А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Вспять в покинутый мир. Детектив-фэнтези. Книга 47

I

Генерал Бреев оторвал взор от экрана персонального компьютера с изящным знаком ведомства по розыску драгоценных металлов «Три кашалота» и обвел совещание долгим спокойным немигающим взглядом. Энергия ожидания его слова достигла состояния мертвой тишины, самой оптимальной для хорошего улова.

– На повестку дня в «Секреткотлопроме», – начал он, – встала задача вернуться к проекту освоения одного из золоторудных месторождений на Южном Урале, а именно в долине Уграя в пригороде Уграйска. Это участок шахты «2-й Осьмедицы», одной из восьми в данном старинном старательском регионе. – Он встал из-за стола и положил довольно холеную, но загорелую кисть руки с длинными сильными пальцами на кожаную спинку крутящегося кресла. – В период перестройки второй половины восьмидесятых годов шахту закрыли, – негромко и деловито вводил он собравшихся в курс дела, идя к постановке задачи. – Есть основания считать, что шахта была закрыта по сфальсифицированной версии, сводящейся к внезапному появлению в ее недрах в результате подрыва рудного тела радиационного фона. На границе с этим участком существует комплекс крупных пещер, в которых с тех же пор одним из кооперативов, то есть малым предприятием, позже ставшим акционерным обществом «Диабаз», проводятся экскурсии для желающих заглянуть в толщи «хозяйки медной горы». Месторождений данного типа под горными кряжами, где прежде вырабатывали медь, а затем нашли следы индия, не подозревая о глубоких залежах драгметаллов, в данном районе, как сказано, восемь; они тянутся цепочкой от города, отчего и происходит указанное название «Осьмедица», обозначаемое как первая, вторая, третья и так далее, до восьмой. Рентабельной для добычи драгметалла на закате горбачевской перестройки, по данным местной геологической разведки, считалась только «2-я Осьмедица». Однако, еще раз подчеркну: по оценкам экспертов при выработке последних слоев медесодержащих жил главным геологом шахты Генрихом Артуровичем Вертовым на большой глубине в одной из расщелин прочных долеритов был зафиксирован выход, якобы, повышенного радиационного фона. Да, в точной природе его он так и не разобрался, но сослался на сохранившийся доклад в Кремль физика-ядерщика о том, что тот будто бы обнаружил вынутые из недр той горы древние, зафиксированные в каменной письменности схемы. Они предупреждали о возможности некоего ядерного синтеза с обратным эффектом, то есть будто бы обнуления цепной реакции…

– То есть, товарищ генерал, – вставила слово, передернув плечами с погонами старшего лейтенанта, начальник отдела изучения горнорудных аномалий «Игра» Гомыляева, – если кто-то произвел взрыв мыши, и это родило гору, то в случае такого «обратного синтеза» гора опять обратится в мышь?

– Примерно, Фаина Фабиановна, примерно! – ответил, слегка усмехнувшись Бреев. – Доложу, что точных сведений об этом мы пока не имеем. Для этого подключим все силы своих мозгов и позволим в них покопаться искусственному интеллекту нового блока «И-И» лейтенанта Черепанова. О подключении к этой работе оперативной службы контроля оборудования локальной сети «Оскол» с контентами подразделений «Секрет», «Банзай» и прочими сообщу в деталях чуть позже, хотя главное здесь – проверка максимума возможностей блока нейросети по сбору информации с квадратного метра замкнутого пространства общения фигурантов в сжатый отрезок времени. Но пока продолжу… – Бреев уже прохаживался вдоль спин сидящих, огибая общий стол совещания, усадив жестом руки вставшую и ждущую разрешения сесть на место Гомыляеву. – С приходом перестройки финансирование разведки недр на данном участке, не говоря уже о дорогостоящей перепроверке первичных данных по загадочному излучении, прекратилось. В результате ответственным за контроль над деятельностью золотой отрасли Уграя заместителем министра Вадимом Гусаровичем Назаровым было принято решение эту шахту или то, что под видом шахты существовало, закрыть… Личность он, надо сказать, примечательная…

– Как нам не знать его, Георгий Иванович?! Ведь одно время он курировал и все организации «Секреткотлопрома» скопом! – вставил свое слово руководитель службы оперативно розыскных и следственно-аналитических мероприятий «Сократ» полковник Халтурин. – Под конец Назаров даже поработал с Роскосмосом.

– Да, это так, Михаил Александрович. И, видно, неспроста. Сегодня, – говорил Бреев, обогнув стол и неспешно направившись по ковровой дорожке к далекому окну с видом на кремлевские стены, – документы Роскосмоса, касающиеся «Осмедиц», рассекречены. Из них явствует, что как раз на границе с указанной шахтой, в одной из пещер, существовал специальный центр оздоровительной реабилитации. Спецификой его являлось очищение организма побывавших на орбите в зоне повышенного облучения летчиков-космонавтов, а также специалистов атомной энергетики, подвергшихся заражению радиацией…

Генерал дошел до окна, постоял там с минуту и, вернувшись к столу, походкой сильного сорокалетнего человека, всем видом выражавшего желание более активных действий и лишь обязанного соблюдать солидность, казалось, будто через силу неспешно продолжил:

– Летно-космическим ведомствам, как мы знаем, с распадом Советского Союза после горбачевских реформ тоже пришлось хлебнуть своего немалого лиха. Здесь также прикрывалось финансирование важных программ и содержание объектов, в том числе, реабилитационных центров. Часто по причине сохранения режима их секретности.

– А как же иначе?!.. С началом налаживания тесных контактов с иностранными ведомствами и уже кишащими у нас шпионами всех мастей сокрытие таких объектов диктовалось простым здравым смыслом! – соглашаясь с выводом генерала, опять вставил слово Халтурин.

– В том числе, товарищ генерал, и с принятием мер, чтобы создать впечатление их полного разорения и даже уничтожения. – Говоря это, с места вдруг поднялся заместитель руководителя службы «Сократ» майор Сбарский. – Разрешите?

– Слушаю вас, Борислав Юрьевич, – кивнул Бреев.

– Так, может, – поделился версией майор, – заместитель министра Назаров, как куратор объектов «Секреткотлопрома», по этой самой причине и принял активное участие в программе сокрытия засекреченного объекта в Уграе, ну, путем закрытия шахты? Логично предположить, что часть этой работы по заиливанию ее площадей жидкой пульпой в тайном режиме могла быть ответвлена в рамках одного финансирования и к объекту космического ведомства?

– Если бы все сходилось по времени, то эта версия могла бы стать рабочей. Но по документации Роскосмоса их центр в Уграе закрыли позже, в начале девяностых…

– Ясно! И какая, Георгий Иванович, задача возлагается на наше ведомство? – спросил от имени всех сотрудников Халтурин.

– Всего их несколько! – сообщил Бреев, уже обходя стол совещания по круговой ковровой дорожке в другую сторону, продолжая ступать по ней в мягких лакированных туфлях неслышно, как кошка. Присутствие рядом генерала, всегда строгого, подтянутого, в безупречном гражданском костюме, с четко выверенными, жестковатыми интонациями в голосе в данной атмосфере совещания вносило в души офицеров уверенность, что речь всегда идет о чем-то особенно важном, от чего в немалой степени зависит благополучие всей страны. Об этом своем вкладе думал каждый из офицеров, поскольку ежедневно в фонд гохрана благодаря работе «Трех кашалотов» отправлялся обнаруженный как в новых залежах и забытых шахтах, так и в богатых кладах и кубышках разбогатевших преступников немалый объем разного вида драгоценностей: металлов и самоцветов. Это буднично звалось выполнением производственного плана. Но оттого, что редко выпадал день, когда бы очередные задачи ставились идентично минувшим, постоянная их новизна при нюансах новой постановки задач и их формулировке заставляла каждого принимать их, затаив дыхание.

– Таким образом, требующих срочного решения задач несколько! – сказал Бреев, отвечая на заданный полковником вопрос. – Итак: первая, – тверже продолжил он, – это выяснение всех обстоятельств, связанных с решением о прекращении в годы горбачевской перестройки дальнейшей разведки месторождения, обосновывая этот шаг обнаружением в доступных недрах «2-й Осьмедицы» повышенного фона таинственного излучения. Разумеется, сегодня этим на месте должны бы заняться современные специалисты Роскосмоса и Министерства атомной энергетики. Мы же должны сделать свои выводы. Вклад нашего личного шага на пути к возобновлению разведки «2-й Осьмедицы» с перспективным пуском шахты на данном участке ряда месторождений послужит фактором выполнения нами сегодняшнего плана по розыску драгметаллов… Не так ли, Сергей Сергеевич? – обратился Бреев к начальнику службы фиксации наблюдаемых координат субъектов расследования «Сфинкс-Р» капитану Федину, остановившись и заглянув в гаджет, в котором тот сейчас выуживал какую-то информацию.

– Так точно! Здесь главное, обнаружить их и обосновать вероятность рентабельной и безопасной добычи! – машинально произнес капитан.

II

– Так и есть. – Бреев легонько похлопал его по плечу. – Далее… Из старых документов следует, что во время обустройства одного из периферийных подземных объектов медцентра случилась большая беда: за сутки облучились, скоропостижно скончались и затем были похоронены на поверхности возле шахты несколько строительных бригад, включая прорабов и инженеров наладки автоматических систем контроля и управления. Факторы, приведшие к этому, как бы досконально они ни изучались, в свое время объяснены так и не были. На это в определенной степени повлияла случайная трагедия: двое направленных на расследование специалистов, супруги Любимовы, без устали работавшие на объекте по приказу Назарова несколько дней, когда вышли, наконец, на поверхность, в каком-то саду установили походную палатку и заснули мертвецким сном, отравившись какими-то подземными газами. Вскоре прибывшая на объект другая следственная комиссия ко всеобщему изумлению ни повышенного фона радиации, ни других вредных излучений не обнаружила, фон всюду оставался нормальным, как и прежде. Никто из членов комиссии не пострадал. Выяснить причину трагедии бригад до времени распада СССР не успели, а затем, если и сделали выводы, не обнародовали их по приказу новых властей…

– Прямо-таки загадка! – сказал Халтурин и озабоченно покачал крупной, всегда кажущейся тяжелой, заставляющей на все смотреть словно бы исподлобья головой.

– Согласен. Но ведь так всегда в нашем деле, Михаил Александрович, когда проблема уходит корнями в прошлое, не так ли?.. Несмотря на это, считаю важным ознакомиться с истоками создания проекта реабилитационного центра…

– Об этом, – подняв руку, доложил Федин, – нашей системой «Сапфир» до сих пор не найдено никаких документов.

– Значит, Георгий Иванович, – почесал нос Халтурин, – растет вероятность поработать и в отсутствии сведений о том, кто впервые обнаружил целительные свойства этой пещеры и их обосновал.

– А также и побочные эффекты, если таковые имелись!

– По крайней мере, в чем именно выразилась польза данного обустроенного подземного помещения для лечения, мы легко можем выяснить из медицинских карт пациентов! – сказал Сбарский.

– Уже хоть что-то! – кивнул Халтурин.

– Чем именно мы располагаем, нас ознакомят наши компьютерные системы и прежде всего наш центральный вездесущий «Сапфир». Контроль за сбором данных из этой системы будет осуществлять отдел аналитики и координации исторических источников «Анкор-ИИ» капитана Любомировой.

– Разрешите! – в ответ вдруг раздался ее расстроенный голос. Она поднялась.

– Что случилось, Татиана Кузьминична.

– Пришло сообщение об опасности обрушения подъезда моей крупнопанельной девятиэтажки, как раз над моей головой, а я живу на пятом этаже, сосед взялся за несанкционированную перепланировку и вроде бы разобрал несущую стену… Мне надо отлучиться…

– Что ж!.. Можете взять на сегодня отгул.

– Есть! – чеканно ответила Любомирова. – Благодарю, товарищ генерал. Так я пошла?

– Идите! И если понадобится какая-то помощь, сообщите!

Кивнув и еще раз на ходу поблагодарив, она удалилась.

– Итак, повторяю, – продолжил Бреев, – все главные наши надежды по-прежнему возлагаются на нашу центральную, проверенную временем систему «Сапфир»… Сейчас к нему подключен еще и новый уникальный цифровой блок нейросети класса «И-И». Наладкой его параметров, как мы знаем, уже не первый день, – напомнил Бреев, – непрерывно занят рекомендованный лично мною в «Кашалоты» молодой и перспективный сотрудник отдела «Секрет» лейтенант Черепанов.

– Уже хорошо познакомились с ним. Старательный и результативный сотрудник, – поддакнул, поправляя очки на переносице, начальник службы перепроверки косвенных текущих результатов «Спектр» капитан Мосин.

– Таким образом, товарищи офицеры, наша с вами работа, включая данное совещание, целиком находится в поле самого пристального внимания искусственного интеллекта. Напомню, что эта программная приставка, в отличие от нашей ранней разработки – подпрограммы «Аватар», позволяет всем выполняющим поставленную на сегодня задачу стать участниками ее испытания. В этой связи, – уточнял задание Бреев, – всем предстоит почувствовать ощущение самого близкого соприкосновения с иной временной реальностью под ее вынужденным временным диктатом.

– Товарищ генерал, все мы к такой работе готовы, не дрогнем и на сей раз, не сомневайтесь! – сказал за всех Сбарский.

– Хорошо. Прошу также принять к сведению, что приборы нового блока установлены уже прямо здесь и сейчас, в моем кабинете. В данную минуту идет их настройка и в ваших пенатах, Михаил Александрович, уж не обессудьте.

– Принято к сведению! – спокойно отреагировал Халтурин. И, со своей стороны обращаясь к коллективу, поднявшись по мановению ободряющего кивка генерала, поставил задачу: – Как все мы уяснили, товарищи офицеры, прямо сейчас все мы становимся коллективным аватаром, и все события перестроечного горбачевского времени в нашем восприятии становятся событиями реальной социально-политической парадигмы с ее максимально точным осмыслением, как и герои того ушедшего времени!.. Лично я так понимаю то, что нам предстоит сделать.

– Кроме того, – кивнув, продолжил Бреев, – нейросеть «И-И», как минимум, обеспечит информацией каждый отдел в рамках проводимых в нем совещаний и, как максимум, способна предупредить все ваши запросы, даже если о них вы не успеете еще и подумать. Причем, все это в той форме и том темпе, которые больше всего подходят индивидуальным особенностям каждого. «И-И» их изучает. Прошу данное внедрение в личный психотип каждого не засчитать за вмешательство в его частную жизнь.

– Надеемся, товарищ генерал, что выводы о наших психосоматических особенностях, – заметила старший лейтенант Гомыляева, – блок «И-И», поковырявшись в наших мозгах, похоронит в своем цифровом узле уничтожения спама, как хлам старых гаджетов на переработке мусорной свалки!

– Не беспокойтесь, мы вменим в обязанность проконтролировать это службу «Оскол».

– В любом случае, – следом также несколько с обеспокоенностью в тоне сказала заведующая архивом упорядочения фактографического анализа «Уфа» старший лейтенант Пикулина, – выходит, что мы, Георгий Иванович, стали подопытными кроликами в лаборатории вашего нового любимчика лейтенанта Черепанова… Вот только кто бы похоронил еще и то, что отпечатается о каждом из нас в его живом пытливом мозгу! Или Черепанова потом тоже в мусоровозку и цифровую пыль спама?

– Я же сказал, Елена Марковна, не стоит беспокоиться! – послал ей скупую улыбку Бреев.

– Ну, что уж в тебе, Ленусь, такого особенного, что, узнай о тебе правду, рухнет весь мир?! – съязвил Мосин.

– Неважно, Владик! – тряхнула головой Пикулина, заставив долго колыхаться на ее розовых мочках украшениям со стразами, висящим на тонких блестящих цепочках.

– Идем дальше! – призвал Бреев и дополнил: – Еще с перестроечных времен местными властями под давлением депутатского корпуса были сделаны попытки снести в районе «2-й Осьмедицы» старинные старательские постройки, а вместе с ними и их древнее заброшенное кладбище. Однако именно к нему примыкает огороженный участок с могилами и обелисками погибших строителей. Кое-кто из разных городов страны, в том числе из Москвы, все еще посещает могилки и ухаживает за ними, но, как мы понимаем, с учетом быстрого расширения города и, в частности, прокладки новой трассы к строящемуся мегаполису, возведенному в свое время под руководством главы района Кровлева, нависла угроза их скорого разорения и сноса под ноль.

III

Сказав это уже в атмосфере возникшего шепота сотрудников, послужившего знаком, что проблема задела за живое, Бреев сделал еще один вояж до окна и обратно и, заложив руки за спину, метров за пять до стола остановился и перед лицом всего собрания заключил:

– Наконец, сообщаю следующее… Во время последней поездки в Уграй замминистра Назаров вел переговоры с главой города Головановым, даже гостил в его доме вместе с прибывшей с ним снохой, известной журналисткой Екатериной Назаровой. Сама из города Миасса, в соседнем городе Уграйске она провела детство, как приемная дочь семьи Любимовых, имевших дачу в районе одной из «Осьмедиц», неподалеку от того места, где они и были погребены – упомянутые супруги, отравившиеся от неизвестных газов, заночевав в полевой палатке. Назаровой в перестроечные годы, когда она прибыла сюда после долгого отсутствия уже в компании свекра и написала здесь статью-эпитафию о погибших строителях, опубликовав ее в центральной прессе, тогда удалось сохранить внимание к данному некрополю. Если кому-то из чиновников, виновных в трагедии, и хотелось, чтобы от воспоминаний о ней не осталось и следа, то они просчитались. Кладбище существует по сей день и является в районе одним из образцовых. В том числе, благодаря творческому подходу к его обустройству одного из местных миллионеров, Илье Замотохину, в свое время имевшему цеха по обработке местных природных гранитов и базальтов.

– Уже в курсе о его всеядности в деле предпринимательства! – усмехнулся Сбарский.

– Да, об этом, разумеется, сохранились сведения в памяти «Сапфира». Полагаю, надо поискать и то, что Назаровой не было обнародовано, поскольку в Уграе в тот свой приезд она могла собрать много других любопытных материалов.

– Вы правы, товарищ генерал! Это следует хотя бы на том основании, – заявил Федин, – что ходил слух, будто бы свозили сюда на похороны облученных радиацией и из других мест региона, причем, братские могилы выглядели как бронированный «саркофаг».

– Да, не учесть этого нельзя, – кивнул Бреев.

– В любом случае, собирать Назаровой, как опытному следопыту журналистских расследований, на самом деле было что, было бы желание! – сказал Халтурин.

– Действительно! Ведь, как минимум, нам известно, что ей удалось собрать сведения о ряде трагедий, связанных с распавшимся в те годы на две структуры комбинатом горнообогатительного и аффинажного производств! – следом уточнил Сбарский.

– Да, – кивнул Халтурин, – но если тогда это Назаровой объяснялось, как решение задачи, ради которой она, якобы, тогда в Уграе и появилась, и, разумеется, помимо цели посетить могилку своих родителей, то вот теперь, возможно, и нужно глубже копнуть ради вскрытия фактов, не упомянутых в той раскрытой криминальной истории.

– Несомненно, товарищ генерал, – сказала капитан Сарбзян, до сих пор сидевшая непривычно терпеливо и тихо, как мышка, – ведь многое могло интересовать ее потому, что, как было упомянуто, она сама была родом из соседнего города золотодобытчиков, автомобилестроителей и секретных предприятий Миасса, а точнее – его старой части, ныне слитой со старой же частью Уграйска. Затем, уже удочеренная, она училась и работала в Уграйске. Если ее приемные родители погибли, отравившись подземными испарениями, скопившимися в их походной палатке, то кровные мать и отец тоже закончили трагически, когда она еще не ходила в школу, если, конечно, наш «Сапфир» не напутал что-то в своем цифровом мозгу.

– Да, да, помню. Благодарю, Алла Багратовна! – кивнув, проходя возле нее, проговорил в задумчивости Бреев, позволив ей жестом руки сказать слово, не вставая.

Что-то в судьбе героини, дело которой прежде уже проходило в «Трех кашалотах», вновь задело сердца офицеров, и все глубже задумались.

Генерал подошел к своему столу и оттуда, обводя офицеров взглядом своих серых строгих глаз, спросил: – Надеюсь, поставленная задача уяснена? А если возникнет необходимость, то вернемся и к старым следам. Надеюсь, это ни у кого из нас не вызывает аллергии?

– К поиску золота? Да, помилуйте, Георгий Иванович!

– Задача ясна, как божий день, Георгий Иванович! – отреагировал в тон общего настроения майор Сбарский. – Лишь остается решить ее, но решив, все мы – в дамках!

Бреев не жаловал излишние вольности и в воспитательных целях нацелил на майора свой, ставший уже более угрюмым, нежели строгим взор.

– Все задачи будут решены! Разрешите выполнять? – поспешил заверить, вставая и вытягивая руки по швам, Халтурин, уставив на генерала самый деловитый взор и мысленно грозя своему заму крупным тяжелым кулаком.

– Рад видеть вашу исполнительность, старание и нетерпение, Михаил Александрович, – сигналом одобрения ответил Бреев. – Однако считаю необходимым еще раз довести до всеобщего сведения, что излишняя веселость может повлиять на результат испытаний. В каждую текущую секунду через портал «Миассида» блок «И-И» адаптирует наше сознание к той эпохе и конкретно к тому дню, когда Назаров со снохой прибыли на вокзал Уграйска.

– Всем следует быть предельно собранными, чтобы негативно не повлиять на ход эксперимента! – рявкнул Халтурин, все еще стоя.

– И еще… Нашего чиновника Назарова сопровождают два молодых сотрудника «Секреткотлопрома». Не исключаю, что они привезли с собой какие-нибудь важные приборы ради осуществления им какой-то, никому до конца ни в то время, ни сейчас так и не выясненной миссии.

– Так, так, секретные приборы! – пробормотал, наматывая на ус, Халтурин над скрипнувшим под его обрушившейся массивной фигурой стулом.

– Прежде, товарищ генерал, – высказался Федин, – миссия Назарова могла представляться визитом пропагандиста и проводника идей перестройки, посланного на периферийный объект в качестве субъекта от лица министерства. Назаров лично даже что-то опубликовал о хозрасчете и прочих новых хозяйственных механизмах отраслевой экономки.

– Сегодня это может представляться его попыткой напоследок, перед уходом в забвение, – что было бы трудно пережить номенклатурщикам той эпохи перед отправкой всех их на заслуженный отдых, – реабилитироваться перед потомками, которым они сулили золотые горы! – добавила Сарбзян.

– Я бы лично поддержала эту версию, Георгий Иванович, – смело высказалась и Гомыляева

– Назаров, – так и запишем, – в чем-то сильно просчитался, испачкал рыльце в пуху, а потому и прикатил в Уграй, чтобы исправить ситуацию, – вставил свое слово Сбарский.

– И, может даже, зайти в местный храм замолить свой грех! – усмехнулась, видимо, прийдя в себя от личных дум и с нетерпением заерзав на месте, Сарбзян.

– Дело известное: преступника тянет на место преступления! – подала голос и Пикулина.

– Но в таком случае приезд в долину Уграя Назарова можно засчитать за покушение на драгоценные залежи, если он о них знал, но по неизвестным причинам поспешил закрыть шахту на замок, чтобы не позволить другим проникнуть к тому же золоту или же к платине, палладию, серебру, – подвел черту под версиями Халтурин.

– И это тоже нам всем предстоит выяснить! – завершил Бреев. – На этом, товарищи офицеры, пока все. По отделам и за работу! Прошу освободить кабинет, – посмотрел он на часы, – меня ждет другое срочное дело!..

IV

В утомительном и унизительном ожидании служебной машины от городских властей Вадим Гусарович Назаров, все еще не находя себе места, шагал по просторному помещению вокзала, туда и обратно, заложив руки за спину. Сейчас он казался себе менее значительным, чем даже был в поезде, когда думал, что машина по указанию Кровлева будет подана тотчас же, как только он сойдет на перрон, и хотя бы это подчеркнет, что он из числа тех немногих, что все еще на коне.

Время шло, и он, униженный, с каждой минутой ожидания казался себе все ниже и ниже ростом. Шаги его в его собственных глазах выглядели все более мелкими, а ноги – чуть согнутыми в коленках, должно быть, – рассматривал он свою фигуру со стороны, – как у дряхлеющего старика; да и руки, сжатые в уже почти старческие кулаки, некрепкие, но с широкими пугающими костяшками, будто скрючились. Выразительнее, чем прежде, сделались разве что его сжатые в гневе губы, и ему пошло бы сыграть роль Грозного. Только и они теперь, – представлялось ему, – были скорее всего или бледными, или синюшными. Выйти с такими к широкой публике?.. Фу!..

Он был умным, всегда имел хорошее воображение, не был чужд чтению литературы и походов в театры. А теперь, в эпоху начавшейся перестройки, когда заслуженных чиновников все чаще обвиняли за позорные промахи, а то еще именовали и преступниками, требовалось учиться быть самокритичным и терпеливым, затаившимся, как зверь, у которого на морде еще оставались следы крови, без которой он попросту никак не мог бы выжить и ныне, и впредь.

Каждый, чувствующий себя виновным в эпоху Союза даже поневоле, должен был быть особенно собранным. «Да, да! Именно так! – произнес, хватаясь за спасительный вывод, Вадим Гусарович. – И это важно хотя бы для того, чтобы не сойти с ума или не выстрелить себе в лоб из именного оружия. Оно у меня есть. Я, как и каждый из обоймы прежней «номенклатуры», должен быть на страже новых событий всюду, на каком бы полигоне в этот чертов закат перестройки ни находился…»

С этими мыслями он остановился, и в этот момент по его ноге слегка проехался курсирующий по площадям моечный агрегат, оставляя за собой мокрую полосу. Спина уборщика, согнутая в дугу, медленно удалялась. Агрегат вновь кого-то чуть не сшиб, послышался тихий мат…

«Ну, ничего!.. Мы еще повоюем!.. Мы еще покажем!.. Быть может, мы еще – ого-го!..» – погрозил он кому-то, хотя, как сам чувствовал, и с гораздо большим сомнением и самокритикой, чем это часто случалось, в его прежнее, быстро тающее прошлое. У него не было лишних сил выговорить даже пошлому полотеру.

Его снохе, Екатерине Назаровой, оставившей его в покое и наблюдавшей за ним со стороны под опекой двух молодых людей – его помощников, знатоков здешних мест, а потому пребывавших в приподнятом настроении, было понятно его состояние. В нем довлели сосредоточенные, погруженные вглубь нутра, как осаждающееся в толщах пород тяжелые металлы, гнетущие мысли. И в нем, несомненно, было желание, – как только, наконец, подадут машину, – выговорить для начала шоферу, передать привет начальнику гаража, а потом и их шефу, главе района Кровлеву.

Со стороны казалось, что Назаров в его состоянии обращал мало внимания и на других людей, которые под крышей вокзала тут и там то и дело в своих заботах, – но со стороны чудилось, что нарочно, – налетали на него. И, решительно вышагивая дальше, казалось, он уже и сам норовил наступить кому-нибудь на ногу, на оставленный кем-то чемодан, на того же уборщика, передвигавшего по гранитному полу уже в обратном направлении шумно гудящую и словно орущую машину, оставляющую за собой новую широкую мокрую полосу.

«Гранитному полу?.. Нет, нет, тут что-то не то, но важно вспомнить, что именно!..»

Назаров остановился, опустил ниже голову и замер, уже как совсем потерявшийся человек, которому, пока он чего-то не вспомнит, некуда будет идти. В тот же миг кто-то едва не сшиб его, задев плечом; это был тот, кто недавно с матом чертыхнулся, – с хищным взором человек, похожий на выпущенного из тюрьмы и ищущий новых приключений. Но он, Назаров, устоял и опять-таки будто не придал значения в общем-то довольно чувствительному для его фигуры тычку…

Его сноха видела, как покачнувшись, он сосредоточенно выпрямился, затем расставил ноги, обутые в ботинки, похожие на армейские, с толстой подошвой, – как она знала, чтобы делать его повыше, – твердо уперся ими в пол, держа руки замком за спиной, и стал что-то пристально рассматривать на каменной глади и именно там, где только что была оставлена мокрая полоса от прошумевшего поломоечного монстра.

«Нет, нет, это, разумеется, не гранит, не тот «дымовский» материал, который часто использовался для облицовки стен и полов на объектах «Секреткотлопрома», который он теперь курировал… Влага на плите с мелкозернистой структурой базальта проявила то, что сразу указало ему на долерит, в России издавна звавшийся диабазом; здесь, на темно-сером фоне он имел странные светлые прожилки и четкие фиолетовые очертания; отчего-то вдруг показавшееся ему рукотворного происхождения. Назаров внимательно осмотрел всю плиту, она явно напоминала то ли какую-то микросхему, то ли дорожную карту настольной игры, имеющую пункты для фишек, то ли витиеватый, но логически выстроенный маршрут космического пути к определенной галактике. По мере того, как пол обсыхал, рисунок и все схематические линии попросту сливались с ним, не выделяясь ничем примечательным. Покрытие пола было не однотонным, а включало в плитах более крупнозернистый гранит, а также мрамор, плиты которого широкими дорожками прочерчивали большие пространства, по замыслу дизайнера всюду замысловато пересекаясь и соединяясь между собой, что на пространстве зала ожидания образовывало крупные узоры, замысловатые картины, лучи, упирающиеся в разные геометрические фигуры, имеющие и округлые формы, и прорезающие их, чтобы где-то в разных концах пройтись под рядами кресел и под кадками с высокими пальмами, и парой журнальных киосков и буфетом, а затем исчезнуть под плинтусами.

Вскоре, будто опомнившись, Назаров поднял голову, повертел ею, дабы убедиться, что не был застигнут врасплох чьим-то излишне любопытствующим взглядом. Но его интерес к полу, кроме его снохи, как он подметил, не был замечен больше никем. Катя в сторонке неприметно для остальных помахала ему показавшейся ярко белой кистью руки и в то же время пожала плечами. Это означало: «Увы, папа, машины от властей все еще нет».

Наконец, один из помощников, прервав беседу с товарищем, направился к нему.

– Вадим Гусарович, может, все же возьмем такси?

Назаров тут же подчеркнуто заупрямился. Уже не скрывая досады, он выместил ее на молодом человеке:

– Как вы не возьмете в голову, Голубев, что это все специально подстроено! Их цель указать мне, что авторитет Москвы пал, чтобы ее унизить! Вы – москвич, так наберитесь терпения! Вот увидите, сейчас же подадут транспорт, как только наиграются на нервах своего прежнего начальства! Но они у меня, так и знайте, еще как железо!

С этим он прошел и сел на деревянную, покрытую уже потускневшим желтым лаком скамью с плавно загибающейся спинкой, приятно огладившей позвоночник, и вытянул ноги, невольно обнажив под брючинами и над начищенными до блеска ботинками, испачканными лишь поломойкой, светлые, в продольную широкую черную полоску, носки. Светло-полосатым был и его безупречный галстук.

V

«Ничего, я тертый орешек, бывал и не в таких переплетах! Вам и не снилось даже, в каких! – следом сказал он кому-то. – Чего только стоит только разработанная мною при участии Кровлева операция «Конверсия “2-ой Осьмедицы”»! Пришлось в один миг, как под шапкой невидимкой, скрыть от всего мира целый крупный комплекс реабилитационного центра для людей, получивших вредные дозы физических облучений!.. Благо, помогла квалификация опытного геолога Генриха Вертова. Он сумел уловить просочившийся опасный радиационный фон из образовавшейся в результате экспериментального взрыва на соседней шахте интрузивной расщелины в твердом диабазовом монолите; эта плита до сих пор лежит между тайнами бездны и великолепными пещерными полостями первой и второй горами «Осьмедиц». В первой из них, вгрызаясь в гору прямо из полости древней пещеры, из ее еще в старину обнаруженных жил извлекались остатки меди, часть сопутствующих драгоценных металлов, а в соседней, где существовал секретный реабилитационный объект Роскосмоса, по легенде, работала своя глубокая шахта. Выход из нее был проложен в секретную зону, откуда шахтеров увозили домой в один из закрытых поселков Ильменского заповедника, стоявший у железной дороги; и сам поселок был выстроен больше для виду, через который в лечебницу везли и продукты, и медикаменты. В то же время производимые редкие подземные взрывы служили подтверждением созданной для сокрытия правды легенды: во «2-й Осьмедице», как и в других, добываются драгметаллы.

Но «отвлекающие» от объекта затраты вполне окупались в силу того обстоятельства, что попадавшие сюда пациенты выздоравливали часто по той причине, которую медики не могли объяснить ничем, как только чудом!..

Это было в благодатные советские годы. Но в наступившее время перестройки, в канун распада Союза, мало кто даже из посвященных в разные детали всей этой «легенды» знал, – но это точно знал он, Назаров, – что для поддержания славы о чудодейственной неведомой исцеляющей энергии «Осьмедицы» изощренные в наживе дельцы додумались до чудовищной хитрости: они все чаще свозили сюда близнецов, один из которых был болен, а здоровый для глаз не посвященных в детали служил выздоравливающим образцом; и о нем делались рекламные кинорепортажи, в то время, как его кровный двойник мог оставаться больным или даже умереть. Маркетинговая иллюзия чуда позволила коррупции привлечь в эту зону для излечения крупные партии больных с кошельками, что позволило коррупционерам даже в условиях кооперативного предпринимательства зарабатывать огромные деньги. В коррупции значились лица, обличить которых был бы бессилен даже он, замминистра Назаров. А частично успокоить его личную совесть могло лишь то обстоятельство, что, несмотря на аферы вокруг реабилитационного центра, неизменно продолжал проявлять себя фактор оздоровления многих тяжело и даже безнадежно больных; причем, уже при значительно худших условиях их содержания, чем они были до перестройки. Правда, в силу вошла широкая практика обеспечения пациентов за деньги дорогими лекарствами из аптеки, выстроенной в том же оздоровительном комплексе…

Наконец, уже не выдерживая неизвестности, Вадим Гусарович приказным тоном обратился ко второму помощнику, Морковникову, бывшему неизменно возле и не выпускающему из рук легкого портфеля типа «дипломат», как приставленный к президенту доверенный страж с ядерным чемоданчиком.

– Ну-ка, Петр Семенович, позвони еще разок: осталась ли, наконец, у Кровлева хоть капля совести?!

Морковников пошел выполнять приказ.

«…О! Этот хитрый лис и коварный зверь Кровлев уже в начале этих афер хотел поступить согласно своим хищным планам: будто бы взять на себя финансирование медицинского комплекса и самому управлять империей подвластных ему кооперативов – первых коммерческих предприятий с буржуазно-капиталистическим духом. Но тут мне вовремя подвернулся Генрих Артурович… Дал заключение о проснувшихся аномалиях, грозящих в «Осьмедице» катастрофой, коя может быть пуще только что отгремевшей чернобыльской… Этот тревожный сигнал оказался подложным, документация Вертовым, что проявилось только сейчас, была искусно подделана, но тогда комплекс быстро закрыли и подход к нему заилили надежными пробками. Теперь же требовалось понять: на какие уступки готов пойти Кровлев, чтобы получить согласие «Секреткотлопрома» на возрождение здравницы, уже им, властным чиновником, к новой коммерческой жизни? Именно это он предлагает Москве, сообщив о подложной документации Вертова. Не удивлюсь, – поражаясь изуверской смекалке главы района, сказал себе Назаров, – что он сам в свое время и инициировал всю эту панику, вынудив закрыть всесоюзный лечебно-оздоровительный центр столичных министров…»

– Если, конечно, – сказал про себя, наблюдая за происходящими событиями в шлеме «Аватара», подключенном к блоку «И-И», лейтенант Черепанов, – к этой афере не были причастны сами министры! Закрыли центр, состряпали кипу бумаг к его рейдерскому захвату, и – в дамках! А Кровлев у них, как «попка», связующее звено, через которое обделывается черное дельце! И ведь как убежден, что выброс смертельной заразы был делом несчастного случая, стечения обстоятельств!.. Как уверенно гарантирует навести в комплексе прежний образцовый порядок!.. Тут явно дело нечистое!.. Как нечисто оно и в самом «Секреткотлопроме», где, видать, с помощью Назарова запустили-таки механизм черной сделки по рейдерскому захвату!..

«…Ну, ничего, если меня лишь используют, чтобы затем выбросить на помойку, клянусь, что подключу все свои силы и вскрою причину трагедии, в свое время потрясшей министерство: смерть свыше двадцати человек отделочников от источника неизвестного облучения! И это при реконструкции центра, который считался непревзойденным по эффективности реабилитации пациентов с опасными дозами облучения или заявившими о тревожных симптомах. Только полная ясность в этой проблеме поставит точку и в вопросе о том, в какой степени уделять дальнейшее внимание к кладбищу-«саркофагу». До тех пор априори решили скорее забыть о беде и пресечь в прессе любые упоминания о ней… Родственникам погибших внушали, что погибшие давали подписку о неразглашении государственной тайны, и что также должны держать рты на замке и живые. При том им добросовестно выплатили компенсации, рекомендовав не частить появляться в Уграе. В их числе была и семья Голубевых. Один из ее представителей, Алексей Голубев, сейчас был в его, Назарова, и его снохи компании, и уж он, конечно же, как и Катерина, – подумал Вадим Гусарович о снохе, – захочет посетить это кладбище…»

V

I

Остававшийся на месте Алексей Голубев, хотя и был в компании Назаровых и Морковникова, все-таки был в ней отдельным звеном, прибывшим в Уграй со своей задачей. Он не был приглашен в свой дом семьей городского главы Голованова, и сейчас мог преспокойно воспользоваться отдельным такси или общественным транспортом, чтобы отправиться прямиком в гостиницу, но не делал этого из соображений солидарности. Причем, он не был настолько уж зависим от каких-либо капризов Назарова, в отличие от своего старого друга Петра Морковникова. С Петром он познакомился в этом городе, прибыв в Уграй по направлению института атомной энергетики, а не из министерства Назарова с подчиненным ему «Секреткотлопромом», где Петр, занимаясь научной работой, тем самым делал себе и карьеру. Петр изучал некую «направленную темную энергию металлов различного диапазона излучения», позволявшую сохранять в их телах стройные ряды молекулярной структуры при сильных внешних воздействиях и температурах; он выдвигал теорию о возможностях этой энергии вытеснять из чистых металлов и их руд излучения радиоактивного «заражения». Научные гипотезы Петр проверял на практике в Уграе. Здесь они встретились и подружились, а затем Назаров забрал в свое министерство и его, Алексея Голубева. Вчетвером в одном купе, включая сноху Назарова, они прибыли из Москвы, и в сложившейся ситуации, когда за ними вовремя не выслали машину, оставить своего друга со спутниками, тем более что, как-никак, а Назаров являлся начальством, пусть даже и не непосредственным, он не мог. Это теперь оскорбило бы бывшего замминистра, и было бы некрасиво по отношению к другу. Наконец, среди них была дама, так что, по крайней мере, нужно было выждать время, чтобы она уехала первой.

Екатерина Васильевна, несмотря на то что ей было сорок пять лет, выглядела на тридцать пять. Была импозантно одета в шикарное бирюзовое драповое полупальто с небольшим воротником из голубой норки, обута в светло-серые сапоги-чулки, элегантно облегавшие ее еще стройные ноги; на голове ее была черная плоская шапочка, напоминавшая берет, с диагональной светло-серой полосой. В руках она держала черную лакированную, судя по всему, новую, как и все на ней в этой поездке, дамскую сумочку. Ее она держала на согнутой руке и время от времени, немного нервничая, сверху сминала, в то же время машинально прислушиваясь к приятному кожаному хрусту, исходящему от прикосновения к искусственной коже легкой перчатки, одетой на нервно гуляющую кисть со всегда готовыми писать беспокойными пальцами руки журналистки.

Голубев с Морковниковым уже обсудили достоинства нового здания городского вокзала, развили теорию, что если делать что-то на совесть, то это – навечно. Постройке было всего лет пять, она была облицована снаружи и внутри ценным базальтом и мрамором, вероятно, местных горнодобывающих комбинатов. Уграй издавна славился на весь мир ценными минералами и мраморами, уникальными гранитами и долеритами, – где первые отличались от вторых, в основном, лишь более крупной зернистостью, – со многими раскиданными на сотни километров промышленными мастерскими по обработке камня. Не менее знаменитым и уникальным был и соседний, почти примыкающий к Уграйску, город Миасс; казалось, неслучайно там, начинаясь с участка старого вокзала, сохраненного краеведами и отданного под нужды железнодорожников, простирался вдаль и вширь, обходя с двух сторон город, единственный в мире Ильменский минералогический заповедник.

Екатерина Васильевна это хорошо знала, потому что, хотя и прожила юные годы в Уграйске, родилась в Миассе, а в Москву уехала после окончания филиала одного из челябинских вузов с биологическим уклоном. Потом она работала в газетах и журналах соответствующей тематики, пока не стала журналистом широкого профиля. Во-вторых, она тщательно приготовилась к поездке и поработала с разной справочной литературой по данному региону. Увязавшись сюда за свекром, планируя вспомнить юность, тропы первой любви, она в числе прочего сослалась на интерес к современной перестройке соседствующих городов и окружающих их населенных пунктов некогда близкого ей родного края. Оба города имели новые и старые части и возведенные со времен войны новые микрорайоны; в том числе в Миассе наиболее крупный автозаводской и современный в Уграйске, когда в нескольких километрах от его вокзала началось возведение секретных цехов для эвакуированного из столицы опытного производства НИИ «Секреткотлозавода». С ним когда-то сюда прибыли те, кто так и не вернулся в Москву, а затем в обоих городах-побратимах и даже в стоявших в отдалении ближайших соседях Златоустье и Чебаркуле постепенно занял почти все важные посты. Как тот же, теперь уже пожилая личность, руководитель городского хозяйства Уграйска Гордей Голованов.

О нем за сегодняшнее утро, как только проснулась и до сих пор, ожидая машины на вокзале, Екатерина Васильевна вспомнила уже не единожды. Свекр вначале, согласно старой привычке, был намерен расположиться в лучшем номере городской гостиницы, с весьма спорным с точки зрения минералогии названием «Изумруд диабаза», но Головановы, особенно хозяйка дома, как только ее известили, что в Уграй прибудет Назаров, вслед за мужем сама позвонила в Москву и пригласила его со снохой погостить в своем собственном доме. Эта ее забота удивила и тронула за душу. Удивила также настойчивость, с какой хозяйка была готова посчитать отказ от приглашения в гости, казалось, чуть ли не личной драмой. Екатерина Васильевна еще не знала тогда, что жена Голованова окажется ее родной матерью. «Вероятно, – первое, что тогда пришло в ее журналистскую голову, – Головановы намерены опубликовать в центральной прессе какой-нибудь важный для их дел материал, и им срочно понадобилась помощь столичной газеты. Написать статью либо отредактировать заготовленный текст и поместить «бомбу» в какое-нибудь известное издание она и в самом деле могла без особых хлопот. Хотя… – затем засомневалась Екатерина Васильевна, – эта версия вовсе небезупречна, ведь Головановы не могли не знать, что приоритетом ее, где она была особо искусна, являлась сфера сельского хозяйства и биологии.

Смешно и подумать, каким своим первым публикациям она, ныне уже известная журналист и писатель, радовалась, как ребенок, публикуя в простеньких газетах что-то о цветущих яблонях и грушах, однажды даже связав тему с песнями «Расцветали яблони и груши», «И на Марсе будут яблони цвести»…

– Позже ей понравилась новая песня, «Яблоки на снегу», – услышал лейтенант Черепанов в наушниках, адресованное ему от нейросети, – и она жалела, что не могла развить и эту тему. Однако позже, когда выяснила подробности гибели своих приемных родителей, развила ее, но только в своей душе. А дело было в том, что одним ненастным днем, во время внезапного снегопада по ранней осени, в одном из яблоневых садов опытного хозяйства вблизи «2-й Осьмедицы», в которой они несколько дней и ночей безвылазно исследовали причины трагедии рабочих бригад, им пришлось заночевать в походной палатке, а, заснув в ней, они больше никогда не проснулись.

VII

По выводам следствия, в ту ночь в результате природного катаклизма неведомый канал подземелья осуществил выброс ядовитых газов, которые вышли на поверхность сквозь поросль редкой корневой системы двух видов растений… Хозяина и паразита, до сих пор уживавшихся в едином коменсализме, не порождающем между собой никаких отношений, почти не замечая друг друга даже в сотрапезничестве, но тут вдруг, – делала выводы уже она сама, как биолог, – возник эффект единого симбиотизма, родивший конфликт их бактерий; и их выделения в смешении с газами породили некое воздушное облако, смертельное для дыхания двух несчастных. Она представляла их в палатке, в спальных мешках, прижатых друг к другу, ничего не подозревающих о внезапном закате их жизни, оставляя ее одну, уже дважды осиротевшую, и роняла горькие слезы. На снимках места трагедии на тонком снежном покрове лежали кучкой то ли упавшие с яблонь, то ли накануне родителями собранные для нее, их Катюши, крупные спелые плоды. После этого ей, пережившей горе, поневоле пришлось глубже вникнуть в эту самую проблему симбиоза растений. В вузе ей удалось даже сделать свое маленькое открытие, позже позволившее защитить кандидатскую диссертацию; оно было связано с проблемой влияния газов на это вот самое благополучное сотрапезничество двух видов растений – коменсализм, – их молекул, ДНК всяких там метахондрий, пластидов и прочего так, что они порождали выброс сильной энергии, способной бороться и с радиацией. Последнее открытие, правда, уже было сделано теми, кто имел возможность более глубоких исследований, ей, Назаровой, вовсе ненужных…

– Но это обстоятельство, – сделал заключение Черепанов, читая чужие мысли, – и позволило вашему, Екатерина Васильевна, свекру, оформить вам командировку, как специалисту, способному оказать помощь в деле изучения причин выброса микроскопических радиационных облаков из тела горы. А они, как ни горько вам доложить, были обнаружены в результате мер по изысканию причин выброса смертельно опасных доз неизвестных веществ или радиационных лучей на «Осьмедице». И дело о гибели ваших родителей, случившейся задолго до этой трагедии, – уж простите нас, наблюдателей других измерений, попав в руки эксперта Вертова, оказало свое влияние на ускорение хода расследования и закрытие реабилитационного центра.

– Да, все происходящее на земле чему-то да служит. Зерно, брошенное в землю, если не сгинет само, не примется, не взрастет и не даст урожая! – цинично заметил и блок «И-И». – К тому же, – скрипел его голос в мозгу оператора, – все равно нет ничего вечного, и я готов вступить в спор и поставить на место Голубева с Морковниковым, считающих иначе!

– Отстань! – приказал Черепанов.

– Они попросту подчеркнули вечность базальта! – не согласился лейтенант.

– Хе-хе-хе! Чудаки, ей богу!

– Что, по-твоему, и я тоже?! Ты не можешь судить о боге! И не произноси его имени всуе!

– Могу! И произнесу! И не хуже старообрядца Еремея, больше похожего на язычника, но готового толковать библию по каменным письменам!

– Отстань! – приказал Черепанов, задней памятью заметив, что не поинтересовался, кто таков этот Еремей!

Блок тут же отсек свою болтовню, но добросовестно продолжил работу.

…Иногда песня «Яблоки на снегу», – тут же услыхал Черепанов мысли Назаровой, – нежной и тоскливой мелодией сама прокручивалась в ее голове, оттого и стала ее мукой. Но, к счастью, она, как бывалый журналист, имела достаточно опыта как увлечься любой темой, так и отвлечься от нее. Думала она не только о живом мире. Уже в те далекие времена, когда она прощалась с Уграйском, одной из ее последних работ была статья об уже изрядно подряхлевшем старом уграйском вокзале, в которой она выразила свое видение его нового облика. Статью тогда напечатали без ремарок, хотя, что ее удивило, в редакции всегда неохотно брали статьи с критикой любых городских недостатков. Она списала это на недогляд «цензурного ока» местных редакторов. А однажды такой счастливой она покинула этот край уже со своим женихом с того самого старенького вокзала – типичного отражения бледной периферийной станции, не имеющей ни одной пассажирской платформы, где ее главная рельсовая магистраль служила одновременно для отправки грузов в свои складские постройки в тех интервалах, когда не следовали пассажирские поезда. На удивление, содержание вокзала в таком плачевном состоянии в городе продолжалось долгие, долгие годы. Со временем она, Екатерина, поняла почему: даже очень многие старожилы города не подозревали о существовании в нем многих секретных объектов, а, значит, эта намеренная запущенность в мегаполисе вызывалась необходимостью как можно дольше сохранять свои глубокие тайны.

В Москве об Уграйске она вспоминала очень редко, вскользь и неохотно. Будто болезненным чирком касались ее сознания, заставляя жмуриться, хранящиеся в голове воспоминания и впечатления; она их старалась забыть и забыла. Будто кто-то вынул из головы микросхему, перечеркнув на два с лишним десятилетия то, что с нею было когда-то на ее, теперь казалось воистину странной, словно изначально запечатанной грифом «Вечно секретно», малой родине. Эта родина порой казалась даже из какого-то сна, и сотрудник ведомства свекра Алексей Голубев, работавший над компьютерными программами, в том числе по созданию виртуальных киномиров, мог бы создать картину об очередном «изумрудном городе», пусть и не с выкрашенными в сине-зеленый цвет улицами для отпугивания комаров, как это существует в какой-то стране в реальности, но со своими странностями. Например, здесь есть «2-я Осьмедица» с неизвестной энергией в камне, отталкивающей от себя, по гипотезе помощника свекра Морковникова, вредную радиацию в залежах полезных ископаемых, издавна и на весь мир прославляющих уграйский регион. Если бы Голубев постарался, то это могла бы быть и картина о городе-сне, ведь любое сновидение по гипотезе молодого ученого, – размышляла она, восхищаясь его умом, – является тем, что в мире айтишников может быть названо отражением искусственного разума, нейросети. Этот разум, условно, «ИР», – размышляла она, глядя на свекра, мерящего шагами пространство вокзала, уткнув в него взор, при этом, словно бы, чему-то удивляясь и одновременно что-то желая скрыть, – может являться вторым «я» любого человека, и о чем пока ни один из людей на всем земном шаре даже не подозревает.

Боже, как еще много всяких умных и безумных идей рождается в каждом из нас! – подумалось ей. – И, как ни шагает вперед пресловутая кибернетика, на удивление, до сих самых пор не придумано никакого прибора, который бы четко указывал на то, какие «тараканы» в мозгу того, кто находится рядом в постоянных раздумьях.

Вот он, ее свекр, известная личность Вадим Гусарович Назаров. Чего ему еще не хватает?!.. Он прожил большую и по-своему бурную жизнь… С самых времен войны и долгие, долгие годы, вплоть до этих вот лет перестройки, курировал в этом городе все, что относилось к производству драгоценных металлов, в том числе «Секреткотлозавод»… И на нем, этом заводе, успел пройти свою студенческую практику оканчивавший институт его сын, ее, Екатерины, будущий муж. Но ни свекр, ни ее любимый супруг так ни разу и не предложили ей съездить в Уграй, хотя она, будучи журналисткой, могла бы, работая здесь, собрать для них много полезных сведений…

Но вот загадка!.. На этот раз свекр неожиданно сам предложил ей принять приглашение Головановых и поехать с ним пожить у них, как вывел он со вздохом, «денек-другой, чтобы отвлечься и от работы». Было видно, что взял он ее в дорогу с охотой и даже, – все более убеждала она себя, – в чем-то важном очень рассчитывал на ее помощь. Но что это «важное», будто бы беспокоящее его помимо того, что являлось его профессиональной «работой»?.. На этот вопрос она ответила себе однозначно: он даст ей задание осветить журналистским пером какой-то, до сих пор скрытый во мраке неведомых тайн политический, социальный либо чисто коммерческий конфликт. И было маловероятным, что этой ее помощью будет что-то иное помимо ее «конька» – создания материала, затрагивающего какие-то проблемы биологических парадигм…

VIII

«И-И», подсоединенный к порталу «Миассида», охватывающему зону слежения за событиями и сменой глобальных физических явлений в восточном и южном направлениях от Москвы, в одно мгновение изучил по лицам и фигурам пассажиров вокзала их достоинства и, состроив виртуальную ухмылку, выделил из толпы невзрачного, в чем-то отталкивающего и одновременно вызывающего чувство жалости человека невысокого роста, с низким лбом и выдающимися надбровными дугами; был он неопределенного возраста, лет от тридцати до сорока. Того самого, который, – как фиксировал в своем хитроумном нейро-цифровом мозгу блок Черепанова, – толкнув Назарова плечом, отзвонился на счет него кому-то по телефону-автомату и, пропустив мимо себя до визгливости шумный поломойный агрегат, затем вперился в мокрую полосу пола и вдруг медленно опустился на коленки; далее на глазах удивленных пассажиров он начал беззастенчиво поглаживать по увлажненной гранитной поверхности голой рукой.

Это тут же обратило на него внимание Назарова. Словно почуяв что-то неладное, он невольно оглянулся по сторонам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.