Стик Дриод
Любовь и смерть. Истории Нектона.

Глава 1

Закат над Чумными Топями разлился багровым гноем. Моя лошадь, которую я в шутку назвал Философом, ступала осторожно, выбирая кочки посуше. Болото чавкало, всасывая копыта, и где-то в глубине, в коричневой мути, мне чудились лица. Они смотрели с укором, будто я был должен им историю, которую не дописал.

Историю. Смешно.

Я, Девин, сорокашестилетний скиталец, чьё лицо изрезано морщинами не столько годами, сколько бессонными ночами над чужими судьбами, теперь пишу не просто книгу. Я пишу приговор миру. Мои волосы давно посеребрила седина, это пепел сгоревших городов, через которые я проходил. Глаза – два тусклых сапфира в оправе вечной усталости – видели слишком много, чтобы ещё чему-то удивляться. Одет я в дорожный плащ, пропахший дымом и болотной гнилью, а в сумке у меня – стопка чистой бумаги и перья, которые заточены острее кинжалов. Только убивают они не тело, а память.

Философ всхрапнул, попятился. Из трясины, футах в двадцати от нас, медленно поднялась рука – зелёная, опухшая, с обручальным кольцом на пальце. Помахала нам, будто старому знакомому, и ушла обратно в жижу.

– И тебе здравствовать, – прохрипел я, поправляя воротник.

Я думал о том дне, когда всё началось. Полгода назад. Лихорадка трепала меня в гостинице на окраине Карома так, что кости стучали друг о друга, выбивая дробь смерти. Хозяин уже присматривал место на погосте, подешевле, и прикидывал, что можно будет забрать из моих вещей. Я метался в поту, проваливался в чёрную пустоту и оттуда, со дна колодца, слышал голоса – насмешливые, древние, голодные.

Я не хотел умирать. Не потому что жизнь была так сладка – какая там сладость в горечи скитаний. А потому что недосказанные истории жгли мне нутро, как непереваренные камни. И в ночь, когда звёзды погасли, а луна налилась кровью, я взмолился. Я молил всех богов – старых, новых, выдуманных и забытых. Я сулил им всё, что угодно: душу, талант, годы. Тишина смеялась мне в лицо.

А потом пришёл ОН. Чьё имя не называют.

Не спрашивайте, как он выглядел. Лица у него не было, или я не запомнил, или память выжгло дотла. Помню только голос – как треск пергамента, как скрежет пера по человеческой коже. Он предложил сделку. Самую старую, самую пошлую, самую страшную.

– Ты напишешь Книгу Смерти, Девин, – сказал он. – Ты соберёшь в неё все истории этого мира – жестокие, кровавые, грязные, сладкие. Каждую байку, каждый шёпот, каждый крик. А когда поставишь последнюю точку, тьма вырвется из преисподней.

– А что получу я? – спросил я, чувствуя, как лёгкие наполняются не воздухом, а стылым могильным холодом.

– Ты получишь время, – ответил он. – Ещё немного этой твоей никчёмной жизни. Ровно столько, чтобы дописать книгу. Ни днём больше.

Я согласился.

И вот я здесь. Живой. Если это можно назвать жизнью. Каждое утро я просыпаюсь и проверяю: не готова ли книга? Не сегодня ли? И каждый раз откладываю миг, когда демоны вырвутся на свободу. Я ворую время у ада, историю за историей. Я стал летописцем собственной смерти.

Философ остановился. В сумерках, на краю болота, показался деревянный дом. Кособокий, но тёплый. В окнах мерцал свет – живой, масляный, такой редкий в этом краю вечной гнили.

– Ну что ж, – сказал я лошади, слезая и чувствуя, как затекли ноги. – Здесь мы попросим ночлега. Кто бы тут ни жил – пусть не боится. Я пришёл не убивать. Я пришёл слушать.

Я поднялся на крыльцо и постучал.

Дерево под кулаком отозвалось глухим стуком. Где-то в чаще крикнула ночная птица, и голос её растаял в болотных испарениях, как брошенный камень тонет в трясине.

За дверью послышались шаги. Лёгкие, но уверенные – так ходит тот, кто знает каждый скрип половицы в собственном доме. Щеколда звякнула, и дверь отворилась, выпуская в сырую ночь полоску тёплого, маслянистого света.

– Привет, путник. – Голос оказался молодым, но в нём уже угадывалась та особенная хрипотца, что появляется у людей, привыкших разговаривать с болотом на равных. – Ты стучишься в мой дом на краю Чумных Топей в такое позднее время. Знаешь, не каждый, кто приходит сюда ночью, уходит обратно живым. Что тебя привело?

Я поднял голову и… на мгновение забыл, зачем пришёл, что искать, что писать, зачем вообще тащился через топи, рискуя стать очередным утопленником с обручальным кольцом на пальце.

В дверях стояла девушка.

Маленького роста, ладная, с тёмными волосами, выбившимися из небрежного пучка и падающими на лоб непослушными прядями. В свете лампы, падающем из-за спины, она казалась фигурой со старой гравюры – слишком живая, слишком тёплая для этого края вечной гнили и сырости. Но глаза… глаза смотрели цепко, с хитринкой, и в них плескалось что-то древнее, не по годам мудрое, опасное, как сама трясина за моей спиной. А фигура – округлая в нужных местах, полная той особенной, земной, плотской привлекательности, что выдавала в ней не просто выживальщицу, а женщину, которую это проклятое место ещё не сожрало, не сломало, не превратило в тень.

Я, Девин, скиталец, чьи виски тронуты пеплом, а душа – тьмой, вдруг остро, до ломоты в суставах ощутил свой возраст. Для неё я – старик. Прохожий, который переночует и уйдёт в туман, растворится в историях. А она – вся здесь, сейчас, молодая и колючая, как куст шиповника на мертвой, выжженной земле.

– Меня зовут Девин, – голос мой сел, пришлось откашляться, прогонять болотную хрипоту. – Можно у тебя переночевать за небольшую плату?

Девушка окинула меня взглядом – цепким, оценивающим, но без тени страха. Люди в Некроне вообще не боятся. Боятся здесь только дураки, а дураки, как известно, долго не живут.

– Девин, понятно. – Она усмехнулась уголком губ, и в этой усмешке мелькнуло что-то озорное, почти детское, но тут же спряталось за маской болотной отшельницы. – За серебряный, приючу— Место найду, только…

Она сделала паузу, глянув куда-то в темноту за моей спиной, туда, где в трясине вздыхали утопленники.

– …только не вставай ночью на голос из окна. Это утопленники из топи зовут. Отзовёшься – выйдешь к ним. Навсегда.

Девушка отступила в сторону, пропуская меня внутрь.

– Проходи.

Я шагнул через порог, и дверь за моей спиной закрылась с тихим, уютным стуком, отсекая вой болота и шепот мёртвых. В нос ударил запах сушёных трав, старого дерева и ещё чего-то живого, тёплого, что так редко встречается в Некроне.

Дом внутри оказался больше, чем казался снаружи. Одна комната, но ладно скроенная. Русская печь занимала добрую треть пространства – она дышала жаром, как живое существо, и в её нутре уютно потрескивали дрова. Вдоль стен – лавки, застеленные домоткаными половиками. На полках – глиняные горшки, пузырьки с тёмными жидкостями, связки лука и чеснока. В углу – добротный деревянный стол, заваленный какими-то тряпками и книгой в потёртом переплёте. Над столом – масляная лампа, та самая, чей свет я видел из топи. Она горела ровно, не коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени.

И кот.

Огромный, пушистый, с наглой мордой и глазами, в которых читалось: "Я здесь главный, человек, ты просто гость". Он восседал на лавке с таким видом, будто только что рассказал анекдот и теперь ждал реакции.

– Бульбот, брысь, – бросила девушка не глядя, скидывая с лавки котомку, чтобы освободить мне место.

Кот даже ухом не повёл. Только глянул на меня с лёгким презрением и принялся вылизывать лапу.

Я опустился на лавку, разминая затёкшие от долгой верховой езды ноги, и позволил себе наконец рассмотреть хозяйку уже при свете, без помех.

– Спасибо, – выдохнул я хрипло. – За кров и… за предупреждение. Голоса из окна – учту. Не встану, даже если сам Владыка Тьмы позовёт.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Кот всё ещё буравил меня взглядом, будто ждал, когда я начну рассказывать. Или когда спрошу что-то неправильное.

– Ты удивительная, – вырвалось у меня невольно. Я сказал это вслух?Нет показалось. – Такая молодая… и такая… здесь. Одна. На краю Топей. – Я запнулся, подбирая слова. – В моём возрасте уже привыкаешь, что мир – это мрак и гниль. А в твоём… обычно ещё верят в лучшее.

Я усмехнулся, глядя на неё. Усмешка вышла горьковатой, с налётом той самой усталости, что поселилась в моих глазах.

– Или в Некроне не верят ни во что, кроме завтрашнего утра? – Ты живешь здесь одна? Ты так просто меня впустила. Не боишься?

Ксяоши хлопотала у печи, ловкая и быстрая, будто делала это всю жизнь. Впрочем, она её и делала – всю свою девятнадцатилетнюю жизнь здесь, на краю Чумных Топей. Когда она обернулась и глянула на меня, я снова поймал себя на мысли, что не могу понять, сколько же ей на самом деле лет. То ли девчонка, то ли старуха в молодом теле. В Некроне такое бывает.

– Чего мне бояться? – ответила она на вопрос. – В Некроне любой путник может стать мертвецом раньше, чем я успею испугаться. Да и если ты решишь меня прирезать ночью – не забывай, что под половиком у меня спит Бульбот, а его когти острее охотничьего ножа.

Она поставила на стол тарелку с дымящейся картошкой и кувшин с молоком.

– Сейчас я тебя покормлю.

Я молча ел. Голод давал о себе знать – последний раз я ел ещё утром на Рандорском рынке, и с тех пор во рту маковой росинки не было. Ксяоши села рядом, достала из корзины рубашку и принялась зашивать, но я видел краем глаза, как она то и дело поглядывает на меня. Изучает. Оценивает.

Я отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку лавки, насколько это было возможно, и достал из сумки тетрадь.

– Я писатель, – сказал я просто. – Езжу по Некрону и собираю истории.

Ксяоши отложила шитьё. Глаза её вспыхнули неподдельным интересом – так ребёнок смотрит на сладкие пряники на том же Рандорском рынке.

– Очень люблю рассказывать истории, – ответила она, и в голосе её послышалась та самая нотка, с какой обычно говорят: "Садись, гостем будешь, я тебе такое расскажу – век помнить станешь".

– С удовольствием послушаю, – кивнул я, обмакивая перо в чернильницу.

За окном завыл ветер, болото вздохнуло, и где-то далеко, со стороны Леса Отчаяния, донёсся протяжный стон. Ксяоши устроилась поудобнее, поджав под себя ноги, и начала.

– Хорошо, тогда слушай историю, что случилась пару лет назад с дочкой старосты из Малиновки.

Её звали Мира. Она тайком встречалась с охотником Егором – каждую ночь они убегали на старый сеновал за деревней, подальше от глаз.

Ксяоши говорила, и я видел эту Миру – словно стояла она передо мной, живая, тёплая, пахнущая деревенским воздухом и страхом перед будущим.

– Она была невысокая, с русыми косами, что спускались ниже талии, и щеки всегда румяные от деревенского воздуха. Носила простые холщовые рубашки, что облегали её крутые бёдра, и всегда подвязывала пояс тонкий, чтобы подчеркнуть талию. У неё были большие серые глаза, которые всегда казались немного испуганными, как у оленихи, и когда она смущалась, опускала взгляд и кусала нижнюю губу – от этого Егор просто с ума сходил.

Она была тихая, почти не говорила при людях, но когда оставалась с кем-то одним, становилась совсем другой – горячая, отзывчивая, каждое прикосновение отдавалось дрожью по всему телу. Она никогда не знала мужчину до Егора. Она всегда мечтала уехать из Малиновки, чтобы жить где-то далеко, где никто не знает её имени, не будет учить её жить. Но отец хотел выдать её замуж за сына кузнеца, старого и жирного, что уже трёх жён похоронил. Вот поэтому она и сбегала на сеновал – к Егору. Она не была плохой, просто она устала от того, что все решают за неё.

– А Егор? – спросил я, чувствуя, что история только начинается.

– Егор был высокий, широкоплечий, с коротко стриженными тёмными волосами и шрамом через всю левую щёку – получил от волка, когда тот напал на него в первую охоту. Он всегда ходил в кожаной куртке, пропахшей дымом и звериной кровью, на поясе всегда носил большой охотничий нож с ручкой из кости оленя. Руки у него были грубые, мозолистые, но когда он касался Миры, старался быть мягким, хотя не всегда получалось.

Он был молчаливый, упрямый, всю жизнь прожил один в маленькой избушке на краю деревни – родители его умерли от чумы, когда он был ещё мальчишкой. Все в деревне боялись его, говорили, что он продал душу оборотням, потому что он один ходит в Лес Отчаяния и всегда возвращается с добычей. Но с Мирой он был совсем другой: приносил ей лесные ягоды, вырезал деревянных кукол, никогда не повышал голос. Он действительно любил её, хотел забрать из деревни и жениться.

Ксяоши помолчала, глядя на огонь, и продолжила:

– Одним вечером она пришла на сеновал раньше обычного. Ждала его, трогала тёплую шкуру на лавке, а сердце колотилось как бешеное. Егор всегда приходил с дичью, приносил ей сладкие пряники, что покупал на Рандорском рынке. Его руки всегда пахли полынью и кровью, когда он обнимал её за талию, под тонкую деревенскую рубашку, что просвечивала на лунном свету. Мира всегда смеялась, когда его щетина царапала шею, прижималась к нему ближе, чувствовала, как тепло разливается по телу.

В тот вечер он не пришёл вовремя. Она уже хотела уходить, как услышала шорох за спиной. Подумала – это он, обернулась с улыбкой. А это был не Егор. Это был старый мельник, что утонул в реке лет десять назад. Кожа свисала клочьями, из дыры на груди текла тёмная болотная вода. Он протянул к ней руку – пальцы синие, холодные как лёд. Мира хотела кричать, но он прижал её к себе, и она почувствовала этот холод, что проникал сквозь рубашку, морозил кожу. Но что-то ещё было странное в этом прикосновении. Он не укусил, не убил сразу. Он прошептал ей на ухо голосом, похожим на бурление воды в горле: «Ты так похожа на мою невесту, что я убил перед свадьбой. Ждала она меня тоже на сеновале».

Мира от страха не могла пошевелиться, а он водил холодной рукой по её бедру, под юбку, и шептал: «Дай мне один разок. Один разок – и я не трону тебя больше». И она почему-то не смогла отказать. Может, от страха, может, оттого, что Егор давно не приходил, а ей так не хватало прикосновений.

Ксяоши говорила, и я чувствовал, как мороз бежит по коже. Но отложить перо не мог.

– Когда он прижал её к своей мокрой груди, ноги у неё подкосились – страх смешался с непонятным возбуждением, какого она никогда не знала с живым Егором. Егор всегда торопился, был грубый, а мельник пальцы водил медленно, каждый миллиметр кожи ощупывал. Холод обжигал, мурашки бежали по спине, дыхание сбивалось. Она даже не заметила, как сама начала прижиматься к нему, застонала тихонько, когда холодные пальцы скользнули ниже.

После той ночи она приходила к нему каждый вечер. Пряталась от всех, а сама бежала на сеновал, к мертвецу. Его прикосновения были ледяными, но с каждым разом она всё больше хотела их. И постепенно узнала его историю.

Ксяоши перевела дух. В комнате было тихо, только потрескивали дрова.

– Мельника звали Степан. Лет двадцать назад он только построил мельницу на реке у Малиновки и привёз из Дальней Серовки невесту – Алену, рыжую, с зелёными глазами, как болотная вода в солнечный день. Они любили друг друга без памяти, свадьбу уже назначили, Алена шила платье. Но староста деревни хотел взять Алену в жёны своему сыну. Когда Степан ушёл в город за мукой, староста пригрозил Алене: если не выйдет за его сына, убьёт Степана. Алена не поверила, выгнала его. Тогда ночью староста подкупил двух парней, они подожгли мельницу, а когда Степан вернулся тушить пожар, схватили, связали и утопили в омуте под мельницей. Алену заперли в сарае, хотели заставить выйти за старостина сына. Но Алена не сдалась – взяла нож и зарезала себя в ту же ночь, чтобы никому не достаться.

Через неделю мельницу отстроили, но вода в омуте почернела, и по ночам из реки стали слышны стоны. Местные поняли: Степан не упокоился. Каждый вечер выходил из воды, бродил по берегу, искал Алену. Он знал, что она мертва, но не мог уйти в мир иной, пока не найдёт хоть какую-то её частичку. Поэтому когда увидел Миру, так похожую на Алену – тем же разрезом глаз, той же робостью в движениях – он решил, что это её новая жизнь, что она вернулась. Он не хотел зла, просто слишком долго был один в холодной воде, слишком сильно скучал по живому теплу, по любви.

Я слушал, затаив дыхание. Ксяоши продолжала:

– Мира говорила себе, что это отчаяние, что она сошла с ума, но на следующую ночь ноги сами привели её обратно. Мельник ждал, лежал на сене, глаза светились тускло-жёлтым, как болотные огни. Он не торопился. Расстегнул ей все пуговицы на рубашке, целовал ключицу холодными губами, и она чувствовала, как внутри всё скручивается от этой странной смеси ужаса и удовольствия. Она боялась даже подумать, что скажут в деревне, если узнают, но каждый раз, когда он касался её, все мысли исчезали, оставался только холод и дрожь.

С той поры она вообще расцвела – только побледнела, под глазами легли синие круги, от неё всегда пахло болотной тиной и чем-то диким, что привлекало внимание, даже когда она стояла в толпе.

А через неделю вернулся Егор – он попал в буран в горах, еле выжил. Узнал, что Мира каждую ночь бегает к утопленнику, и сначала не поверил. Пошёл на сеновал, кулаки сжал так, что ногти врезались в ладони, сердце колотилось от ярости и ужаса. Не мог представить, что его Мира спит с разложившейся тварью.

Когда он откинул дверь и увидел их – мельник лежал, обнимая Миру за талию, а она даже не пыталась спрятаться – у Егора всё внутри перевернулось. Сначала слепая ярость, хотел разрубить мертвеца, затоптать в сено. Не мог понять, что сделал не так, почему она выбрала не его.

На сеновале висел запах – болотная тина и женский пот. Егор закричал на Миру, а она молчала, потому что не могла объяснить, что её тянет к мёртвому сильнее, чем когда-либо тянуло к живому.

Два мужчины на сеновале: один живой, тёплый, пахнет полынью, другой мёртвый, холодный, пахнет тиной. Егор вытащил нож, кричит: «Ты с мертвецом связалась?» А мельник усмехнулся: «Она сама пришла. Ей больше нравится, как я касаюсь». Мира стояла между ними, кровь стучала в висках, и она не знала, кого выбрать. Потом вдруг сказала Егору: «Уходи. Он любит меня больше, чем ты когда-либо любил».

Когда она это сказала, ярость Егора сменилась холодным отчаянием. Он стоял и смотрел на неё, не веря. Столько раз рисковал жизнью, приносил лучшую дичь, копил на свадьбу – а она выбрала мертвеца. Горло сжималось от злобы и горя, слова не шли. Он бросился на мельника, думая только об одном: забрать Миру, убить тварь, что украла его женщину.

Мельник схватил его за руку – и на глазах у Миры рука Егора начала синеть, покрываться тиной, неметь. Егор кричал, а мельник тянул его к себе, шептал: «Хочешь забрать её? Стань таким же, как я». Мира отшатнулась к стене, смотрела, как Егор перестаёт кричать, глаза стекленеют, и он становится таким же мёртвым, как мельник.

Когда холод пополз по руке, замораживая кровь, Егор почувствовал настоящий ужас. Понял, что не вырвется, что сейчас станет мертвецом. Кричал, смотрел на Миру, звал на помощь, просил оттащить мельника, а она просто стояла и смотрела пустыми глазами. В тот миг он возненавидел её сильнее, чем мельника – за предательство, за то, что променяла его живого на холодного мертвеца. Потом холод дошёл до сердца, и все чувства пропали. Осталась только тихая злоба, что осталась с ним и после смерти.

Мельник повернулся к Мире, улыбнулся дырявым ртом: «Теперь он никогда не уйдёт от нас. Пойдём, ты же хотела, чтобы нас было трое?»

Их стало трое. После того как Егор превратился, они вдвоём прижали Миру между собой – один холодный, другой уже остывающий, но всё ещё пахнущий полынью. Она была между двумя телами, и один целовал шею слева, другой справа, холодные пальцы шарили по телу, и она не знала, от чего больше стонать – от страха или от острого, до боли приятного удовольствия. До рассвета они были там, а когда солнце встало, Мира вышла с такими синяками на бёдрах, что неделю не могла нормально ходить. Но она ни о чём не жалела.

Ксяоши замолчала. Я смотрел на исписанные страницы, чувствуя, как гудит голова.

– Говорят, она до сих пор там живёт, с ними двумя, – тихо добавила она. – Иногда приходит в деревню, покупает хлеб и сладкие пряники, а потом возвращается на сеновал, к своим мёртвым любовникам. И она счастлива. Мертвецы не требуют от неё ничего – не заставляют готовить, рожать детей, слушать отцовские нравоучения. Они просто хотят её, и она чувствует себя желанной впервые в жизни. Даже если это стоило ей всей жизни.

– А Егор? – спросил я.

– А Егор до сих пор чаще всего прикасается к ней молча, смотрит остекленевшими глазами – всё ещё не может простить. Этот вопрос грызёт его даже после смерти.

Я отложил перо. Некоторое время мы сидели молча. Бульбот, успевший уснуть у меня на коленях, вдруг дёрнул ухом, но глаз не открыл. За окном завыл ветер, и мне почудилось, что в этом вое слышны голоса – мужской, женский, и третий, не пойми чей. Или просто показалось. В Некроне всегда так: не знаешь, где явь, а где уже история, которую кто-то рассказывает.

– Спасибо, – сказал я наконец. – Это сильная история.

Ксяоши улыбнулась той самой улыбкой, в которой смешалось всё – и детство, и мудрость, и тьма.

– Рада, что тебе понравилось, – ответила она. – А теперь поздно уже. Болото не любит, когда гости шастают по ночам. Оставайся.

Она кивнула на печку:

– Ложись там, где сидел. Я на лавке устроюсь, мне не привыкать. Бульбот будет между нами – если что, заорёт так, что мёртвые проснутся. Хотя они и так не спят.

Я хотел возразить, сказать, что неудобно стеснять хозяйку, но она лишь махнула рукой:

– Не спорь. В Некроне отказываться от ночлега – последнее дело. Завтра ещё расскажу, если захочешь. У меня их много.

Она достала из сундука ещё одно одеяло, бросила мне. Бульбот лениво перебрался с моих колен на середину лавки, улёгся, демонстративно закрыв глаза всем своим видом показывая: "Я здесь главный, вы двое – по краям".

Я снял плащ, разулся, забрался на печку. Деревяшки привычно скрипнули, принимая моё тело. Ксяоши погасила лампу, оставив только отсветы от углей в печи. В темноте комната стала другой – больше, таинственнее, полной теней, что плясали на стенах.

– Спокойной ночи, писатель, – донёсся из темноты её голос. – И помни: если ночью кто-то позовёт из окна – не отзывайся. Даже если покажется, что это я.

– А если Бульбот позовёт? – спросил я в шутку.

– Бульбот не зовёт. Бульбот орёт. Спросонья не перепутаешь.

Я усмехнулся, устраиваясь поудобнее. Где-то далеко, со стороны Леса Отчаяния, донёсся протяжный стон. Болото вздыхало, чмокало, переваривало очередного глупца, что не послушал предупреждений.

– Ксяоши, – позвал я тихо.

– М?

– А та история… про Миру, Егора и мельника… она правда была?

В темноте повисла пауза. Такая долгая, что я уже решил – не ответит.

– В Некроне, – сказала она наконец, – правда и ложь – как болотная вода и небо в ней. Не поймёшь, где одно, где другое, пока не нырнёшь с головой. Спи давай.

Я закрыл глаза. Бульбот заурчал, перекрывая своим мурлыканьем все ночные звуки. Где-то там, в Малиновке, на старом сеновале, трое мёртвых любили живую женщину. А здесь, на краю Чумных Топей, в маленьком деревянном доме, засыпал писатель, чья книга могла погубить весь этот мир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.