Файн Ангел
Бездна слияния

Глава 1

Она проснулась от солнца, что било в ресницы,Мягким рыжим котёнком запрыгнув в кровать.В её комнате пахло дождём и корицей,И совсем не хотелось никуда успевать.Она путалась в джинсах, смеялась спросонья,Стоя босиком на холодной доске.В этом утре, наполненном золотом жизни, Мир качался, как лодка на тихой реке.Ей казалось: вся жизнь – это вечно – начало! Это терпкий глоток ледяной газировки.Она запястье тонкое своё украшалаСплетённой из ниток цветной верёвкой.Она вышла из дома – в распахнутой куртке,С рюкзаком, где лежали тетради и яблоко.Ей хотелось ловить в каждом переулкеОтражения солнца и плывущие облака.Город пел ей под ноги гулом трамваев,Обдавал её ветром сухим из метро.Она шла сквозь толпу, ничего не скрывая,Ощущая тепло под худющим ребром.Ела яблоко, на ходу, запинаясь, И мечтала о чём-то смешном и высоком. Мир вокруг был огромным, вовсю улыбаясь,Наполнял её электрическим соком.Но вдруг, на углу, где торгуют цветами,Где пахнет мимозой и влажной землей,Она замерла. Словно между мирамиПрочертили границу раскаленной иглой.Она не увидела,просто сердце запнулось, Как будто задели незримый смычок.Вся радость её в один миг обернуласьВ пугающий, странный, предчувствия ток.Там, в серой толпе, за газетным киоском,За тенью высокого, хмурого зданья,Мир сделался вдруг – ослепительно плоским,Застыв в ожидании.

Глава 2

Он выходил, на ходу поправляя часы,Вдыхая прохладу и бодрый кофейный дым.Его тридцать пять – это точность скоросной полосы,В которой он двигался вектором жестким, стальным.Закончена встреча. В планшете застыли счета,Звонки и контракты – привычный и сжатый поток.В его ежедневнике – новая строчка чиста,И времени ценен любой, даже малый глоток.Он шёл по проспекту. Ворот распахнутой куртки, Привычно касался небритой щеки.Мир для него – лишь секунды, часы и минуты,И выверенные, трезвые по будням шаги.Он не был печален. Он просто так жил, Планировал Завтра и строил Сегодняшний день. А то, что сквозь строки в рабочем гроссбухе летели года, Его не страшило, Время – деньги, а не вода! Он знал, как работать, и знал, что глупо ждать. Игнорировал ненужных эмоций тень.Движенье вдоль окон, газетных киосков и стен,Вдоль старых фасадов,витрин в серебре…Октябрь не предвещал ему перемен,Просто ещё один месяц в календаре. Но вдруг – перекрёсток. И влажной мимозы дурманУдарил в лицо, как нежданный, случайный прибой.И выплеснув свет в его ритмичный туман,Вектор чертя, за которым непросто остаться собой.Он поднял глаза. И в пространстве, где замер поток,Где шум мегаполиса вдруг – абсолютно затих,Он увидел её – как живой, ярко – красный цветок,Как первый, случайный и дерзкий в тетради стих.

Глава 3

Яблоко ударилось об асфальт. Звук был коротким и сухим, почти неразличимым за шумом улицы. Оно покатилось по неровной плитке, подпрыгивая на стыках, и остановилось, упершись в рант его тяжелого ботинка. Красное на сером. Глянцевое на матовом. Он не шелохнулся. Его правая рука все так же сжимала бумажный стакан с дымящимся кофе, а в левом кармане дизайнерских брюк-карго, чуть выше колена, он чувствовал вибрацию телефона – кто-то из офиса настойчиво пытался прорваться сквозь это внезапное оцепенение. Но его взгляд уже был пригвождён к ней. Что-то резко выхватило его из привычного ритма дня. Это была не вспышка молнии, скорее ощущение медленного, тяжелого оползня внутри. Стакан с кофе в руке едва заметно дрогнул, и на коричневой поверхности напитка пошли тонкие, как волосок, концентрические круги. Медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, он оторвал взглчд от яблока на асфальте и посмотрел на его растерянную хозяйку. Она стояла в пяти шагах, нелепо застыв с полуоткрытым ртом. Из-под распахнутой куртки виднелась тонкая шея и худющее, с торчащими из под короткого топа ребрами, тело девушки – подростка. Грудь незнакомки вздымалась в ритм частого дыхания. От неё пахло дождем, недорогим мылом и мимозой, которую она видимо, только что задела плечом,споткнувшись у цветочного киоска. Их взгляды встретились. И они так и стояли смотря в глаза друг другу. Наверное целую минуту. Просто два человека, которые шли каждый в своем напраалении и вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие. Он почувствовал, как в кончиках пальцев, сжимающих стакан, начинает колоть иголками – так бывает, когда отлежишь руку, и в нее возвращается кровь. В это мгновение мир, который встал на паузу минуту назад, снова начал своё движение. Вокруг них снова потекли потоки людей, кто-то задел его плечом, пробормотав извинение, где-то надсадно заскрипели тормоза автобуса.

– Простите… – голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто он не говорил несколько дней. – Я… кажется, я испугал вас.

Он сам не понимал, за что извиняется, ведь это она налетела на него. Но чувство вины было необъяснимым, словно он.,стальным вектором своего пути, случайно задел и сломал что-то очень хрупкое.

– Нет-нет, это я… я такая неуклюжая, – она судорожно выдохнула, смущенно поправляя выбившуюся прядь волос. – Я просто засмотрелась на цветы, там такая мимоза… и вот… яблоко. Извините, я, нехотела вас потревожить.

Он медленно, стараясь не расплескать кофе, присел, чтобы поднять её потерю. Но, коснувшись пальцами до ярко красного плода, замер. Яблоко, ударившись о край бордюра, треснуло, и в рваную ранку мгновенно набилась серая городская пыль вперемешку с песком. Оно было безнадежно испорчено.

– Всё… – он запнулся, – Его уже нельзя есть. Жалко. Наверное вкусное было.

Он так и сидел на корточках , глядя на её ноги. Прямо перед его глазами, на её правом кроссовке, шнурок развязался и лежал в пыли длинной, мокрой змейкой.

– Послушай, – он поднял на неё взгляд снизу вверх, и его серьезное лицо вдруг смягчилось. – У тебя шнурок развязался. Наступишь на него в этой толпе – и точно упадёшь . Только уже всерьез.

Она глянула вниз и еще сильнее покраснела, неловко переступив с ноги на ногу. Попыталась наклониться сама, но громоздкий рюкзак за плечами неудобно пополз на бок, едва не сбив её с ног.

– Давайте я, – он решительно поставил стакан с кофе прямо на тротуарную плитку. – Я завяжу как следует, чтобы точно больше не развязался.

Его большие, уверенные пальцы подхватили мокрые тесемки. Он чувствовал, как она едва заметно дрожит. Прохожие начали их обтекать, словно островок в реке. Он затянул петли, проверил крепость узла и поднялся, слегка потирая колено.

– Ну вот. Теперь порядок.

– Спасибо большое… – она смотрела на него, и в её глазах была смесь благодарности и искреннего недоумения. Ему на секунду захотелось что-то еще сказать, задержать её. – Вы добрый.

– Да что ты, просто… так безопаснее, – он криво усмехнулся, подбирая свой стакан. – Береги себя. И смотри под ноги.

Они разошлись. Он сделал несколько шагов, чувствуя, как телефон в кармане буквально разрывается от пропущенных звонков . Она побежала в сторону метро, придерживая рюкзак.

Оба оглянулись одновременно. Всего на долю секунды. На расстоянии двадцати метров их взгляды снова встретились в этой серой массе людей, но город уже выстроил между ними стену из автобусов и случайных прохожих. Внутри у него осталось Яблоко ударилось об асфальт. Звук был коротким и сухим, почти неразличимым за шумом улицы. Оно покатилось по неровной плитке, подпрыгивая на стыках, и остановилось, упершись в рант его тяжелого ботинка. Красное на сером. Глянцевое на матовом. Он не шелохнулся. Его правая рука все так же сжимала бумажный стакан с дымящимся кофе, а в левом кармане дизайнерских брюк-карго, чуть выше колена, он чувствовал вибрацию телефона – кто-то из офиса настойчиво пытался прорваться сквозь это внезапное оцепенение. Но его взгляд уже был пригвождён к ней. Что-то резко выхватило его из привычного ритма дня. Это была не вспышка молнии, скорее ощущение медленного, тяжелого оползня внутри. Стакан с кофе в руке едва заметно дрогнул, и на коричневой поверхности напитка пошли тонкие, как волосок, концентрические круги. Медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, он оторвал взглчд от яблока на асфальте и посмотрел на его растерянную хозяйку. Она стояла в пяти шагах, нелепо застыв с полуоткрытым ртом. Из-под распахнутой куртки виднелась тонкая шея и худющее, с торчащими из под короткого топа ребрами, тело девушки – подростка. Грудь незнакомки вздымалась в ритм частого дыхания. От неё пахло дождем, недорогим мылом и мимозой, которую она видимо, только что задела плечом,споткнувшись у цветочного киоска. Их взгляды встретились. И они так и стояли смотря в глаза друг другу. Наверное целую минуту. Просто два человека, которые шли каждый в своем напраалении и вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие. Он почувствовал, как в кончиках пальцев, сжимающих стакан, начинает колоть иголками – так бывает, когда отлежишь руку, и в нее возвращается кровь. В это мгновение мир, который встал на паузу минуту назад, снова начал своё движение. Вокруг них снова потекли потоки людей, кто-то задел его плечом, пробормотав извинение, где-то надсадно заскрипели тормоза автобуса.

– Простите… – голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто он не говорил несколько дней. – Я… кажется, я испугал вас.

Он сам не понимал, за что извиняется, ведь это она налетела на него. Но чувство вины было необъяснимым, словно он.,стальным вектором своего пути, случайно задел и сломал что-то очень хрупкое.

– Нет-нет, это я… я такая неуклюжая, – она судорожно выдохнула, смущенно поправляя выбившуюся прядь волос. – Я просто засмотрелась на цветы, там такая мимоза… и вот… яблоко. Извините, я, нехотела вас потревожить.

Он медленно, стараясь не расплескать кофе, присел, чтобы поднять её потерю. Но, коснувшись пальцами до ярко красного плода, замер. Яблоко, ударившись о край бордюра, треснуло, и в рваную ранку мгновенно набилась серая городская пыль вперемешку с песком. Оно было безнадежно испорчено.

– Всё… – он запнулся, – Его уже нельзя есть. Жалко. Наверное вкусное было.

Он так и сидел на корточках , глядя на её ноги. Прямо перед его глазами, на её правом кроссовке, шнурок развязался и лежал в пыли длинной, мокрой змейкой.

– Послушай, – он поднял на неё взгляд снизу вверх, и его серьезное лицо вдруг смягчилось. – У тебя шнурок развязался. Наступишь на него в этой толпе – и точно упадёшь . Только уже всерьез.

Она глянула вниз и еще сильнее покраснела, неловко переступив с ноги на ногу. Попыталась наклониться сама, но громоздкий рюкзак за плечами неудобно пополз на бок, едва не сбив её с ног.

– Давайте я, – он решительно поставил стакан с кофе прямо на тротуарную плитку. – Я завяжу как следует, чтобы точно больше не развязался.

Его большие, уверенные пальцы подхватили мокрые тесемки. Он чувствовал, как она едва заметно дрожит. Прохожие начали их обтекать, словно островок в реке. Он затянул петли, проверил крепость узла и поднялся, слегка потирая колено.

– Ну вот. Теперь порядок.

– Спасибо большое… – она смотрела на него, и в её глазах была смесь благодарности и искреннего недоумения. Ему на секунду захотелось что-то еще сказать, задержать её. – Вы добрый.

– Да что ты, просто… так безопаснее, – он криво усмехнулся, подбирая свой стакан. – Береги себя. И смотри под ноги.

Они разошлись. Он сделал несколько шагов, чувствуя, как телефон в кармане буквально разрывается от пропущенных звонков . Она побежала в сторону метро, придерживая рюкзак.

Оба оглянулись одновременно. Всего на долю секунды. На расстоянии двадцати метров их взгляды снова встретились в этой серой массе людей, но город уже выстроил между ними стену из автобусов и случайных прохожих. Внутри у него осталось странное, тягучее чувство – щемящая пустота, как будто он только что своими руками завязал узел на чем-то, что теперь будет тянуть его назад. странное, тягучее чувство – щемящая пустота, как будто он только что своими руками завязал узел на чем-то, что теперь будет тянуть его назад.

Глава 4

Офис встретил Максима привычным, едва слышным гулом приточно-вытяжной вентиляции. Стеклянная дверь на сорок втором этаже бесшумно сомкнулась, отсекая звуки проспекта. Он шёл по коридору, мимо панорамных окон, его кожаная куртка как то не особо вписывалась в дресс- код офиса,выглядела каким то грузным темным пятном, среди этих белых рубашек и накрахмаленных воротничков.– Максим Сергеевич! – окликнул его голос из-за спины.Он вздрогнул. Голос принадлежал Олегу, его первому заму, человеку с цепким взглядом и безупречной памятью на цифры. Олег догнал его у лифтов, на ходу листая планшет.– Максим Сергеевич, вы где были? Я вам трижды звонил. У нас через десять минут конференц-связь с Лондоном по логистике. Вы же сами просили подготовить сводки по убыткам.Максим посмотрел на Олега. На его гладкое, выбритое лицо, на безупречный узел галстука. Ещё час назад он сам был таким же – сжатым, эффективным, готовым к «бою» за доли процента маржинальности. Но сейчас слова Олега почему – то показались ему набором пустых звуков. «Логистика», «убытки», «Лондон»…– Да, Олег. Я помню. Дай мне пять минут.Он зашёл в свой кабинет. Огромный стол, два монитора, вид на город, который сверху казался нарисованным. Максим сел в кресло и и развернувшись к окну уставился на в хмурое небо. Он почувствовал, как в груди что то заныло, навалилось какое то щемящее чувство. Наверное нужно побольше отдыхать и меньше пить крепкий кофе… Конференц-связь прошла как в тумане. Максим сидел в наушниках, слушал сухой британский акцент и видел на экране графики, которые ползли вверх и вниз. Он кивал в нужных местах, вставлял свои «it’s a crucial point» и «we should reconsider», но его взгляд то и дело уплывал к окну. Там, далеко внизу, где-то в этой ртутной массе машин и людей, шла Она. С рюкзаком, в поношенных кедах… – Максим Сергеевич? – голос в наушниках стал настойчивым. – Вы считаете, что этот вектор развития оптимален?– Да, – бросил он, даже не глядя на слайд. – Оптимален.Вторник и среда стали настоящей пыткой. Он стал замечать, что сложно сосредоточить внимание, поведение стало «рассеянным». Его начальник, генеральный директор, на пятиминутке внимательно посмотрел на Максима:– Сергеич, ты что, влюбился или переработал? Сводка по третьему кварталу лежит у тебя на почте со вчерашнего дня. Ты её даже не открывал.– Открою, – коротко ответил Максим.Вечером он вернулся в свою квартиру. Две комнаты, минимализм, всё функционально и дорого. Раньше он гордился этой пустотой – она не отвлекала от мыслей о карьере. Теперь она его подавляла,подчеркивая одиночество. Он включил свет на кухне, налил воды и замер, глядя на свое отражение в темном стекле окна. В тридцать пять лет он вдруг понял, что его безапречный план жизни, в который он так старательно заносил свои победы, – это просто никчемная бумага. А настоящая жизнь там, у киоска, в разбитом яблоке и развязанном шнурке.Он подошел к шкафу, достал кроссовки , в которых ходил в спортзал, и долго смотрел на шнурки. Дикость. Глупость. Он, топ-менеджер крупной компании, стоит посреди ночи и думает о девчонке, чьего имени он даже не знает.В четверг он не выдержал. Прямо в разгар рабочего дня, отменив встречу по маркетингу, он вышел из офиса.– Вы куда, Максим Сергеевич? – окликнула в след секретарша.– На встречу, – бросил он.Он поехал на тот самый перекрёсток. Он простоял там два часа, выпив три стакана такого же кофе. Он вглядывался в каждое лицо, в каждый рюкзак, в каждую девчонку в распахнутой куртке. Мир вокруг него жил своим ритмом, люди текли мимо, обтекая его, как неподвижный камень в реке. Её не было.В пятницу вечером он сидел в баре с коллегами. Они шутили, обсуждали новые модели авто и предстоящий отпуск в горах. Максим молчал. Он чувствовал свою отчужденность,абсолютную потерю интереса к беседе. Каждый раз, когда открывалась дверь бара, он вздрагивал, надеясь увидеть тот самый «ярко-красный цветок».Суббота и воскресенье прошли в лихорадке. Он объездил все окрестные кварталы, заходил в кафе, в книжные магазины, в парки. Он искал запах мимозы и дождя. Его охватила тихая одержимость. Он начал понимать: если он её не найдет, его старый мир окончательно превратится склеп, могилу, с отсутствием воздуха и света. В воскресенье вечером он снова сел за рабочий стол дома. Планшет светился, напоминая о завтрашних делах. Максим посмотрел на экран, и вдруг понял: завтра он не пойдет в офис. Завтра он начнет настоящий поиск.

Глава 5

Максим проснулся в шесть утра. Тишина в квартире давила невыносимой, физически ощутимой тяжестью. Он открыл гардеробную, отодвинул в сторону привычный костюм-тройку. Достал старую штормовку, джинсы и кроссовки. В зеркале на него смотрел мужчина, чьи глаза за прошедшие семь дней превратились из холодных сканеров в глубокие колодцы… Он приехал на тот самый перекрёсток, когда город ещё только выкашливал из себя утренний туман. Киоск был закрыт, и за грязным стеклом увядали вчерашние цветы. Максим остановилсяна том месте, где его ботинок коснулся яблока. Он стоял час, два, три. Он фиксировал каждое движение: вот прошла женщина с собакой, вот стайка студентов, вот курьер на электровелосипеде… Её не было.Во вторник он включил «ресурс». В контексте своей работы, он знал, что информация – это нефть. Он зашёл в ту самую кофейню, где брал стакан кофе в прошлый понедельник.– Девушка… – он обратился к баристе, – неделю назад здесь была девчонка. Рыжая, в распахнутой куртке, с рюкзаком. Покупала яблоки или кофе?Бариста, замученная утренним потоком, мазнула по нему равнодушным взглядом:– Мужчина, у нас тут сотни таких. Яблоки мы не продаем.Максим вышел на улицу, сжимая кулаки. Город издевался над ним своей анонимностью. Он начал обходить окрестные дворы, заглядывая в окна первых этажей, в подворотни, в маленькие скверы. Он искал зацепку, любую деталь – может, похожий рюкзак на скамейке или запах того самого недорогого мыла… В среду его накрыло отчаяние. Он сидел в машине, глядя, как дворники смахивают с лобового стекла мелкую, едкую изморозь. В кармане вибрировал телефон – Олег, замы, секретари… В четверг он совершил безумство. Он нанял частника, спеца по камерам.– Мне нужно лицо. Перекрёсток Садовой и Лесной, понедельник, 9:15 утра, – Максим выложил на стол пачку купюр, которые для него были пылью, а для спеца – годовым доходом.– Сделаем, Максим Сергеич. Но там слепая зона у киоска, сразу предупреждаю.Через пять часов он смотрел на зернистое, серое изображение на мониторе. Вот он сам – выходит из кофейни. Вот она – мелькает размытым пятном, почти призраком. Лица не видно, только силуэт, взмах волос и то самое движение, когда она спотыкается. Она уходит в сторону метро «Спортивная».Пятница прошла в метро. Максим переходил с ветки на ветку, всматриваясь в эскалаторы, в вагоны, в бесконечные ряды лиц, которые сливались в одну серую полосу. Он чувствовал себя сумасшедшим. Вечером он сидел на лавке у входа в метро, и мимо него проносились тысячи целеустремленных людей, каждый из которых знал, куда идет. А он – нет… Суббота. Город затих, присыпанный мелким снегом, который сразу таял, превращаясь в грязь. Максим шёл по набережной, далеко от того перекрёстка. Он уже почти сдался. Он думал о том, что завтра придётся всё же вернуться в офис, надеть маску Максима Сергеевича и сделать вид, что этого срыва никогда не было.Он зашёл в маленькую кондитерскую, чтобы просто согреться. Запах корицы и ванили наполнял помещение уютом. Он взял чай, сел у окна.И в этот момент дверь открылась.Колокольчик над входом звякнул, и в помещение ворвался холодный воздух, запах мокрой шерсти и… что то едва уловимо знакомое. Он не обернулся сразу. Он замер, боясь, что это очередной фантом его воспаленного мозга. Но потом он услышал голос:– Можно мне, пожалуйста, торт с малиной? Маленький кусочек.Это был её голос. Живой, тихий и пахнущий газировкой и юностью. Максим медленно повернул голову.Она стояла у стойки. Та же распахнутая куртка, тот же рюкзак, но на шее – яркий синий шарф. Она была бледнее, чем в прошлый раз, и её худая фигура в свитере казалась ещё более беззащитной. Она расплачивалась, копаясь в карманах в поисках мелочи, она была в тех же кедах, которые он завязывал неделю назад.Его пульс, до этого, ровный и трезвый, сорвался в бешеный галоп. Она и Он снова оказались в одном поле. Казалось снова, что пространство между ними задрожало.

Глава 6

Максим сжал в ладонях пустой бумажный стакан так, что картон жалобно хрустнул. Он вдруг ощутил, что у него дрожат пальцы – глупо, по-детски, как у мальчишки-подростка, прогуливающего уроки.Она расплатилась, подхватила картонную коробочку с куском малинового торта и уже повернулась к выходу, наматывая на руку длинный, вызывающе синий шарф, когда он поднялся.– Постойте… – голос его прозвучал хрипло, ломая уютную тишину кафе.Она вздрогнула и резко обернулась. Огромные глаза, цвета крепко заваренного чая, расширились. Узнавание отразилось в них мгновенно – яркое, как короткое замыкание. Она нелепо застыла, прижимая торт к груди.– Ой… Это вы. Тот самый… со шнурком, – она вдруг рассмеялась, и этот звук, живой и дребезжащий, как разбитое стекло, заполнил пространство. – А я уже думала что, не приснился ли мне тот перекресток.Там все было очень быстро, на бегу, как будто в тумане. Вы… вы здесь живете?—Нет, я тебя искал, – коротко ответил Максим, отодвигая стул. – Садись. Пожалуйста. Я возьму тебе чай. Или кофе?Она помедлила секунду, глядя на его серьезное, чуть осунувшееся лицо, и кивнула. Сбросила на пол тяжелый рюкзак, из которого торчал край какой-то затрепанной книги, и села напротив. Максим принес две большие чашки чая с бергамотом. Пар поднимался над ними ленивыми завитками, создавая пространство, за которым всё перестало существовать. Город, дождь, люди… – Меня Вероника зовут. Ника, – она заговорила быстро, захлебываясь словами, словно боялась, что он сейчас встанет и уйдет. – Мне двадцать один. Я из Нижнего Новгорода, знаете, где это? Папа у меня – инженер, мама – врач, они спят и видят, как я получу «настоящую профессию». А я… я сбежала.Она сделала глоток, обжигаясь, и смешно сморщила нос. В этой мимике было столько жизни, что Максим поймал себя на том, что просто не может отвести глаз.– Родители оплачивают мне квартиру у метро «Спортивная» дали денег на учёбу, думали, я буду каким-нибудь менеджером, как вы… – она мельком взглянула на его кожаную куртку и дорогие часы. – А я в ГИТИС поступила. Третий курс, актерский. Представляете? Мастер говорит, что у меня «амплуа героини с девектом». Наверное, из-за того, что я вечно спотыкаюсь на ровном месте.Максим слушал её, и серый бетон его сознания начал крошиться. Она болтала без умолку: о Нижнем, где откосы над Волгой пахнут арбузами в августе, о злом преподавателе по сценической речи, о том, что Москва – это огромный, дикий зверь, которого она пытается приручить яблоками и малиновыми тортами.– Я ведь в тот понедельник на репетицию опаздывала, – она улыбнулась, и на щеке появилась крохотная ямочка. – Мы «Чайку» ставим, я – Нина Заречная. И когда я на вас налетела, мне показалось, что это… ну, знаете, как ремарка в пьесе. «Входит человек из другой жизни».Они вышли из кафе спустя час. Максим шел рядом, подстраиваясь под её неровный, порывистый шаг. Вероника не затыкалась ни на минуту: она цитировала Брэдбери, ей очень понравился рассказ "Вино из одуванчиков"рассказывала о своих друзьях-актерах, которые живут впятером в одной комнате и едят «доширак», но при этом обсуждают Станиславского до хрипоты.– Посмотрите на эти дома! – она взмахнула рукой, едва не задев прохожего. – Они такие старые. Вон там, на третьем этаже, видите лепнину? Там наверняка жила какая-нибудь балерина, которая прятала письма в камине…Она жестикулировала, её шарф развевался на ветру синим знаменем. Максим смотрел на её профиль, на капельку дождя, застрявшую на реснице, и чувствовал, как вектор его жизни – жесткий, стальной, деловой – окончательно скручивается в спираль. – А вы? Почему вы молчите? – она вдруг остановилась и заглянула ему в глаза. – Вы всё время такой… закрытый ?– Я просто слушаю, Ника, – тихо ответил он. – Я слышал никого, такого живого как ты, лет десять наверное .Они подошли к её дому – сталинке с тяжелыми дверями и запахом старого дерева в подъезде. Вероника замялась, переступая с ноги на ногу в своих кедах, где всё так же надежно держался его узел.– Спасибо за чай. И за то, что… ну, нашли меня. Хотя это выглядит очень странно, но я правда рада нашей встрече. Она протянула ему руку – тонкую, замерзшую на мартовском ветру. Он коснулся её пальцев, и ему показалось, что по его телу прошел разряд электричества.

Глава 7

Утро просочилось в её комнату тягучим, медовым светом, осторожно ощупывая пыльный паркет и груды разбросанных сценариев. Вероника проснулась не от звука, а от какого то внутреннего толчка —внутри неё ворочалась жизнь , требуя выхода. Она откинула одеяло, обнажив бледные, бесконечно длинные ноги, и несколько секунд просто смотрела, как солнечный луч подсвечивает её кожу.В ванной было тесно, пахло мокрым кафелем и зубной пастой. Вероника включила душ, дождалась, пока вода пойдет по-настоящему горячей, и шагнула в облако пара. Струи упруго били по острым плечам, скатывались по позвоночнику, и она замерла, подставив лицо под поток. Взяв мочалку, она сильно, до красноты, принялась намыливать себя. Ей нравилось это ощущение, когда пена – густая, пахнущая кислым зеленым яблоком – сползала по её худому, почти мальчишескому телу. Она провела рукой по маленькой груди, касаясь пухлых, торчащих сосков, которые от горячей воды стали совсем чувствительными и будто еще больше выпятились. Она намыливала свои худющие ребра, чувствуя каждый промежуток между ними, и коленки, которые всегда казались ей слишком острыми, нелепыми, мешающими нормальной походке.Выйдя из ванной, Вероника не стала вытираться – капли воды холодили кожу, заставив её кожу покрыться мелкими мурашками. Она встала перед огромным зеркалом в комнате, тяжело дыша и глядя на свое отражение с той беспощадной критичностью, на которую только была способна. Она повернулась боком, выпятив живот, потом втянула его так, что ребра стали похожи на стиральную доску.– Ну вот что это? – прошептала она своему отражению, обхватив ладошками свою маленькую, грудь с этими дурацкими, торчащими сосками. – Хоть бы на размер больше… Вон у Таньки с четвертого курса – там да, там формы, там всё колышется, когда она по сцене идет. А я? Она с досадой хлопнула себя по бедрам. Ноги казались ей бесконечными палками, между которыми, как ей казалось, мог пролететь самолет. Она приподнялась на цыпочки, разглядывая изгиб голени, и скорчила гримасу. Но в глубине этого недовольства всё равно жило какое-то странное упоение своей хрупкостью. Она ведь была настоящей. Не выдуманной, не глянцевой – а вот такой, угловатой, с царапиной на щиколотке и горящими глазами. Внезапно, поддавшись какому-то внутреннему ритму, она начала танцевать – без музыки, в тишине ванной. Это были рваные, почти конвульсивные движения: взмах рук, прогиб в пояснице, резкий поворот. Она видела в зеркале свои ключицы, похожие на крылья пойманной птицы, и подмигнула своему отражению. Бросив случайный взгляд на часы, она поняла, что время начинает утекать сквозь пальцы. Схватив с кресла короткий черный топ, Вероника натянула его через голову. Тонкие бретельки подчеркнули худобу ключиц, а полоска открытого живота над бедрами добавила того самого подросткового вызова. Босиком, шлепая пятками по паркету, она унеслась на кухню.Турка на плите зафыркала, выплескивая коричневую пену. Вероника схватила её, обжигаясь, и налила кофе в свою любимую щербатую глиняную кружку. Она села на подоконник, поджав под себя одну ногу, и стала жадно пить обжигающую горечь. За окном, внизу, Москва уже не просто гудела – она ревела. Вероника смотрела на этот железный поток машин и чувствовала, как внутри неё все скручиваетсяв пружину. Она поправила лямку топа, и вдруг замерла, поймав свое отражение в темном стекле окна. В этом ракурсе, с взъерошенными после душа волосами , она показалась себе какой то незнакомой… интересной. Другой.Она быстро натянула джинсы, застегнула их, не втягивая живот, и впрыгнула в кеды. Набросила куртку, схватила рюкзак и вылетела в подъезд.Ступеньки летели под ноги. Прыжок через три, пролет, еще прыжок. Она выскочила на улицу, где осенний ветер сразу хлестнул её по лицу холодом. На остановке она стояла, переминаясь с ноги на ногу, то и дело поправляя рюкзак.– Ну где этот троллейбус? Где он, черт возьми?! – она почти физически ощущала, как ГИТИС уже пульсирует там, за поворотом. Она переживала за каждую минуту – не потому что боялась опоздать, а потому что её распирало от желания поскорее оказаться в той пыли, среди тех людей.

Глава 8

Троллейбус наконец вынырнул из-за поворота, грузный и неповоротливый. Внутри было душно. Она втиснулась между полным мужчиной, пахнущим старой кожей, и женщиной в строгом пальто, которая с неодобрением разглядывала её открытый живот. Вероника чувствовала это осуждение и кожей, и ловила от этого странный кайф. Ей нравилось быть раздражающей. Слишком громкой, слишком живой, слишком настоящей для этого сонного вагона.В Собиновском переулке её уже ждала Лерка. Та стояла у входа в ГИТИС, яростно потроша пачку тонких сигарет.– Заречная! Ты издеваешься? Пять минут до прогона! – Лерка схватила её за плечо, и Вероника почувствовала запах её мятной жвачки. – Ты видела, на чём Артем приехал? На новом «Порше», и в кашемировом пальто… От него сегодня прямо пахнет тестостероном. Мне кажется, у него на тебя сегодня планы, Ника.– А у меня на него нет , Лер, – Ника рассмеялась, закидывая рюкзак на плечо. – Нам сегодня сцену вскрывать, а не на машинах кататься.В репетиционном зале пахло мастикой и пылью. Маэстро сидел в первом ряду, сложив на коленях узловатые, старческие руки.– Ну, и где наши герои? – проскрипел он, поправляя очки. – Вероника, на сцену. Артем, хватит любоваться собой в витринах, работаем!Артем вышел из тени кулис. Он был вызывающе хорош. Дорогой серый джемпер подчеркивал разворот плеч, а его движения были столь уверенными, что казалось, будто он владеет не только этой сценой, а всем театром. Он подошел к Веронике почти вплотную. От него пахло сандалом и успехом – тем запахом, который обычно парализует волю. – Ты сегодня какая-то загадочно- манящая, Ника, – Артем понизил голос, и его рука легла ей на талию, там, где кожа была теплой и открытой. – Тебе не холодно?– На сцене мне всегда жарко, Тём, – она не отстранилась, глядя ему прямо в глаза. Это была их привычная игра – лояльность, граничащая с вызовом.– Ты знаешь, что я вчера не спал? – он придвинулся еще ближе, его губы были почти у её уха. – Всё думал о твоем четвертом акте. И о том, что после него мы поедем в «Маяк». Мои предки в Тоскане, дом пуст, вино в погребе заждалось. Хватит тебе бегать от меня, Ника. Ты же видишь, как я по тебе соскучился. Это не просто влечение, это… неизбежность.– Неизбежность – это когда наступает зима, Артем, – она улыбнулась, и её пальцы коснулись его ладони, мягко, но твердо убирая её с талии. – А мы сейчас в октябре. Давай, Треплев, порази меня своей любовью, если сможешь.Репетиция началась. И это был не просто прогон – это была аннигиляция. Артем играл так, словно от этого зависела его жизнь. Он бросался к ней, он хватал её за руки, его пальцы впивались в её плечи, и в этом было столько реального, физического желания, что Лерка за кулисами непроизвольно прикусила губу. Он хотел обладать ею прямо здесь, под пыльными софитами, и эта энергия делала его Треплева предельно живым.А Вероника… она летала. Её синий шарф метался за ней, как шлейф кометы. Она не чувствовала боли от его хватки, она чувствовала драйв.– Я – чайка… Нет, не то… Я актриса! – её голос сорвался на высокой ноте, и она упала на колени, тяжело дыша.Маэстро молчал. Он медленно поднялся, почесывая грудь под серым кардиганом.– Хорошо… – тихо сказал он. – Уходите все. На сегодня хватит. Артем, Вероника… вы сегодня меня удивили.Артем подошел к ней, когда она собирала вещи. Он был бледным, пот катился по его вискам.– Это было на грани, Ника. Ты… ты понимаешь, что ты со мной делаешь? – он схватил её за локоть, и в его взгляде была такая жажда, что пространство вокруг них снова стало вязким. – Поехали со мной. Прямо сейчас.– Нет, Артем, – она посмотрела на него каким – то странным, почти отрешенным взглядом. – Я сейчас хочу только одного. Побыть в тишине. Тяжелая дубовая дверь ГИТИСа захлопнулась за спиной с глухим, окончательным вздохом, отрезая запах грима и крики Маэстро. Вероника стояла на верхнем пролете крыльца, кутаясь в свой синий шарф, который к окончанию дня стал колючим и тяжелым. Сумерки в Собиновском были густыми, как кисель, и пахли талым снегом и чужими духами.– Ника! Ну ты даешь, – Лерка догнала её на ступенях, на ходу застегивая пальто и отчаянно пытаясь попасть сигаретой в рот. – Ты видела лицо Артема на поклоне? Он же тебя взглядом раздеть пытался прямо перед Маэстро. Слушай, он реально на измене. Спрашивал меня, не видела ли я тебя с кем-то в последнее время.Вероника чуть повела плечом, глядя куда-то поверх Леркиной головы, на облупленный козырек соседнего дома.– Передай ему, что он слишком много хочет знать, Лер. Ни к чему меня под ногами путаться.– Ой, всё, опять включила акриссу, – Лерка выпустила струю дыма, которая тут же растаяла в холодном воздухе. – Пошли с нами в «Пропку»? Ребята уже там. Посидим, опрокинем пару бутылок пива, обсудим сегодняшний день. Ты реально сегодня фонила как неисправный реактор.– Не, Лер. Не сегодня. Я… я устала, – Вероника натянула шарф до самого носа, так что остались только глаза – темные, с расширенными зрачками. – Хочу пешком до метро.Она сбежала по ступеням, не дожидаясь ответа. Лерка что-то крикнула вдогонку, но Ника уже не слышала. Она шла по переулкам, и каждый шаг отдавался в висках странным, ритмичным гулом. Москва вокруг была взбудоражена: люди бежали мимо, задевая её плечами, машины брызгали грязью из-под колес, неоновые вывески мигали, как нервный тик огромного города.Она зашла в метро. Эскалатор спустил ее в недра земли. В вагоне было тесно. Её прижали к двери, и она видела в черном стекле туннеля своё отражение – бледная девчонка с рыжим гнездом на голове и глазами, в которых застыла, какаято непонятная ей самой, печаль. Рядом два студента из Бауманки яростно спорили о сопромате, размахивая чертежами, а пожилая женщина в углу сосредоточенно чистила апельсин. Запах цедры вдруг смешался с фантомным запахом горького кофе.Ника закрыла глаза. Ей казалось, что она всё еще на сцене, но сцена стала бесконечной, и партнер по ней где-то потерялся в толпе. «Что со мной не так ?» – подумала она. На Спортивной она вышла в холодный мрак. Зашла в «Пятерочку», долго стояла перед полкой с молочкой, бездумно глядя на ценники. Купила кефир. Кассирша, усталая женщина с размазанной тушью, хмуро пробила пакет.– Пакет нужен? – буркнула она.– Нет, спасибо, – Вероника попыталась улыбнуться, но губы не слушались, они стали как деревянные.Дома тишина встретила её как засада. Она не стала включать свет в прихожей, скинула кеды в угол. Прошла на кухню, села на подоконник, подтянув колени. Кефир был ледяным, он обжигал горло, но Вероника пила его жадно, глядя на пустые пути Лужников.И вот здесь, в этом темно-синем сумраке, её накрыло окончательно. Это было не томление из дешевого романа. Это было ощущение вакуума. Как будто кто-то выкачал из комнаты весь смысл, оставив только стены и этот пакет кефира.Она вспомнила лицо Максима. «Кто ты?..» – прошептала она в холодное стекло.Одиночество в этот осенний вечер было осязаемым, как пыль на подоконнике. Оно пахло старым деревом и холодом позднего октября. Ей вдруг показалось, что все эти её ГИТИСовские страсти, Артем с его Порше, Маэстро с его Чайкой – всё это ненастоящее, белый шум . А тишина – вот она. И в этой тишине живет одинокая девушка Ника. Вероника сползла с подоконника, чувствуя, как затекли ноги. В комнате она разделась, швырнув вещи на стул, и нырнула под одеяло. Она свернулась калачиком, пытаясь согреться, но холод шел изнутри.

Глава 9

Максим сидел в своем кресле из кожи антрацитового цвета и смотрел на панораму Москвы, которая отсюда, с высоты сорок второго этажа, казалась детально прорисованным, но совершенно безжизненным макетом. Солнце, отражаясь от соседних башен Сити, било в панорамное стекло, вытравливая на ковролине ровные, хирургически точные полосы света. В кабинете стоял запах дорогого антисептика, свежесваренного эспрессо и особого, едва уловимого аромата озона, который всегда сопровождает работу мощных серверов.Дверь бесшумно скользнула в сторону. Вошла Элеонора.Она была не просто секретаршей. Элеонора была «Золотым стандартом» компании: тридцать два года, холодная, отстраненная красота фарфоровой куклы и глаза, в которых застыл лед пятилетнего опыта работы в высшем эшелоне. На ней был жемчужно-серый костюм от Max Mara, сидевший так безупречно, что казался второй кожей. Она поставила на стол Максима чашку кофе – без единого звука, с точностью сапера.– Максим Сергеевич, вы не просмотрели отчет по слиянию с «Норд-Групп»? – голос её был ровным, но в нем вибрировала та самая нотка интимности, которую понимали только они вдвоем.Максим поднял глаза. Элеонора была его «тихой гаванью» последние полгода. Их роман был таким же функциональным, как этот кабинет: быстрые встречи в отелях, смс, минимум обязательств. Но сегодня… Сегодня он смотрел на её безупречно накрашенные губы и чувствовал только холодную апатию.– Позже, Эля. Оставь.Она не ушла. Она подошла ближе, и он почувствовал аромат её парфюма – «Molecule», запах чистоты и пустоты. Она положила ладонь на его плечо, и её пальцы – с идеальным, нежно-розовым маникюром – чуть сжались.– Ты сам не свой с понедельника, Макс. Что происходит? Ты даже не заметил, что я сменила прическу.Он не ответил. Он думал о том, что Элеонора – жена его первого зама, Олега. Того Олега, который сейчас, в соседнем кабинете, яростно вгрызался в цифры «Норд-Групп». Олег был фанатиком порядка, человеком, который застегивал пиджак даже во время обеда в одиночестве. Их треугольник был частью системы – опасной, но стабильной. До этого понедельника.– Олег спрашивал, почему ты отменил встречу с юристами, – прошептала Элеонора, склонившись так низко, что её волосы коснулись его щеки. – Он нервничает. А когда он нервничает, он начинает копаться там, где не следует.– Пусть , – бросил Максим, отстраняясь. – Мне всё равно, Эля.Она выпрямилась, и её лицо на мгновение исказила гримаса недоумения. Она привыкла, что Максим – это скала, это вектор, направленный только вверх. А сейчас перед ней сидел мужчина, чьи глаза были подернуты странной, пугающей дымкой.– Ты ведешь себя странно, – Элеонора поправила юбку. – Как будто ты…Словно тебя здесь нет. Максим включил монитор. Входящая почта ломилась от сообщений: котировки, претензии, предложения. Он открыл файл с фотографиями объектов «Норд-Групп» и вдруг замер. На одном из снимков – серый бетонный склад в Подмосковье – у входа стоял какой-то огромный старый, ржавый ящик . И почему-то этот ящик напомнил ему цветочный киоск, где он впервые столкнулся с Никой…Элеонора сделала шаг вперед, и шорох её шелковых чулок в мертвой тишине кабинета прозвучал как шипение змеи. Она положила ладони на массивную столешницу из мореного дуба, медленно склоняясь к нему. Максим ни как не отреагировал. Его отстраненность была почти осязаемой, холодной, как гранитная плита. Когда она коснулась его галстука, он перехватил её руки, но не для ласки – он рывком развернул её спиной к себе.– Макс?.. – сорвалось с её губ коротким, надломленным выдохом.Он не ответил. Действуя пугающе методично, он начал освобождать её от одежды. Он оставался в своем безупречном сером пиджаке, в накрахмаленной сорочке, застегнутый на все пуговицы – забронированный и недосягаемый. Его пальцы, сухие и жесткие, расстегнули молнию на жемчужной юбке, и та соскользнула вниз, бесшумно упав на ковровое покрытие. Следом отправился жакет. Элеонора дрожала, её кожа покрылась мелкой гусиной кожей под ледяным светом офисных ламп. Когда он сорвал с неё тонкое кружево белья, оставив её совершенно нагой в центре этого стерильного, пахнущего успехом кабинета, она почувствовала себя добычей на алтаре из мореного дуба.Максим грубо толкнул её вперед. Она повалилась грудью на стол, и лакированное дерево обожгло тело холодом. Он накрыл её голову тяжелой ладонью, вминая щеку в разбросанные визитки и квартальные отчеты, лишая возможности видеть его лицо. Она стояла босиком на мягком ворсе, широко расставив ноги , её спина выгнулась дугой, подставляясь под его тяжелый свинцовый напор,всё время, пока он входил в неё – жестко, выверенно, с какой-то механической, глухой яростью – Элеонора увлеклась процессом до самозабвения. Она ловила каждый его резкий толчок, её пальцы судорожно царапали гладкий торец стола, оставляя на лаке невидимые следы. Она чувствовала грубую ткань его брюк, холодную пряжку ремня и пуговицы пиджака, которые при каждом движении впивались в её поясницу. Эта разница – её абсолютной, беззащитной наготы и его застегнутой наглухо брони – сводила её с ума. Внутри неё всё горело, она выгибалась навстречу его ритму, пытаясь достать до него, пробить эту стену льда. Она кусала губы, чтобы не закричать, и её прерывистое, жаркое дыхание оставляло мутные пятна на полированном дереве прямо под её лицом.А Максим… он был где то не здесь. Его тело работало в такт смеху Олега за стеной, мышцы на спине перекатывались под тонким хлопком сорочки, но мысли замерли в той самой точке, где асфальт чертит трассеры разметки. Он смотрел в окно на шпиль высотки и видел там не архитектуру, а черную дыру в зените. Он чувствовал её жар, её влажность, слышал, как скрипят под её телом бумаги, но это было лишь физикой трения. Он кончил с глухим, утробным рычанием, прижимая её голову к столу так сильно, что у Элеоноры потемнело в глазах. Он отстранился, Элеонора несколько секунд не могла пошевелиться. Она лежала на столе среди смятых документов, чувствуя, как внутри остывает его пульсация и как медленно возвращается гул мегаполиса за окном. Опустошение накрыло кабинет, как тяжелый, пыльный занавес.Максим отошел к бару, налил себе ледяной воды и выпил её залпом, даже не взглянув на женщину. Он поправил манжеты сорочки, проверил узел галстука. Он был всё так же безупречен, словно и не выходил из образа топ-менеджера.Элеонора медленно поднялась. Её тело ныло, на груди отпечатался острый край папки. Она подошла к его столу, взяла пачку салфеток из дорогой кожаной подставки и с каким почти автоматическим спокойствием начала вытирать бедра. Каждое её движение – наклон, взмах рукой, то, как она брезгливо отбросила использованную бумагу в корзину, – было пропитано осознанием краха. Она вытерлась досуха, стараясь не смотреть на Максима, который теперь казался ей холодным изваянием из стали.Она начала одеваться. Юбка, жакет, туфли на шпильках… Через пять минут перед ним снова стояла «золотой стандарт» компании, безупречная секретарша и верная жена Олега.– У тебя на сорочке пятно, Макс, – тихо сказала она, поправляя волосы перед зеркалом у двери. – Застегни пиджак. Олег ждет тебя в переговорной . У нас сегодня важный вечер.Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Максим остался один. Он посмотрел на стол, где среди смятых бумаг лежала забытая Элеонорой шпилька. Ему стало физически тошно.

Глава 10

Вечер стекал по стеклам витрин мутной, мазутной жижей. Максим не поехал домой. Мысль о стерильной тишине квартиры, где каждый предмет мебели кричал о его упорядоченном одиночестве, вызывала физическую тошноту. Он бросил свой мерседес на платной парковке где-то в районе Бауманской – в месте, где лоск Сити сменялся облупленной кирпичной кладкой старых заводов и дешевым неоном сомнительных заведений.Он шел пешком, подставив лицо острому октябрьскому ветру, надеясь, что холод выветрит из пор запах Элеоноры. Ноги сами привели его в подвальный бар. Внутри пахло пережаренным хмелем, сыростью и прелой кожей широких черных диванов. Полумрак, низкие своды, тяжелые дубовые столы – это заведение не было местом гламурных вечеринок с смокингами и жемчужными платьями. Максим сел у края стойки, заказав двойной бурбон без льда. Ему хотелось огня в горле, чтобы заглушить гул в голове.– Эй, шеф, подвинься, нас тут целая много! – звонкий, уверенный голос разрезал гул бара.Максим неторопливо повернул голову. На места у стойки бара ввалилась компания – те самые «хозяева жизни», которых Москва плодит в избытке. Парни в кашемировых худи, девчонки с лицами, отшлифованными фильтрами Инстаграма. Они выглядели здесь как тропические птицы в угольной шахте – слишком яркие, слишком шумные, рыщущие по злачным местам в поисках «настоящего» драйва.В центре компании выделялся один, самый шумный. Он сбросил на свободный стул дорогое пальто, оставшись в тонком джемпере, который подчеркивал его атлетичную, холеную фигуру. У него было лицо античного бога, испорченного бесконечным «можно». – Бармен, всем по шоту! За мой счет! – парень сверкнул идеально белыми зубами. – Тяжелый день, мужик? Бывает.Максим промолчал, рассматривая свой стакан. Незнакомца несло. Адреналин дня и пара коктейлей в предыдущем месте развязали ему язык. Он обернулся к своим друзьям, сверкая глазами.– Слушайте, пацаны, я сегодня на репетиции чуть не сдох. Эта Ника— это просто атомная станция. Она сегодня так «Чайку» дала, что у Маэстро челюсть упала.– Опять твоя Ника? – лениво отозвалась одна из девчонок, прикуривая тонкую сигарету. – Ты носишься с ней как с писаной торбой. Обычная рыжая девчонка из провинции.– Не обычная, – парень хищно улыбнулся. – В ней есть сок, понимаете? Дикая. Она как необъезженная кобылица. Но я её дожму. Сегодня на прогоне я её почти сломал. Еще пара дней – и я натяну её так, что она забудет про своего Станиславского. Поедем к предкам в дом, там вино, камин… Я уже чувствую, как она будет дрожать под моими руками.Максим замер. Стакан с бурбоном застыл в паре сантиметров от губ.– Тём, хорош хвастаться, – хохотнул один из друзей, хлопая парня по плечу. – Артем, ты её уже полгода дожимаешь, а она всё никак.– В этот раз дожму, – Артем самодовольно прищурился. – Она уже течёт . Я вижу, как она на меня смотрит.Незнакомец продолжал, размахивая руками, описывая её жесты, её худющие рёбра, которые так соблазнительно проступали под коротким топом, когда она тянулась за чем-то, её рыжие волосы, вечно рассыпанные по плечам. Он говорил о ней как о дорогом призе, который он вот-вот заберет.Внутри Максима что-то коротнуло. Описание было слишком точным. Слишком живым. Перед глазами всплыла Вероника – светлая, пахнущая мимозой. И этот лощеный парень рядом, смакующий детали её тела между глотками текилы. Максим понял: речь о Ней. – Тебе тоже нравятся рыжие студентки, мужик? – Артем почувствовал на себе взгляд Максима и обернулся, вызывающе приподняв бровь.Максим медленно поставил стакан на стойку. В нем проснулось холодное, расчетливое любопытство хищника, который вышел на охоту. Он чуть развернулся на стуле, сокращая дистанцию, и его лицо тронула едва заметная, вежливая улыбка.– Знаешь, – тихо сказал Максим, и его голос прозвучал удивительно спокойно. – Кажется, да. Нравятся. Расскажи подробнее… Ты сказал, она из провинции ? И что там за история с ГИТИСом? Похоже, она действительно особенная, раз ты так о ней говоришь.Артем, польщенный вниманием солидного, дорого одетого мужчины, расплылся в улыбке. Он потянулся за новым шотом, готовый выложить все детали своих похождений случайному собутыльнику, не замечая, как взгляд Максима стал прозрачным и твердым, словно лед.Артем окончательно захмелел, его лощеная маска сползла, обнажая сытое, самодовольное лицо жеребца, дорвавшегося до сочного пастбища. Он хлопнул по стойке ладонью, и лед в стаканах испуганно звякнул.– Короче, мужик, слушай сюда, – Артем обдал Максима густым перегаром текилы, вваливаясь в его личное пространство. – Эти рыжие – они только с виду недотроги. В подсобке за сценой, неделю назад… там темно было, пылища, хлам всякий старый. Я её к стене прижал, думал – ломаться будет. А она дышит мне в ухо, как загнанная. Я ей топ этот дебильный через голову рванул – лифчика нет, соски торчком, твердые. Максим сидел неподвижно, его пальцы, сжимавшие стакан, побелели, превратившись в костяные тиски.– Я её развернул к стеллажам, – Артем хохотнул, в глазах зажегся мутный, скотский азарт. – Нагнул раком, мордой в пыльные занавески. Говорю: Стой так,не дергайся! И что ты думаешь? Стоит! Она сама джинсы стянула до колен, попку ко мне оттопырила, выгнулась вся, как кошка течная. Я ей трусы в сторону оттянул, пальцами залез – а там мокро, течет всё, хлюпает. Она стонет, в кулису вцепилась, когтями ткань рвет. Я уже штаны спустил, пристроился сзади, за бедра её схватил – кожа горячая, мокрая… Она сама назад подается, просит: «Тёма, давай…»Внутри Максима что-то с хрустом лопнуло. Образ светлой девочки с яблоком, пахнущей мимозой, в одну секунду был залит этой липкой, кабацкой грязью. Он видел это: её худющюю, беззащитную наготу в пыльной темноте и этого щенка, который «нагибал» её среди театрального хлама.– Я уже почти вошел – Артем зло сплюнул, размахивая руками. – И тут, сука, Маэстро в дверь ломится! Она подпрыгнула, заметалась, шмотки свои в кучу собирает, вся красная, волосы дыбом… Если бы не этот старый хрен, я бы её там прямо в пыли и вывернул наизнанку. Она бы только спасибо сказала. Податливая, как пластилин, мужик. Любит, когда её жестко, я ж чувствую.Артем снова загоготал, оборачиваясь к своим:– Слышь, пацаны, наша «Чайка»-то – та еще шлюшка в темноте, оказывается!Максим медленно поставил стакан. Бурбон внутри него больше не грел – он жег, как кислота. Всё его офисное опустошение, вся его стерильность сорок второго этажа вдруг показались ему раем по сравнению с этим грязным подвалом. Он посмотрел на Артема – на этот «золотой стандарт» юности, который только что сожрал его надежду на что-то чистое.– Понял тебя, Артём, – Максим поднялся, и его голос был таким тихим, что компания инстинктивно притихла. – Значит, податливая..Он вышел из бара, и мартовский воздух ударил в лицо не свежестью, а запахом сырого железа и гнили. В голове гудело от бурбона и этой липкой, кабацкой исповеди. Артем остался там, за дверью, гогоча и размахивая руками, а Максим нес в себе его слова, как осколки грязного стекла. «Нагнул… сама джинсы стянула… податливая».Он шел к парковке, почти не видя дороги. Мерседес ждал его под тусклым фонарем, белый и холодный, как надгробие. Максим сел за руль, но не завел мотор. Он смотрел на свои руки на кожаной оплетке и чувствовал, как его тошнит. Тошнит от Элеоноры на офисном столе, от этого лощеного щенка в баре, но больше всего – от собственного отражения в зеркале заднего вида.Он рванул с места, впечатывая педаль в пол. Город проносился мимо серыми полосами. Ему хотелось сбить этот ритм, сломать эти трассеры разметки. Он злился на Олега за его тупую преданность, на Элю за её холодный расчет, на Веронику – за то, что она позволила этому сопляку даже просто думать о ней в таком тоне.Припарковавшись у дома, он захлопнул дверь машины с такой силой, что сигнализация соседнего авто испуганно взвизгнула. В лифте он смотрел в зеркало и видел чужака – Максим Сергеевич, успешный топ-менеджер, сейчас выглядел как человек, только что вышедший из затяжной драки, в которой он проиграл.В квартире он не стал зажигать свет. Тьма была густой, осязаемой. Он скинул ботинки, швырнул куртку прямо на пол в прихожей. Прошел в спальню, на ходу срывая с себя сорочку – пуговицы разлетались с сухим щелчком, ударяясь о паркет. Максим рухнул на кровать поверх покрывала, не раздеваясь до конца. Голова гудела, в ушах всё еще стоял смех Артема.– Сука… – прохрипел он в подушку.Злость выжигала его изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Он ненавидел этот день, свой офис, ГИТИС и эту рыжую девчонку, которая так легко нарушила его одиночество, чтобы залить его грязью.Сон накрыл его внезапно и тяжело, как упавшая бетонная плита. Это было не забытье, а обморок. Без снов, без образов. Только черная, глухая пустота.

Глава 11

Суббота вползла в спальню к Максиму не как день отдыха, а как судебный пристав – холодная, беспристрастная и требующая немедленной инвентаризации остатков жизни. Он открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли, прошившей виски. Свет, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых шторах, казался раскаленной стальной нитью.Максим лежал на спине, не шевелясь. Во рту был привкус пережженной бумаги и дешевого бурбона. Сорочка, в которой он рухнул на кровать, сбилась в комок под лопаткой, воротник душил, а одна манжета, до сих пор застегнутая на тяжелую серебряную запонку, больно впивалась в запястье.Он помнил всё. Каждое слово того холеного щенка в баре. Его рассказ крутился в голове, как заевшая пластинка, выцарапывая на подкорке грязные, зернистые образы. Он видел её – Веронику – в пыли театрального подвала, отвечающую на скотские ласки этого Артема. Максим чувствовал, как внутри него, в самом центре солнечного сплетения, ворочается тяжелый, холодный зверь. Ревность? Нет, это было нечто другое. Ощущение осквернения самой идеи его возможного спасения.Он заставил себя подняться. Пол под ногами качнулся, как палуба тонущего корабля. В ванной он долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи запах вчерашнего бара и липкое ощущение присутствия Элеоноры. Вода колола плечи, заставляя мышцы сокращаться в судороге, но внутри всё равно оставалось чувство грязи. Выйдя из душа, он не стал бриться. В зеркале на него смотрел чужак – с глубокими тенями под глазами и жесткой, трехдневной щетиной. Он оделся быстро: старые джинсы, черный джемпер,кожаная куртка. В кармане завибрировал телефон. Олег. Десять пропущенных.– Иди к черту, Олег… – прошептал Максим, швыряя аппарат на кровать.Он вышел из дома, сел в машину и завел мотор. Гул двигателя отозвался в голове глухой болью. Он не знал, зачем едет в ГИТИС в субботу. Он просто не мог не ехать. Ему нужно было увидеть её , среди этих поддельных страстей и пыльных кулис, чтобы либо окончательно убедиться в её «податливости», либо вырвать её оттуда.Москва в субботу была обманчиво ленивой. Пробки на Садовом тянулись, как сонная река. Максим барабанил пальцами по рулю, глядя на прохожих. Ему казалось, что все они знают. Знают про Элю, про Олега, про подсобку ГИТИСа. Город превратился в огромную замочную скважину.Он припарковался в Собиновском переулке, не доезжая двадцати метров до входа в институт. Заглушил мотор и опустил стекло. В воздухе пахло сырыми опавшими листьями. У входа курили студенты. И тут Максим увидел Его.Артем вышел на крыльцо. На нем было то же кашемировое пальто, в котором он был в баре. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы, и смеялся, что-то рассказывая Лерке. Максим сжал руль так, что кожа на оплетке жалобно скрипнула. В этот момент из дверей выпорхнула Она.Вероника была в своем синем шарфе, растрепанная, с рюкзаком на одном плече. Она выглядела усталой. Артем подошел к ней и по-хозяйски положил руку ей на талию, она не сделала движения, чтобы отстранить его.Он наклонился, почти вплотную к её уху и, видимо чтото спросил. Вероника ответила ему, улыбнувшись той самой мягкой улыбкой, которую Максим почему то уже считал предназначенной только для него. Внутри него не просто что то сломалось – он весь превратился в раскаленную иглу. – Ну давай… – прошептал Максим, не сводя глаз с её губ. – Покажи мне, как ты умеешь играть.Он сидел в салоне, вцепившись в руль, и чувствовал, как пот, холодный и липкий, проступает на висках. Взгляд Артема, его хозяйское движение руки, скользнувшей по талии Вероники – всё это в ту секунду подтверждало худшие кошмары прошлой ночи. Внутри Максима всё выло и требовало нажать на газ, выскочить из машины, смять этот кашемир и этот холеный смех. Но он заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Так, как учил его старый тренер по боксу в далекой юности: «Сначала видишь удар, потом принимаешь решение».И тут произошло то, что не вписывалось в сценарий Артема.Вероника вдруг резко, почти грубо, высвободилась из-под его ладони. Она не улыбалась – она что-то быстро и зло бросила ему в лицо, поправляя на ходу сползающий рюкзак. Артем попытался поймать её за локоть, его лицо на мгновение исказилось от нескрываемого раздражения, но она уже сорвалась с места.Она побежала. Смешно, по-детски подпрыгивая на неровных плитах тротуара, придерживая свой шарф, который развевался за ней, как знамя. Она неслась в сторону трамвайной остановки, туда, где уже лязгал и позванивал старый, обшарпанный вагон под номером «три».Максим проводил её взглядом, и вдруг почувствовал, как железный обруч, сжимавший его грудную клетку всю ночь, лопнул. Облегчение было почти физическим – как будто из легких выкачали литры грязной воды.– Трёп… – прошептал он, и на его губах появилась первая за утро, кривая, но живая усмешка. – Обычный, пьяный, дешевый трёп сопляка.Он посмотрел на Артема. Тот остался стоять на крыльце, глядя вслед уходящему трамваю. Весь его лоск в эту секунду показался Максиму фальшивым, как китайская подделка под швейцарские часы. Он видел, как Артем сплюнул на ступени, ударил кулаком по ладони и, резко развернувшись, скрылся в дверях института. Он опять остался ни с чем.Максим откинулся на спинку кожаного кресла. В голове всё еще гудело, но это была уже просто похмельная боль, а не смертельный набат. Он понял: 99 процентов того ночного бреда были всего лишь фантазиями пьяного подростка, который выдавал желаемое за действительное. Она не была «податливой». Она была той , которую этот сытый кот никогда не сможет поймать.Но радость была недолгой. За ней пришло осознание другого факта: он здесь. Он сидит в Собиновском переулке, в субботу, с нечищеными зубами и перегаром, следя за девчонкой, которая моложе его на четырнадцать лет. Максим Сергеевич, человек из списков Forbes, менеджер года, превратился в сталкера. Его Мерседес S класса, под окнами ГИТИСа выглядел так же нелепо, как фрак в песочнице.В кармане снова задрожал телефон. Олег. Этот звонок теперь воспринимался как голос из другой, давно закончившейся жизни.– Да, Олег, – ответил он, нажав кнопку на руле. Голос его был сухим и бесцветным.– Макс! Ну слава богу! – голос зама дрожал от плохо скрытого возбуждения. – Ты где пропал? Мы тут с юристами «Норд-Групп» дожали. Они согласны на наши условия, но требуют твоего личного присутствия. Элеонора подготовила все бумаги, она сейчас в офисе, ждет тебя. Мы можем закрыть сделку до вечера. Макс, это же наш билет в космос! Ты едешь?Максим посмотрел на пустую остановку, где только что исчез синий шарф. Потом на свое отражение в зеркале. Перед ним был выбор: вернуться в стерильный рай сорок второго этажа, к Элеоноре, к понятным векторам и надежному Олегу, или…– Олег, слушай меня внимательно, – Максим завел двигатель. Гул мотора теперь звучал чисто, без лишних вибраций. – Отмени всё. Перенеси на понедельник. Или на вторник. Мне плевать.– Но Макс… Эля… Она же всё утро…– Олег, закрой рот и делай, что сказано. У меня форс-мажор.Он нажал отбой. В салоне повисла тишина. Он знал, что в офисе сейчас начнется паника. Он знал, что Элеонора будет в ярости, а Олег – в недоумении. Но ему было всё равно. Он включил передачу и медленно тронулся с места, следуя за трамваем.Он не собирался её догонять. Ему просто нужно было убедится, что она доберется до дома. Он ехал за трамваем через всю субботнюю Москву, соблюдая дистанцию в два корпуса. Город казался ему теперь не макетом, а сложным лабиринтом, в котором он только что нашел нить Ариадны. Трамвай останавливался, выплевывал людей, заглатывал новых. Вероника сидела у окна, прислонившись лбом к стеклу, и он видел в боковое зеркало её профиль – задумчивый и далекий.На «Спортивной» она вышла. Она не оглядывалась. Максим припарковался у обочины, наблюдая, как она заходит в старый продуктовый, как выходит оттуда с пакетом кефира. Она шла к своему дому – массивному зданию с облупившейся лепниной, в котором жили тени советской элиты.Она скрылась в подъезде, и Максим остался один. Он заглушил мотор. Суббота продолжалась. Он достал сигарету – первую за три года, – прикурил и затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет легкие.«Ты сошел с ума, Сергеич», – подумал он без тени осуждения. – «Совсем сошел с ума».И в эту минуту он почувствовал себя по-настоящему живым.

Глава 12

Вечер за стеклом Мерседеса окончательно выцвел в густой, тягучий индиго. Москва-сити вдали походила на скопление ледяных кристаллов, вонзившихся в брюхо низкого неба, но здесь, в Хамовниках, время запуталось в голых ветках лип. Максим сидел, откинув голову на кожаный подголовник, и слушал, как в висках тяжелыми, ржавыми молотами бьет похмелье. Бурбон, выпитый накануне, не уходил – он затаился где-то в основании черепа, отравляя мысли привкусом гари и дешевой табачной крошки. Максим смотрел на желтый квадрат окна на четвертом этаже сталинки. Свет там был ровным, домашним, почти манящим. Он чувствовал себя вором, который пришел за сокровищем, но обнаружил, что у него нет рук, чтобы его удержать. Вся ярость, вся ревность вдруг сменилась пронзительной, почти физической неловкостью. Ему стало тошно от своего присутствия здесь, от этой шпионской засады, от запаха собственного перегара в салоне дорогого авто. Напряжение, державшее его струной всю неделю, вдруг лопнуло. Максим завел мотор. Гул двенадцати цилиндров в сонном переулке прозвучал как признание собственного поражения перед самим собой. Он медленно, стараясь не скрипеть шинами по асфальту, тронулся с места, увозя свое похмелье прочь, к стерильному блеску своих апартаментов.А за тем самым окном Вероника жила в своем уютном мире. Придя домой, она не зажгла свет в прихожей, разулась, оставив кеды у порога. Прошла в ванную, включила воду – горячую, почти обжигающую. Струи с силой ударили по узким плечам, смывая с кожи пыль театральных подмостков, липкий взгляд Артема и тот странный, тревожный зуд, который преследовал её весь день. Выйдя, она натянула огромную футболку и свободные трикотажные штаны. Босиком, ощущая пятками прохладный линолеум кухни, она налила себе кефир в кружку. Села на подоконник, подтянув колени к подбородку. Окно было приоткрыто, и в щель вливался рокот проспекта, похожий на шум далекого прибоя. Она смотрела на пустые пути Лужников и чувствовала, как внутри неё образуется вакуум. Пустота была не злой, а какой-то выжидающей. Словно мир замер в точке росы.Телефон на столе коротко, надсадно вжикнул. На дисплее светилось одно-единственное слово: «Максим». Они обменялись номерами, когда он провожал её дома из кондитерской. Вероника нажала «принять» и прижала трубку к уху. Сначала была тишина – такая плотная, что она слышала, как бьется её сердце . Максим молчал в трубку. Он сидел в своей машине у самого дома, глядя на пустую парковку, и чувствовал себя так, словно стоит на краю обрыва.– Привет, – его голос в динамике прозвучал хрипло, надломленно. – Я… я просто сижу сейчас один. Смотрю на город из окна машины и понимаю, что я абсолютно, до звона в ушах, одинок. Вокруг миллионы людей, миллионы огней, а я задыхаюсь. Всё, что я строил годами, все сделки, статус – всё кажется мне сейчас декорацией из дешевого пластика.Вероника плотнее завернулась в огромную футболку, чувствуя, как по ногам бегут мурашки от его признания.– Я тоже… сижу на подоконнике. И мне кажется, что я в пустом театре после спектакля. Свет забыли выключить, а зрители давно ушли.– Ника, – он произнес её имя так, словно просил о спасении. – В моем мире никто не видит меня. Для них я – функция.Впрочем как и они, для меня. Должности.Кредитные рейтинги. Вектор движения. А мне сегодня… мне просто некому сказать, что мне страшно. Что я не понимаю, зачем я просыпаюсь по утрам. Я смотрел на реку сегодня и думал, что если я просто исчезну, Москва этого даже не заметит. Просто в одном отчете цифра сменится на другую. И всё.Она слушала его, и в её груди, там, где весь вечер жила холодная, пустая дыра, начало разливаться странное, щемящее тепло. Она слышала его сбитое, тяжелое дыхание и понимала: этот, старавшийся быть стальным, человек сейчас стоит перед ней без всякой брони. Его искренность была пронзительной.Она проникалась каждой его интонацией, чувствуя, как в ней просыпается не просто интерес, а какая-то глубокая, материнская нежность к этому взрослому, потерявшемуся мужчине.– Я слышу тебя, Максим, – прошептала она, и её голос дрогнул. —Не исчезай. Мне сейчас тоже… мне стало тепло от того, что ты позвонил. – Спасибо, – выдохнул он, и она почти физически почувствовала, как он там, на другом конце города, закрыл глаза от облегчения. – Ты не представляешь, что ты сейчас сделала. Ты просто… вернула меня к жизни. Твой голос пахнет мимозой и дождем, с тобой мне не нужно играть роль Максима Сергеевича. Я могу просто быть собой. Скучным, уставшим парнем, который до смерти хочет, чтобы этот вечер не кончался.Они проговорили долго. Он рассказывал о том, как одиноко бывает на сороковом этаже, когда рядом нет никого, кто бы просто спросил «как ты?». Она отвечала ему редко, бережно подбирая слова, но в каждом её «да» или «я понимаю» было столько поддержки, что Максим чувствовал, как его склеп с ледяными стенами медленно тает. Ей было тепло от того, что он доверил ей свою слабость.Когда связь наконец оборвалась, Вероника еще долго сидела в темноте, прислушиваясь к биению своего сердца. Одиночество стало уютным, как старый плед. Максим в своей пустой квартире подошел к панорамному окну. Похмелье отпустило, оставив внитри него звенящую, хрустальную тишину. Он расслабил плечи. Теперь они были спокоен.Он знал, что он больше не одинок.Ведь у него есть Она, её голос, который отвечает ему.

Глава 13

Воскресенье проснулось за окном сталинки серым, неопрятным и холодным. Октябрь в Хамовниках окончательно растерял золотую спесь, оставив на тротуарах только рыжую склизкую кашу из перепревших листьев. Вероника открыла глаза, чувствуя, как в комнате гуляет сквозняк – старые деревянные рамы пропускали внутрь запах мокрого асфальта и холодное предчувствие зимы.Она не вскочила с кровати, как обычно. Долго лежала, зарывшись носом в колючий плед, слушая, как в трубах ворчит вода. Отзвуки Вчерашнего разговора с Максимом всё еще вибрировали где-то в районе ключиц – низкий, хрипловатый голос, который вырвал её из привычного круга театральных страстей.На кухне она долго сражалась с конфоркой. Турка наконец зашипела, выплеснув коричневую пену на плиту. Вероника чертыхнулась, вытирая пятно краем полотенца, и налила кофе в кружку. Села на подоконник, поджав под себя босую ногу. Рядом лежала «Игра в бисер» Гессе – она открыла её на середине, тщетно пытаясь вникнуть в хитросплетения интеллектуальных игр Кнехта, но строчки расплывались.Она ждала. Не признаваясь себе в этом, она вздрагивала от каждого гудка машины во дворе.Телефон на прикроватном столике коротко и надрывно завибрировал. Вероника отставила кофе и почти прыжком преодолела расстояние до комнаты.Максим: «Доброе утро. Город сегодня выглядит так, будто его забыли раскрасить. Если ты не против разделить со мной этот серый день – я буду у твоего подъезда через сорок минут. Одевайся теплее, на набережной ветренно».Она не стала отвечать «посмотрим» или «я занята». Пальцы сами отстучали: «Привет. Хорошо. Жду».Сборы были судорожными. Она металась между шкафом и зеркалом, отбрасывая вещи. В итоге – те же привычные джинсы, черный свитер с высоким горлом, скрывающим бледность шеи, и куртка. Она мазнула по губам гигиенической помадой, глядя на свое отражение. В глазах горел тот самый азарт, который Маэстро называл бы «нездоровым блеском», но сейчас это было не для сцены. Это было из жизни.Черный Mercedes-Benz S-Class припарковался у её подъезда ровно в одиннадцать. Машина была кричаще чистой, её лакированные бока отражали унылые фасады домов, превращая их в искривленную сюрреалистичную графику. Максим вышел из салона, поправляя воротник кашемирового пальто. Собранный, жесткий, но в движениях сквозила какая-то новая, непривычная осторожность.Вероника выбежала из подъезда, на ходу застегивая куртку. Ветер хлестнул её по лицу, выбивая рыжую прядь из-под капюшона. Максим открыл перед ней дверь, и она нырнула в теплое, пахнущее дорогой кожей и тишиной нутро автомобиля.– Привет, – сказал он, садясь за руль. Голос его был ровным, но рука, которой он переключал передачу, едва заметно напряглась. – Не замерзла?– Пока нет, – Вероника повернулась к нему, разглядывая его профиль. – Куда поедем? – спросил он, выруливая на набережную.– Давай просто покружим по центру? – она расстегнула куртку. – Хочу посмотреть на Хохловку. Когда находишся в таких местах, то понимаешь, что Москва – это не только бизнес-центры.– Согласен.Они ехали мимо Кремля, мимо серых фасадов министерств. Максим вел машину одной рукой, вторая лежала на подлокотнике – совсем рядом с её плечом.– Слушай, – Максим первым нарушил тишину. – Я вчера смотрел один старый фильм… «Ностальгия» Тарковского. Там есть момент, где герой несет свечу через пустой бассейн. Мне всегда казалось это красивым, но сегодня утром я задумался: а зачем нести свечу, если кругом— вода? Вероника повернулась к нему, разглядывая его профиль. В нем не было ни капли вчерашней слабости. – Чтобы проверить, хватит ли у тебя сил её не потушить, – ответила она, улыбаясь. – А я вот Гессе мучаю. «Игру в бисер». Там все такие правильные, живут в своем интеллектуальном раю, а мне хочется в них чем-нибудь кинуть. Чтобы они хоть раз испачкались.Максим негромко рассмеялся – искренне.– Понимаю. Иногда хочется разбить пару витрин, просто чтобы услышать звук бьющегося стекла. Кстати, ты видела ту новую выставку в Пушкинском? Там привезли что-то из голландцев. Эти их натюрморты… каждый фрукт выглядит так, будто он скоро сгниет. В этом сквозит какая-то обреченность. – Я была там на прошлой неделе! – Ника оживилась, замахав руками. – Там есть одна картина… не натюрморт, а портрет старого моряка. У него такие глаза, как будто он видел дно океана и океан решил поселиться в его глазах навечно. Я полчаса перед ним простояла. Пыталась понять – он сдался или он просто всё понял? Максим припарковался у Покровского бульвара. – Когда всё понимаешь, суета исчезает. Остается только… ну, вот этот октябрь. И тишина.Он протянул руку и на мгновение коснулся её пальцев, лежавших на колене. Это было короткое, случайное касание, но от него в салоне «Мерседеса» на секунду стало жарче, чем от самого мощного обогревателя.– Пойдем? Прогуляемся до той кофейни в подвале. Там варят очень вкусный кофе, от его запаха можно сойти с ума. Они вышли из машины на Покровском бульваре. Холодный воздух, перемешанный с мелкой водяной пылью, мгновенно впился в лица. Максим захлопнул дверь «Мерседеса», и этот глухой, звук окончательно провел границу между стерильным теплом салона и серой, промозглой Москвой.Он не стал галантно предлагать ей руку – просто встал рядом, и они пошли вверх по Хохловскому переулку. Асфальт здесь был щербатым, в глубоких трещинах застаивалась радужная нефтяная вода. Максим шел чуть впереди, закрывая её от ветра своим широким плечом в кашемировом пальто. Вероника то и дело поправляла рюкзак, который сползал с куртки, и её пальцы без перчаток быстро покраснели.– Смотри, – Максим кивнул на облупленную стену старого флигеля, густо забитую слоями афиш. – Вот этот плакат висит тут с лета. Концерт какой-то инди-группы. Бумага уже вздулась, буквы потекли, а он всё держится. Мне иногда кажется, что я – этот плакат. Стараюсь не отклеиться от фасада, вопреки дождю.Ника рассмеялась, и этот смех прозвучал удивительно звонко в пустом переулке.– Ты слишком хорошо выглядишь для старой афиши, Максим. Ты скорее… – она прищурилась, разглядывая его профиль. Они свернули во двор, где за кованой решеткой пряталась «Яма». Под ногами хрустел битый кирпич и палая листва. Максим остановился, достал пачку сигарет, предложил ей взглядом. Она мотнула головой. Он прикурил, спрятав пламя в ладонях – жест был быстрым, точным, мужским.– Я снова вспомнил про фильм Тарковского… – он выпустил дым в сторону серых облаков. – Я вчера пересмотрел финал. Там герой строит дом внутри собора. Понимаешь? Храм огромный, крыши нет, идет снег, а он строит свой маленький, деревянный домик. Вот сейчас я и подумал: может, мы тоже сейчас этим занимаемся? Строим что-то хрупкое посреди этой огромной, холодной Москвы.– А почему бы и нет? – Вероника подошла ближе, так что её синий шарф коснулся его пальто. – Всем нужно место, где не дует. Даже если это место – просто разговор в воскресенье. Кстати, ты видел «Дюну» Вильнева? Там есть фраза: «Страх убивает разум». Мне кажется, это про твой сорок второй этаж. Ты там так боишься ошибиться, что перестаешь видеть жизнь. Максим криво усмехнулся, стряхивая пепел.– Вильнев хорош, но он слишком стерилен. Там всё слишком красиво. В жизни страх пахнет не песком, а потом и дешевым кофе из автомата. Но ты права. Страх – это отличный изолятор. Он не дает электричеству внутри нас течь.Они зашли в подвальную кофейню. Дверь была тяжелой, с медной ручкой, отполированной тысячами ладоней. Внутри было полутемно, пахло жареными зернами, корицей и старой бумагой. Узкие окна-бойницы находились на уровне тротуара, и было видно, как мимо проплывают ноги прохожих и колеса машин.Максим снял пальто, бросив его на спинку стула. В черном джемпере он казался еще шире в плечах, и Вероника невольно засмотрелась на то, как перекатываются мышцы под тонким трикотажем, когда он отодвигал ей стул. Она сама стащила куртку, оставшись в своем черном свитере. Из-за разницы температур её щеки горели, а глаза блестели еще ярче.– Два двойных, – бросил Максим баристе, не глядя в меню. – И какую нибудь выпечку, что нибудь с корицей. Самое вкусное, что у вас есть.Он сел напротив. Стол был маленьким, круглым, и их колени почти соприкасались. Вероника чувствовала исходящее от него тепло – весомое, мужское, успокаивающее.– Расскажи про ГИТИС, – попросил он, обхватив ладонями горячую чашку, которую принесли почти мгновенно. – Только не про «Чайку». Про людей. Про то, как вы там выживаете.– Мы не выживаем, Максим. Мы горим, – она подалась вперед,– Вчера Лерка, подруга моя, полчаса доказывала мастеру, что Медея не должна убивать детей, она должна их… Забыть. Понимаешь? Ведь самое страшное – не погибнуть, а оказаться в мире, где твоя память больше не имеет значения или стерта вовсе. Это превращает трагедию из кровавой драмы в экзистенциальный ужас. Это страшнее. Мастер орал так, что штукатурка сыпалась. А потом мы сидели в курилке и плакали. От счастья, что мы это чувствуем.– Забыть… – Максим задумчиво помешивал сахар.В этот момент его телефон, лежавший на столе экраном вниз, требовательно завибрировал. Максим не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Веронику, на её губы, на крохотную родинку над правой бровью.– Не возьмешь? – спросила она.– Нет. Это Олег. Он хочет вернуть меня в систему. А я сейчас в домике внутри собора. Помнишь?Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были горячими от чашки, и Вероника почувствовала, как этот жар мгновенно распространяется по всему телу, до самых кончиков пальцев на ногах. Она не убрала руку. Наоборот, чуть повернула ладонь, переплетая свои пальцы с его.– Ты сегодня очень живая, Ника, – тихо сказал он. – Это потому что ты… – она посмотрела ему прямо в глаза. – Ты просто… рядом.Они сидели в этом подвале, отрезанные от всего мира, и Москва за окном-бойницей казалась просто немым кинофильмом, на который они купили билеты в первый ряд. Время в подвале кофейни на Хохловке завязалось в узел. Они не заметили, как ушли случайные посетители, как бариста сменил музыку на совсем тихий, обволакивающий блюз, и как густо-синие сумерки за окнами-бойницами окончательно вытеснили серый октябрьский день. Разговор перетекал из живописи в ГИТИС, из Нижнего в его детство, и в этом потоке Максим впервые почувствовал, что его старый мир не просто дал трещину – он рассыпался, оставив его беззащитным и живым.Когда они вышли на улицу, Москва уже горела огнями, отражаясь в мокром асфальте. Воздух стал еще холоднее, пахло мокрым железом и дымом.– Поедем, – тихо сказал Максим. – Тебе завтра рано вставать.Они шли к «Мерседесу» через пустые переулки. Максим открыл ей дверь, и она снова нырнула в теплое нутро машины. Путь до Спортивной пролетел как одна минута. Они молчали, но это было самое наполненное молчание, в котором слов больше не требовалось. Максим вел машину бережно, словно боялся расплескать это хрупкое состояние, возникшее между ними.У её подъезда он припарковался и, не говоря ни слова, заглушил мотор. Вышел, обошел машину и открыл её дверь.– Я провожу до лифта, – бросил он, и в его голосе звучала та мужская твердость, которая не пугала её, а успокаивала.В подъезде сталинки пахло старой газетной бумагой и холодом каменных стен. Они поднялись на четвертый этаж в тесной кабине лифта, где зеркало было заляпано чьими-то пальцами, а свет мигал, как в старом кино. Они вышли на площадку.Вероника остановилась у своей двери, копаясь в рюкзаке в поисках ключей. Максим стоял рядом – огромный, в своем черном пальто, заслоняя собой тусклый свет лестничной клетки.– Ну вот, – она наконец выудила ключи и подняла на него глаза. – Спасибо за воскресенье, Максим.Это было прекрасно! Он молчал, глядя на её бледное лицо, на растрепанные рыжие волосы и синий шарф. В нем боролись два человека: один требовал уйти, сохранить дистанцию, другой – хотел коснуться этой жизни.Вероника сделала шаг вперед. Она не стала ждать. Сама потянулась к нему, коснувшись ладонями его жестких лацканов. Она приподнялась на цыпочки, и её губы – сухие, пахнущие холодом и кофе с корицей – коснулись его губ.Это был даже не поцелуй. Это был тихий, глубокий выдох. Максим замер на секунду, а потом его руки сами нашли её талию, притягивая к себе, прихимая её хрупкость к свою тяжелой , кашемирой броне. Разряд тока прошил обоих, от макушек до кончиков пальцев, оставляя в голове звенящую пустоту.Она отстранилась первой, тяжело дыша, глядя на него широко распахнутыми глазами.– Иди, – прошептала она. – Иди, Максим.Она быстро повернула ключ и скрылась за дверью, не оглядываясь. Максим остался стоять в пустом коридоре. Он слышал, как за дверью щелкнул замок, как затихли её шаги. Он приложил ладонь к губам, которые всё еще горели от её прикосновения. Максим медленно пошел вниз по лестнице, чувствуя, как в кармане снова вибрирует телефон. Олег. Но сейчас этот звонок казался сигналом с другой, вымершей планеты.

Глава 14

Неделя в Сити начиналась привкусом железа и пересушенного офисного кофе. Максим вошел в здание в девять ноль пять, и автоматические турникеты щелкнули за его спиной, как затворы винтовок. Сорок второй этаж гудел. Юристы «Норд-Групп» в безупречных синих костюмах уже оккупировали малую переговорную, расставив свои ноутбуки как осадные орудия.Максим шел к кабинету, чувствуя на затылком пристальное внимание персонала. Он не выспался. Всю ночь в его голове прокручивался не сценарий сделки, а тот короткий, пахнущий октябрьской прохладой поцелуй у старой двери на Спортивной.– Максим Сергеевич, все ждут, – Элеонора возникла перед ним, как призрак в сером шелке. Глаза её были красными, а голос – заговорщески тихим. – Олег Николаевич уже дважды просил уточнить, почему вы не отвечали на звонки вчера вечером.– Скажи ему, что я был занят, – Максим прошел мимо, даже не взглянув на неё.Переговоры длились три часа. Три часа вязкой, бессмысленной говорильни о долях, опционах и дебиторской задолженности. Максим сидел во главе стола, глядя на экран проектора, и видел там не графики, а рыжую прядь волос на синем шарфе. Его раздражало всё: скрип дорогих ручек по бумаге, запах парфюма Олега, уверенный тон юристов. Когда пришло время подписывать финальный протокол – ту самую «билет в космос» сделку – Максим просто отложил ручку.– Условия меняются, – холодно сказал он. – Мы не будем закрывать этот транш сегодня. Нам нужен дополнительный аудит по активам на переферии.В переговорной повисла мертвая тишина. Олег, сидевший по правую руку, побледнел так, что кожа стала почти прозрачной. Юристы «Норд-Групп» переглянулись. Сделка на миллиард, собиравшаяся по крупицам три месяца, рассыпалась в одну секунду.– Максим Сергеевич, вы понимаете, что это срываете сделку? – голос Олега сорвался на фальцет.– Я понимаю, что я так решил, – Максим встал и вышел, не дожидаясь ответа.Он зашел в свой кабинет и рухнул в кожаное кресло, чувствуя, как ломит виски от давления. Дверь распахнулась и грохнула о ограничитель так, что звякнули стаканы на баре. – Ты с ума сошел?! – Элеонора швырнула свой ежедневник на стол, и тот с сухим стуком проехался по полировке. – Ты понимаешь, что ты сделал? Ты подставил всех нас! Олега, компанию, меня! Где ты был всё воскресенье, черт тебя дери?!Максим молча стянул галстук, бросил его на стол и расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Он медленно повернул кресло к окну, подставив лицо холодному свету. Её крик ввинчивался в мозг, как бормашина. Ему хотелось тишины. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то в этом стеклянном аду просто признал его право на усталость.– Подойди, Эля, – негромко произнес он, не оборачиваясь.Она замолчала. Гневный выдох застрял у неё в горле. Она сделала несколько шагов, обогнула массивный стол и остановилась рядом. Максим медленно протянул руку, поймал её за запястье и потянул вниз. Она подчинилась мгновенно, словно у неё из под ног выбили опору – опустилась на колени у его кресла, тяжело дыша.Максим не смотрел на неё. Он положил ладонь ей на затылок, пропустив пальцы сквозь безупречную укладку, и сжал их, заставляя её голову запрокинуться. Элеонора судорожно вздохнула и закрыла глаза. Он медленно, с силой провел ладонью от её затылка вниз, по шее, сминая воротник её дорогого жакета. Элеонора едва заметно подалась вперед, прижимаясь лбом к его колену. Она замерла в этой неудобной, подчиненной позе, ловя каждый его жест с привычной покорностью.Дверь открылась внутрь без стука.– Максим, послушай, юристы говорят, что… – Олег замер на пороге.Фраза оборвалась. Олег смотрел на Элеонору, которая даже не шелохнулась, продолжая сидеть у ног Максима. Он видел руку шефа, которая уверенно и спокойно лежала шее его жены. Видел её, готовую к послушанию. В этой тишине отчетливо слышалось только гудение кондиционера.Папка в руках Олега дрогнула. Пальцы разжались, и листы с печатями, стоившие миллиард, веером посыпались на пол, засыпая ковер.Максим наконец повернул голову к дверям. Он не убрал руку. На его губах застыла кривая, мертвенная усмешка.– Ты что-то хотел, Олег? – спросил он, и его голос в пустом кабинете прозвучал как щелчок хлыста.

Глава 15

Понедельник в ГИТИСе всегда пах одинаково: вчерашним перегаром старшекурсников, дешёвым лаком для волос «Прелесть» и едким хлором, которым техничка тётя Паша заливала лестничные пролеты. Вероника вошла в вестибюль, стягивая на ходу капюшон. Её знобило – то ли от злого ветра на улице , то ли от того, что поцелуй Максима всё ещё жег губы, делая всё остальное вокруг невыносимо фальшивым.Она встала в очередь в гардероб, привычно держа в руке куртку. Сзади кто-то тихо, колюче засмеялся. Ника обернулась. Группа первокурсников тут же отвела глаза, уткнувшись в свои телефоны, но в воздухе уже повисло напряжение, которое предвещает грозу. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.– Ника! – голос Лерки прозвучал из глубины коридора как выстрел.Подруга подлетела к ней, не дожидаясь, пока та сдаст куртку. Лерка была в своем репертуаре: губы ярко-красные, глаза лихорадочно блестят, а в руках – стакан с кофе, по которому она нервно барабанила пальцами с облупленным лаком. Она схватила Веронику за локоть и оттащила к пыльному фикусу в углу.– Ты что, с ума сошла? – зашептала Лерка, обдавая её запахом мятной жвачки и паники. – Ты вчера с кем была? Артем вчера вечером примчался к «Маяку» сам не свой. Сказал, видел, как тебя какой-то мужик на черном "мерине"до самого подъезда подвез. И не просто подвез, Ника! Он видел, как вы там стояли… долго.Вероника почувствовала, как краска медленно отливает от лица. Она аккуратно высвободила локоть, поправляя воротник кофты. – Лер, не ори. Это просто знакомый. Он столкнулся со мной случайно, в позапрошлый понедельник. Он помог мне… Просто… вежливый человек.– Вежливый человек на S-классе? – Лерка ядовито прищурилась, и в её взгляде на долю секунды мелькнула такая острая, не прикрытая актерством зависть, что Нике стало не по себе. – Ника, детка, мы в ГИТИСе, а не в воскресной школе. Здесь «вежливые люди» просто так на мерседесах не катают. Артем сегодня с утра Медведенко в гримерке чуть не придушил, когда тот спросил, не нужно ли ему «такси до Спортивной». Он в ярости. Он уверен, что ты его динамишь ради какого-то «папика».– Мне плевать, что он уверен, – отрезала Вероника, чувствуя, как внутри неё просыпается та самая «Чайка», готовая лететь против ветра. – У нас прогон через десять минут. Пошли.Они шли по длинному коридору, мимо высоких зеркал, в которых отражалась её нескладная фигура. Ника видела себя со стороны: бледная, взъерошенная, с этим дурацким рюкзаком. И рядом – Лерка, которая всю дорогу продолжала бубнить про «связи», про «возможности» и про то, что "Артема нельзя так злить. "Вероника не слушала. Она думала о том, что в кармане её джинсов лежит телефон, в котором записано короткое имя «Максим». И это имя весило больше, чем весь ГИТИС с его интригами.В репетиционном зале пахло мастикой и старым гримом. Маэстро сидел в первом ряду, кутаясь в поношенный кардиган. Он не поднял головы, когда они вошли, только скрипнул старым креслом.– Заречная, – прохрипел он, не открывая глаз. – Вы сегодня последняя. И не дай бог мне увидеть в вашем взгляде на сцене, эту «сытость»,которой вы наполнены последнии несколько дней. Актриса должна быть голодной. До жизни, до боли, до правды. А вы сейчас похожи на кошку, которую угостили сливками в дорогом ресторане.Артем стоял на сцене. Он был в одном черном трико, подчеркивающем его безупречные, натренированные мышцы. Он не смотрел на Мастера. Он смотрел на Веронику. Его взгляд был тяжелым, свинцовым, пропитанным чувством оскорбленного мужского достоинства. Он медленно подошел к краю сцены и спрыгнул вниз, прямо перед ней.– Ну что, Нина Заречная? – голос его был тихим, вибрирующим от ярости. – Как прошел уик-энд? Много новых ремарок выучила? Я ведь узнаю, кто он,твой «рыцарь» на черном лаке. Москва – большая деревня, Ника,. Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, можно вот так… просто вытереть об меня ноги?– Артем, – она посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было страха – Перестань играть. Мы не на сцене. В жизни ты – просто шум.Артем дернулся, словно его ударили наотмашь. Он хотел что-то сказать, его пальцы сжались в кулаки, но в этот момент в зале распахнулась дверь.В проёме стояла пара. Они выглядели здесь как инопланетяне, высадившиеся в цыганском таборе. Мужчина в безупречном темно-синем пальто – Олег. И женщина, чья холодная, выточенная красота заставила даже Лерку замолчать – Элеонора. Они не спрашивали разрешения. Они просто вошли, привнося с собой запах дорогих офисов и беспощадной реальности. Олег медленно снял перчатки, не сводя глаз с Вероники. Он сканировал её так, как сканировал отчеты о дебиторской задолженности – холодно, системно, ища слабые места. Элеонора стояла рядом, чуть откинув голову, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что Вероника невольно запахнула куртку, словно пытаясь прикрыться от этого рентгена.– Простите, – Мастер поднялся, поправляя очки. – Вы к кому? У нас идет репетиция. Посторонним здесь не место.Олег даже не повернул головы в сторону старика. Его взгляд был пригвожден к рыжим волосам Ники. – Мы к Веронике, – голос Олега прозвучал в тишине зала как хруст ломающегося льда. – Вероника, кажется? Студентка третьего курса?Артем, почуяв неладное, шагнул вперед, инстинктивно закрывая собой Нику.– Вы кто такие? – бросил он, выпятив челюсть. – Уходите отсюда, пока охрана вас не вывела. Олег чуть заметно усмехнулся. – Охрану? Юноша, я сомневаюсь, что ваша охрана захочет иметь разногласия с теми, кому вы платите аренду за это здание. Мы здесь по личному делу. Очень личному.Элеонора сделала шаг вперед. Её шпильки сухо простучали по паркету. Она подошла к Веронике почти вплотную. Ника чувствовала её парфюм – «Molecule», холодный и пустой.– Так вот ты какая… – Элеонора окинула её взглядом с ног до головы. – Тощие ребра, дешевый свитер и взгляд побитой собаки. Максим всегда был падок на «сиротство». Это льстит его эго.Вероника почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Имя «Максим», произнесенное этой женщиной, прозвучало как осквернение.– Я не понимаю, о чем вы, – прошептала она, но голос предательски дрогнул. – Всё ты понимаешь, – Олег подошел ближе, оттесняя Артема плечом. – Максим Сергеевич сейчас совершает очень большую ошибку. Он думает, что нашел в тебе спасение. А на самом деле он просто нашел способ уничтожить свою жизнь. И твою – заодно. Мы здесь, чтобы предложить тебе сделку, девочка. Возвращайся в свой Нижний. Прямо сегодня. Мы оплатим твой отъезд, твое забвение, твое светлое будущее вдали от Москвы. Потому что если ты останешься… – Олег сделал паузу, и его глаза превратились в две черные точки. – Если ты останешься, мы сотрем тебя в порошок. Вместе с твоим ГИТИСом и твоими амбициями.В зале повисла мертвая тишина. Студенты, замершие у стен, Лерка с открытым ртом, Мастер, онемевший от такой наглости… Все смотрели на Веронику. Артем стоял бледный, его мир только что рухнул – он понял, что его соперник не просто «папик», а та сила, с которой лучше не иметь никаких спорных дел. Вероника медленно подняла голову. Она посмотрела на Элеонору – на её идеальное лицо, на её помаду цвета запекшейся крови. Потом на Олега. И вдруг… она рассмеялась. Тихо, горько, но искренне.– Вы… – она выдохнула, чувствуя, как всё в ней закипает. – Вы приехали сюда чтобы напугать меня? Вы думаете, ваши деньги и угрозы имеют какой то вес!? Она шагнула к Элеоноре, и та непроизвольно отшатнулась.– Вы – пустые, – сказала Вероника, и голос её окреп. – Вы – просто цифры, как он и говорил. Я никуда не поеду. А теперь… у нас репетиция…Уходите.Олег медленно надел перчатку. Лицо его не выразило ничего, кроме холодного, расчетливого интереса.– Смело, – бросил он. – Глупо, но смело. Жаль. Максим всегда любил безнадежные проекты. Идем, Эля. Нам здесь больше нечего делать. Грязь – это заразно.Они вышли так же внезапно, как и появились. Дверь захлопнулась, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение надвигающейся катастрофы.Артем обернулся к Веронике. Его взгляд был полон боли и ненависти.– Так вот какой он, твой «знакомый»… Максим Сергеевич. Ты понимаешь, во что ты нас всех втянула, Ника? Ты понимаешь, что теперь спокойной жизни не будет никому?Вероника не ответила. Она стояла посреди зала, чувствуя, как внутри неё дрожит натянутая струна.

Глава 16

Олег вышел из ГИТИСа, полы его пальто хлестнули по косяку двери. Внутри него гудела холодная, ровная ярость – не та, что заставляет бить посуду, а та, что заставляет вычеркивать людей из списков живых. Элеонора шла рядом, её каблуки сухо и зло вбивались в асфальт Собиновского переулка. Она молчала, но Олег чувствовал, как от неё фонит унижением.– Садись, – бросил он, открывая дверь своей машины.В салоне пахло кожей и безнадежностью. Олег достал второй телефон – тот, что не значился в корпоративных счетах. Набрал номер. На том конце ответили после первого же гудка. Голос был сухим, как треск ломающейся ветки.– Паша, это Олег. Мне нужна полная раскладка по одной девице. Вероника… фамилию скину. Нижний Новгород, студентка ГИТИСа. Родители, связи, любые пятна. И найди мне прямой выход на её отца. Да, прямо сейчас. Жду.Он откинул телефон на приборную панель и посмотрел на жену. Элеонора сидела, глядя перед собой, её пальцы судорожно сжимали дорогую сумку.– Мы поедем в «Боско», – сказал Олег, заводя мотор. – Нам нужно поесть и обсудить, как мы будем её уничтожать.В кафе было полупусто. Октябрь за панорамным окном размазывал серые сопли по стеклу. Олег заказал стейк с кровью и двойной эспрессо. Элеонора – только минералку.– Слушай меня внимательно, Эля, – Олег разрезал мясо, и на белую тарелку вытекла алая сукровица. – Максим сошел с ума. Он не просто сорвал сделку, он плюнул в лицо мне. Да вы оба! Я этого не прощу.. Так, с этой девкой. Мы ударим по самому слабому звену. По её близким. Родители в Нижнем – это наш рычаг. Я позвоню отцу. Скажу, что дочка связалась с опасным человеком, что её втягивают в криминал, в грязь. Что она под угрозой вылета из института и, возможно, уголовки.– Он поверит? – Элеонора подняла на него глаза. В них светилась надежда, перемешанная с желчью.– Поверит. Такие люди, как он – инженеры, старая закалка – они живут страхом за «честное имя». Он примчится в Москву завтра же. И он заберет её. С корнем выдернет. А Максиму мы перекроем всё: счета, доступ к серверам, завтра на совете директоров я представлю отчет о его неадекватности. Ты подтвердишь.Элеонора кивнула. На её губах появилась тонкая, змеиная улыбка. Она чувствовала, как к ней возвращается власть. Домой они вернулись поздно. Квартира на Остоженке встретила их мертвой, дизайнерской тишиной. Олег чувствовал, как внутри него всё скручивается в тугой, болезненный жгут. Победа в кафе, звонок «Паше», разработка плана – всё это требовало разрядки. Ему нужно было доказать себе, что он всё еще мужчина, что он владеет этой женщиной, что Максим не забрал у него последнее.В спальне горел только один светильник, отбрасывая длинные, уродливые тени на стены. Элеонора стояла у зеркала, расстегивая молнию на платье. Она была безупречна, как всегда. Холодный шелк соскользнул с её плеч. Она повернулась к нему, в её глазах была жертвенная готовность, которая всегда была частью их жизненного договора.Олег подошел к ней, обхватил за талию, притягивая к себе. Его руки были холодными.Он поцеловал Элеонору в шею, его пальцы впились в её бедра, он свалил её на кровать, яростно сдирая белье.Но внутри была пустыня. Абсолютная, ледяная тишина.Тело его не слушалось. Чем больше он старался, чем сильнее сжимал челюсти, тем безнадежнее становилась ситуация. Перед глазами стоял Максим в своем кресле и эта рыжая девчонка, смеющаяся им в лицо. Провал. Элеонора лежала под ним, её взгляд стал из сочувствующего брезгливым. Она не сказала ни слова, но этот её вздох – короткий, разочарованный – стал последней каплей.Олег резко отстранился. В нем взорвалась та самая ярость, которую он копил весь день. Он вскочил с кровати, чувствуя себя униженным и голым.– Что?! – проорал он, глядя на жену. – Что ты так смотришь на меня?! Думаешь, я такой же выгоревший, как твой любовничек?!– Олег, успокойся… – начала она, пытаясь прикрыться простыней.– Заткнись! – он шагнул к ней и наотмашь ударил её по лицу. Звук пощечины был сухим и хлестким. – Это ты во всем виновата! Ты, твои шмотки, твои отели, твоя фальшь! Вы все – шлюхи!Он схватил её за волосы, дергая на себя, и облаял её такими словами, которых Элеонора не слышала за всю свою жизнь. Он вылил на неё всю свою грязь, всё свое бессилие.– Завтра ты поедешь в ГИТИС и будешь там стоять, пока эта девка не сдохнет от страха! Ты поняла меня?!Элеонора сжалась в комок на краю кровати, на щеке медленно расплывалось багровое пятно. В эту минуту она поняла: Олег стал страшнее Максима. Потому что Максим потерял голову, а Олег потерял душу.Он вышел из спальни, хлопнув дверью, и ушел в кабинет. Ему нужно было позвонить в Нижний Новгород. Ему нужно было нажать на спуск.

Глава 17

Максим позвонил ей во вторник утром, когда город еще не успел переварить свой первый кофе. Его голос в трубке звучал тихо, как звук отдаленного эха. – Ника, собирайся, бери минимум вещей. Он заехал за ней через час. У подъезда стоял старый, потрепанный, но мощный внедорожник,такой, который не жалко утопить в подмосковной глине. В салоне пахло старой хвоей. Они выехали из Москвы, и с каждым километром Вероника чувствовала, как невидимые путы, стягивавшие её в ГИТИСе, лопаются одна за другой.Они ехали три часа. Здесь, за городской чертой, октябрь не казался грязным, а выглядел как старая картина маслом. Владимирская область встретила их просевшими заборами, куполами заброшенных церквей и лесами, которые стояли в таком глубоком, торжественном оцепенении, что Максиму захотелось выключить музыку в салоне и послушать, о чем молчат деревья. – Здесь у моего деда был дом, – тихо сказал он, сворачивая на разбитую грунтовку. – Я не был тут лет пятнадцать. Может и нет его больше, может всё развалилось…Дом стоял на самом краю деревни, уходящей огородами прямо в сосновый бор. Потемневшие от времени бревна, резные наличники, изъеденные лишайником, и трава, побитая инеем. Максим заглушил мотор. Тишина, обрушившаяся на них, была такой густоты, что в ушах звенело.Вероника вышла из машины, жадно втягивая воздух. Он пах дымом, горькой корой и бесконечным покоем.– Господи, Максим… – прошептала она. – Здесь даже небо другое. Оно огромное, бесконечное. Оно не давит… В доме было холодно и пахло сушеными травами. Максим сразу занялся печью. Он делал это уверенно, без лишних слов: колол щепу , раздувал огонь, и вскоре по комнате поползло живое, рыжее тепло. Ника сидела на старом сундуке, накрытом лоскутным одеялом, и наблюдала за ним. Она заметила то, как он изменился,приехав сюда. Максим и сам ощущал в себе эти перемены. В нем не осталось ничего от того человека, который вчера сорвал сделку на миллиард. Сейчас это чувствовал себя просто мужиком в шерстяном свитере, у которого на ладонях была сажа, а в глазах – отражение пламени.– Иди сюда, – позвал он, когда дрова весело затрещали. – Согрейся.Она подошла и села рядом с ним прямо на пол, на брошенную шкуру. Максим обнял её, и Вероника почувствовала, что она – дома. Здесь, в этом деревянном бункере, их не могли достать ни Олег с его спецслужбами, ни Артем с его ревностью, ни Лерка с её завистью.Они провели там весь день. Ходили в лес, где под ногами хрустел мох, похожий на кораллы. Максим показывал ей старую запруду, где когда-то ловил карасей, а Вероника цитировала ему не Чехова, а свои собственные, детские стихи, которые никому никогда не читала.Вечером, когда за окном сгустилась такая тьма, какую в Москве не увидишь никогда, Максим зажег свечи. Тени от игры их пламени прыгали по стенам, превращая комнату в декорацию к какой-то доброй и грустной сказке. – Ты ведь понимаешь, что Олег не успокоится? Я видела его глаза вчера. Он не из тех, кто проигрывает.Максим криво усмехнулся, не отрывая взгляда от бликов на стене, – Олег – бухгалтер. Он умеет считать дебет и кредит, но он никогда не понимал, что такое высокое напряжение. Пусть ищет.Вероника забралась на массивный дубовый стол, расположилась на нём, подтянув ноги к подбородку, и наблюдала за ним.– У тебя руки в саже, – тихо сказала она. Максим посмотрел на свои ладони и вдруг рассмеялся – — Это настоящая грязь, Ника. Честнее, чем та, что я оставил в офисе.Он подошел к ней, встал между её колен. Тепло от печи мягко наполняло комнату. Максим положил руки ей на талию, чувствуя через свитер её торчащие рёбра.– Ты всё еще боишься? – спросил он, заглядывая ей в глаза.– Боюсь, – честно ответила она. – Боюсь, что это закончится. Что завтра мы проснемся, а за окном снова Сити. – Этого не случится , – он притянул её к себе, прижимая к своей груди. – Я сжег мосты.Он начал с осторожностью раздевать её, так медленно, так аккуратно, словно она была сделана из тонкого стекла. Снял куртку, стащил через голову свитер. В полумраке избы, подсвеченной только огнем свечей, да тлеющими в печи углями, её тело казалось мраморным. Максим замер, разглядывая её маленькую грудь с пухлыми сосками, которые сейчас затвердели от холодного воздуха.– Красивая… – прошептал он, касаясь пальцами её ключицы. – Как ты вообще выжила в этом мире с такой кожей? Ты же прозрачная вся.Вероника не ответила. Она сама потянулась к его свитеру, стягивая его, натыкаясь пальцами на его жесткие мышцы. Ей хотелось чувствовать его тяжесть, его силу, которая здесь, в лесу, стала единственной защитой.Они занимались любовью на старой кровати, под тяжелым, пахнущим нафталином одеялом. Скрип половиц в тишине был как ритм их собственного дыхания. Максим был осторожен, но его страсть прорывалась сквозь эту сдержанность – он входил в неё глубоко, до самого предела, словно пытался заполнить ту пустоту, которую они оба носили в себе. Вероника стонала ему в плечо, кусала губы, чувствуя, как внутри неё разлетаются в щепки все актерские маски.После, когда они лежали, сплетясь ногами, Максим прикурил сигарету. Дым лениво поднимался к балкам потолка.– Знаешь, – сказал он, глядя в темноту – Я сейчас чувствую… что ты как стальной трос. Тонкая, но если натянуть – разрежешь руку.Вероника повернулась на бок и положила голову ему на грудь. Они уснули под утро, когда печь уже начала остывать. А в это время в Нижнем Новгороде телефон в квартире её родителей разорвал тишину длинным , пронзительным звонком.

Глава 18

В Нижнем утро выдалось промозглым и густым, как речная тина. На улице Бекетова, в кирпичной пятиэтажке, окна светились тусклым, желтоватым светом – тем светом, который зажигают люди, привыкшие считать каждую копейку потраченную на электроэнергию. Сергей Павлович сидел на кухне. На нем была старая, выцветшая фланелевая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Перед ним на клеёнке, знавшей еще советские ГОСТы, стояла тарелка с остывшим супом и раскрытый том «Справочника инженера-механика». Но мысли его были не в чертежах. Он смотрел в окно, где за голыми ветками тополей тускло горел одинокий фонарь.– Сереж, ты опять не ешь? – Анна Михайловна вошла на кухню тихо, шаркая мягкими тапками. Она присела напротив, положив свои натруженные, пахнущие аптекой руки на край стола. – Никуша звонила вчера. Коротко так поговорили… Сказала, что репетиции допоздна. Голос у неё какой-то… не свой, мне показалось, Ань. Сбивается всё время. – Сергей Павлович тяжело вздохнул, и этот вздох отозвался сухим хрустом в его широкой, натруженной груди.– Москва её портит, Ань. Я же говорил – нечего ей в этих актрисах делать. Пустое это всё. Там, в столице, люди… они как волки. Ищут, кто послабее, чтобы сожрать.Он не успел договорить. В коридоре требовательно, по-хозяйски зазвонил домашний телефон. Звук этот в сонной квартире прозвучал как набат. Сергей Павлович поднялся – медленно, грузно, как старый медведь – и пошел в прихожую.– Алло? – пробасил он в трубку.– Сергей Павлович? Здравствуйте. Простите за столь ранний час, – голос в динамике был холодным, выверенным, как лезвие скальпеля. – Меня зовут Олег Николаевич. Я заместитель Максима Сергеевича… Человека, с которым сейчас находится ваша дочь.Отец Вероники замер. Его свободная рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели.– Что с ней? – коротко спросил он. В этом вопросе было всё: и страх, и готовность защищать, и та прямота, которая не терпит прелюдий.– Сергей Павлович, я звоню вам не как официальное лицо. Я звоню как человек, который видит, в какую бездну катится Вероника. Максим… понимаете, у него сейчас огромные проблемы. Следствие, финансовые пирамиды, связи с криминалом. И он увез вашу дочь. Без вещей, без предупреждения. Мы подозреваем, что он использует её как живой щит. Она в опасности, Сергей Павлович. В смертельной опасности.Олег делал паузы в нужных местах, давая тишине напитаться ядом подозрений. Он рисовал картину грязного притона, побега и гибели «чистой души» в лапах столичного хищника.– Никуша… – выдохнул отец, и голос его надломился. – Она… она жива? Где они?!– Я не знаю точного адреса, но мои люди ищут. Максим неадекватен, он может пойти на крайние меры, если его прижмут. Сергей Павлович, вы – единственный, кого она может послушать. Я вышлю за вами машину в Нижний. Прямо сейчас. Через несколько часов вы будете в Москве. Мы должны вырвать её из его рук, пока не поздно. Вы меня слышите?– Слышу, – Сергей Павлович выпрямился, и в его глазах зажегся суровый огонь, с которым он когда-то выходил на работу в три смены на заводе. – Жду машину. Аня! Собирай чемодан. Я еду за дочерью.Он положил трубку и долго смотрел на свои руки. Они дрожали – Но это была дрожь не страха, а праведного гнева. Он не знал никакого Олега, не знал Максима, но он знал одно: его маленькая Никуша попала в беду, и он – единственный, кто может её спасти. Утро в деревне принесло с собой туман. Туман, густой и белый, как парное молоко, поднялся от реки и затопил овраги, облепив стены дома влажной ватой. Максим проснулся первым. Печь давно остыла, и в комнате пахло выгоревшей золой и телом Вероники. Она спала, уткнувшись носом в его плечо, разметав рыжие волосы по старой подушке. В этом холодном, сером свете она казалась совсем прозрачной – её маленькая грудь мерно вздымалась под тонкой футболкой, в такт спокойному дыханию. Он осторожно высвободил руку, стараясь не разбудить её. Оделся быстро: тяжелые ботинки, свитер, куртка. Вышел на крыльцо. Воздух ударил в лицо ледяной свежестью, прогоняя остатки сна. Максим постоял, прислушиваясь к тишине. Лес молчал. Где-то вдали хрустнула ветка – то ли зверь, то ли просто дерево устало держать иней.– Максим?.. – её голос из дома прозвучал сонно и испуганно.Он обернулся. Вероника стояла в дверном проеме, кутаясь в огромное одеяло, которое накинула прямо на голое тело. Её глаза были огромными и темными от предчувствия.– Иди сюда, – позвал он. – Посмотри, какой туман.Она подошла, зябко прижимаясь к нему. Максим обнял её, чувствуя, как она дрожит от холода. – Пойдем в дом,оденешься и согреешься. – сказал он. – А потом сходим к реке. Там сейчас красиво. Как в начале сотворения мира… Они шли по заросшей тропинке вниз к оврагу. Трава под ногами была седой от инея и хрустела, как битое стекло. Максим вел её за руку, перешагивая через поваленные стволы берез. Река открылась внезапно – узкая полоска темной, почти черной воды, над которой клубился пар.– Знаешь, – прошептала Вероника, глядя на течение. – Мне кажется, что Москвы больше нет. Что мы – последние люди на земле. И что нам никогда не придется возвращаться.Максим посмотрел на неё. В её взгляде была такая отчаянная, детская вера в это мгновение, что у него сжалось сердце. Он знал, что его телефон лежит в машине – выключенный, мертвый, но в нем уже скопились десятки «пуль» от Олега. Он знал, что система уже взяла след. Но здесь, у этой черной воды, он хотел обмануть судьбу еще на пару часов.– Не придется, Ника, – соврал он, целуя её в макушку. – Мы построим здесь свой собор без крыши. Помнишь?Они спустились к самой кромке воды. Максим нашел плоский камень, сел, притянув её к себе. Они сидели в полной тишине, наблюдая, как первые лучи солнца, белые и немощные, пробиваются сквозь туман. Вероника положила голову ему на плечо. Её пальцы в его ладони были ледяными, но он грел их своим дыханием.В этот момент она чувствовала себя маленькой хрупкой деталью, которая встала на место, и пазл мироздания наконец обрел законченность. А Максим… он впервые в жизни не чувствовал себя стихией. Он чувствовал себя берегом.Они не знали, что в этот самый момент черный автомобиль Олега уже подъезжает к Нижнему Новгороду, и Сергей Павлович, сжимая в руках старый чемодан, готовится выйти из подъезда. Мир объявил на них охоту.

Глава 19

Дом дышал теплом. На сковороде остывали гренки, испуская густой дух сливочного масла и чеснока.Максим, сбросив туфли, сидел на полу, привалившись спиной к косяку. Ника забралась на край стола и сидела, свесив ноги. На ней была надета только его рубашка, которая казалась парусом на тонкой рее . Она смеялась, запрокинув голову. Изнутри её просто распирал звенящий кайф от того, что завтра не надо никуда бежать.– Макс, ты серьезно? – она слизнула каплю масла с пальца. – Топ менеджер из "Сити"готовит хлеб в деревне?– Это стратегический план по захвату твоего внимания, – он улыбнулся, глядя, как свет лампы играет на её коленях. – Как думаешь, удастся?– На сто процентов. Она спрыгнула со стола, приземлившись прямо в его объятия. Максим обхватил её, приподняв, уткнулся лицом в живот, пахнущий свежестью и теплым домом. Ника гладила его по затылку, перебирая пальцами жесткие волосы. Тишина в доме была такая, что было слышно, как остывает печка. Двое людей наконец-то выключили мир.– Пойдем спать? – шепнула она.– Пойдем.В спальне пахло сеном и старым деревом. Они раздевались в темноте, наощупь, путаясь в рукавах и смеясь от собственной неловкости. Простыни

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.