Ivolga (Анастасия Каляндра)
Чудесные новогодние истории из многоквартирных домов

Новый год без телевизора

Купив квартиру в обычнейшем спальнике на окраине бытия, Люба в ней просто жила – нудно, скучно и неинтересно. Вставала в пять тридцать утра на работу, варила себе крепкий кофе, некрепкой спросонья рукой наливала его себе в чашку и чуточку мимо обычно – как будто бы не поделиться с клеенчатой скатертью было зазорно, и после жевала какой-нибудь бутерброд – снова скатерть, подругу свою, награждая ей причитающимися хлебными крошками, которые бутерброд, словно тучка снежинки, ронял на клеенчатую эту землю. Отжевав и убрав со стола – уходила работать. Пока наконец-таки не возвращалась домой: пожевать ещё раз за столом, принять душ, посмотреть телевизор на сон грядущий, и раствориться в небытие до пяти тридцати следующего утра. В панельке, которой она обитателем стала – не происходило совсем ничего интересного толком. А вот за её уж стенами – да. Когда уходила из стен этих Люба – то начиналась её настоящая жизнь. Жизнь в тылу телеэфира. Она была креативным редактором дневного эфира на развлекательном телеканале с круглосуточным вещанием. Канал этот только открылся и предлагал своим зрителям новый формат передач – круглосуточные прямые эфиры – с перерывами на рекламу, конечно же, но небольшими, и с очень легкой, драйвовой, юмористической, свежей подачей всего что ни попадя – от новостей до мастер-классов, обзоров на тренды и всяческих там интервью. Много-много сменялось за день передач и микро включений от разных ведущих и репортеров в эфире, а всю программу, повестку, мгновенное и заблаговременное написание шуток для прямого эфира, курирование ведущих и прочей команды непосредственно съемочной и технической – лежало в зоне ответственности небольшой креативной группы, главным редактором дневной деятельности которой была Люба. Здесь жизнь уж кипела – так, что говорится, кипела. Здесь постоянно включен ты в процесс – не отходишь ни на перекусы, которые прямо здесь, над панелью приборной со множеством кнопок, экранчиков, микрофончиков и переключателей совершаются, не отвлекаешься ни на какие свои собственные, личные мысли и переживания: а только полностью погружен в создание результата, что, общими креативными стараниями, под руководством Любви Семеновны, как шутя её называют коллеги, получается очень даже искрометным. Люба любит работу свою всей душой. Потому что здесь – радость и юмор, яркость красок телеэфира, всеобщее соратничество в создании одного общего позитивнейшего результата, постоянный азарт и вдохновение работать ещё и ещё… а самое главное – именно эта свобода: не отвлекаться. Именно это ограничение временем, что освобождает её хоть в рабочие эти часы от волнений о собственной жизни. А в собственной жизни – совсем ничего. Пустота. Тишина. Одиночество. Клеенка, бутерброды, кофе, сон. Ещё телевизор лишь только спасает – да и не сам по себе, а благодаря Диме. Он здесь же работает – главредом ночного эфира. Они с ним встречаются здесь каждый день – дважды: утром и вечером, когда сдают смены друг другу и по пол часика ещё на стыке двух времен вместе творят, чтобы один другому плавно, без резких рывков, из рук в руки отдать повестку. Что и становится, нужно сказать, самыми яркими для обоих опорными точками дня. Подумайте только – когда в капитанской рубке телекорабля, где и так – при слиянии нескольких рядовых и одного только главного, выдающегося настолько что и главредом его обладателя даже назначили, креативных умов – получается буйство красок, иронии, юмора, скоро рождающихся и скоро изменяющихся идей, находчивости, вдохновения – то что же тогда получается, когда здесь встречаются два выдающихся самых колосса, ещё подкрепленные общими рядовыми стараниями остальной креативной их группы, которая резче сменяется?.. Получается просто немыслимой силы заряд позитива и мощи идейной, юмористической, изобретательной, жутко драйвовой. В эти утренние и вечерние их совместные получасы, они с Димой по очереди заряжают друг друга – один другого будит перед началом рабочего дня и настраивает на ярчайшую, позитивнейшую волну, что держал сам всю ночь или весь день, а другой возвращает своим позитивом утраченные за выматывающую, хоть и до жути веселую, смену ресурсы и силы. Уходит с работы домой, после вечернего получаса с Димой, наша Люба настолько довольная и воодушевленная – что тотчас же готова была бы, наверное, вернуться в невидимый полк ярчайшего телеэфира, и снова вливать в него краски, которыми с нею самой поделился ещё только вышедший на свою смену Дима – ещё не уставший и выспавшийся. Когда дома ест и готовится спать – Люба тоже старается жить своим телеэфиром, который теперь уж ведет ей невидимый Дима за ей невидимым через экран, но знакомым до жути штурвалом. Сидит, ест на сон грядущий, и смотрит эфир своего же канала, пытаясь в блистательных шутках очередного ведущего расслышать – которые же из них Димины?.. Его голос очень ей хочется слышать сквозь телеэкран и с утра – когда снова жует она под телевизор. Прислушаешься – и расслышишь в чужом, суммирующем для зрителя все результаты работы незримой команды, голосе – интонации то его, Димы – особенно ей почему-то уж дорогие – то младшего редактора Инночки, то верстальщика Женька, то админши Оли. А то и других многочисленных ее коллег и знакомых. Но особенно хочется слышать, конечно же, Диму. Его голос стал ей, в последнее время, каким-то таким жутко странным целительным эликсиром, что хотелось бы принимать сотни тысяч раз в сутки, и оживать от него каждый раз с новой силой. Они очень-очень сдружились за время работы друг с другом всего по какому-то часу лишь в день. В последнее время же – стали ещё узнавать друг у друга – во сколько кто завтракает и встает, во сколько кто ужинает и ложится, и когда смотрит кто хоть примерно из них телевизор. А оба смотрели свой телеканал даже дома – работу любили свою. И теперь регулярно друг другу ещё стали передавать, каждый, в то самое, нужное, время, в эфире приветики – незаметные зрителю, незнакомому со вселенной подколов, иронии, шуточек, что бытуют там где-то, внутри капитанской невидимой рубки. Такой уж режим явно дружеского между ними и очень любезного – даже уж слишком любезного чтобы ещё долгое время вот так оставаться лишь дружеским – телеобщения начался для них где-то как раз с тех же пор, когда Люба веселилась и в эту свою, новую и пустую внутри абсолютно квартиру, в которую ничего не ввозила для жизни, ведь жизни и не было здесь никакой – так только: ночевка. Здесь даже постельное все белье было старое – от хозяев квартиры. Им, собственно, Люба пока и довольствовалась. Кружки-ложки – все тоже хозяйские. Это же ровно – и с чайником, и с кастрюлей, которая, впрочем, себе применения в Любиной жизни ещё не нашла, и с гладильной доской, и со всем остальным, что в квартире обычной имеется. Квартиру продали ей с мебелью и со всей утварью. Будто бы сдали. Да много, и вообще, было странного с этой продажей – агент женщина нервная очень, все время спешила, да и ключи перепутала даже вначале. Но все прошло, вроде бы, гладко. Квартира была куплена, по цене чуть ни в два раза ниже обычной рыночной, что казалось огромной необъяснимой удачей – и в ней ночевать было, ну, очень даже приемлемо. А большего Любе и вовсе не было нужно. Готовить – она не готовит. Только кофе заваривает, упаковку с которым таскает туда-сюда с собой: на работу, с работы. А ест покупную еду – вот, допустим, с утра бутерброды, а вечером часто какой-нибудь плов или просто омлет. Еду не хранит даже дома, а следовательно – ни холодильник, ни печка, ни сковородки с кастрюлями ей не нужны. И шкафы даже те, что на кухне – тоже. Одежду хранить – шкаф большой есть. Да больше не надо ей ничего. И шкаф почти весь ей не нужен, ведь и одежды у Любы, как таковой, почти нет. Она заняла один ящик, который ей открывается за отдельною дверцей, да об остальном шкафе забыла попросту. Так и живет. Ничего, кроме Диминых тайных приветов ей по телевизору не происходит в квартирке особенно интересного, хотя живет в ней уже Люба целых пять дней. Только лишь, вот, на шестой – тридцатого декабря если точно – случилось с ней удивительное приключение дома. Приходит Любовь наша Семеновна после работы домой, а стоит здесь какой-то немыслимо праздничный запах – смолистый и хвойный. Он сразу же насторожил ее – ещё с порога. Пройдя же в квартиру, она обнаружила гостью – живую, в горшочке с землей, елочку – в одном из углов комнаты скромненько жмущуюся. Не наряженную. Просто живущую здесь теперь вместе с ней. Люба экстренно вещи проверила – все ли ещё на местах?.. Да, все на месте. Совсем ничего не пропало… И дверь ведь на ключ была просто закрыта, как, в общем, всегда… И порядок в квартире почти идеальный – как, в общем-то, и обычно. Так что же это за воры-то нынче пошли – непонятные?.. Так аккуратно вломиться в квартиру, следов не оставить, закрыть дверь на ключ, да ещё и тут елку забыть прямо к празднику!.. Ну надо же… Разве что Дед Мороз существует… Но вряд ли. Он, все же, подарки под елку приносит, а не саму эту елку без всяких подарков. Ну… что ж. Если завтра попробуют воры вломиться сюда к Любе вновь – то она их здесь будет, на случай такой, целый день поджидать: ведь завтра в неделе у Любы единственный выходной, а значит – сидеть она дома станет у телевизора, и смотреть в тот экран, за которым, незримый, варить телекашу, ей поедаемую, будет Дима. В неделе у них с ним суммарно есть два выходных – но по одному всего только на каждого. И во время выходного одного главреда – другой работает сутки. Поэтому, в сущности, выходных у них нет. Но и платят пока хорошо, так что двое не жалуются, да и любят работу не только за деньги – за суть ее и атмосферу. Всего у них два есть, формальных таких, выходных. Один выходной у него – он уже был сегодня и Любовь высылала в эфире приветики периодически, понимая что будет теперь Димка тоже сидеть просто дома и смотреть – он такой же, влюбленный в работу по уши и даже выше трудоголик, для которого кроме эфира другой, своей, жизни не существует. А другой выходной день в неделе – её. Он-то как раз будет завтра. И завтра она собирается ждать здесь воров и приветов от Димы, что уж сменил ее и зашел на свои сутки вот только что. После его суток будет всю ночь перерыв в прямоэфирном вещании – в новогоднюю ночь включат фильмы для зрителей и отправятся все отмечать. Да и обычно так делают тоже одну ночь в конце недели, когда не выходит на смену Димка после и так отработанных суток.

Тридцать первого, в свой выходной, Люба так и взялась выполнять свой намеченный план, и уселась одна перед телевизором с чашечкой купленных вечером снеков. Но елка… У-уух елка!.. Она не давала сидеть. Как-то странно она заставляла почувствовать праздник, почувствовать жизнь вне холодного голубого экрана, и выйти куда-нибудь в мир, или просто украсить её хоть шарами, чтоб был уже, правда, действительно, праздник. А вещи сейчас это прямо взаимосвязанные – ведь без выхода в мир – ей и не нарядить это, кем-то подброшенное, деревце. А деревце пахнет смолисто и тянет свои мерзнущие без одежки из тепленькой мишуры лапки к ней, как ребеночек сиротливый… Подбросили ей его, но уж что же – она теперь тоже не станет заботиться?.. Уж хочется Любе одеть его, повеселить – чтобы яркие краски на нем заиграли, а не стояло оно так вот серо, как не новогоднее вовсе. И Люба чтоб не сидела сама так по неновогоднему в этой своей неукрашенной комнатке. И… В конце концов Любочка елке сдалась. Оделась, проверила что никаких сильно важных вещей не оставила дома (на случай, коль воры объявятся), и отправилась по заснеженным улицам в большой магазин: прикупить хоть чего-то к столу – ну, салатик нарезать, быть может, на праздник, или хоть шпроты открыть – и найти украшения для елочки. А уж Дима – не страшно что там без нее сейчас остался один в телевизоре. Его и в её мыслях тоже всегда предостаточно. Его голос так же звучит в них, как в голосе очередного ведущего, что по уху придуманное Димой слушает и выдает за свое. Люба по белым улицам смело шагает, преодолевая сугробы, в которых вязнет немыслимо, и все думает только о нем – как так получилось что он из коллеги стал другом, из друга – самым ярким в её жизни земным человеком, а из самого яркого человека… редактором круглосуточного вещания её самых искренних, сокровенных и добрых симпатий, надежд и стремлений. Себе она не отдавала отчет до какого-то времени в том что главредом их как-то назначила неосознанно Диму, но уж начав отдавать – стала думать о том: вообще хоть возможно когда-либо им пообщаться с ним в неформальной, простой, не рабочей обстановке?.. По-видимому это не представлялось возможным с учетом их графика… Вот странно?.. Единственный человек в мире, с которым они на одной абсолютно волне – и душевной и телевещательной – по сути все время ведь от нее отделен их любимейшей в мире работой – той что и свела их друг с другом. Наверное потому он с ней и не знакомится как-то поближе – ведь понимает что им невозможно дружить вне капитанской рубки, которая в их распоряжении для общения только час в день… Это грустно. Хотя ведь и радостно. С одной стороны – их работа им не оставляет ни единого шанса хоть на одну встречу вне её (разве только в ночь фильмов, свободную для обоих в конце недели что ли?..) – но с другой стороны не оставляет и шанса не встретиться вновь на ней утром и вечером.

За размышлениями обо всей этой странной ситуации Люба покупки свои совершила, вернулась домой – к своему Диме на экране и усыновленной так неожиданно елке в углу – и нарядила её как положено, ловя голоса из невидимой рубки с экрана. Нарезала в том же режиме салат и впервые исследовала вместимость старой хозяйской кастрюли, которую раньше не трогала даже. И вместимость её оказалась большая – все поместилось что нужно – а именно то, что купила сегодня для салата Люба – и поместившегося оказалось так неожиданно много, что Любе подумалось о том – как бы все это теперь, вообще, суметь съесть?.. Ну или взять с собой завтра с утра на работу и угостить там своих коллег?.. Видимо так. Потому что одной ей всё это не съесть – вот уж точно. Ну что ж… Может быть, вот, и Диму как раз угостит. Диму?.. Угостит?!. Захотелось теперь сделать больше салата.... и больше еды вообще… и получше… и повкуснее… и даже чего-нибудь, может, испечь… Люба снова оделась и в магазин побежала: продукты искать. Пусть уже десять вечера и сейчас уж почти ничего не открыто – но Люба поищет и, может быть что-то найдет. В любом случае – думать о том, чем она угостит своего друга, с которым так редко о чем-либо, не касающемся работы, поговорить удается – гораздо сейчас интереснее, чем смотреть опустевший без Димы уже телевизор. По их с ним каналу уже стали фильмы крутить, а Дима наверное где-то теперь уже ехал с работы домой в этом зимнем, заснеженном предновогоднем пустеющем городе. Походит немножко по улице, заглянет хоть в близлежащие магазины, да и вернется – чуть ближе к курантам. А там и салат настоится в кастрюле – мама Любы ей, помнится, говорила что если салат настоится – то станет вкуснее. Вот – пусть… И Люба нырнула с порога подъезда в предновогоднюю снежную метель, наполнившую к вечеру собой зимний мир…

***

Купив по низкой цене себе маленькую квартирку в панельке на окраине и получив тогда, семь дней назад, ключи от странной нервной женщины агента, главред Дима на жизнь свою вовсе не жаловался. Особых условий для жизни ему было вовсе не надо – он лишь ночевал здесь… точнее дневал, потому что работал в ночную он смену, а вот отсыпался как раз-таки днем. А все для того ему необходимое здесь уже было. Постельным бельем, от хозяев оставшимся, он ограничился, к кухонной утвари и не притрагивался, потому что всегда ел готовое, а в шкафу занял только и всего одну полочку своею немногочисленной одеждой (конечно же верхняя, теплая, зимняя – точно не в счет, потому что её ни в какой такой шкаф он не клал, а всегда вешал прямо в прихожей на вешалку и с уходом своим на работу опять забирал), а остальной шкаф его даже вовсе не интересовал. Все шло у него в этой квартирке обыденно и неинтересно: унылые одинокие завтраки-ужины, только тем лишь расцвеченные, что во время принятия пищи ловил он с экрана приветы от друга с работы по имени Люба, и после – когда выключал телевизор – ещё продолжал получать от нее весточки уже просто так – из пространства, из собственных мыслей заветных, в которых она заняла уже место главреда и уверенно в этой своей должности новой держалась. Все шло очень скучно для Димы в квартирке за исключением этих приятных до ужаса мелочей, до тех пор, пока тридцать первого вечером не случилось с ним здесь неожиданного приключения. Вернувшись домой в десять тридцать, под самый уже Новый год, он почуял с порога ужасно, по сути своей, праздничный запах китайской дешевой пленительной мишуры, и вскоре нашел свою елку – которую сам сюда днем ранее, в выходной свой единственный, и принес – наряженной абсолютно премило, в то время как он её не наряжал. Да и нечем ещё было – он взял её только одну по пути со своей ночной смены, наткнувшись случайно на елочный сверх ароматный базар, и не удержавшись чтоб не приютить у себя хоть одну елочку-малышку. А украшениями думал потом уж заняться. Вот чудо так чудо… Чесал очень долго над елкой затылок растерянный Дима, но так объяснения этому диву дивному и не найдя, отправился на кухню – нарезать салатика к Новому году, чтоб больше на праздник похоже уж было. Достал из пакета горошек и шпроты, оливки и маринованный персик, поставил на стол в шкафу найденные стеклянные вазочки, одна из которых была занята, кстати, снеками – от хозяев наверное прошлых остались ещё – и в них перевалил содержание праздничных этих консерв, чтоб не есть в Новый год прям из банки. Убрал в холодильник пока что – пока аппетита ещё совсем нет. И приняться решил за гвоздя всей программы – салат. Впервые решив ознакомиться для этого дела с неиспользуемой им абсолютно хозяйской кастрюлей, почувствовал Дима что зачесался затылок его ещё только сильнее от нового чуда: салатом кастрюля уже и без всяких стараний полна была доверху, а значит… Что это значит – ума молодой человек так и не мог приложить. Находчивый это был, вообще, человек, остроумный, штампующий шутки и новенькие интересные телеприемчики по сотне на кубосекунду эфирного времени (хотя единицы такой измерения не существует – но у главредов есть подозрение что её упустили ученые просто из виду, когда единицы свои измерений придумывали) – но вот теперь впал он просто в полнейший и недоуменнейший ступор. Да так из него б и не вышел – не начни только думать: куда же девать ему столько салата, да плюс ещё то, что купил сам сейчас по пути в магазине?.. Коллегам, что ли, послезавтра отнести на работу?.. А доживет ли салат?.. А если не доживет, а он не заметит и принесет, и вдруг Люба попробует и посмотрит тогда на него удивленными очень глазами… Немножко Диму от этого пессимистичного плана тотчас передернуло, и скинув с себя мысль о чужом погибающем этом салате, за который ответственность он не несет – молодой человек начал думать опять-таки в том направлении, но чуть о другом: а что если завтра прийти и поздравить её, Любу, там с Новым годом?.. Прямо на работе?.. И там чем-нибудь угостить тоже… как бы в честь праздника?.. Ведь девушка даже и не ожидает! А будет приятный сюрприз. Тогда наконец будет, может быть, шанс как-то заговорить с ней и не о рабочем… Раз шанса такого рабочий их график ему вовсе не оставляет – то надо прервать как-нибудь эту цепь чисто профессиональных их встреч. Попытаться. Прийти хоть в другое уж время, внепланово – даже это собьет как-то ритм монотонный их жизни рабочей – любимой до жути, но все-таки не оставляющей шанса любить и ещё что-нибудь кроме только нее. Надо придумать – чем бы угостить… что-нибудь праздничное и веселое… Наборчик конфет, что ли, детский купить?.. Вроде будет и шутка, и, тоже приятно… Вслед за наборчиком в мысли полезли другие прекрасные вещи, что продают в магазинам доверчивым, не заглядывающим никогда в их состав, покупателям… и полезли с такой страшной силой, что Дима не выдержал натиска и поскорее оделся, да прыгнул с разбега в густую метель, что собой наполняла пространство предпраздничного, опустевшего города. Да – магазины уже большей частью, наверное, закрыты – но все же… Сидеть одному все равно дома скучно, а если найдет что-нибудь сразу сейчас Любе – то будет спокойнее ждать до утра, когда наконец подарить это сможет. Вернется уж лучше поближе к курантам…

***

Возвратившись домой из заснеженного так сильно мира, что снег уж не только лежит под ногами, а просто буквально повсюду вокруг тебя – со всех сторон находится: сверху, снизу, по сторонам, по бокам, даже и прямо в глаза залететь тебе хочет… Люба скорее принялась, не переодеваясь даже из уличного и, поглядывая все время на часы, что показывали уже без десяти двенадцать, выкладывать в холодильник продукты, что куплены были ей только что в одном, найденом все же ей, не закрытом ещё магазинчике, а закончив уже с ними – сперва вымыла с улицы руки, а потом открыла бутылочку апельсинового сока, что тоже с собой принесла только что – в магазине попался по суперской акции – и налила поскорее в бокал. Ещё шесть минут до двенадцати. А за окном загремели салюты. Совсем-совсем близко. В окне даже рядом искра от одного, падающего вниз, салютного лепестка, пролетела. И Люба скорей поспешила сначала на кухне быстрей погасить свет, чтоб лучше видно было чужой халявный салют без отражения лампочки в окнах, а после – проанализировав сразу же ситуацию и осознав что отсюда не видно, но будет, наверное, видно с балкона – по темной квартире скорей зашагала к себе на открытую лоджию. И Сок из рук так и не выпустила. Стояла ещё с пол минутки на этой веранде, под самым салютом, и отпивала свой сок из бокала, ярким цветным огненным искрам вверху улыбаясь и мысленно настраиваясь уже на новый, наступающий, год – на новый, возможно, этап в своей жизни…

***

…Дима, запыхавшись, дверь открывал в свою новую одинокую квартирку, борясь с прилипающим к мокрым от снега пальцам пакетом (таким же от снега мокрым), и поглядывая на часы… Уже без шести двенадцать. Надо бы поторапливаться… Дверь открыл – а внутри все гремит: за окном его прямо салют – сыплет яркие брызги на двор, а на стены внутри – свои всполохи-отблески. Дима сразу к салюту не стал направляться – сначала оставил в прихожей пакет, а потом побежал поскорее на кухню. Достал из серванта какой-то хозяйский фужер, налил в него свой апельсиновый сок, что нашел в одном, все ещё открытом, на удивление, магазинчике что поблизости, да ещё и по акции суперской, и поспешил на балкон…

Салют все ещё громыхал, рассыпая вокруг свои искры, а Дима уже… на него не смотрел. Смотрел на затылок знакомый в знакомой же шапке, которую столько уж раз наблюдал в рубке телекорабля по утрам и по вечерам – то на Любе самой, то на вешалке общей… Да… Это поинтереснее будет, чем всякий салют. Затылок, услышав наверное шум, обернулся другою своей стороной, и на ней уж глаза округлились так сильно, что просто, ну до невозможного, глядя на Диму, который на фоне салюта – в дверях что ведут из квартиры на лоджию отраженного -стоит и глядит, ну не менее круглыми и огромными от удивления очами своими на девушку, что всё, на фоне салюта, глядит на него. Минуту потратили где-то лишь на созерцание. Минуту – на начинание хоть понемножечку то понимать, что, вообще, происходит. Минуту ещё – на полнеейшее разъяснение всей ситуации, что стала теперь для обоих ясна. Минуту четвертую – на то чтобы посмеяться вдвоем от души и подумать о том, как идти заявлять на агента-мошенницу эту в полицию и пытаться вернуть свои деньги, потраченные на двойную покупку квартиры… Минуту последнюю в этом году – успели же выделить двое на то, чтоб решить что потом о делах – а пока надо праздник встречать – поздравить друг друга от сердца, бокалами с соком, дешевым немыслимо, чокнуться, и вместе продолжить смотреть на салют, что гремел все ещё до конца года старого, и в год новый ворвался – так до конца ещё и не отгремев.

Странно вышло что встретили вовсе без телевизора – ведь обычно все смотрят. Но в жизни двоих этих, кем-то обманутых, но получивших свою компенсацию, кажется уж, в полной мере без всякого даже суда и расследования – и так телевизор всегда. И хоть в праздник уже отдохнуть от него, ну немножечко… Хоть немножечко времени уделить и тому чтоб заметить и жизнь остальную, вокруг. И хоть только раз в этом, Новом, году улыбнуться друг другу не по рабочим вопросам…

Но я надеюсь всем сердцем что в Новом году улыбаться друг другу они станут, все же, вот так – вне работы – гораздо, гораздо смелее и чаще. И чаще готовить в кастрюле забытой еду. Потому что питаться всегда магазинным, простите уж, вредно… особенно в одиночку.

Корзиночка с детством

У Дениски был дом, были мама и папа, было счастливое детство. У Дениса был дом, была мама, была счастливая юность со множеством воспоминаний о детстве, которые хранил он как в душе, так и во многих материальных свидетельствах ушедших дней – таких как игрушки, книги, поделки и прочее… У Дениса Сергеевича остался дом и его новая взрослая жизнь. И множество, множество прекрасных воспоминаний о прошлом. Но с материальными его свидетельствами он научился прощаться: пусть лучше его старые вещи живут своей новою жизнью и пользу приносят кому-то, кто их от него получил в небольшой дар, и пусть они лучше найдут применение реальное, по назначению – а не только лишь в качестве хранилищ его светлых воспоминаний. Тем более что воспоминания, как оказывается, без тех людей в настоящем, что на них запечатлены – способны не только дарить тебе счастливую улыбку, но и перехватывать дыхание так, словно вот-вот ты сейчас задохнешься. Пусть лучше они пригодятся кому-то. Оставалась ещё до недавнего времени у Дениса Сергеевича в его взрослой жизни одна лишь корзиночка маленькая керамическая, которую сам он слепил ещё годика в три или четыре вместе с мамой и папой на занятии по керамике. На донышке у корзинки был выцарапан год создания изделия и имя его маленького автора, которое, правда, при обжиге так расплылось – что ни Дениске, ни Денису, ни Денису Сергеевичу, и самому не понятно бы было что это "Денис" здесь написано, не знай он что именно это с ним папа когда-то давно выцарапывал. В корзиночке этой, которая вряд ли кому-нибудь пользу могла принести и понадобиться – настолько кривая, какая она есть, сделанная с участием маленьких детских ручек – и от того не отданная никому в дар Денисом Сергеевичем – хранилось его самое светлое и любимое детство: то, когда мир был ещё таким новым, а мама и папа – счастливыми и молодыми. Когда его маленькая ручка целиком утопала ещё в маминой ладошке, а вырасти таким же большим как родители однажды – казалось совсем невозможным и невероятным. Когда до цветка мальвы, что качался на летнем ветру, горделиво возвышаясь над городским палисадом, он дотянуться не мог без помощи мамы, которая наклонила бы к маленькому Дениске бутон, чтобы он смог понюхать. Когда ещё не умел он хранить мгновения в воспоминаниях осознанно – а просто жил в них, играясь бесценными бриллиантами как обычными камушками из песочницы, из-за того что не знал он реальной их стоимости. В этой корявой аморфной корзиночке были не только лишь вылепленные кое-как керамические грибочки и маленькие цветы, отпечатанные штампиками на керамических лепешечках – в ней было его детство.

И вот – настало время когда у Дениса Сергеевича осталась одна только взрослая жизнь. Да и та – кажется уж не надолго. Дом только что он продал – а вернее квартиру родительскую, которую домом всегда называл, и считал, да и чувствовал. Пришлось – чтобы выручить деньги на мало эффективное теперь уже, по-видимому, лечение, которое вряд ли даст, судя по прогнозам врачей, хоть какие-нибудь результаты – но все же, возможно, способно продлить ещё хоть немножко его последнее, что осталось из прошлого – жизнь. Жизнь, впрочем – знает он – продолжаться должна и потом, после смерти здесь, на земле. Денис Сергеевич в это теперь твердо верит, и от того очень просто прощается с нею морально, ведь и не прощается вовсе. Ему это знание помогло и с вещами, хранившими прошлое, проще растаться, и с домом. Ведь, вот – понимает теперь Денис: он уйдет с Земли этой, и дом здесь оставит – как мама ушла, и как папа ушел, и оставили все для него одного. Уйдет – и оставит здесь вещи, которые раньше берег и хранил как реликвии ценности неимоверной. Но ведь мгновения прожитые – те, что и делают вещи, с ними связанные, настолько немыслимо ценными – все же останутся с ним. И, напротив – с его уходом вещи, оставленные на земле, потеряют те свойства, которыми он их теперь наделил. Потеряют тогда, когда не останется здесь, на Земле, человека, который бы помнил о том – про что они и о чем. Нет совсем никого у Дениса Сергеевича, кроме Бога на свете. Никто не способен однажды взглянуть будет даже на эту корзинку, в которой он видит то детство, которое прожил, и вспомнить о нем и о том, что с ним связано. Поэтому и её он решился ещё дня четыре назад тоже просто оставить в подъезде – внизу, на первом этаже, на подоконничке, где все оставляют ненужные вещи, что либо потом кто-нибудь забирает, ну либо выносят уборщики после на мусор. Оставил – вдруг пригодится кому-нибудь?.. Ну, вряд ли, конечно – но и оставлять ведь себе: тоже смысла почти не имеет. Уходит он, а с ним – память. А без памяти – эта корзинка ничто. Пусть лучше живет, тоже, новою жизнью: день-два поукрашает, возможно, собою подъезд, а после… ну, кто-нибудь выкинет – да и пусть. Сам он в мусорку бросить не сможет. А дальше возить её за собой – тяжело и бессмысленно. Всё равно разобьется в пути или треснет. И смысл тогда?.. Денис Сергеевич оставил корзинку на первом по пути в магазин, попрощался с ней ласково и долго… А возвращаясь глянул – на месте ещё. Улыбнулся ей, и в душе так светло и спокойно стало – как будто она никуда и не денется: всегда будет здесь так стоять – пусть и не у него теперь в комнате, но всё равно – где-то рядом. Так улыбнулся, как не в последний раз – а в одну из тысяч ещё предстоящих с ней встреч. На следующий день корзинки уже не было. Наверное – теперь в мусорном ведре… Ну и ладно. Она всё равно и в его вечной памяти тоже. А значит – разбита она теперь или цела, существует ещё или нет – уже не так важно. Скоро и эту квартиру продать должен ведь был он совсем, целиком – покупатели уже нашлись, но ещё проверяли документацию перед покупкой.

И вот – четыре дня наконец прошло. Сделка совершена. Подержал в руках деньги вырученные от продажи Денис Сергеевич и даже не понял – как могут они стоить всех тех моментов, которые прожил он в этих стенах?.. Неужели они все в бумажках простых одноцветных?.. Конечно же нет. И не в стенах самих даже – а в нем самом. Уходит сегодня из дома Денис с небольшой сумкой необходимых вещей, что возьмет с собой в съемную какую-нибудь квартиру – какую-нибудь да и найдет уж наверное к вечеру. Оглядывает, в последний раз вероятно, Денис Сергеевич свой самый в мире любимый подъезд, и мысленно говорит ему: "До свидания!" – в любом случае ведь ещё он с ним встретится: хоть только в памяти, или во снах, или в вечности. Но уходить все-равно сладко-грустно. Стоит уже десять минут он на первом, присев на узенький подоконник, и думает, вспоминает, глядит на стены, на фоне которых проносятся образы былых мгновений, что видятся как сейчас. Взглянул на время – уже пять пятнадцать. Пора двигаться дальше… Время позднее, а на дворе, к тому же, тридцатое число – может быть и не просто квартиру найти будет прямо сейчас, перед праздниками. Ну – тогда в хостел вселится, или по городу ночку одну поездит на круглосуточных автобусных маршрутах – не страшно… А уходить быстро – не хочется. Хотелось бы лучше запомнить последний свой день в этом доме, в котором вся жизнь его, как в корзиночке – детство. Вот даже и мишка тряпичный, которого года три носит он уже как брелок на чехле телефона – он тоже отсюда. Сейчас только вспомнил Денис и тепло улыбнулся тому, что ведь мишка попал к нему с этого подоконника: именно с этого, на котором сейчас он сидит. Здесь всё время соседи ведь оставляют ненужную всякую всячину, как и он наконец-то свою, вот, оставил корзинку. И мишку тряпичного этого тоже оставили раньше лежать сиротливо на этом вот узеньком подоконничке. А Денис Сергеевич его взял, улыбнувшись по-доброму миленькой, нитками шитой, медвежьей мордашке, и с тех пор постоянно с собою носил: был ему хоть один верный друг в мире тленном, который всегда улыбался в кармашке, а когда время хотел посмотреть Денис Сергеевич – так выглядывал на свет и напоминал тихонечко своему новому хозяину о том что ведь времени нет. Вот – для мишутки закончилось время одно: с его старым хозяином, в его старом, любимом наверное тоже, доме – а началось новое: у Дениса Сергеевича в кармане. Вот… так и он сам – закончит однажды одно свое время: здесь, на земле – а начнет тогда новое, с Богом – ещё и неограниченное, вечное.

Сидит и сейчас на их с мишуткой подоконничке Денис, и улыбается задумчиво тряпичному малышу. Мимо ходят соседи – каких он знал, и каких никогда не видал… хотя странно – живет ведь со многими, вот, людьми в одном доме, в одном городе, на одной Земле – и никого-то почти здесь не знает. А в вечности – всех будет знать… Там все будут тоже хранить в себе память других, и иметь представление обо всех прожитых другими моментах, обо всех ценных их воспоминаниях и…

Отвлекся от размышлений Денис Сергеевич неожиданно, прямо на середине этой мысли, из-за внезапного шума рядом с ним: это какая-то незнакомая ему соседка рассыпала по полу апельсины из прорвавшегося пакета. Денис Сергеевич, конечно же, принялся помогать собирать. Соседка извинялась и благодарила, смущенная произошедшим и, очевидно с желанием чтобы исправление досадных этого последствий как можно быстрее завершилось, спешила ужасно. Но при попытке собрать как-нибудь апельсины в оставшийся целым пакет, который занимали и так уже другие многочисленные продукты – оказалось что это почти невозможно: придется нести апельсины в руках. А рук на все рыжие шарики эти у женщины точно не хватит. По итогу Денис Сергеевич вызвался – что уж делать – помочь донести апельсины до дома, ведь лишняя пара рук здесь никак бы не помешала. И женщина – что уж делать – была вынуждена согласиться, хотя и была смущена ещё больше, ведь исправление последствий теперь растянулось ещё на неопределенный, пожалуй уж, срок. Пока ехали в лифте – разговорились:

– Ох, простите пожалуйста… – переживала вслух женщина, – Я Вас наверное задержала ужасно – Вы ведь куда-то едете и… А я тут… Ещё и на самый мне верхний! Извините пожалуйста…

– Да нет, ничего. Ничего страшного, я же Вам говорю: это всё… всё нормально. – убеждает Денис Сергеевич улыбчиво, – Я никуда не спешу абсолютно. И никуда толком не еду. Ну, то есть еду, но… сам даже не знаю – куда. Так что мне абсолютно не в тягость – даже наоборот… знаете, вот хотелось подольше ещё в этом доме остаться – так и остался благодаря Вам. Так что напротив – Вам благодарен за это.

– Ясно… А я думала что Вы на отдых куда-нибудь едете – с сумкой ведь…

– Нет – я переезжаю.

– С таким количеством вещей?.. На недолгое время наверное, да?..

– Нет – на совсем. Но, хотя да… На недолгий срок, да. Скорее всего. А мне вещей много теперь и не надо. Только самое необходимое – больше ничего.

– Вы в новом месте решили снимать?

– Да… то есть нет – раньше я не снимал, то есть, а теперь буду скорее всего. Свою, вот, продал, теперь буду снимать.

– А почему же другую не купите?

– Деньги понадобятся. На лечение. Вот и…

– Ааа, понимаю. А что у Вас?

– С сердцем… небольшие неполадки. Но, думаю, скоро они уже кончатся.

– Обещают что вылечат? Или наоборот?..

– Скорее… наоборот.

– Понимаю… И у меня тоже так было.

– Да?..

– Да. Года три ещё назад. Но у меня не сердце только – онкология. Говорили что с минуты на минуту уж, а… вот уже – сколько живу, видите?.. Так что и Вы тоже, знаете, не отчаивайтесь и… продолжайте жить, одним словом. Все может ещё и наладиться.

– Да… спасибо большое. Да я и не отчаиваюсь нисколечко – мне даже… Ну, я в Бога верю – мне кажется: всё равно ведь мы все здесь однажды… ну… Землю покинем и в вечность пойдем. Только главное – как. Всё равно надо жить так всегда, как будто вот-вот уж – с минуты на минуту и… Иначе много чего можно неправильного натворить – когда думаешь что ещё впереди неограниченно много времени здесь. Вот что в вечности времени бесконечно много будет – то это верно. А вот на Земле… Всегда нужно осознавать что всё здесь конечно и всё ненадолго. А если прожили мы здесь дольше, как Вы вот – то и слава Богу: побольше успели чего-то хорошего сделать на свете, порадоваться и других порадовать.

– Да, абсолютно согласна. Нам направо сейчас… Я точно того же мнения. И, главное – что ведь легче становится жить, когда осознаешь что всё здесь, на Земле, не навечно. Гораздо легче, когда ты не держишься ни за что и живешь легко… Простите пожалуйста, а Вы не могли бы ещё парочку этих рыжих негодников подержать минуточку? А то просто ключ не смогу с ними достать…

– Да, конечно, давайте.

– Спасибо большое… Вы чаю не хотите? А то раз уж Вы сюда столько ехали – так хоть чайку выпить… В любом случае – Вам зайти надо руки помыть после всей этой грязищи с моими апельсинами.

– Хорошо, спасибо большое. Я бы с удовольствием… очень не хочется как-то из дома этого сегодня просто уезжать, так что… Спасибо Вам за возможность ещё здесь побыть.

– Да хотите – и вообще оставайтесь… Сейчас я… тапочки были здесь где-то… Минутку подождете пожалуйста?.. Быстренько апельсины на кухню сейчас унесу, а то руки заняты…

– Да, конечно… подожду… В каком смысле… вообще оставаться?..

– Так у меня квартира большая, – из глубин "большой квартиры", а именно с кухни – ответила женщина, – ну, не прямо что бы очень, но две комнаты есть. Одна пустует все равно. У меня сын раньше здесь жил, пока учился. А теперь съехал – женился, живёт с новой семьёй. Детки уже очень хорошие у них – двое… Старший Петя – ему пять, на следующий год в школу пойдет уже – и младшенькая Юлечка – вот, только в марте у нас родилась, скоро годик… Молодцы ребята – любят друг друга, квартиру вот в ипотеку себе взяли. Я предлагала свою, вот, продать и им купить – но они ни в какую. Говорят: "Сами мы, мама, не надо." Сейчас я Вам тапочки быстро найду – Сашенькины где-то в шкафу здесь остались… – возвращаясь в прихожую, где Денис Сергеевич стоял ещё, ожидая, на коврике, сказала соседка. – Так что если хотите – живите. Что уж… Лишние деньги – они и на здоровье Вам пригодятся, а не на аренду уйдут просто так. Мне, знаете… Вот, нашла…

– Спасибо большое.

– Мне кажется, что у нас всё, что есть в этой жизни, земной – нужно в большей степени для того… проходите на кухню – там руки помыть будет легче. В ванной кран маленький, неудобный… Для того в большей степени всё в этой жизни нам нужно – чтобы с помощью этого что-то полезное сделать – себе и другим – а не просто чтоб вещи… квартиры, вот, те же… лежали без дела, а мы за них просто держались. Я, лично, когда три года назад ещё думала что уже… всё… так избавляться начала от всего, что меня здесь держало – от вещей каких-то, мне дорогих особенно, от дел незаконченных, от нераскрытых секретов, от долгов материальных, моральных, знаете – от всего. Тогда – когда ничего из этого тянуть к земле не будет – так и взлетать будет проще. И, знаете – хотя я живу ещё дальше: но так и здесь жить значительно легче. Когда не внизу ползаешь, грузом всего этого придавленный – а летаешь над жизнью легко. И не осознаешь даже что что-нибудь, что имеешь – твое и тебе только принадлежит. Вот, даже и эта же квартира. Я даже стараюсь не думать о том что она, вот, моя – ну уйду, и останется Сашеньке с Лерой и внукам. А и пока здесь живу – тоже лучше делиться тем, что имею, с другими, кому тоже нужно – как Вам, вот – легко, как не своим вовсе, а не считать что я, вот, квартирой, допустим, владею единолично – и от того я над нею дрожу. Чувство владения чем-то на этой Земле очень, мне кажется, всем нам мешает. Мы покупаем и продаем друг между другом, потому что решили что всё в этом мире кому-нибудь из нас да и принадлежит. Но это в корне неправильно. Мы не владеем ничем на земле – даже собственной жизнью. Всё принадлежит только Богу… Садитесь – вот… если хотите булочки, вафли… я чай сделаю, когда закипит чайник. Я, знаете… очень Богу за этот период своей жизни благодарна – когда думала что ухожу, и благодаря этому с себя скинула весь лишний груз. С тех пор и стараюсь ничем себя не отягощать больше: что-то делаю, что-то имею вот – только лишь в настоящем – а на прошлое не растрачиваю пространство и вокруг и внутри. И в будущем пространство тоже стараюсь не сильно занимать: захотелось мне положить что-нибудь на полочку что повыше, как бы, подальше находится в моем шкафу – там где-то, далеко, в будущем – так я и понимаю сразу же что этого будущего здесь, на Земле, может и не быть, да беру это что-то – какие-то надежды, планы – и им пытаюсь найти место в своем настоящем. Ведь только им я, пока что, владею частично и могу хоть в какой-то степени распоряжаться. Поэтому… мне очень легко, уж поверьте, и Вас, вот, к себе пригласить – живите если хотите… Возможно нас Бог так вот с Вами и свел – как раз вовремя – чтобы и Вам меньше проблем было с поиском новой квартиры и… Тем более если Вам дом этот дорог… я понимаю такие вещи – сама очень многим чем дорожила и… дорожу до сих пор. Но только вот от вещей уже постаралась избавиться, которые не сами ведь по себе были дороги – а то, что внутри с ними связано. А это и так остаётся со мной, всё равно. Так только и вещи не тянут к земле… Вы… Простите?.. Что-то случилось?

Похоже было, и правда, что что-нибудь произошло. А что?.. Денис Сергеевич, сидя на стуле, где и сидел за столом, взволнованно замер, выпрямился и тяжело дыша глядел на корзиночку – маленькую керамическую корзиночку с кривоватыми грибочками и круглешками-цветочками, отпечатанными штампиком, внутри – которая стояла у женщины соседки на подоконнике рядом с обеденным столом. Сначала просто глядел и дышал тяжело, а потом начал плакать тихонечко, но сильно. И иногда улыбаться.

– Это в подъезде стояло… – пояснила женщина, увидев что смотрит Денис Сергеевич именно на корзинку с очень странным таким выражением лица, – Ну… кто-то оставил… Такая она… приятная, по-детски хорошая такая, хотя и неровненькая, что… ну, захотелось взять… к себе домой. Я, вообще, стараюсь вещей лишних в доме теперь не держать… но иногда – есть такие, что чем-то людей мне напоминают. Как будто бы с ними рядом теплее. Одной жить не очень-то весело – дома всегда пусто. Если бы Бога ещё рядом не было – то и вообще одиноко. А так – вот такие вот вещи… в них, как будто бы, знаете, какие-то, чьи-то истории есть… Чувствуется так – что это не вещь просто, а как бы… что-то, что хранит в себе историю, тепло. Что-то человеческое. Здесь, вот, видите – если перевернуть, то на донышке дата стоит даже, когда её сделали – наверное ребеночек какой-то – и ещё что-то странное нацарапано такое…

– Денис…

– Денис?.. Что Денис?

– Денис… здесь на…нацарапано. Спасибо Вам большое за то что забрали… корзинку. Я думал – её просто выкинули. Это моя… я в детстве с мамой и папой делал. Очень… очень мне дорогая была вещь. И я… думал что больше её не увижу… Я думал что… Все вещи куда-нибудь, тоже, как Вы, отдавал, раздавал – вот её только ещё никуда не стал – она слишком… корявая. Думал – она в никуда. Думал… Думал – уже никому на свете не нужна… как и я… а вот… Спасибо большое…

– Ну… надо же. Видите – как Бог, действительно, делает?.. Чудно всё… Нет – все мы, конечно же, очень нужны, что Вы?.. Даже если здесь, на Земле, никого не осталось, кто бы нас знал и помнил – но ведь в вечности?.. В вечности будут те, кто нас знал и ещё однажды узнает – а это миллионы друзей, родных, близких душ, которым и мы, и все… все наши мысли, память, чувства – все-все нужны. Не важно что здесь – больше нет. А ведь там – представляете, у миллионов людей будет Ваша корзиночка тоже стоять в их домах?.. В их душах?.. В их мыслях… Мы все там друг другу ведь будем нужны. Все друг друга любить будем и… понимать.

– Да… Да, знаете, я об этом, как раз, очень много и думал, и… абсолютно согласен, и… Но только… когда ощутишь что, вот… что вот… действительно – это всё так… в реальности… то… то так это… Спасибо Вам… большое.

– Да не за что… Видите – как получается… Может быть Вам просто нужно было ещё раз в том убедиться, что Вы не уходите в никуда, и всё с Вами связанное – тоже. Всё остается. Всё, более того, становится ещё только более нужным, более общим – не только лишь Вашим, хотя может казаться что Вы один остаётесь в целом мире, и не осталось у Вас никого – но наоборот: скоро будут у Вас миллионы друзей и близких. Даже если ещё на Земле, здесь, Вы проживете огромную, длинную жизнь – то ведь всё равно это случится очень и очень скоро, по меркам вечности. Так что нужно об этом помнить и жить счастливо, потому что для нас ничего не кончается – а только лишь начинается сейчас, если мы живем с Богом.

– Да, это точно. Согласен. Спасибо большое Вам, ещё раз, и за предложение здесь пожить, и…

– Да не за что – что уж там. Меня Аня зовут, кстати – мы ещё с Вами так и не познакомились, получается. Хотя, знаете – здесь имена ведь у нас тоже временные – а потом, в вечности – Бог нам другие ведь даст. Поэтому… иногда, когда забываешь здесь имя узнать человека – так думаешь: может быть оно просто не слишком и важно пока… Но всё равно – нужно ведь как-то друг к другу пока обращаться?.. Поэтому – Аня. А Вас?.. Денис, да?

– Да. Очень приятно, Аня. Вы знаете… знаете, я сам тоже как-то себе взял вещицу из подъезда – как Вы, вот, мою корзинку – ещё года три где-то назад… и так вот всегда с ней хожу. Тоже она мне… какой-то такой, знаете, показалась… наполненной… историей, что ли, какой-то. Теплом. Сейчас вспомнил как раз вот – и думаю: тоже когда-нибудь, может быть, в вечности встречусь с его прошлыми владельцами, как Вы, вот, сегодня со мной. Было бы здорово… И поделимся историями – какие у меня с этим мишкой, вот, связаны, а какие – у них. Это… сейчас покажу даже Вам… мишка такой, очень милый, тряпичный… сейчас… Вот… Кто знает?.. Может быть его прошлый владелец уже вовсе не на земле, а я, может быть, храню его память вот, тоже, того сам не зная. Не думал об этом ещё никогда… Просто носил, вот, с собою всегда и… а теперь, вот, задумался, благодаря Вам. Аня… у Вас что-нибудь случилось?.. Что Вы?.. Что-то не так?..

– Нет… так, так… Денис, это мой медвежонок… Мы с мамой его вместе шили, когда мне лет пять ещё было… как Петеньке нашему вот сейчас… Очень… очень любила я этого мишку… всегда. Знаете… и думала тоже – что он уже где-то, ну… в мусоре. Не существует. Я его Ванечкой называла всегда, и повсюду таскала с собой… А у Вас как?.. Вы тоже назвали ведь как-то наверное Ваню? – улыбается женщина сквозь слёзы.

– Да… если честно… Он – Пашка у меня… теперь. – разулыбался в ответ и Денис Сергеевич. – Очень, очень хороший, послушный… чудесный медведь…

Два берега

Когда найдешь на дороге купюру – как вот нашел сторублевку недавно совсем на заснеженной белой обочине молодой человек по имени Дима – так каждый раз потом на этом месте начинаешь инстинктивно оглядываться вокруг, да тщательнейшим образом осматривать всю дорогу – лишь только припомнив об этом, столь дивном, событии, с тобой приключившемся. Словно здесь эти деньги растут на обочине, и может быть ты, вот, застанешь теперь новый их урожай. Точно так же и с девушкой. Дима вот уже как целый месяц всё ждет – не увидит ли девушку снова в своем старом лифте, раз увидал там уже один раз?.. Эта девушка ехала сверху, а он подсел в лифт на своем, на седьмом, и хотя оба вышли на первом и разошлись потом в разные стороны – с тех пор уже образ таинственной незнакомки из Диминого сознания всё никак не хотел выходить. Из лифта вот вышел – пожалуйста!.. А из сердца – отказывается всё до сих пор, как ты его ни уговаривай. И почему?.. Чем образ этот настолько хорош?.. Девушка не особенно как-то красиво одета была – нет, напротив по-старинке как-то совсем уж: как будто из бабушкиного и прабабушкиного шкафов вместе взятых. Только наушники на шее современные более или менее, и подводка на глазах тоже – кажется свеженькая. Остальное же – допотопное. Но за это её как-то было и жалко. Очень-очень даже жалко. До встречи в лифте жалел всегда Дима себя: что, вот – он какой такой бедный-несчастный – живет один, денег нет, нет нормальной стабильной работы – а всё только временные шабашки одни – если что-нибудь постоянное и предлагают: то всё не по вкусу его и какое-то малооплачиваемое. И это ведь с хорошим его образованием, на которое он убил столько времени просто в надежде что обеспечит оно ему хорошую, стоящую, любимую работу однажды. Но литературоведов, коим он быть бы хотел – что-то, вот, как-то не ищут. А если и ищут – то не находят его. Находят кого-то получше на их странный взгляд. Знал бы Дима что всё равно ему после филфака придется ходить на разгрузку-погрузку мебели и прочая – так не тратил бы время, наверное, а просто бы жил, и уж книжками увлекался в свое удовольствие собственное, а не с научным подходом, который был нужен ему для того лишь, чтоб собственную большую любовь к литературе обратить как-нибудь ещё и в стабильный доход. Да вообще – так уже Дима заметил за жизнь свою, не совсем ещё длинную, что всё, что бы ни делал ты ради денег в их чистом виде – ну непременно не удается. Не удается и потому даже может быть, что Диме претить начинает идея корысти ещё при её самом первом же появлении в сознании – а потому он, хотя не откидывает её на совсем, и продолжает идти в первое время к ею установленным целям – но все-таки шагом нетвердым идет, сомневаясь всё время, оглядываясь на свою совесть, оставленную ради этого пути где-то там – позади – и поминутно жалеет о том что путь этот избрал. А от того и не добивается, видимо, на нем результата. Другое же дело – когда появляется стимул что выше денег и материальных благ, что использует сам их и всё с ними связанное для более возвышенных задач, и корысть, коей Дима считает даже обычнейший заработок на жизнь – наконец-то становится не конечным уж пунктом назначения, и не высочайшим звеном в иерархии – а только лишь пешкой, обслугой у высшей цели, этапом большого пути к чему-то поистине ценному. Вот например – когда маме он раньше хотел к Дню рождения сделать подарок, так всё сразу же начинало тогда ладиться: и работа тотчас находилась, и её проживал Дима более или менее просто – ведь труд свой теперь посвящал не банально деньгам, а цели высшей, прекрасной – и деньги скопить удавалось на эту цель, что была выше их самих, как таковых. Вот и теперь – с ним случилось почти то же самое. Не знает ещё Дима – встретит ли вовсе хоть раз ещё девушку в лифте или вообще где-нибудь – но увидев её раз – перестал уж жалеть он себя окончательно и начал жалеть вместо этого её (это во-первых) – ведь, вот: он мужчина, всегда где-то сильные руки нужны для работы, всегда значит где-то на жизнь заработать он сможет – а это девушка: тоненькая, хрупкая, слабая. Вот как ей искать где работу?.. Нет – где-то уж точно и ей что-нибудь да найдется в большом шумном городе. Но… ведь ей и работать ещё тяжелей чем ему?.. И чего он ещё, тогда, жалуется?.. Он, хоть вот, одет по-нормальному. А у девушки средств и одежду купить нет – ходит, бедная, невесть в чем доисторическом, и сама такая, внутри этой одежды… ти-ииихая… жалкая. Одежда ей, кстати, идет, как ни странно. Лицо очень-очень красиво в ней выглядит. Но вообще как-то кажется Диме что ЭТО ЛИЦО – в чем угодно смотрелось бы дивно. Поэтому… Появилась у Димы теперь одна, новая цель – сделать что-нибудь наконец со своей этой жизнью не ради себя и не ради уж своего, наконец-то, достатка – раз всё равно эти цели ему не дают, своей низостью, себя достигать – а ради нее. Да, ради незнакомой абсолютно девушки которой ему с каждым днём, когда он раз за разом вспоминает лицо на фоне кнопок лифта склонившееся так тихо вниз – хочется всё больше и больше подарить счастье какое-то, жизнь настоящую – жизнь без нужды, без печали, без тягот тяжелого и нелюбимого труда. Он твердо решил что теперь станет просто работать – где только придется – чтобы если вдруг встретит её ещё хоть один только раз в своем лифте, ну или где-нибудь вообще в большом этом мире – суметь предложить эту жизнь, а не полный отчаянный нуль, что пока ещё был у него. Влюбиться ведь мало – влюбился и шут с тобой: и ходи сам влюбленный. Но только другого не трожь, если знаешь что жизнь его только лишь хуже способен ты сделать. А если ты хочешь влюбленности дать этой шанс – то ты должен всецело себя посвятить не тому чтобы выиграть чего-нибудь сам для себя – а чтобы другому хорошее что-нибудь сделать. Имеешь любовь к бедной девушке в сердце своем – с любовью к литературе стоящую вместе теперь уж на книжной полочке души – так подумай о ней, а не сам о себе. Как приходить в её жизнь и не иметь ничего, что бы мог предложить ей хорошего из своей собственной?.. Нужно сначала в своей что-нибудь хоть, но организовать – а потом уж: лезть с нею и к жизни чужой. Дима в этом убежден оказался твердо и принялся что есть силы пахать. И искать себе, тоже, работу в три раза усиленнее. И вот чудо – на большую цель и работа поймалась крупнее. Сначала шабашки получше, а после – наконец-то и должность корректора в крупном издательстве. Не литературовед – но ещё, в чем-то, лучше: работаешь с новым, со свежим, с непрочитанным ещё точно никем, в том числе и тобой – а значит: прекрасно. Он и не стал бы искать себе такую работу, если бы не девушка. Только благодаря ей он зашел и на сайты с теми объявлениями, что, раньше ему казалось, совсем его не касались. И вот – хорошая работа. Всё только благодаря ей. Она сама бедная, на одежду нормальную даже нет денег – а вот ему подарить смогла хорошую работу и зарплату – смогла обогатить его, хотя сама ничего не имела. Вот чудесное дело – любовь, правда?Дела его вновь, в общем, пошли на лад, и уже смог впервые за съемную двушку он заплатить теперь сам, не воспользовавшись возможностью попросить помощи у родителей, и уже даже стал он подумывать о том чтобы, если прибавят зарплату ещё ему в будущем – так начать снимать квартиру получше, чем нынешняя… Но, во-первых, стыдно перед девушкой – а вдруг завтра она в его жизни появится, и ей понадобится помощь, а он лишние средства растратит на личную роскошь?.. Нехорошо. А во-вторых – этот дом, где живет он сейчас – его единственное с ней связующее место. Уедет он и шансы встретить её где-то в мире совсем сократятся до минимума – в то время как и уже всё никак она, что-то, ему не встречается, хотя продолжают они, видно, жить в одном доме. И Дима отбросил пока что свою эту, невыполнимую как кажется из-за всех обстоятельств, задумку, решив копить лучше для девушки (если вдруг даже выдастся эта возможность – копить) – вдруг она согласится, действительно, в жизни шагать вместе с ним уже дальше по миру, когда они снова с ним встретятся? Вдруг пригодится накопленное на исполнение её, собственных, целей, мечтаний, идей?.. И дела всё налаживались. Вот, в довершении, даже купюра нашлась на обочине этой недавно – настоящая, в сто рублей. Не крупное чудо – но всё же… Приятно. Когда деньги сваливаются уж совсем тебе как-то так из неоткуда под ноги – то это всегда почти кажется добрым знаком. И значит – ты движешься в верном теперь направлении. Сегодня, опять проходя по тому самому месту, где на дороге нашел деньги Дима всего пару дней тому назад, он разулыбался от мысли что делает, видимо, всё совсем правильно, оглядывая тщательно дорогу между тем, и замер внутренне в чудном том предвкушении, что охватывало его абсолютно всегда теперь, при приближении к дому – а вдруг он её встретит снова?.. Сегодня?.. Вдруг?..

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.