в музыке. Они играли на американских гитарах, имели дома ударную установку и квартиру с тройной звукоизоляцией. И главное, у них, у всех была независимость. Правда, рок-музыку эстрадники играли для себя. В ресторанах Москвы на рок просто не было заказов. Пьяные посетители слушали ту музыку и песни, к которым привыкли и какие они хорошо знали.

В училище, если подойти к делу с умом, можно было совсем не учиться. Просто ходить эпизодически на занятия и не копить хвосты. Тем более, если научился уже разыгрывать всякие там болезни ревматического содержания в поликлинике перед врачами. На троечку, со скрипом, но как‐нибудь, да и вытянут нерадивого учащегося. Из училища не очень любили кого‐либо отчислять за прогулы и неуспеваемость. К завершению учебы ему предстояло стать полностью совершеннолетним.

Зато администрация и учебная часть страсть как любили перевоспитывать тех учеников, кому нет восемнадцати. Это были народники и хоровики. Кто учился в училище, поступив сразу после восьмого класса общеобразовательной школы. Не всех, конечно. Особо отличившиеся экземпляры. На кого в учебную часть и даже директору поступило много жалоб со всех сторон. Правду сказать, таких учащихся, которых пытались перевоспитывать, там были единицы. На хоровом отделении учились в основном одни девчонки. На народном отделении набранные в училище ежегодно, как на подбор, были целеустремленные и замузыцированные люди, в прямом значении этих слов.

И продолжалось так до поры до времени, пока в училище на народном отделении не образовалась отколовшаяся, как кусочек айсберга, банда хулиганов из трех человек. Этот кусок поплыл в сторону от массива.

Одним из таких кандидатов на перевоспитание был новый приятель Камиля, балалаечник-первокурсник Валерка Репнев. Он‐то и был владельцем японского кассетного магнитофона, с которого на трудовом семестре, перед началом занятий, Камиль услышал музыку в стиле рок. Валерка пошел по стопам отца и был сыном известного в определенных кругах балалаечникавиртуоза. Балалайка – это, пожалуй, один из немногих самобытных инструментов русского фольклора. Если не считать, конечно, рожка, жалейки и гуслей. А вот бубен с домброй и иже с ними баян – инструменты не русские, пришлые, хотя были известны еще на Руси с давних пор. Домра откуда‐то из Белоруссии, бубен с Востока, а баян – модернизированная гармоника, как выяснилось, от немцев.

Балалайку любили буржуи и капиталисты на Западе. Кажется, что инструмент примитивный – три струны, и две из них одинаковые, а ты попробуй сыграть на нём хорошо. В каком‐нибудь Карнеги-холле восхищённые слушатели ей аплодировали стоя, в восторге срываясь с мест. Как русскому балету.

Кстати сказать, это его папаша мог показывать фокусы, играя на балалайке на одной струне и одной рукой, положив ее себе на колени. Он научил Валерку своему мастерству. Это была духовная связь, от отца к сыну, уходящая своими корнями в его фамильное древо. Валерик уверял, рассказывая о семье, что не только отец, но и дед играли на балалайках, сидя на завалинке, и радовали народ где‐то в Сибири, в районе Байкала. Оттуда отец Валерки перебрался в Москву и окончил то же училище, в которое поступил его сын. Отучившись в училище, он отлично себя зарекомендовал и после его окончания устроился музыкантом в оркестр народных инструментов, стал выступать, играя на балалайке, с коллективом других балалаечников и солировать под рояль или вместе с баяном в гастрольных турах. По стране и за рубежом.

Он женился на медработнице из районной поликлиники, к которой был прикреплен по месту прописки, когда получил жилье от государства. Вскоре у них родился Валерка. Он был единственным сыном.

Камиль встречался с его матерью пару раз, когда был в гостях дома у Валерки, и запомнил, что та была женщиной с печальным лицом и потухшим взглядом, или ему так тогда померещилось. В общении была немногословна. Но с его отцом он виделся часто. Тот то и дело по поводу сына бегал в училище, чтобы проверить его успеваемость и поведение. Валерка был весь в отца. Он был талантлив и артистичен, с подвешенным язычком. Любил показывать силу и ходить на руках, стоять на голове, в прямом смысле этого слова, что проделывал много раз в присутствии Камиля. Он мог на спор, набрав в рот как можно больше слюны и слизи из носа, сплюнуть эту субстанцию с козырька крыши и правильно рассчитать вектор в шляпу директора музучилища, но только скрытно и так, чтобы тот сразу бы не заметил. Лишние неприятности были ему не нужны.

С треснутой линзой очков, голубыми близорукими глазами на широком, монгольского типа лице, с портфелем из гладкой коричневой кожи, – но за внешностью увальня скрывался уверенный в своих силах дикарь, воспитанный на улице. Вообще‐то, он мог бы спокойно одеваться в ту модную джинсовую одежду, которую отец его в футлярах из-под балалаек оркестра привозил на продажу в Москву из заграничных поездок. Но он почему‐то не пользовался такой привилегией. Только раз взял себе джинсовую зимнюю куртку «Wrangler» в подарок из США, с белым искусственным мехом, но обычно одевался, как большинство, правда, с особенностями, к которым привык. Любил носить кургузые пиджаки в крупную клетку и брюки московской швейной фабрики «Большевичка».

Его родитель однажды ему объяснил, что там, за границей, многие разномастные капиталисты‐торговцы только и ждут в нетерпении, как бы вылезти с товарами на советский рынок. Вот бы тогда они обогатились, торгуя всем залежалым, что у них есть в закромах и что в СССР в дефиците.

Там и пластинки, и джинсы, и электрогитары, и, разумеется, баночка, и не одна, а миллионы баночек с «Coca – Сola», с японскими иероглифами, так понравившаяся Кешке в детстве. Они бы продали, – за нефть, за ресурсы, а лучше бы еще и пустили из-под крана вместо воды.

Надо заметить, что отцу Валерки сильно повезло с организацией, где он числился музыкантом, предоставляющей многочисленные зарубежные гастроли. Оркестровые инструменты его народного ансамбля таможня досматривала спустя рукава. Тут надо оговориться и внести, как говорится, свои пять копеек. Все дело в том, что блистательный музыкант взял и профукал свою семью. Этот артист то гастролировал, то пьянствовал между концертами. А Валерке был нужен отец, а тот отделывался от него ходовым товаром с фирменной этикеткой. Другое дело, что штаны из джинсовой ткани, модные до одури, в СССР были как раз то, что надо. Это была одежда ковбоев, в которой легко драться, стрелять и бросать лассо прямо с бегущей лошади, судя по голливудским фильмам, а еще старателей и бродяг, на что между кадров указывала реклама. Как оказалось, на самом деле Валерке не было никакой разницы, что на себя нацепить. Он как и Камиль был непритязателен в одежде.

Помимо своей балалайки, он неплохо играл на слух на шестиструнной гитаре, неплохо знал блатной тюремный жаргон, в понимании которого значительно преуспел. Как и отличался отменным знанием воровских законов и символики татуировок. В этом он был похож на большого романтика, как и любой корсар на пиратской шхуне. Мир был ему тесен, хотелось самоутверждения с помощью силы и алкоголя. Алкоголизм опять кармически перешел к нему по наследству. Отец Валерки был виновен, что упустил сына, – виновен вдвойне, что, зная свою проблему, это не скрывал и этим только приобщал своего отпрыска к пьянству. Причем, как он сам говорил, научился всему на улице у старших товарищей.

Несмотря на то, что отец Валерки был балалаечник, можно сказать, от Бога, распространявший по миру русскую народную музыку, его сын, хоть и играл на балалайке, но больше любил слушать рок. Слушал все группы подряд, что удастся достать, без разбора, и лучше потяжелей, и неважно, с каким вокалом, бас или фальцет, не зная при этом английского языка. Он учил в школе немецкий, как Кешка, но слова знать было необязательно – только музыка под грохот ударника и рева электрогитары, пропущенной через комбоусилитель «Marshall».

Ему нравились собирать всякие байки о бесшабашных поступках знаменитых рок-музыкантов из мира падающих звезд. Что было правдой, а что фантазией, он не озабочивался, но, похоже, верил в поступки самые неадекватные, как будто, так и положено.

– Они горят, как бенгальский огонь! Ярко, но быстро. Взлетают в небо и падают в пропасть на дно, живи быстро – умри молодым! Вот их девиз. А чего стареть! Один уйдет в штопор на маленьком самолете. Другой музыкант отдаст концы от наркотиков. У себя дома, в бассейне. Третий в авто пока спал. Прикинь, – говорил он Камилю, – так набухался, что захлебнулся в блевотине. Надо ж, как его развезло! А вот кто точно там помер, я точно не помню. Может, из AC/DC? Не, вру, скорее, он был из Zeppelin, а может, из Motorhead, – Валерка пожал плечами. Он будто захлебывался сам, но только от восхищения…

Ко всему прочему, Валерка неплохо дрался на кулаках и часто в уличных битвах выходил победителем. Был бесстрашен, как камикадзе, и физически крепок. Знал приемчики бокса и каратэ. А как выпьет спиртное, чуть что, лез сгоряча на рожон с превосходящими силами противника.

Ну, а всякие там изделия из джинсовой ткани шли, в основном, на продажу в Москве. Отец таскал одежду из-за границы, а мать сбывала желающим. Она надеялась в тайне скопить достаточно денег, чтобы переехать в кооперативную квартиру, предварительно подав заявление на развод. После чего съехать от мужа, чтобы пожить одной. Так сказать, компенсировать материально свою уже растраченную в беспорядке жизнь, как ей казалось, проведенную на сейсмически опасном вулкане, с лавой и пеплом при частых извержениях. Вулканом был когда‐то любимый муж, который в промежутках между гастролями окончательно уничтожил все доброе, что их связывало.

Она не разводилась, убеждая себя, что стерпит, пока Валерка был еще подростком, пытаясь его растить самостоятельно в отсутствие отца, которого часто не бывало рядом. Вообще‐то она даже радовалась, когда ее талантливый муж уезжал далеко и надолго. Тогда не штормило. Все‐таки нелегко делить квартиру вместе с проживающим в ней алкоголиком…

Правда, в процессе переживаний за свой гешефт она, неожиданно для себя, упустила сына, и когда из милиции, от участкового раздался тревожный сигнал, потребовала его вмешательства, и Валерку отправили по семейной традиции учиться играть на балалайке. Этот путь оказался извилистым и тернистым. С ним он унаследовал задиристость своего рода и передающийся с генами злокачественный алкоголизм.

Если кто жил в эпоху хронического и тотального дефицита, тот тогда точно поймет. Это когда очень хочется что‐то иметь, но этого нет в стране и помине. С дефицитом, чуть ли не ежедневно, тогда сталкивались почти все граждане в СССР, и Камиль не был исключением. Одеться в джинсы мечтало тогда большинство гражданского населения.

Камиль также очень хотел достать себе американские джинсы, о чем просил свою мать, хотя к остальной одежде был равнодушен, но в магазинах, даже в Москве, такие штанишки не продавались. Их просто там не имелось в открытой продаже. Как не было тех же американских электрогитар, японских магнитофонов, французской косметики, памперсов для новорожденных, жвачки, из которой было возможно при помощи выдоха надувать пузыри, и даже элементарных одноразовых газовых зажигалок. Кстати сказать, в те времена прекрасный сувенир для курящих людей, привезенный издалека.

Как те джинсы, с флагом «Одинокой звезды», как называли Техас, на заднем кармане, которые за двести рублей мать Валерки по знакомству продала новому приятелю своего сына. А тот, в свою очередь, выпросил деньги на них у Зинаиды Васильевны, штаны подошли по размеру, но оказалось, что в джинсах по фигуре в обтяжку совсем неудобно спасаться от погони. В них неудобно бежать.

Он брякнулся наземь, поднялся и снова рванул вперед, и даже быстрей, несмотря на то, что разбил до крови коленку, и на его новехоньких джинсах зияла дыра. Джинсовая ткань, привезенная из далекой и почти что мифической Америки, познакомилась с видавшим виды московским тротуарным асфальтом.

Как только Камиль отдал деньги за джинсы, приятели решили отметить покупку, купив в магазине вина, и в кураже Валерка так опьянел, что запустил на улице пустой бутылкой в сторону молодоженов, когда те выходили из автомобиля с привязанной на капоте куклой. Бутылка вроде никому увечий не нанесла, потому как ударилась о багажник. Новобрачные уже успели из машины, к счастью, вылезти и заходили в подъезд. Там их, как и заведено по традиции, встречали близкие и друзья, человек двадцать пять или поболее, возле подъезда в день свадьбы.

– Валерик! Ну, даешь… Ты, что совсем охринел? У тебя что, крыша поехала? Это уже перебор, – заявил Камиль, обращаясь к приятелю, глядя на дыру в штанине и потирая ушибленное колено, еле отдышавшись, когда опасность быть сильно побитым толпой миновала. Он подумал тогда: «Ну вот, мама расстроится. Придется ей заплатку теперь вшивать. Жаль, штаны были новые…»

– А ты слышал, как меня оскорбили? Тот хмырь с красной лентой через плечо! – злобно прокомментировал в ответ пьяный Валерка и не унимался. – Тоже мне, свидетель на свадьбе! Пинчер без намордника! Мы еще встретимся! Я его противную рожу запомнил. Эх, дробовик бы сюда…

Речь тогда шла всего лишь о замечании, высказанном по факту одним из друзей брачующийся пары, кому не понравилось, что стоящий чуть в отдалении, шатающийся из стороны в сторону малолетний шибзик заглатывает портвейн из бутылки, сплевывает и громко матерится, глядя на них или куда‐то в сторону.

Надо заметить, что в его отношении к свадьбе не чувствовалось неприязни. Ему было все равно. В тот момент любое другое скопление народа могло спровоцировать на агрессивные действия.

Валерка в нетрезвом виде любил использовать как раз его любимый тюремный жаргон и ненормативную лексику, а когда алкоголь ему будоражил кровь, лучше всего ему не перечить. Тут он будет, похлещи своего родителя. Мог такое завернуть, используя обильный запас матюгов, готовый в любой момент броситься в драку…

А вот свадьбу ту, кстати сказать, в районе училища, они застали случайно. Просто прогуляли последнюю сдвоенную пару уроков литературы, домой не хотелось, и они, закупив в специализированном магазине, пили в подъезде жилого дома плодово-ягодное вино. Подъезд был выбран случайно и только они расположились на подоконнике между первым и вторым этажом, к нему на белом авто с куклой на бампере привезли новобрачных. Там, оказывается, в одной из квартир затеяли справить свадьбу и ждали молодоженов после Загса.

Приятели вышли на свежий воздух и ради любопытства расположились с недопитой бутылкой чуть в отдалении от входа в подъезд, возле которого группа из приглашенных на свадьбу гостей встречала молодоженов. Людей собралось немало. Много мужчин и женщин. Самого разного возраста. И выглядели все они отнюдь не безобидными.

Скажем следующее. Если бы алкоголь не мутил разум подростка, то Валерка бы точно помалкивал себе в тряпочку и не задирался. Но тут он разозлился и неадекватно отреагировал на замечание, полученное от кого‐то из гостей в свой адрес. Кому‐то за что‐то он не понравился. Он всегда казался Камилю героем и, возможно, таким и был в глазах ровесника в зависимости от обстоятельств…

Еще одним любителем музыки рока и тоже без даже элементарного знания языка исполнителей, что, как и Валерке, ничуть не мешало, хотя предпочтение больше падало на комбинированный стиль, в котором тон задавала джазовая импровизация, был одногруппник Камиля, баянист-первокурсник по прозвищу Рудик. Прозвище возникло от его фамилии Рудин и незаметно к нему приросло. По имени – Миша, Михаил, но имя его никто почему‐то не помнил. Только фамилию Рудин, как вызывали к доске во время уроков. Он был сыном одного большого чиновника из министерства по каким‐то важным делам, которого Камиль заприметил еще до вступительных экзаменов в училище. Одного с ним года рождения, симпатичный, с большими карими глазами и стриженой челкой, издали смахивающий на девчонку, невысокий, метр с кепкой, и субтильного телосложения. Камиль столкнулся с ним в дверях квартиры, на лестничной клетке в гостях у репетитора.

Оказалось, они ходят к одному и тому же преподавателю, только один на час позднее другого. Он тоже таскал, как и Камиль, деньги в конвертах в оплату своих уроков по сольфеджио. Они результативно потом сдали экзамены по предмету. Выяснилось, что у Рудика был от природы абсолютный слух, и он мог безошибочно и без предварительного заучивания записать на ноты любой музыкальный диктант. Камиль поинтересовался: зачем тому надо было платить репетитору по сольфеджио? Его родителям что, деньги некуда девать? Он и так слышит все ноты. Ему не нужно подсказывать, это – фа или ля диез? Он ответил: «Было нужно для перестраховки. Чтобы набрать уверенно проходной бал…»

Там по русскому у него было не очень, и с баяном он подружился каких‐то, три-четыре месяца назад, перед самим поступлением. А в музыкальной школе учился на аккордеоне. Блистал… вот потому и платил. Чтобы наверняка.

Непонятно было другое. Вот спрашивается, зачем, играя на аккордеоне и подавая большие надежды, как виртуоз, Рудик перед поступлением переучивается на баян? Зачем он это сделал? Что бы случилось что тогда? Чтобы еще через год поменять баян на электрогитару, которую тот однажды принес в футляре вместе с собой в училище?

И гитара была не какая‐то там залежалая с витрины, торговой марки «Урал» в специализированном магазине на Неглинной, оттого, что никому из уважающих себя музыкантов ВИА не нужна и не гитара из стран содружества, а самой что ни на есть американской сборки. Эта была под рок. На вопрос Валерки:

– Рудик, откуда сокровище? Где электруху – то взял? – тот ответил смущаясь:

– Родители подогнали. Теперь она моя. Я об этом их долго просил.

– Ты что, с баяном больше не дружишь? Что будешь бросать? – не унимался спрашивать Валерка. – Что на эстраду тогда сразу не поступал?

– Был тогда не готов. А сейчас определился. Хорошо, что меня правильно поняли…

Это он о родителях. Нормально так заявил! Тогда все стало понятно. Его родители поняли своего нерадивого сына и решили ему посодействовать. В его чаяньях и желаниях. Взяли и подогнали ему американскую электрогитару. По-другому невозможно. Сын‐то у них вундеркинд, чуть ли не Паганини, скрипач-виртуоз, что однажды, лет двести назад на скрипке сыграл на одной струне, и никто из его слушателей не заметил. Это было так классно сыгранно и без претензии за порванные его завистниками струны.

Кроме шуток, они очень верили в музыкальный талант сына. А купили ему гитару через знакомство и черный рынок, и то немного побегали и подождали, выдав предоплату, – не ходовой товар. Рудик задумал заняться электрогитарой без отрыва от остальных занятий в училище и поэтому чуть ли не переселился в эстрадный подвал. Он как будто задумал действительно стать виртуозом игры на гитаре, причем не где‐нибудь в ресторане, а где‐нибудь на большой концертной сцене перед тысячами зрителей. В каком‐нибудь раскрученном ансамбле, откуда было недалеко до рока…

В подвале Камиль случайно разговорился с одним пианистом-эстрадником, в котором нашел родственную душу, и сразу сблизится на почве легкого отношения к жизни. Эстрадника звали Ганди, в подражание Махатме Ганди из Индии, с его принципом ненасилия, именем которого назывался Илюха Плотников.

Он был пацифистом, из серии «ударили по одной щеке, подставляешь другую». Он вполне оправдывал своим поведением это прозвище и действительно никуда не встревал, осторожничал и все проблемы предпочитал решать не кулаками, а миром.

«Ганди», благодаря своему волшебному навыку и умению пропетлять между струями дождя, что льется с небес, ни разу в жизни, ни с кем не подрался и даже не поскандалил. Со всеми находил общий язык. Но этого было мало. Самое интересное – его ни разу в жизни не били как миротворца. Это же так легко – бить того, кто ответит тем же…

Как пианист он был неплохой, и даже пробовал сочинять, но, как и Камиль, мог легко не быть музыкантом, хотя способности к музыке у него были. Самым большим своим достижением в его восемнадцатилетней жизни, помимо заводных джаз-роковых попурри, Ганди считал получение военного билета. То есть, он уже отслужил и больше идти на военную службу не собирался. В армию, конечно, он не ходил, что было понятно. Он же не был сыном полка. Тут была иная причина. В армию он не попал из-за болезни, о чем черным по белому в военнике сообщалось, что не пригоден строевой службе. Это было как‐то связано с сумасшедшим домом имени Кащенко, да и вообще с психиатрией.

Во всяком случае, Ганди тепло о ней отзывался. Камилю показалось, что он гордится своим диагнозом.

– Да. Я дурачок! Могу и справочку показать! У меня МДП. Ха-ха… маниакально-депрессивный психоз, с одновременным смехом и плачем, – улыбался Ганди с задорной улыбкой, бравируя тем, что теперь, благодаря такой защите от внешнего врага, прямиком из психиатрической клиники, ему все будет уже нипочем. Белый билет в те годы, как и, наверно, всегда был своеобразной охранной грамотой от репрессивных методов государственной власти. А с дурака какой спрос?

Камиль тоже старался, как мог, не попадать в неприятности и шел на абордаж только в крайнем случае, когда было неизбежно, поэтому Ганди ему подходил как товарищ, с которым общение было не так рискованно, как с тем же Валеркой. С таким, как Валерка, и до тюряги не далеко. Он, как напьется квасу с пивом, добавит водки в себя, смешав с красным портвейном «Кавказ», то вдруг замутит такой скандал с применением физической силы, а отвечать им обоим. Он‐то был вместе с ним. С Илюхой Ганди скандалы исключены. Он мог легко договориться хоть с ментами, хоть с гопниками. Ему бы с белым флагом ходить за вражеские окопы. Хороший бы вышел парламентер.

С платочком на шее или в бабочке-галстуке, в джинсовой ткани с ног до головы, на тонкой переносице солнцезащитные очки-капельки – Ганди был тем еще бабником. Также он был идеальным напарником для знакомства с девчонками.

Девчонки, как правило, выгуливались парочками. Идут две подружки, а заодно подстраховывают друг дружку, на случай непредвиденных обстоятельств…

Его престарелый отец, добрейшей души старик, был на пенсии, куда по закону выталкивали всех без разбора, кому исполнилось шестьдесят, дабы не разводить на предприятиях дома престарелых, очень любил сына. Ганди, у своих родителей был единственным и поздним ребенком, а для отца – последний шанс сохранить династию.

Было подсчитано в Минфине СССР, что на пенсию можно прожить без нужды, даже если пенсия обычная, усредненная и не похожая в сумме на пенсию генерала в отставке. Но без разносолов. И все же пенсии было достаточно и на то, чтобы даже на море сгонять на отдых в какой‐нибудь оздоровительный пансионат.

В общем, жить было можно. Не хватало только на новые американские джинсы. Как и большинство советских семей, семья Ганди была не богатой. А вот мать у него была портниха. Работала на «Большевичке», кажется, так называлась старейшая московская фабрика легкой промышленности.

Она где‐то раздобыла джинсовую ткань, называющуюся «Орбита», что с текстильного комбината в Иваново, и нашила для сына целый базовый гардероб. Весь джинсовый цвета индиго.

Рукоделием своей матери эстрадник гордился по праву, правда, то, что носил самопал, скрывал от посторонних, выдавая все за фирму, и даже пришил на карманы какие‐то никому не известные бренды, этикетки которых достал по случаю. Фирменные этикетки и лейблы были тоже тогда в дефиците и тоже продавались у фарцовщиковспекулянтов.

В карманах его жилетки лежала всякая всячина. Всякая мелочь, о которой он редко когда вспоминал. Зеркальце для пускания солнечных зайчиков, катушка черных ниток с иголкой, дубликат ключа от старого гаража отца, в котором вместо авто была небольшая столярка, бычок недокуренной им папиросы марки «Памир» и бензиновая зажигалка а-ля «Zippo», потертая и без топлива. А также изделие № 2 – так, на всякий случай, – как назывались в аптеке презервативы. Это их надо благодарить за отвращение на всю оставшуюся жизнь к противозачаточным средствам для мужчин.

Он и сам не был уверен, что лежало у него в тех карманах. Что ему было нужное или ненужное. Из одного, что ниже груди полуовалом свисала цепочка от сливного бачка унитаза общественного туалета. Как будто какая‐то серебряная цепочка от карманных часов, какие лет сто назад носили торговцы, государственные чины средней руки и приказчики…

Ганди то коротко стригся под полубокс, то в точности наоборот, отращивал себе длинные волосы, как у индейцев из племени сиу из штата Висконсин и Мичиган, боровшихся за свою землю с белыми колонизаторами, расчесанные на прямой пробор, которые в училище он прятал за воротник. Жилетка с карманами, такая же куртка, джинсы и все остальное, во что он одевался, было создано руками его мастерицы-матери.

– Я весь в коттоне. С ног до головы! – хвалился он и шутил, считая себя настоящим модником. Только не здешней совковой моды, а западной. И рок ему нравился не моторный, а психоделический – «Pink Floyd». «Он знал, где живет музыкант и композитор Сид Барретт». Это именно он познакомил Камиля с так называемой субкультурой хиппи…

Советские хиппи, как и хиппи американские, были явлением социальным. И там, и здесь это движение зародилось на фоне протеста против вьетнамской войны. И там и там собирались большущие протестные демонстрации. В Америке хиппи протестовали против своей страны, агрессивной политики с требованием вывода военного контингента. В советской стране одновременно прошла такая же антивоенная демонстрация, в которой хиппи поддержали собратьев из-за океана самодельными транспарантами: «Yankee go home!» В СанФранциско закончилось противостояние между хиппи и властью живыми цветами в дулах направленных на них армейских ружей, здесь – арестами и репрессивными методами. Повыгоняли тех, кто участвовал, к чертям из институтов и отправили в армию чистить ружейные дула. Особо прытких и непонятливых демонстрантов засунули в смирительную рубашку – и прямиком в лечебницу для душевнобольных.

Ганди познакомился с хиппи на Пушкинской площади, возле памятника поэту. Увидел длинноволосых парней, приблизительно одного с ним возраста, одетых вычурно и тоже в коттон, как и его одежда. Он первым к ним подошел. Они его приняли, как своего… Хиппи в СССР были известны уже пару десятилетий. Как будто тайная организация, со своими паролями и явочными квартирами, не желающие трудиться в поте лица за презренный металл, они подвергались гонениям со стороны милиции. Другое дело, что большинство из них, включая Ганди, где‐то учились, и потом, вакансии дворников и сторожей еще никто пока не отменял. Многие хиппи устраивались на работу. Очень часто дворникам и сторожам выдавали техническое жилье, где было можно жить самому и вписывать на постой других хиппи, у которых по какой‐то причине не имелось места ночлега. В следующий раз он уже пригласил туда своего нового приятеля – баяниста с народного отделения. Камиль стал часто туда заглядывать. Он как будто открыл для себя другой мир, не такой, каким знал его раньше.

Зинаида Васильевна не возражала, что ее сын стал отращивать себе волосы и слушать громкую музыку – рок, лишь бы сын учился и дальше. Она тоже, как заправская мастерица, сшила ему на швейной машинке штаны из брезента цвета хаки и длинную рубашку, которую аккуратно обшила широкой тесьмой на манжетах и вырезе на груди. Камиль сказал, что в училище будет капустник (юмористическое представление), и он играет роль индейца Северной Америки. И получилось неплохо…

Хиппи в СССР были не то же самое, что в Америке. Там были хиппи капитализма, и там за все надо было платить по счетам. В Союзе – социализм, и многое было задаром. Деньги если и брались в расчет, то символически. Хиппи из СССР считали, что деньги – это зло. И страна, несмотря на ресурсы, жила небогато. Все доходы уходили в песок. На поддержку коммунистических режимов во всем мире и производство межконтинентальных ракет и бронированных танков. Граница была на замке. Нерушимая граница родины. Ее тщательно охраняли, и без специального разрешения не попасть на ту сторону. Это будто бы оказаться в ином измерении. Во всяком случае, так казалось.

Холодная война обдавала холодом административнокомандной системы, в которой, похоже, СССР информационно проигрывали образу жизни на Западе, о котором, в действительности, имели смутное представление. Однако, хотели во всем подражать. Советские длинноволосые неформалы были похожи на своих собратьев из-за океана, с той лишь разницей, что американцы бежали от капитализма в Непал, на восток, в страны забвения, а эти в капитализм, на их место. Они как могли, тянулись всем сердцем к свободе, которую пытались обрести путем самоизоляции внутрь себя от общественного строя и будней серой действительности. К началу восьмидесятых СССР по ряду показателей напоминал больное и заштатное государство, требующего перезагрузки.

Советские неформалы, ориентирующиеся на западную субкультуру, придумывали себе свою собственную, с таким же названием. У них, почти у всех, были прозвища для конспирации, чтобы не светиться в поле зрения правоохранительных органов. Прозвища отображали пристрастия того или оного индивидуума, как духовные, так и физические. Прозвища были различные. Сказочные и мультяшные персонажи, обидные и не очень и такие, какими можно бы было гордиться. Выбранные самостоятельно или которыми наградили. Но больше всего брали за псевдонимы имена рок-музыкантов. Хиппи были будто помешаны все на рок-музыке. Камиль выбрал себе любимую группу и стал среди неформалов именоваться именем ее вокалиста. О том, что имя его от рождения Фаррух Булсара, и он по национальности то ли какой‐то перс или египтянин из Занзибара и приехал в Лондон, как эмигрант, Камиль даже не догадывался. Он не знал, что Фредди – это не имя даже, а псевдоним, как псевдоним и его фамилия. Получилось так, что он выбрал себе псевдоним с псевдонима. Мало того, что певец и музыкант ему понравился своим голосом и представлением, особенно на ранних дисках, где тот длинноволосый, а не похожий на азербайджанца с черными усиками, – он подходил ему по зодиаку. Они оба родились в начале сентября. Меркьюри – это Меркурий, правящая планета созвездия Девы…

К сожалению, как часто бывает, у Фредди Меркьюри был серьезный изъян. Камиль тогда подумал, что лучше бы Фредди оказался калекой без ноги, как его новый приятель Трехногий – хиппи на костылях. Тот зимой и летом ходил в коричневой шубе до пят с искусственным мехом, под которой скрывался протез. Изъян был иного рода, а какой, и говорить противно и стыдно. Валерка ему сразу же сообщил о его избраннике какие‐то ну совсем нелицеприятные вещи. Он сказал ему, что Фредди из «Queen», несмотря на талант гения, – злостный гомосексуалист, устраивавший вечеринки с трансвеститами, карликами и кокаином, но Камиль ему не поверил. Подумал, что это розыгрыш. Такие шуточки были в стиле его приятеля. Евреи и педики всегда для него были темой для колкости и осуждения. Но антисемитом он не был. Ему было все равно. Другое дело его отец. Тот был точно неадекватен. На этот счет Валерка только его копировал.

– Какой такой, на хрен, еще гомосексуализм? Это что ты имел в виду? Когда мужик с мужиком, что ли?

– А ты не знал, что такое возможно? – улыбнулся Валерка, чуть прищурив глаза. – У них в Европе быть педиком не наказуемо. Деньги есть, и вперед. За деньги там можно быть кем угодно!

– А где доказательства? Я в это не верю. Ты‐то откуда знаешь? Признайся! Ты только сейчас сочинил? – Камилю стало даже не по себе. Он слышал о гомосексуализме, но то было, как ему рассказывали, в Древней Греции. В городе, где он воспитывался, сей порок отсутствовал совсем. Парни любили девчонок, женщины – только мужчин, и наоборот. Но его приятель ничего сочинять и не думал. О гомосексуализме Меркьюри ему рассказали компетентные люди, впрочем, кто рассказал, без разницы. Он вырос под опекунством бабушки, вдали от больших торговых путей, где отсутствовала какая‐либо на этот счет информация.

О каком гомосексуализме может идти речь в его Подмосковье? Скажете тоже. Он, правда, слышал, что это порок, которым в древности болела Греция. Но это не только противоестественно, но к тому – же еще некрасиво. И разве может сравниться по красоте тело женщины с телом мужчины. Это словно сравнивать безобразное с прекрасным, а прекрасным телом молодой девчонки ему, как любому юноше, хотелось обладать.

В принципе, Камиль был не против гомосексуалистов, если они не мешают жить окружающим и не навязывают другим свои правила. Он считал, что будет даже лучше, если гомосексуалисты у всех на виду. А то в СССР они находились в глубоком подполье. Он решил, что речь идет о недуге, и если расценивать эту болезнь как плату за свой талант, то, по его мнению, музыкальный кумир здорово переплатил. Гомосексуализм вызывал не то чтобы отторжение, скорей брезгливость… впрочем, платить в жизни приходится за все, и не зря, выходит, что когда евреи, к примеру, попадают на деньги, они благодарны богу за расплату. Спасибо, что взял назад его долг не здоровьем…

Камилю, в общем‐то, было без разницы, гомосексуалист Фредди Меркьюри или бабник и соблазнитель монахинь. Лишь бы его лично это не задевало. А так‐то пусть любит каждый то, что ему по душе. Да пусть он хоть черт с рогами, лишь бы он стоял с микрофоном на сцене и пел. Лишь бы продолжалось шоу. Но вот увидеть его на концерте в Москве – желание неосуществимое. Чтобы его увидеть воочию и убедиться, что он настоящий, а не какая‐то пляшущая кукла на сцене, надо было, по меньшей мере, отправиться в Лондон. Но туда не пустят, разве что нелегально с целью остаться там навсегда. Подобное действие представлялось ему маловероятным или даже невозможным. Увидеть Лондон было можно разве что по телевизору. Глазами журналиста-международника. Ну, или пойти ва-банк, – угнать с вооруженным захватом самолет за границу или, как это сделала одна официантка из ресторана с советского круизного теплохода. Она, эта дива, совсем молодая девчонка, оказалась смышленой и очень находчивой. Устроившись на корабль официанткой, она совершила побег из советского рая в порту Австралии, выбравшись в одном купальнике через иллюминатор. «Побег в красном бикини!» – пестрили о ней заголовки австралийской прессы. Ей предоставили гражданство этой страны и даже сняли на разворот журнала в «Playboy»…

Камиль взял себе псевдоним и стал называться именем Фредди Меркьюри, но только Фредом он был внутри сообщества неформалов. Дома и на учебе он оставался, как был – Камилем. Уже очень скоро из новичка он стал постоянным членом сообщества и с видом знатока оценивал молодежь. Тех молодых людей – «пионеров», что пришли на Пушкинскую площадь, на скамейки к памятнику или в переходе метро, чтобы стать хиппи, или куда там, но уже задолго после него. А вот молодежь все равно, что новая кровь в сосуды для оздоровления. Кровь, еще не отравленная пока ни наркотиками, ни алкоголем.

В начале восьмидесятых годов двадцатого века в сообществе тусовщиков стало появляться много ярких талантов в творчестве. Такое бывает в истории в преддверии перемен и на изломе столетий. Взять, к примеру, «Серебряный век» русской культуры. Правда, тогда, были гиганты мысли, но история повторяется, но не всегда с одинаковым результатом. Так уж устроено мироздание. Свои художественные выставки на квартирах, где нет посторонних и нет предателей и можно выставиться на показ, как живописцу часто абстрактного направления, возможно, даже не умея совсем рисовать, или быть музыкантом, лишь заучив на гитаре три-четыре аккорда или простую мелодию на деревянной флейте. Принадлежность к здоровому творчеству – налицо. Есть что показать, и есть, кому послушать. Целая независимая аудитория. Творческие союзы художников, музыкантов и литераторов в одном лице. Тут, что называется, было, где развернуться и даже взойти звездой. Важно было поверить в себя, и тогда в тебя поверят другие. Ну и чтобы милиция на квартиру ту не нагрянула с обыском и арестом, поверив, что организаторов выставки или концерта пора изолировать, чтобы других не смущать.

Музыкантом Камиль больше себя не считал, только теоретически критиком, и о баяне вспоминал за неделю до экзамена, чтобы успеть подготовить программу. Получалось неважно. Он ходил в течение года на занятия к преподавателю, который, судя по выражению его лица, все больше в нем разочаровывался как в перспективном ученике. Вместо баяна Камиль, почитав случайно несколько стихов французских символистов, сам увлекся вдруг сочинительством и объявил себя свободным поэтом и литератором. Ему казалось, что написание красивых стихов у него получится лучше, чем игра на баяне, как и вообще занятие музыкой. Его творческая натура требовала замены.

А все для того, чтобы понравиться женскому полу. Девчонки-хиппи или близкие к ним, по сути своей и образу жизни, доморощенные неформалки, конечно, любили творчество и перформанс – всякие лежачие забастовки на земле при задержании их милицией. В том числе картины художников и стихи собственного сочинения. Если стихи хорошие и талантливые, будто гонимый образ, в стиле Байрона или Лермонтова, – возбуждали и закрепляли за автором имидж романтика. Плавными изгибами тела, фигурой, отличной от мужской, девчонки притягивали давненько. Наверно, еще с тех пор, как нашел в шкафу альбом по анатомии женщины, или, возможно, раньше, когда свою тетку Маланью увидел голой. Камиль в ту секунду обомлел на месте и застыл, боясь пошевелиться. Что‐то волшебное он увидел перед собой. Жаль, что только не спереди, как ему бы хотелось бы, где было куда как более интересное зрелище, а лишь со спины. Ему понравились тонкая талия и окружности ее тела. Это случилось утром, когда он проснулся, а его тетка еще спала напротив него на диване, в комнате через проход, отвернувшись к стене. У Маланьи случайно во время сна откинулось одеяло, а также сползла со спины ночная сорочка, о чем его тетка даже не подозревала. А там… открылась плоть, которую раньше не видел, и почему‐то сразу набухло причинное место в трусах. Позже выяснилось, что от притока крови. Он даже испугался, и ему стало не по себе, что он тихонько, чтобы не разбудить, вернул ей сорочку обратно. Однако девчоночье естество манило его, как тайная книга необыкновенных знаний, закрытая пока на замок.

Так продолжалось из года в год, пока у его одноклассниц вдруг резко не стало меняться тело, и не увеличилась грудь. Только вот грудью одной и поцелуйчиками по подъездам, да к тому же еще с неудачей залезть, куда было нельзя, его любопытство не ограничивалось, и он стал искать других девчонок, уже имевших сексуальный опыт. Все те, кто ему доселе нравился, были девственницами и с непорочностью до свадьбы расставаться не собирались. О броню советского воспитания ломались любые копья. Вообще‐то он и не хотел никого лишать сокровища. Пусть оно останется при них, а ему бы найти опытную женщину и не старую, не старше двадцати пяти. Ему так хотелось почувствовать, что же это такое за процесс – проникновение в женщину. И чем он отличается по ощущению от элементарного онанизма, которому не учат…

После ряда попыток, связанных с вихрем бессонных ночей и утренних разочарований, Камиль поклялся больше не связываться с девственницами никогда. В душевных драмах он удовольствие не испытывал. Благо среди неформалок девственниц было уже немного, и они, как положено, находились под чарами ни к чему не обязывающей свободной любви.

Сразу одна, вторая, третья… и, как советовал русский поэт-эмигрант Ходасевич: «Что верно, то верно! Нельзя же силком девчонку тащить на кровать! Ей надо сначала стихи почитать, потом угостить вином…» Вот Камиль им стихи и читал. А не хватит в запасе своих «шедевров», в ход пускались малоизвестные и далекие от школьной программы стихи, написанные европейцами еще в девятнадцатом веке, в переводах на русский язык. Девчонкам нравилась его поэзия, как нравился сам и поэт-сочинитель. Камиль это быстро понял и пользовался своим имиджем романтика и а-ля эстета.

Расслаблялись, в основном, алкоголем. Тут надо заметить, что алкоголь был значимой частью общественной жизни страны в целом. Пили много и часто. В основном, дешевый портвейн. А фактически пили любой алкоголь и даже бытовую химию на спирту. Алкоголь был сильно внедрен в систему, и без него никуда. Это был праздник души на фоне унылых, однообразных будней. Веселые и почти всегда доступные для размножения женщины. И потому мужчины всегда хотели их подпоить. Конец от забот и тяжелого, никому не нужного труда на предприятиях и в конторах. Алкоголь продавался повсюду и стоил недорого. Советские люди очень сентиментальные, и алкоголь им подходит и для веселья, и для похорон.

Большинство его поколения, как-никак, но были прямыми наследниками алкоголиков бурных шестидесятых, когда алкоголь был в крови и потому все пьянствовали напропалую, будто по инерции жили по заветам своих отцов. Они пили портвейн или сухое вино, на что им хватало денег, распитие в публичных местах воспрещалось, однако на деле считалось в порядке вещей. Пили портвейн, как и любой другой алкоголь, конечно, и хиппи, и панки, и другие системные неформалы, но пили не все подряд, и на то были причины. Были такие, кому ни пьянствовать, ни наркотики употреблять не позволяли вера или суеверия. Иисус Христос, или Кришна, или врач-психиатр из диспансера, прикрывали от вредных тенденций со всех сторон, дабы не спровоцировать резкого обострения психоневрологического заболевания с непредсказуемыми последствиями. Были и те, которые употребляли лишь бы какие наркотики. Наркотики – это классика движения хиппи.

У целого ряда эстетов и сумасшедших считалось, что наркотики куда элитней, чем алкоголь. Наркотики употребляют патриции, а «поросячку» – плебеи. Каждый хотел попробовать (не каждый в том признавался), однако решался не каждый, да и выбор был невелик. «Наркотики – рай на земле!» – повторяли они про себя вслед за американцами вынырнувших из далекого «лета Любви» в далекой стране, используя, что придется и что под рукой. Особенно это касалось экспериментаторов и любознательных дурилок и глупых новичков. Мескалин, ЛСД, экстази (Молли)… О таких веществах Камиль, может, чего и слышал, но лишь краешком уха и понял, что все эти наркотики не у нас в стране. В Москве либо курили травку откуда‐то с юга, или кололись опийным посевным маком. Были еще таблетки, называющиеся «колесами», которые прописывали больным шизофренией и дебилизмом. Опиаты в те годы свободно произрастали на колхозных полях без охраны и были доступны, если не поймают на месте, даже в Московской области. Кто‐то из хиппи ездил за ними, не думая, что именно опиум вызывает зависимость от наркотиков. Крайне опасную штуку для здоровья. С возможным летальным исходом от передозировки. Это как будто усесться верхом на пушечное ядро. У Камиля был знакомый художник, так он от опиума погиб. Колол по вене и увеличивал дозу и не заметил, что перебрал с наркотиком. Стоит заметить, что на опиум добренькие в кавычках великобританцы в девятнадцатом веке подсадили целый Китай и развязали опийные воины. Опиум или производные от него были опасны для жизни, и Камиль решил не рисковать. И потом, его пугала зависимость от чего бы то небыло, наблюдаемая её со стороны у других. Это печальное зрелище.

Камиль, разумеется, не собирался ни к чему подобному привыкать и даже всякие там укольчики даже пробовать боялся. Зависимость – это уже не свобода. Его вполне устраивала добрая выпивка противной бормотушки с приятелями, от которой наутро будет нехорошо. Даже смотреть на неё неприятно, не то чтобы больше употреблять. Так что толком о наркотиках он не знал, больше по рассказам знакомых.

Ну а жизнь, тем не менее, двигалась своим чередом и потихоньку меняла узоры детского калейдоскопа. Год назад в Ленинграде, к триумфу местных подпольщиков, открылся рок-клуб. Это было воспринято некоторыми как победа добра над злом. Камиль ездил туда на концерты автостопом по трассе или на перекладных электричках. Там было полно плагиата, содранного у американцев или англичан, но со своим оттенком. Жизнь‐то у нас другая, оттенок другой. И все же кому‐то очень хотелось не отставать, хотя состязание было не в пользу красных. Свой российский Игги Поп, Джим Моррисон, даже свой Джонни Роттен, – со сцены плюющий и рыгающий на фанатов. Свой… или, впрочем, неважно. Среди них были настоящие песенники-музыканты, которые, как Рудик, не могли жить без музыки. Там даже встречались уникумы, которым не надо было учиться в училище и кто, не зная, даже нотной грамоты, играл и пел под аккомпанемент с добавлением национальных различий менталитета и особенностей быта. Но таких было, увы, немного. Обычно, чтобы не морочить голову, просто меняли текст и писали новый. И делалось это все открыто, не скрывая все эти заимствования от фанатов, критиков и просто слушателей.

Этим наративом рок-музыка в СССР все‐таки родилась и даже кое‐как выжила, хоть и осталась исключительно региональной. То есть там, где исполняют песни на русском языке. А еще если размазать слова и туману поднапустить или потребовать перемен, тогда вообще супер. И вины в этом деле нет никакой. Тут было главное – занять нишу в русскоязычном сегменте. Кто‐то играет панк, кто‐то косит под «The Beatles», кто‐то сидит на «Новой волне». Подобная практика комбинированного плагиата по мотивам и с вариациями пользовалась бешеной популярностью у ленинградского андеграунда.

За два-три раза на протяжении двух лет его короткого пребывания Ленинграде город его не вдохновил. Европейского стиля, красивый, но очень холодный город, построенный на болоте. Вообще‐то сей град в разговорной речи больше называли Питером, по имени царя-реформатора, который этот город построил почти три века назад. Говорят, мужичков при строительстве Петербурга полегло тысячи подневольных, и город был зарожден на костях. Это стало окном к врагам России, в Европу…

А встречались, как правило, неформалы в кафе «Сайгон», это было прозвище, кафе без названия, только улица и номер дома, и на ступенях Казанского собора, похожего издалека на собор Святого Петра в Ватикане. В этом кафе, а лучше сказать, столовой, отиралась вся неформальная молодежь, но Камиль к Питеру охладел вместе с холодом его проходных дворов, где гуляет ветер, и от упоминания об этом городе в разговоре поеживался. Ему мерещился каземат Алексеевского равелина, где томились узники за народ. Много, много печальных имен на групповых могилах Пискаревском кладбище, в которых покоятся жертвы блокады. Жертвы геноцида советского народа.

Правда, в конце войны одна северная страна, обязанная России своей государственностью, из агрессоров и убийц, очень вовремя избежала ответственности, объявив Германии войну, но в городе Ленинграде ее граждане могли бы вести себя скромней. А теперь приезжают туда, напиваются, а потом обратно везут полупьяные – полумертвые туловища. У этой народности Севера такая же предрасположенность к алкоголизму, как у северных чукчей и индейцев Америки. Этой стране, в самом дальнем углу Европы, простили военные преступления за годы альянса с Гитлером и даже на Девятое мая, в День Победы не упоминали об их вине. И за блокаду города, и за концентрационные лагеря советских гражданских и военнопленных. Больше того, сразу после войны для них были созданы торговые преференции. Через эту страну открылось окно в Европу…

А вот путешествовать автостопом в Прибалтику или в Крым Камилю очень понравилось. И Черное море, и европейские города с католическими соборами и замками. А если не обращать внимания, что русских в Прибалтике считают оккупантами, то как будто за «железным занавесом» побывать, в Западной Европе. На неформалов, приехавших из России, прибалтийские жители не злились. Считали, наверное, что волосатые хиппи и грязные панки тоже против СССР. Друг моего врага – мой ситуативный друг. У них там, в Прибалтике, и своих было хиппи полно, и они там свободно функционировали. Это, конечно, не шло в сравнение свободы передвижения и открытых границ в мировом пространстве граждан враждебного блока. Им на Западе там повезло. Границы между странами были открыты, и отправиться в международное путешествие из серии «куда захочу, туда и еду» не составляло труда. Нужен только правильный паспорт. С паспортом СССР за границу просто так не пускали. Если только по важному делу и только с разрешением от КГБ. Так что без зеленого света чекистов самому убедиться, насколько сильно, с точки зрения пропаганды, прогнил капитализм, не представлялось возможности.

Газетные сообщения о том, что на Западе нечего делать и там лишь один красивый фасад, за которым лишь дырка от бублика, воспринимались не больше, чем советская пропаганда, подогревая тем самым живой интерес к этой дырке. Пропаганде газетных колонок не верили. Видели только, что обещанный коммунизм так и не наступил. В Америке после завершения войны во Вьетнаме от хиппи не осталось следа. Некоторые вернулись назад в семью, отмылись, подстриглись и стали успешными капиталистами, другие пересекли океан и там, добравшись все‐таки до Непала, погрузились в наркотическую нирвану и попросту заснули. Они не построили, как это сделали в СССР, сообщество неформалов по интересам, да и построить подобное не могли в условиях капитализма. В СССР же наблюдалась совсем иная картина. Общество первого в мире социализма деградировало и стало обществом тотального дефицита. В правду официальных газет верилось и не верилось. А если верилось, то с большим трудом. С облезлых исторических зданий сыпалась штукатурка, и это безобразие и запустение было рядом с Кремлем.

Хиппи, панки и остальная дышащая романтикой шелупонь из мальчиков и девочек, желавших найти свой жизненный путь, а не навязанный родителями и системой правил, предлагаемой государством, не только еще оставались на лавочках Пушкинской площади или Гоголевского бульвара, но их сообщество пополнялось системно новыми идеалистами, художниками, поэтами и даже диссидентами. Постепенно распространялась запрещенная литература на самиздате: «Речь о пролитом молоке», «Архипелаг ГУЛАГ», журнал «Посев» и даже «Мастер и Маргарита». Это и был, по сути своей, подпольный театр, созданный молодыми людьми, которые не имели возможности реализации своего творческого начала официально и потому все дальше уходящие во внутреннюю иммиграцию, в подполье. Где между собой слушают свою музыку, ставят свои пьесы, смотрят кино без границ и мечтают о Западе и о свободе, какая она там, имея о ней самое приблизительное представление. Они были готовы так жить, будто не от мира сего, и дальше во враждебном к ним окружающем мире, в котором, на фоне продолжающейся афганской войны и схлопывания экономики, с ними, как с сорняками на грядке, представляющими опасность для общества, на всех уровнях, повсеместно велась борьба административнокомандной системой и органами правопорядка.

Глава третья
Преступление и наказание

Существует такая примета, что сорокалетний юбилей лучше не отмечать совсем и не устраивать праздник дня рождения. Говорят, что цифра сорок считается несчастливой, еще по Библии. Там с этой цифрой связаны многие несчастья и катаклизмы. Сорок дней лился всемирный потоп. Сорок дней проводит душа на земле, и так далее. В средневековой Европе вообще, по преданию, в сорок лет к человеку является дьявол и начинает его искушать. Считается, что мужчины после празднования для рождения умирают, а женщины, после того как становятся вдовами, быстро теряют здоровье и красоту.

Знал ли майор КГБ, криптограф информационного отдела, о народных предостережениях, видимо, нет, а то бы наверняка не стал отмечать эту круглую дату. В тот роковой для него день бедняга и помыслить не мог, что день рождения станет последним днем в его жизни. Случилось так, что он отметил день рождения с коллегами. Майор, возвращаясь, домой к своей супруге и двум маленьким дочкам, заснул на сидении в вагоне метро и проехал свою остановку. Его разбудила уборщица, после чего был вызван наряд милиции. Пьяных задерживали сразу и по факту уже решали, насколько они пьяны и не нуждаются ли в помощи медвытрезвителя, даже если у них все в порядке и с регистрацией, и с буквой закона. Майора препроводили в линейное отделение для выяснения личности. Он был одетым в штатское. Зимняя кроличья шапка, мохеровый шарф, куртка с подстежкой, костюм и галстук по случаю дня рождения. Он не был трезв и на запах привлек к себе внимание хищников в милицейских погонах. Как оказалось, у него с собой было чем поживиться. Вскоре майор пришел в себя, потребовал немедленно выпустить его из-под ареста. Для убедительности предъявил свои корочки офицера с Лубянки. Но было уже поздно. Они уже смарадерничали и залезли к нему в портфель, нашли там алкоголь и дефицитные продукты из праздничного набора, которые мужик вез домой с работы. Алкоголь был ими выпит незамедлительно, а возражающий комитетчик получил удары под дых и по лицу. Его здорово избили…

Конечно, надо признаться, что все дело тут было не в дефиците. И, конечно, не в хорошей и крепкой выпивке задарма. Дело было в распоясавшихся милиционерах, во всех уголках Москвы и в метро, которые безнаказанно грабили подвыпивших пассажиров, забирая у них деньги и присваивая понравившееся чужое имущество. Жаловаться на противоправные действия милиционеров было, в общем‐то, некому, так как ведомство контролировалось лично министром внутренних дел и по сути своей давно превратилось в его личную армию. Был большевик, а стал внезапно коррупционер. Дядя Степа – милиционер – всем пример, кому доверяли с детства из книжки, взял и сменил, как маску, сущность внутри. Он стал очень жадный и полюбил власть, как вседозволенность. Шептались, что у него на стенах на даче весят присвоенные им картины из Третьяковки…

Майор, пригрозивший расплатой своего ведомства в ответ за противоправные действия милиции, здорово оплошал. Оплошал и здорово поплатился. Оборотни в погонах испугались майора и, желая отвести от себя подозрения и улики, убили того как свидетеля своего грабежа. Они на авто начальника отделения отвезли бездыханное тело за МКАД и подбросили недалеко от переезда железной дороги. Как будто несчастный случай.

Но не тут‐то было. Они просчитались: нашла коса на камень! Длительная личная неприязнь к зарвавшемуся временщику окопавшегося близко с телом пожилого генсека и опороченная репутация органов государственной безопасности не могут, что ли, за себя постоять? Еще как могут – и сделали. Раздули дело до общесоюзного масштаба, и разразился скандал, обернувшийся вначале отставкой, а после и смертью опального министра. Тот не выдержал травли в прессе вместе с утратой доверия партии, покончил с собой выстрелом из ружья для охоты.

В органах правопорядка Москвы, включая руководящий состав, произошли серьезные перемены. Завинтили и до упора пусть даже немного раскрученные гайки общественного порядка, и полетели головы с плеч. Искали виновных по всей Москве. Триста сотрудников МВД были уволены с занимаемых должностей без права обратного восстановления. Восемьдесят других и вовсе отправились в места не столь отдаленные «по фене ботать», в так называемые красные зоны, предназначенные для опричников и бывших служителей Фемиды. А чтобы не пришили в дороге, усиленно конвоировали. Убийц офицера – криптографа справедливо приговорили судом к высшей мере и тут же намазали им зеленкой лоб. Приговор вступил в законную силу. Ну, а кроме того, с разрешения Генпрокуратуры все материалы этого резонансного дела слили в печать. Даже сняли художественное кино, на реальных событиях. А все почему? Яснее ясного. Тут к бабке не ходи! Чтобы другим было неповадно.

Казалось, на этом можно поставить точку, но вот что хотелось бы узнать. А что бы было, если бы убили не комитетчика в звании старшего офицера, а кого‐то другого, мелкого, незначительного, обычного человека в городе, без корочек КГБ. Убийц бы стали искать? Скорое всего, нет. А кого искать‐то? Своих. Таких же. Из одного с ними учреждения.

Надо сказать, что милиция к началу восьмидесятых годов чувствовала себя вольготно. Народ милицию в целом побаивался и старался к себе внимание не привлекать. Постовые в форме с погонами даже оружие порой с собой не брали на дежурство. Бывало, что некоторые даже хвалились: «У меня в кобуре граненый стакан и закуска». Их грозный вид в фуражках с гербом устрашал, но больше устрашали неограниченные полномочия представителя власти. Органы правопорядка на ниве искоренения преступности в духе социалистического соревнования: «Даешь стране ежемесячный план! Задача партии – пятилетка в три года!» – неслось из всех утюгов и в прессе, и на билбордах зданий и автодорог. Задачей для партии и правительства было втирать как можно глубже и усердней во все исполнительные органы на собраниях и на съездах передовиков. И все прекрасно представляли себе, кто соревновался, что будет лучше план перевыполнить с лихвой и получить премию и похвалу от начальства. А если отстанешь от графика – пеняй сам на себя. И премии не видать тебе, как своих ушей под фуражкой, а то и с работы приказом свыше попрут из-за профнепригодности. И куда потом деваться с похожим реноме? Каким‐нибудь охранником. Если возьмут.

Так что следователям в отделениях милиции города позарез были нужны хорошие показатели. И Камиль, того не желая, по молодости и неопытности попал под раздачу. И зачем он только отсыпал травки себе в пустой спичечный коробок и положил в карман? Это было глупо и безответственно. Захотел показаться крутым в глазах встреченной и легко идущей с ним на контакт понравившейся женщины? Видимо, так случилось. Он клюнул, запал и решил перед ней хвастануть. Мол, гляди-ка, что у меня есть! О том, что его пассия вызовет к себе интерес милиции, Камиль даже не догадывался. Подумал вначале, что задержали из-за его длинных волос и отсутствия документов. Но все оказалось значительней…

Камилю только недавно исполнилось девятнадцать лет, и он уже три года учился в училище. Еще летом он решил уйти в академический отпуск. Для этой цели он обманул врача, и по его рекомендации в связи с обострившимся радикулитом Камиль получил освобождение от занятий. За годы учебы он мастерски научился симулировать нарушение функции плечевого сустава. Он думал год пока пропустить, перед последним дипломным годом, а взамен получить уйму времени для обдумывания, что ему делать дальше. В сентябре прокатиться в Крым автостопом на бархатный сезон и там вместе с другими хиппи классно провести месяц, другой: жить в палатке, собирать пустые бутылки для приемки стеклотары, пить местное сухое вино с виноградника, купаться в море и загорать. Завести курортный роман. Планы были одни, но на деле, как часто бывает, они оказались несостоятельными. Камиля, можно сказать, на взлете арестовала милиция и, не пригласив к нему адвоката, без права выхода под подписку заключила в тюрьму. За серьезное преступление – хранение и перевозку наркотиков.

Громко сказано. Этих наркотиков и было немного, один спичечный коробок. Около четырех граммов весу. Ему сообщили в милиции, что этот наркотик – гашиш, а он‐то думал, обычная конопля, как обычно называют травку. Во всяком случае, никаких соцветий, в которых, он слышал, содержится наркотик, там если и было, то он этого не заметил. Он видел, как сушили ее и перемалывали в кофемолке. Это были стебли и листья растения, целой охапки, изможденной и блеклой на вид. Годные разве что для пеньки, которая производилась и пользовалась спросом, перед тем как закрылись ткацкие предприятия, бытовавшие в этом районе, в те далекие годы еще пригороде Москвы. Коноплю выращивали, потом бросили и забыли, но она опять пробилась и вылезла на свободу.

Борис Даньков, его приятель, обнаружил ее целые дикорастущие заросли, случайно наткнувшись на них однажды по дороге домой, и определил растение по характерным зеленым листочкам, растопыренным веером. Он как раз и решил подсушить коноплю в духовке у себя дома. А потом пригласил в гости к себе Камиля, поделиться удачей. Он ему позвонил, и Камиль прямо с утра примчался в гости…

Борис был студент-первокурсник архитектурного института. Он познакомился с хиппи значительно позже Камиля и считался еще новичком. Борис был к нему расположен и при встречах выказывал дружеское внимание и согласие. Сам Борис был без ума от Моррисона. От музыки и песен рок-группы «The Doors». Но имя Джим уже было плотно занято. Джимов в Москве было двое, как минимум. И большой был Джим, и маленький. В смысле один был длинный, около метра девяносто росту, а второй – коротышка, будто гном. И оба все время пьяные или под колесами, каких‐нибудь доступных таблеток барбитуры. Борис Даньков остался Борисом Даньковым. Что было делать, кто не успел, тот опоздал. И так уже была путаница с прозвищами, но он не расстраивался, искренне считая, что не имя красит человека, а человек свое имя, и Борис Даньков не хуже, чем Джим Моррисон.

Наркотик из высушенной и размельченной до сыпучего состояния конопли, сколько они бы его ни курили, кашляли и задыхались дымом, на деле оказался лишь мыльным пузырем. Борис чуть было не сжег родительскую кофемолку. Ни крупный помол, ни мелкий роли тут не играл. Никто из них так ничего и не понял и эффекта не почувствовал. Как будто бы конопля и по листочкам похожая, но без соцветий. Однако запах был специфическим и маслянистым дым, сам опыт курения, в папироске, смешенной с табаком, как показалось Камилю (его тоже будем и дальше так называть, по имени, что было в паспорте), был интересным. Он, как заправский хиппи, захотел тем опытом поделиться с кем‐нибудь по секрету. Один выпендреж и только и лучше, если это будет какая‐нибудь девчонка. А конопля в коробке – как очень хороший повод для знакомства. Вскоре он познакомился и поделился секретом на Пушкинской площади, но только себе на голову…

Камиль вернулся назад в отделение милиции со своим паспортом в понедельник к десяти утра и больше на свободу уже не вышел. Хорошо, что перед уходом оставил записку, в которой он рассказал матери, куда сейчас направляется и что вкратце произошло. Оправдывая свою подружку, у которой из сумочки изъяли вещественное доказательство преступления, он взял вину на себя и заявил, что коробок принадлежит ему. Да. Он знал, что там высушенная конопля. Да. Он пробовал ее курить, но совершенно безрезультатно. А он‐то думал, что наркотики вызывают дурман. Ничего не почувствовал, только раскашлялся от едкого дыма.

Он коноплю сам, лично не собирал. Где растет, точно не знает, но, возможно, об этом знает его знакомый Борис Даньков, который там поблизости проживает. Он позвонил ему и предложил попробовать у него дома. Что это растение конопля, он обозначил сенсацией. Откуда она там взялась, не знал. Он нашел ее где‐то на улице, рядом с домом, в котором проживает с родителями. Нет. Родителей не было дома. Они там были вдвоем. Он высушил все в духовке.

– И ты, узнав, что это конопля, решил сразу же накуриться? Что если вдруг это вовсе не конопля? Бывают всякие там обманки в растительном мире. Ты сам как ботанику, уважаешь? А то надышишься ядами неизвестной травы, заснешь, а утром уже не встанешь. Заснешь навеки от передоза! – Следователь стер улыбку с лица и вдруг стал холодным и серьезным. – А Наталью твою мы знаем уже давненько. Назвала себя – Натали. Как вы любите все по-иностранному. Что, понравилась тебе наша сотрудница?

– Да. Ничего, – ответил Камиль. Он уже понял, что с его подругой что‐то не так. Он подумал: «Интересно, а куда они ее умыкнули?»

– Согласен. Не скрою. Она симпатичная. Я тебя понимаю в этом. И тоже из неформалов. Только старая она для тебя и потасканная, не находишь? Она сказала, что это ты умышленно ей коробок подкинул, чтобы ее подставить и посадить в тюрьму! – перебил его мысли следователь. Его лицо изменилось и приняло брезгливое выражение.

– Ничего я никому не подкидывал, – горячо выпалил подозреваемый, уязвленный неправдой, и, выгораживая подружку, сам тоже солгал: – В сумку к ней это я коробок положил. Для сохранности. Я один, и все. Она этого даже не видела. Что за мелочи спрашивать? – Он разозлился. Они хотели купить вина и потом сорваться до ее дачи. Там сейчас, с ее слов, нет никого. Эх, а как классно все начиналось.

– Зря ее защищаешь. Без нее тебя бы мы не взяли. Мы следили за ней, не за тобой, а ты влез. Она была нам нужна. А не ты. Хочешь, скажу почему? – предложил ему следователь дружелюбным голосом.

– И почему же? – Камиль насторожился. Ему было интересно, что он о ней скажет. Было понятно, что следователь ее знает.

– Потому что она наркоманка. Втянулась, а когда‐то работала с нами. Осведомителем. Успешно работала, смею тебе доложить. Ладно, признайся, она тебя первая попросила, и ты ее угостил?

– Никого я не угощал. Просто в сумку к ней спрятал, чтобы в карманах его не носить.

– Ну, хорошо. Мы встретились еще в пятницу с Борисом, твоим приятелем. Так. С Борисом Николаевичем Даньковым… Я ничего не напутал? – Следователь говорил, отчетливо сверяясь с протоколом, как будто подглядывал в шпаргалку, обращаясь даже не к Камилю, а скорей к самому себе, и для уточнения посмотрел какие‐то бумаги, лежавшие перед ним на столе. Он продолжил: – Борис Николаевич Даньков, девятнадцати лет от роду, москвич, холост, студент, ранее не привлекался… все верно. К сожалению, мне придется тебя огорчить. Мы навестили его в тот день, и он, соответственно, нам все показал. И где растет, и сколько у него дома. Так вот о чем я. Эта трава – конопля, и в ней есть наркотик. Его там немного, но там он есть. В общем, мне жаль, но я вынужден оформить постановление о твоем аресте. И приятеля твоего тоже арестовать придется. Он теперь соучастник. Но ты держи нос по ветру! – опять повторил следователь успокаивающе. – Ни ты, ни приятель твой наркотиками не торговали. Все вышло случайно. По глупости. В первый раз. И наркотик у вас не серьезный. Дикорастущая конопля. Месяца через три будете на свободе. Вас освободят из-под стражи до суда. Будет большая амнистия. Знаешь, что я скажу тебе. На мой взгляд, сидеть в тюрьме должна вместо вас наркоманка, которая вас сдала! Зря ты не хочешь нам помочь ее посадить. Наркоманка – Наташка, тебя бы не пожалела…

Да, было время в стране, когда коноплю выращивали как сельскохозяйственную культуру, и кури ты ее так много, хоть совсем обкурись, в тюрьму не сажали. И теперь, спустя три десятилетия с той поры, за хранение коробка с высушенной коноплей ему откатали пальцы дактилоскопическим валиком и, защелкнув наручники на запястьях, отправили в камеру предварительного заключения. А он еще вырядился в кримпленовый пиджак и брюки, как на парад. Хотел прилично выглядеть перед милицейским начальством…

У него конфисковали шнурки из ботинок, забрали ремень, чтобы он еще, чего доброго, не повесился или, еще не легче, не удавил кого‐нибудь из соседей, если таковые окажутся с ним в одном помещении. И такое бывало на нервной почве, но охрана была начеку. Кормили обедом из близлежащей столовки. Рассольник, пюре, мясные котлеты, компот из сухофруктов за казенный счет, и, кстати сказать, кормили весьма неплохо.

За его поведением то и дело следили в глазок, но слежка была бесполезной. Гнетущую и вязкую атмосферу своей большой одиночной камеры он не нарушал. Ничего не требовал и не бился в истерике лбом о стену с целью испугать охрану, чтобы та его незамедлительно выпустила. И никому абстрактному, ссылаясь на некие высокие связи, не угрожал. Он смирился и ожидал своей участи. Только спросил в самом начале, когда сообщат матери об аресте и передадут ему вещи, и все ходил взад-вперед, лежал на жестких досках, пробовал спать и думал, думал, думал…

А ближе к вечеру его томящее одиночество нарушилось неожиданным образом. Как будто челюсть голодной собаки, лязгнул дверной замок от поворота ключа, открылась входная дверь, и в открытый проем извне ввалился Боря Даньков и тоже уже без шнурков и ремня в поясе. Он выглядел озадаченным, но не злым.

Он был уже в курсе дела. Знал, что рассказать про него следователю его приятеля вынудили обстоятельства. Не было другого выбора. Он был озадачен другим. Тем, что его ботаническая находка расценивается как серьезный наркотик.

– Ты здесь давно сидишь? – спросил он, как только за ним заперли камеру и они остались одни. Было слышно, как охранник отошел в сторону по коридору.

– С утра. Ты извини, что так вышло. Просто не знал, что им сказать. Когда меня взяли. А я‐то думал, что та конопля фигня и ничего за нее не будет. А выходит, что еще как, – посетовал в своем обращении к приятелю Камиль и горько вздохнул.

– А меня, видишь, оформили уже поздней. Ты себе той травы корабль насыпал, а я и не знал… Ладно. Проехали. Я тебе вот что скажу. Валить надо отсюда. И срочно! – воскликнул Борис, который только присел и вдруг вскочил, будто ошпаренный, с деревянного настила и, подойдя к закрытой двери, приложил к ней ухо. Его беспокоил дверной глазок, а лихорадочное поведение взывало к действию.

История о спасении Натали от ответственности, рассказанная Камилем, добавила Борису Данькову ещё больше повода для подозрительности.

– Ага, так я и поверил! – веселился он. – Ты бы ему сказал, что это она корабль у тебя сама выпросила, и тебе бы, помимо хранения, пришили еще и сбыт.

– Ну, я не знаю. Нет. Я так не думаю. Следователь меня заверил, что сбыт наркотиков – это когда за прайс, – не согласился Камиль. Ему нравилось носить те розовые очки, которые он надел на свои глаза после допроса.

– А в качестве подарка не хочешь!? Нашел, верить кому. Иуде-жандарму? Следователю НКВД? Ты что, не слышал про репрессии? Про тридцать седьмой год? Уверен, ты слышал, – не дожидаясь ответа, неистовствовал Борис. – Как этим следователям верить‐то можно? Это одна машина террора. Генсек у нас старый, болеет, его водят под руки, как ребенка, а поменять боятся. Тем временем, мне говорили знающие люди, всю власть в стране захватил министр МВД. Знаешь, что ты меня заложил, я не в обиде. Ты не нарочно. Надо было отмазываться. Конопля‐то дерьмо. И логично было ее показать в земле. А где она растет, знаю только я. Вполне разумно…

– Я рад… Я надеялся, что поймешь. Вообще‐то, я полагал, что здесь я сидеть не буду. Не то, что вместе с тобой. А чего ты тридцать седьмой вдруг вспомнил? Я перепечатку «Колымских рассказов» читал, – спросил Камиль.

– Да я… это все от гнева. Ты поступил верно, с точки зрения логики. А то где ты ее взял? А так посмотрят, где она выросла, и убедятся, что ей в наших краях не кайфово по климату, и, стало быть, конопля не наркотик. Наркотическая конопля любит расти там, где много солнца… слушай, а мне ведь могут впаять изготовление в крупном размере, – встревожился Борис и стал вдруг похожим на беспомощного, испуганного мальчика, которого обижают злые и взрослые люди. – Да, ты знаешь, у меня тут мысль об этом застряла во время допроса со следаком и колет, и колет мне мозг, как заноза.

– Откуда ж я это знаю. Ну, ты и спросил! Я что, уголовный кодекс читал?! Я всегда думал, что распространение – это когда торгуешь чем‐то за деньги. А чего ты лично‐то следака не спросил об этом? Мне он пообещал, что если торговли за деньги не было, тогда у нас с тобой все неплохо… Он распространением не пугал. Подбадривал. Амнистию обещал. Сказал, амнистия уже скоро будет. На шестидесятилетие СССР, – отозвался Камиль, как только переменил позицию со спины на бок на лежаке вдоль стены, тянущемся через всю камеру, и посмотрел вопрошающе в сторону Бориса, устроившегося с другого конца от него.

– Да спрашивал я. Он мне сказал, что у нас с тобой самая легкая часть статьи. Она от года до трех. Обещал, что в любом случае меня выпустят по амнистии. Он сказал, то, что я нашел в районе, как бы наркотик, но очень слабенький, почти детский. Просто статьи такой не существует. Вот и судят по-взрослому. Так и шалфей с укропом скоро будет нельзя. А как же народная медицина? Что, ни сушить, ни собирать? Скажут – опять наркотик, – проворчал Борис в ответ недовольным голосом.

– Ладно. Деваться отсюда нам некуда. Адвокат к нам не придет. Он приходит у них только к осужденным. А мы нет. Доверимся тогда обстоятельствам. Следователь, похоже, у нас не самый плохой человек. Зачем ему нас обманывать? Я думаю, ему верить можно, – самоуспокоился Камиль и попытался этим спокойствием ободрить Бориса.

– А я вот не верю ему, – вдруг заявил подельник, и его глаза лихорадочно заблестели… – Валить надо отсюда, – повторил он еще раз. – Валить и как можно скорей, а то и, правда возьмут и посадят в лагерь, и будешь сидеть там годы от звонка до звонка!

– Допустим. И как ты намерен это сделать? Напасть на охранника? Ты не Рембо. И потом, у нас нет оружия, а там есть, – Камиль с нескрываемым интересом решил узнать, как его подельник задумал выкрутиться из ситуации, а что услышал и увидел в ответ, не удивился. Он так и предполагал. Его намерения были понятны. Как что‐то подобное с хиппи происходило, те сразу вскрывались и пилили вены.

Удивительным было другое, как он пронес и не забыл из дома прихватить с собой орудие для симуляции суицида. Как будто чувствовал, что пригодиться. Чтобы его извлечь на поверхность, он снял с ноги один кед и ловко выудил из-под стельки синий, как небо, бумажный конвертик с опасной бритвой торговой марки «Нева».

– Ты со мной или останешься ждать амнистии? – предложил на выбор ему будущий лжесуицидник, а как понял, что тот с ним не согласен, изложил ему план своих действий. Задача Камиля была не трудной, но ответственной и заключалась в том, чтобы вызвать переполох, а то, чего доброго, его сосед по КПЗ еще погибнет от потери крови…

Что там потом началось! Целое чрезвычайное происшествие. Вся дежурка, кто был в наличии, все кто там охранял, забегали взад-вперед, громко топая по полу своими тяжелыми форменными полуботинками. Засуетились, задергались, зазвонили куда‐то на повышенных интонациях по дежурному телефону. А все отчего? Объяснимо.

Суицид и ЧП – синонимы. Вместе это скандал, одним словом. Если арестованный в КПЗ умрет, не дождавшись оказанной вовремя медицинской помощи, а они, охранники на посту, прошляпили лезвие бритвы, спрятанное под стелькой правого башмака, тогда им влетит от начальства. А могут и вовсе уволить из органов.

Кровь от порезов бритвы остановили, перетянув руку ремнем, возможно, ремнем Камиля, а возможно, его, которые отобрали вместе со шнурками, чтобы никто не повесился. После чего его отвезли в медсанчасть, откуда лжесуицидник уже в КПЗ не вернулся. Камиль больше его не видел и только спустя полгода узнал от своего нового следователя, сменившего прежнего, который как будто уехал в служебную командировку, сдав предварительно дела сослуживцам: Борис после медэкспертизы был исключен из уголовного дела как человек, психически нездоровый и не отвечающий за свои действия на момент совершения преступления. Он был направлен на принудительное лечение в стационар общего типа. Где‐то на периферии, в часе езды от Москвы.

Камиля признали здоровым и стали готовиться его судить, направив в тюрьму. Как говорится, и за себя, и за того парня. Была бы еще Натали до кучи, и за нее тоже, конечно. Однако сама Натали из дела исчезла таинственным образом. Хотя почему таинственным? Его следователь не хотел вешать на него распространение в качестве подарка того коробка. Это было логически обоснованным. За все отвечают те люди, кому нечем защититься от власти. И в этом Борис оказался прав. Прав, что следователю он не поверил. Так что теперь выходило, что Камиль, при содействии невменяемого, участвовал в изготовлении и перевозил в особо крупном размере наркотики, правда, без цели сбыта. Причем, в обвинительном заключении был опять заявлен гашиш, как сыпучее вещество темнозеленого цвета. В самой статье уголовного кодекса ему изменили параграф в сторону усиления наказания, от шести лет на старте и до пятнадцати лет включительно без конфискации имущества и без принудительного лечения от наркомании. Он спросил о своем незавидном будущем следователя, которого видел перед собой впервые в жизни. Его бывший следователь, кто обещал амнистию, был отправлен в длительную командировку. Новый следователь вызвал его на допрос, перед тем как передать уголовное дело в суд.

– Лет на десять меня посадите? Или больше… обещали амнистию, а теперь я – главный злодей?! – начал Камиль с вопросов, основанных на обвинении.

– Сгущаешь краски. Почему сразу на десять? Да если даже и так, подумаешь, десять лет! – отмахнулся следователь. Это кажется, что долго. Ты выйдешь, и тебе не будет и тридцати. Вся еще жизнь впереди. Я за свою практику встречал немало людей с еще бо́льшими, чем у тебя, сроками. И ничего страшного. Возвращались. Обзаводились семьями и становились достойными членами нашего общества! – Камиль вместо ответа задумался на минуту: «Учат их, что ли, так отвечать, когда непонятно, шутят они или говорят серьезно?»

В общем, ему все теперь стало ясно, будто ему, близорукому, протерли и увеличили стекла очков. Чистосердечное признание смягчает где‐то вину, но удлиняет срок заключения и наказания.

– Что ж, лично мне возвращаться к такой нормальной жизни будет не нужно. Если я отсижу десять лет, то дорога дальше будет одна и в один конец. Через Берингов пролив, на лыжах до Аляски. Уж там вы меня точно больше никогда не достанете. Если, конечно, здоровья дожить у меня хватит! – пообещал он на прощание следователю, уже нисколечко не боясь. Похоже, что тот и сам испугался. Его лицо выражало растерянность. Как будто тема выходит из границ его компетенции.

– Камиль, я понимаю, ты очень расстроен. Это случилось для тебя неожиданно. Но я то, что ты сказал, – не слышал. Мы договорились? Прошу, не делай хуже себе…

Как оказалось на деле, сидеть в тюрьме до суда с тяжелой статьей вполне комфортабельно. Не санаторий, но и не каземат с цепью в стене. А что, камера на шесть человек, с вполне домашней атмосферой, в противовес камерам большим и общим, для первоходов, ждущих суда за свой первый грабеж или кражу. В больших тюремных камерах, человек на двадцать-тридцать возможных, сидело, как водится, в два раза больше. Одно свободное место на двоих или даже троих. Отсюда и беззаконие. В общих камерах было тесно. Жарко летом, прохладно зимой, и от этого дискомфорт, как и от плохого питания, учитывая окружающую обстановку, где все подследственные, как говорится, были на нервах. В специальных камерах, на шестерых человек, в отдельном крыле тюрьмы обычно ждали суда матерые уголовники. Их меньше по количеству и за ними проще следить в глазок, как за опасными индивидуумами. И за Гутманом, поволжским немцем, с его разбоями и судимостями. И за уроженцем с кавказских гор Эльдаром – мошенником, промышляющим у магазина дефицитных в то время ковров. И за Камилем с его наркотиками. А еще за парой квартирных воров-домушников – рецидивистов. Все они, кто сидел рядышком и ждал суда в этой небольшой камере, кроме Камиля, были раскрашены и на плечах, и на пальцах рук в синие татуировки. Все арестанты были бывалыми людьми. С пониманием, как надо себя вести, когда ты в тюрьме. К ним, правда, вскоре подселили еще одного, и тоже, как Камиль, первохода, и тоже по тяжелой статье. Только статья была за убийство двух или трех человек сразу. Его ближайших родственников. Мать, отца и как будто еще ребенка. Своего племянника, мальчика семи лет, сына своей родной сестры. Он их как будто зарезал ножом или даже задушил голыми руками. Правда тут было непонятно, кому из руководства тюрьмы или главному на этаже, отвечающему за порядок, пришла в голову идея посадить в камеру к уголовникам психически не здорового человека. Это кому пришла в голову такая идея? Чтобы что? Чтобы с ним прямо в камере разобрались и свернули в бараний рог матёрые уголовники?

Конечно, одиночных камер в тюрьме на всех таких не напасешься. Но почему было нельзя отправлять таких нездоровых людей сразу на излечение в психиатрическую больницу с повышенной изоляцией и строгим надсмотром за пациентом? Куда, по ходу, отправился Борис. Только того на общий, как спокойного сумасшедшего, а этого на строгий режим, с соответствующим обеспечением опасного для общества пациента надлежащими ему по диагнозу пилюлями и уколами. И вот ведь зараза, какая! К Гутману, например, он приставать не отважился, у которого руки, как клешни, а на могучей, мускулистой спине – бой гладиаторов. Бойцы приходили в движение, когда он совершал разминку по камере. Взад – вперед и туда – сюда, от двери и до окна…

Гутман был одно время начальником службы безопасности у одного богатого цеховика, приговоренного всеми судами к расстрелу. И кассационная жалоба не спасла. Гутман бы ему показал, где раки зимуют и как наезжать на блатных. Он бы прихлопнул любого, кто на него полез, прямо на месте. Ему и так хотели навесить максимальный срок по его многотомному делу. Но как его хозяина на кого он работал, не расстреляют. Того‐то приговорили к расстрелу. Гутман за годы скитаний по каторгам и изоляторам кого только там не встречал. Видел и не таких упырей и душегубов.

Нет, ну скажите, пожалуйста, может, кто знает, и чего это, спрашивается, больной на всю голову и убийца нескольких человек прицепился к полу-пацифисту Камилю? Что, он показался ему легкой жертвой? Наверно, как к самому слабому и молодому, которому в глаза пообещал следующей ночью убить. Похоже, что демоны его паранойи были вампиры и действовали по ночам…

Камиль не то чтобы испугался, однако понял, что у него помощников нет, и, если что, то ему придется самому защищаться, хотя все арестанты, кто чалился в камере, поняли, что новичок за фрукт. Но помалкивали. Камиль лихорадочно соображал, что бы ему предпринять: «Звать на помощь администрацию? Нет! Это не выход. Встать на лыжи из камеры было не вариантом. Такое в тюрьмах случалось, однако было началом плохой репутации. Тюрьма и видит, и слышит все. Тот, кто сидел в тюрьме, поймет. А то доказывай потом в других камерах, что ты не наушник, тайно работающий на администрацию, или трус, сбежавший с поля боя». Камиль бы не смог этого допустить. Он докажет, что ему под силу справиться с проблемой.

Конечно, вариант спасения напрашивался сам собой. Взять и совершить нападение первому и без предупреждения! «Бей первым, Фредди!» – говорило название старого датского фильм, когда‐то показанного в широком прокате как шуточная пародия на фильмы с Джеймсом Бондом, а он был Фред, хотя и из другого кино. А если он тоже Фред, то почему бы не подойти поближе к врагу и от души не приложиться в челюсть и вырубить его к чертовой матери и, возможно, этим превентивным действием спасти себе жизнь. Тогда однозначно кипиша будет не избежать, и не докажешь, что это была превентивная мера в целях самозащиты. Камера просматривается через глазок. Камера все‐таки строгая для отпетых жуликов и рецидивистов. Свет там полностью не выключают и он, хоть и тускло, но освещает камеру ночь напролёт.

В таких камерах сидели годами, ожидая, когда допишут следователи последние тома их злополучных «собраний сочинений». Им место, с точки зрения закона, в закрытой на спецхранение библиотеке. Если его отважиться бить превентивным методом, тогда надо выбрать подходящее время и место. И чтобы никто не увидел твое нападение. В противном случае ему угрожает карцер и, возможно, даже новая статья обвинения. А тут его койка еще оказалась соседней, напротив, через проход. Его недруг занял свободное место после этапа. Сосед – сторожил, отправился за Урал на долгие пятнадцать лет, в столыпинском вагоне.

Всю предстоящую ночь Камилю снились кошмары. Он несколько раз просыпался. Смотрел в сторону этого враждебного ему существа, не представляя себе, насколько серьезно тот болен, и в приглушенном освещении камеры видел его глаза, пристально наблюдающие за ним, и что‐то тихонько шепчущие кривые губы. И тут ему в голову пришла блестящая идея: подстроить несчастный случай. Как раз в банный день, в среду, по распорядку. Всех построили по двое в одну колонну и под конвоем повели в душевую. Именно там Камилю и удалось осуществить свой дерзновенный план.

В результате удара локтем в височную область на голове произошла сильная травма с потерей сознания. Пострадавшего унесли в медсанчасть на носилках. И что произошло? Пострадавший сам, по случайности, грохнулся в душевой, поскользнувшись на мокром полу. Это была официальная версия.

А на самом деле, Камиль зашел ему с правого боку пока тот мылся, и резко двинул локтем в висок. И никто ничего не видел. Все стояли под лейками и были заняты водными процедурами.

На пострадавшего обратили внимание только тогда, когда тот уже лежал на полу из кафеля. Вначале подумали, что ему стало плохо, потом увидели кровь. Падая, как подкошенный, он ударился головой о ребристую стену…

Последствий за произошедшую неприятность с подследственным потерпевшим, как предполагал Камиль – не произошло. Дело замяли. Решили, несчастный случай, о чем охранники заявили в административном отчете. Никого из сокамерников в нападении на потерпевшего начальство тюрьмы не заподозрило. Убийца в камеру больше не вернулся…Однако кое-кто, как и Камиль, тоже знал всю правду об инциденте. Гутман, так точно знал. Самый авторитетный заключенный в его камере. Он, тогда обложившись юридической справочной литературой, выписанной из тюремной библиотеки, готовился лично защищаться в суде. Лично, без адвоката. Ему накручивали потолок наказания по совокупности преступлений, и он надеялся на юридические лазейки.

Может быть, знали еще и другие сокамерники, как тот же квалифицированный обманщик Эльдар с Кавказа, который ему подмигнул черным глазом со второго яруса кровати и дружески улыбнулся, нет, кроме смеха, растянул улыбку до самых ушей, но правду и свое отношение к ней озвучил главный. О чем сообщил ему, подозвав к себе тет-а-тет. Гутман его похвалил.

– Ты молодец. Четко обидчика сковырнул. Он там об шубу башню свою разбил. Жив – не жив, там поглядим. А если загнулся, туда псу паршивому и дорога. Ты не переживай. Мало ли, может, своим ударом кого‐то спас. Но главное – спас себя. Ну, на хрен его лечить? Этого не излечишь. Если дурак, то надолго. Лучше сразу утилизировать, чтобы не мучился. Я сам грешный человек и повидал немало, но это беда, и беда еще у тебя дома. Хорошо, что учишься быстро, как себя защищать. В зону поедешь, тебе это там пригодится!

«В зону на десять лет? Нет. Я так не согласен», – решил Камиль. Должен же быть хотя бы один шанс выйти на волю раньше и сбежать на Аляску, как он пообещал уже в расстроенных чувствах.

– А из зоны можно как‐нибудь быстро освободиться? Ну, за хорошее там поведение или уйти в побег? Как там периметр охраняют? Или с работы? – Камиль с надеждой затаил дыхание. Гутман – человек бывалый, две судимости, а последний раз его вернули на доследование с вновь открывшимися обстоятельствами с какой‐то отдаленной зоны строго режима, где тот отбывал многолетний срок за разбой и нанесение тяжких телесных увечий.

– Побег? Э… шансов на это мало. Попробуй сбеги. Тут охраняют. Ну, допустим. А после побега куда побежишь? Если не секрет. Вот ты сбежал и что дальше? У тебя есть связи? Много лаве в заначке? Если нет, то сразу тебе не советую. Даже если придется удачно сбежать – то поймают. Раньше освободиться? Тоже непросто. Статья у тебя – звонковая. Под амнистию не попадешь, ну, может, если только смениться власть. А она, как ты знаешь, у нас недавно сменилась не в лучшую сторону. На власть КГБ.

Теперь под колпаком будем все у чекистов. Тут сиди и не рыпайся…

«О чем это он? – подумал Камиль. – Ах да, ну как же, умер старый генсек, еще зимой, в декабре. И да, на его место избрали старого чекиста. Выходит, Борис‐то был не дурак, что решил прикинуться умалишенным. Надо, пока не поздно, предпринять что‐то подобное. А потом сразу же до Аляски, в Америку».

Пока он сидел, то написал с тетрадь стихов ни о чем – красивых по языку, но мрачных по содержанию. Он скатывался в депрессию от томительного ожидания дня назначенного суда, как вдруг его срочно вызвали наружу из камеры к адвокату.

Как известно, адвоката в те годы подследственным было иметь не положено. Однако получившие обвинения имеют право на хотя бы номинальную защиту в суде государственным адвокатом, присланным от того же суда, но тот вместо грустной беседы, молча, передал Камилю записку от матери и шепотом попросил спрятать и никому не показывать. После чего вызвал конвой и распрощался с заключенным с наилучшими пожеланиями…

Зинаида Васильевна в записке писала: «Здравствуй, сынок, мой дорогой! Я все знаю. Но ты не беспокойся. И ничего не бойся. Будет все хорошо. Я тебе обещаю. Скоро к тебе приедут и заберут домой. Мне обещали помочь. Потерпи немного. Люблю и целую тебя, и мы скоро увидимся».

Камиль прочел слова из записки, не удержался и украдкой расплакался. Он прочел ее лежа у себя на кровати, отвернувшись к стене. Чтобы не видел никто, что он читает. То, что было в записке сообщено, показалось ему немыслимым. «Что она там задумала? Ничего себе! Почему она сообщает такие странные новости, что скоро его заберут домой? Что это, злая ирония? Ошизеть! Мне светит червонец! Кто заберет? Каким образом? Организует побег? Адвокат что, тоже участие принимает? У меня ведь теперь другой следователь и другой параграф статьи, и тяжкое обвинение, вплоть до расстрела».

Камиль на миг представил себе, что он пленный и закован в кандалы злыми врагами Родины, но он не боится. Ему готовят побег. Из крепостной башни, где сидят узники, приговоренные к смерти, уже были доставлены веревка и напильник. Его фантазия разыгралась: «А может, выведет за ворота тюремщик?» Что бы там ни было, его помнят и спешат на выручку! Его мамочка уже действует! Он‐то, глупый осел, думал, что его мать бесхребетное существо, которой только и можно было, что помыкать. Ничего себе новости! Ему стало стыдно за свое поведение перед ней. «Как же так?» Он размышлял: «Бабушка называла ее кукушкой, но разве кукушка стала бы так активно вызволять птенца из беды?»

Записку он уничтожил. Тихо сжег в рукомойнике и смыл пепел сразу водой. И ничего не осталось. Никто не сможет прочесть. Если бы было необходимо, он бы записку съел. О том, что в ней было написано, он, разумеется, никому не рассказал. Даже Гутману, которому доверял…

Через неделю, примерно, открылась дверь камеры, и внезапно Камиля окликнули и пригласили на выход с вещами. Тот собрался, попрощался с сокамерниками и вышел. За ним закрылась дверь, и не только дверь его камеры, но и двери тюрьмы. Он где‐то там расписался. Ему вернули ключи от квартиры, несколько мелких монет и паспорт, оставленный в первый день в сейфе у бывшего следователя. Он решил довериться обстоятельствам и наконец‐то дождаться встречи и объяснения мамы. Если верить глазам и он на свободе, то это ее заслуга. Не зря же она написала в записке, что его заберут из тюрьмы. Вот и забрали…

Вообще то, что происходило вокруг, было похоже на сон. Камиль даже сощурился от весеннего солнца. Он уже около года провел в помещении, не считая коротких прогулок, где солнца было не видно. Вот тебе раз: забрали в тюрьму в сентябре, обвинили в тяжелом проступке перед обществом и государством, испугали до полуобморочного состояния параграфом статьи, наказанием сроком на десять лет, и вдруг неожиданно выпустили уже в конце апреля. На тебе, пожалуйста, получите…

На улице было тепло, и Камилю незачем было поддевать под пиджак теплый свитер, отправленный ему матерью какое‐то время назад в тюрьму с вещевой передачей. Он остался в костюме, в котором приехал с паспортом к следователю. Ему хотелось понять, что теперь дальше делать? Камиль уже хотел направиться в сторону ближайшего метро, как вдруг уже за воротами к нему подошел мужчина лет сорока – сорока пяти. Он сказал, что он свой и приехал за ним от матери. Указал рукой в сторону припаркованного авто, и Камиль, согласно с предложением незнакомца убрав в багажник сумку с вещами, открыл заднюю дверь и плюхнулся на сидение пассажира. Еще вчера он думал, что его жизнь, возможно, окончится на лесоповале за колючей проволокой, где его будут еще и лечить от наркотиков.

Глава четвертая
Свобода по договоренности

Освобождение из тюремной камеры следственного изолятора, не дожидаясь суда, на не вполне законных основаниях, а вернее будет сказать, наглого похищения подследственного из-под замка обсуждали два человека. Они сидели в уютной комнате за столом перед телевизором с выключенным звуком.

На экране кто‐то там танцевал и пел, шла какая‐то развлекательная передача субботнего вечера, но они не слушали и не смотрели, а телевизор светился картинками скорее для дополнительного освещения комнаты. Они беседовали, как старые друзья и близкие люди. Очень доверительно. Мужчина был в костюме из шерстяной ткани, явно из хорошего ателье, и на шее с галстуком. Он был гладок лицом и похож на американского актера времен немого кино. Хозяйка квартиры являла себя в красивом вечернем платье, самом лучшем женском наряде из гардероба, одетом специально на свидание.

– Ты как это себе представляешь? Они что там, в этой милиции, совсем безголовые? Другого преступника не нашли, обвинили сына? Он же совсем домашний. Какие еще наркотики? Он в музыкальном училище учится, – негодовала Зинаида Васильева, пытаясь по возможности затащить на свою сторону всю контрразведку страны. Она подсознательно чувствовала, что искать управы на пенитенциарную систему можно лишь у чекистов. – Он же еще совсем ребенок… и знаешь, не побоюсь сказать, следователь у него обманщик и лжец! Это тот, который был первый. Наобещал мне с три короба и про легкое дело, и про амнистию, что зимой его точно освободят, и вдруг того парня, который был с ним, студент и все это придумал, признали умалишенным. Все, что тот натворил, свалили на Камиля. А то у них дело развалится. Ты только подумай! Это какой‐то ужас!

– Да знаю я эти методы, обычная практика, – вторил ей мужчина, кивком головы соглашаясь с негодованием собеседницы. Его звали Игорь Петрович Волин, и был он весьма примечательной личностью, в чине офицераконтрразведчика с Лубянки. То ли капитан, а может, даже уже майор, офицер КГБ Волин форму с погонами не носил, но это не суть важно. Важно, что проявлял с ней солидарность. Голос будто изменил тональность. С мажорной бодрой на минорную тревожную. Он сообщил, что ничего хорошего ждать не стоит. – Никто не знает законов страны, и милиция наша этим незнанием пользуется. Это у них обычная практика показания выколачивать путем запугивания и обмана. А раскрытое якобы преступление себе для галочки в отчете. Еще они любят претворяться лисой и играть в хорошего и плохого следователя. Один обещает помощь, другой репрессирует.

– И что теперь мне с этим делать? Ему, как я поняла, грозит чудовищное наказание! Я читала его статью. Но этого нельзя допустить! А следователя Камиля, что вел его дело, взяли и поменяли. Ага, точно… этот‐то, новый, он ничего никому не обещал. Ни амнистию, ни независимую экспертизу! Тому‐то стыдно, наверное, стало, он и сбежал! – Зинаида Васильевна уронила слезу и вопросительно посмотрела на своего кавалера.

Он нравился ей с каждой встречей все больше и как мужчина, и как спасительное бревно в руках утопающего. Она чувствовала, что только он сможет помочь ее сыну. Хотя Зинаида Васильевна познакомилась с ним всего с месяц назад, она, имеющая горький опыт и неудачный брак, этому человеку, не зная, холост он или женат, ему полностью доверяла. В том числе и в постели…

– Там не все так просто, как хотелось бы, к сожалению. Читал его протокол, – начал Игорь Петрович как бы издалека. – Ну, разумеется, он не преступник. Я в этом не сомневаюсь. Просто парень заблудился и попал, как заяц в капкан. Надо было ему разок ремня всыпать для профилактики, – он боль бы почувствовал и запомнил навек, что допустимо и чего делать нельзя. Обдумывал свои поступки, прежде чем лазить куда ни попадя.

– Детей бить жестоко и непедагогично, а по мне, так просто непозволительно! Ты лучше ответь мне, ты в силах ему помочь? Вы же самая сильная организация! Вон как вас всех боятся. Похлеще любого политбюро. Вы и есть политбюро. У нас новый генсек – твой бывший начальник, – попросила хозяйка квартиры, ни много ни мало, а вмешательства в правосудие всей контрразведки страны.

– Я не смогу совсем закрыть его дело. Но могу его вытащить из тюрьмы, как будто он там никогда не сидел, а был выпущен под подписку. Такое не часто практикуется, однако бывает. Вот мы эту лазейку и оформим. А я его спрячу пока. На время.

– Куда спрятать‐то? А найдут? Куда? К себе на явку? – удивилась Зинаида Васильевна.

– Почему сразу на явку. У меня явок никаких нет, – отметил Игорь Петрович, и его лицо, стало серьезным. – Я предлагаю спрятать твоего сына в надежное место и подальше от Москвы. На комсомольскую стройку, к примеру. А что… на БАМ, например, – улыбнулся тонкими губами контрразведчик, просчитывая в уме, как это дело можно будет устроить и в чей звоночек для начала позвонить.

– Куда ты сказал, на БАМ? Нет. Ну, туда, я не уверена. Знаю эти комсомольские стройки! О чем ты говоришь!

Какая еще магистраль?! Это же жизнь в тайге. Сама я там не была, но ты все же не забывай, что я и сама строитель. Там надо много трудиться, с непредсказуемым результатом и в тяжелых условиях. То холодрыга, то мошки и комары! И потом, он не комсомолец и этого не поймет. Ты меня извини, но тогда чем это лучше колонии для осужденных? Он оттуда сбежит, если не охранять. Может быть, еще куда можно?

– Ну, даже не знаю. Хотя постой. Кажется, появилась идея. Только условие – молчок. А что если я отправлю его в Африку, за границу?! – предложил Игорь Петрович и задумался. – Там, правда, присягу придется ему принимать. Зато командировку оформим, как службу в армии по призыву. Ему подойдет, учитывая возраст.

– А что он там будет делать? И что значит военная служба? Это как будет выглядеть, как воин-интернационалист? Это где находится и что наши граждане там забыли? – спросила Зинаида Васильевна насторожено. Ей стало неприятно, что его предложение связано с армией.

– Это можно устроить через моего шефа. У него есть карт-бланш от Министерства обороны. Это все для того, чтобы твой сын после возвращения говорил, что служил срочную службу. Год у него прошел, и еще один у него пройдет в Африке. Вернется обратно, получит военный билет. Может опять в училище восстановиться. По закону, администрация обязана его зачислить назад. А если там слышали про тюрьму, напишем опровержение. Скажем, была ошибка. В Африке он будет переводчиком. Не синхронистом. Просто техническая документация. Она вся на английском. А он, как я понял, им владеет.

– И немецким… немножко. Но послушай. Откуда ты знаешь, что мой сын знает английский язык? Он в школе его не учил. Это мама моя с ним занималась дома, – удивилась Зинаида Васильевна.

– Ты забываешь, моя дорогая, в каком ведомстве я служу. Я уже навел все справки. И уверяю тебя, знаю больше, чем ты можешь себе представить. Но я серьезно. Он будет жить там не в военной казарме. Как гражданский, но только форму будет носить. Обычный камуфляж без знаков различия и принадлежности к армии. Там при нашем торгпредстве есть маленькая гостиница.

– А что, обязательно ему там форму носить? Ты же сказал, его служба не будет военной? – опять за сына встревожилась мать.

– Да не волнуйся ты. Я гарантирую ему безопасность. Он будет служить в ведомстве моего приятеля, советника по обороне их президента. Будет работать, как говорится, с десяти до шести в помещении миссии. Бумажная работа. С английского переводить на русский и наоборот. А через годик отправим его обратно. Там я потом его научу, что ему говорить, если спросят, где служил.

– Думаю, он обрадуется. Если там безопасно, как ты сказал. Он всегда мечтал попасть за границу. А тут сразу целая Африка. Он обожает книги о путешественниках. Христофор Колумб, Миклухо-Маклай и этот еще, как его, а, вспомнила, Васко да Гама. В школе по географии проходили. Кажется, он был португальцем и нашел путь в Индию. Через Африку. Это интересно. Расскажи подробней. Куда? В какую страну? Как надолго и какие там условия? Жить можно?! И вообще, что мы там делаем, опять помогаем кому‐то строить социализм?! – Она забросала его вопросами.

– Конечно. Я тебе все расскажу. Ты, возможно, не слышала об Извирии, хотя она последнее время в мире новостей на слуху. Находится на экваторе и отмечена как страна только на больших политических картах мира. Слишком мала. У них там лет десять независимость, но в экономической сфере, как прежде, хозяйничают бывшие колонизаторы. Ты знаешь, они никуда не делись и не ушли и продолжают, выдавливают из народа все соки. Там обратились за помощью, и мы решили помочь. Извирия, как практически все африканские страны, долгое время была колонией. Вначале недолго под немецким владычеством, как и берег Миклухо-Маклая, о котором ты вспоминала. Только берег тот на другой стороне Земли, в Южной Азии. А знаешь ли ты, что он хотел стать королем папуасского независимого государства!? Надо сказать, был мастак лес городить. Ты представляешь, сначала, шельма, под протекторат Российской империи пытался всучить, в которой никогда не жил дольше года, а как только там отказали, переметнулся к немцам. А эти обиженные из-за того, что у них мало колоний, тут же его подхватили. В итоге его унылый берег, населенный папуасами, достался Германии. Там не очень красивая береговая линия.

– Не знала, что у Германии было много колоний, – удивилась Кешкина мать, на ходу вспоминая свои еще школьные и неглубокие познания по истории этой страны.

– Колонии были у них недолго. Если судить по историческим меркам. Все германские колонии, в конечном счете, забрали у них другие страны. В частности, берег Миклухо-Маклая забрала себе – Англия. Тевтонский сумрачный гений, как сказал поэт, так и не смог откусить кусок пирога, на который рассчитывал, и поперхнулся. Германская армия колониальных сил не смогла должным образом противостоять дисциплине и многочисленности воинских сил англичан, расквартированных на уже завоеванных территориях по всему миру. Борьба за колонии с такими же хищниками, как они, стала причиной большой войны, которую немцы сами и развязали в мире, обиженные на англичан за то, что лишили их собственности и рабов. В итоге колонии все продули и французам, и англичанам, и даже японцам, – поделился Игорь Петрович знаниями об одной из главных причин начала мировой войны, после убийства, в Сараево эрцгерцога Фердинанда найдя на карте из книжного атласа, который был перед ним, расположение действительно маленького государства. Такого крошечного, что даже название страны было не обозначено. Одна территория, окрашенная в зеленый цвет. Там все страны на карте были разного цвета, и все они там не друзья. Не колонии, но под контролем западного империализма. И страна находится аккуратно посередине африканского континента. К океану выхода нет. Этот, казалось, неинтересный клочок земли в районе экватора повидал немало жадных врагов и завоевателей. Как выяснилось, там целая кладовая. Там оказалось в недрах много ресурсов и полезных ископаемых.

– А там хоть не опасно? В этой Извирии твоей, – с тревогой поинтересовалась о политической обстановке в стране Зинаида Васильевна, но он не понял, что она имела в виду.

– Ты имеешь в виду диких хищников? Львов с носорогами и крокодилов? Они просто так не нападают и от города далеко. В саванне. Там только скорпионов надо бояться. Но на них управа есть. Надо только быть бдительным. И в помещении, и на свежем воздухе. Укусы их лечатся, если вовремя обратиться. Сделать себе все прививки. Помнить всегда, что не дома. Это как быть в непривычных условиях, к которым нужно привыкнуть. И привыкают.

– Я имела в виду не животных. А войну. Я слышала, что в Африке война часто…

– Да ну, какая еще там война?! Ничего рядом и близко, – пожал плечами в непонимании Игорь Петрович. – Там были выборы и мирная передача власти. В крайнем случае, в столице расквартирован кубинский спецназ. Камарадас, они ребята серьезные. Не на жизнь, а насмерть.

У Извирии договор с Кубой о взаимопомощи. Нападут на одного – считай, нападут на другого. Но мы тут в стороне и как бы, не причем. Нам лучше там не отсвечивать. А вот если Кубу обидят – мы ответим… вплоть до ядерного оружия. Вот ты спрашиваешь меня, опасно ли там? Не опасней, чем где‐либо еще в этом несовершенном мире. Правда, избранный президент чудит. Он бесстрашный. Все играется в коммунизм. Коммунизм – это задача глобальная и длительная к воплощению, а не приуроченная к какой‐то дате. Отсюда и все проблемы. Что получится у него – я, честно, не в курсе. Мы помогаем там потихоньку, но, опять же, как я уже говорил, свое присутствие там не афишируем. Так что с точки зрения враждебной прессы к нам нет претензий. Это геополитика, и надо отвечать за свои действия. Враждебные или дружеские, неважно. Ну что ты так встревожилась? Успокойся. Все будет отлично. Там пальмы растут. Попугаи повсюду, что у нас воробьи. Только воробьи скачут, а эти еще и лазают, где им вздумается. А серые попугаи жако очень умные и способны к учению. Ты представляешь, они запоминают фразы на человечьем наречье и могут даже считать до шести. Опять же служба не забесплатно. Чеков валютных на видик себе заработает. На видик, наверно, ему хватит. Будет потом смотреть американские боевики. Сейчас эти фильмы популярны у молодежи. Или он у тебя пацифист?

– Я не знаю, – ответила притихшая от его разумных доводов Зинаида Васильевна.

– Ну, ничего. Даже если это и так. Будет там под присмотром. Ему даже присвоят звание лейтенанта и выдадут пистолет. Стрелять научат. Пацифист – не пацифист, это все на гражданке. А случись родине послужить, пацифизм не в зачет. Я считаю, что любой парень в нашей стране должен уметь стрелять и отслужить в армии. А в тюрьме стрелять не научат. Зато научат другому, как воровать.

Да, кстати, у них там, в нашем анклаве, есть неплохой инструктор по стрельбе. Ну, как тебе мое предложение? И еще раз, пистолет и камуфляж – это так просто положено, как рабочая униформа. Пистолет там понадобится только для стрельбы в тире, – заверил Игорь Петрович, и его лицо приняло благостное выражение. Он дал понять, что это будет лучшим выходом из сложившегося положения.

– Все шутишь. Какой еще пистолет? Ты опять все про армию и про оружие! – обиделась она, что он легко разбрасывается такими словами.

– А если это положено по уставу, – спокойным голосом возразил Игорь Петрович, и его лицо с немного прищурившимися глазами сделалось вдруг серьезным. – Я не шучу, я серьезно. Должен же он, наконец, у тебя повзрослеть. Ему выдадут пистолет, не знаю какой – «Стечкин» или «ТТ», – вместе с патронами и кобурой, и придется носить военную форму. Скорее всего, камуфляж. Ничего страшного. Он же мужчина. Воин. А за ним весь Советский Союз. Пробудет там где‐нибудь около года. Посмотрим после, сколько времени нам понадобится, чтоб о нем забыли, и желательно навсегда. Он вернется домой, как будто уже из армии, отслужив срочную службу.

– А суд, тогда как же? Он будет?

– Суд проведут, что суд, суд будет заочно и без свидетелей. В его деле и судить уже некого. Девица, с которой все началось, куда‐то исчезла, и ее не найти. Дружок-изготовитель болен и лечится в сумасшедшем доме. Твой сын получит год за хранение, но условно. На бумаге. Год прошел, и его как бы выпустили из зала суда. Его судимость не отобразится нигде. А через годик его дело отправим в архив, и оно да упокоиться с миром. Он вернется домой, будто вернулся из армии по призыву, и, как положено, получит военный билет. Пропишется у тебя. Все как положено. Честь по чести. О том, что в тюрьме сидел, чтобы потом ни полслова. Чтобы помалкивал. Так ему и передай. Пусть хорошенько запомнит. Для всех остальных людей – он был на армейской службе. Ему как раз было пора, по возрасту. Ну что, ты успокоилась? Доверься. Все будет хорошо. Хотя, надо сказать, задачка – не из легких!

– Боже правый, как все запутано! А как‐то иначе сделать не получится? Раз… и как будто и не было ничего. Мы же сами никому не расскажем! – ужаснулась Зинаида Васильевна, представляя, какое испытание выпало на долю ее бедного сына.

– Ну, дорогая моя, я ж тебе не волшебник. Я и так иду на должностное преступление ради него. А что ты хотела? Милиция сшила статью на него, используя его доверчивость к органам. Статью с большим сроком наказания, чтобы получить похвалу от начальства, и что теперь делать? Отпустить его и сказать – извините, ошибочка вышла?! После такой проделанной ими работы в поте лица с заменой следователя на волю обычно не отпускают. Милиция это делать не любит. А тут такой шикарный улов! Крупный размер. Плантация, распространение. Самая тяжелая часть статьи, как за убийство, и амнистии не подлежит. Тем более, что государство наркомании объявило войну. Наркоман не может строить светлое будущее. Наркоманов не просто сажают, но и лечат еще от зависимости на специальных зонах. Так что иного способа я не вижу.

– Я это уже поняла. Я согласна. И он, думаю, обрадуется. Он там, наверно, с ума сошел. Ты его предупреди через адвоката, – попросила она.

– Этот вопрос мы решим. А я ему даже завидую. Там много фруктов. Ананасов, бананов… Они там растут в избытке. А что? Одни железные витамины. Может, и мы с тобой что‐нибудь поедим? Я проголодался, – вдруг пожаловался Игорь Петрович и улыбнулся. – Я не шибко наглый сегодня?

– Сойдет для сельской местности. Что ж мне поделать с тобой! Вот только ананасов у меня, к сожалению, не имеется. Как ты знаешь, они у нас не растут. Это деликатес, – улыбнулась ему в ответ Зинаида Васильевна кокетливой улыбкой. Она обрела надежду, что КГБ вызволит из тюрьмы ее сына.

– А что у тебя есть? – спросил ее гость. В общем, похоже, было неважно, что ему предложат на ужин. Он был всеяден.

– Будешь шницель из кулинарии? Он еще свежий. Я купила вчера вечером по дороге домой. Он в холодильнике. Можно быстро его пожарить. Ты, случайно, не вегетарианец? – пошутила она. – А то у меня на работе полковник, так он, знаешь, мясо не ест совсем. Вместо мяса по десятку вареных яиц уплетает. Ты минуточку подожди, пока я приготовлю. Это не долго.

– Я покурю пока на балконе, – ответил согласьем Игорь Петрович. Накинул на плечи куртку. Приоткрыл балконную дверь и вышел на свежий воздух.

Они познакомились, с месяц назад, когда она выходила из здания одного оборонного ведомства. Он подъехал на служебном авто к тротуару и предложил подвезти. Это была страсть и любовь с первого взгляда.

Зинаида Васильевна, как поступают все порядочные женщины, от предложения незнакомца с улицы, естественно, отказалась. Но мягко. Сказала, что благодарит, но ей удобней ехать домой на метро. Тогда он подкараулил ее на следующий день, уже возле дома. Сделал попытку подарить ей букет.

– Вы что, за мною шпионите? – спросила она строгим голосом и отклонила подарок, но ухажер был настойчив.

– Я и не думал. Что вы! Ни пугать вас, ни даже скомпрометировать! Я не из тех. Я сам таких не люблю! Хотел подарить цветы красивой женщине и познакомиться. Увидел вас вчера. Вы ушли. Общаться не захотели. Я решил попробовать еще раз. Меня зовут Игорь Петрович. Коротко о себе. Я военный. Москвич. Живу в Москве. Часто бываю в служебных командировках. Не женат. А вас зовут, кажется, Зинаида? – представился он.

– А то вы не знаете! Догадываюсь, кто мог вам подсказать, раз вы военный. Ну, хорошо. Да. Меня зовут Зинаида Васильевна… Зина, так тоже можно, – чуть тише в ответ откликнулась она, выдохнув воздух из легких и немного поразмышляв, оглянувшись по сторонам, нет ли поблизости кого‐нибудь из любопытных соседей, взяла у него из рук цветы и села в машину. Она окончательно успокоилась и даже почувствовала небольшой душевный комфорт. Таинственный кавалер был учтив, ладен и объявил себя военным человеком, что по его выправке было похоже на правду. Зинаида Васильевна в своей жизни встречала немало военных людей и в своем представлении уже сделала положительный вывод от общения с подобным контингентом. Она знала, что ожидать и что на военных всегда можно положиться. И они ни в чем и никогда не подводили и не подведут. На этот счет у нее была стойкая уверенность. Зинаида Васильевна сотрудничала с военными и имела заказчиков на расчеты и чертежи от оборонного ведомства страны, отчего дала подписку о неразглашении вида деятельности сроком на десять лет. У нее даже не было служебного адреса, только почтовый ящик. За это ей немного приплачивали и обеспечивали работой, сверх нормы ежемесячного жалования, которую пренебрежительно она называла халтуркой. Но к халтурке она относилась ответственно, как ко всему, что делала, и старалась делать все хорошо. Усевшись к нему в машину на сидение напротив него, она неожиданно для себя с ним перешла на дружеское общение без формальностей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.