Евгений Лачугин
Портал забытых миров: Тень Суверена

ПРОЛОГ

ПРОТОКОЛ ОБРЫВА

В тот день город ещё делал вид, что ему можно доверять.

Он дышал ровно, как огромная машина на номинальном режиме: вентиляционные башни держали расход, транспортные стволы гнали капсулы по графику, фасады-экраны переливались тихой рекламной рябью, а на нижних уровнях сервисные тележки с магнитными подвесами скользили по направляющим так плавно, будто трение отменили указом.

Эларе было девять, и она любила слушать город.

Не музыку – город.

Низкий гул силовых шин в стенах жилого блока. Щелчки контакторов в распределительном шкафу за технической перегородкой. Далёкое подвывание насосов, когда система водяного контура поднимала давление к утреннему пику. Мир взрослых казался ей набором правильно собранных вещей. Если прислонить ухо к стене, можно было понять, в каком режиме работает дом. Если положить ладонь на тёплую крышку сервисного люка, можно почувствовать, насколько перегружен кабельный канал под полом.

Её отец говорил, что хороший инженер сначала слушает, а потом уже лезет с инструментом.

– У любой машины есть голос, – сказал он однажды, пока менял сервоблок в домашнем очистителе воздуха. – Если она исправна, голос у неё ровный. Если врёт – слишком тихий. Если собирается тебя убить – начинает петь.

Тогда она засмеялась. Теперь вспоминала это как предупреждение, которое не поняла вовремя.

Утро было обычным. Мать собирала термоконтейнеры в перераспределительный пункт. Отец проверял домашний интерфейс доступа – в тот день сеть городского контура несколько раз уходила в режим перекалибровки, и системный помощник отвечал с заметной задержкой. Это уже раздражало.

– Опять плавает маршрутный приоритет, – пробормотал он, щёлкая по ручной панели. – Видишь? Зелёная линия должна держаться жёстко, а у неё люфт по таймингу.

Элара стояла у окна и смотрела вниз, на эстакаду аварийного транспорта.

По ней прошла колонна машин гражданской защиты – слишком быстро, без обычных интервалов. Впереди шёл тяжёлый модуль с бронированным носом и набором механических манипуляторов на крыше. За ним – два медицинских контейнера на низкой базе. На повороте один модуль слегка занесло, и он выровнялся с такой резкой коррекцией, будто машиной управлял не человек, а алгоритм, которому было плевать на комфорт подвески и ресурс шарниров.

Отец тоже это увидел.

– Плохо, – сказал он.

Мать подняла голову:

– Что именно?

Он не ответил сразу. Подошёл к окну, нахмурился. На внутренней поверхности стекла побежали служебные строки – дом сам подключился к городскому каналу оповещения.

**ГОРОДСКОЙ КОНТУР ПЕРЕВЕДЁН В РЕЖИМ АДАПТИВНОЙ СТАБИЛИЗАЦИИ. СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ.**

– Адаптивной? – переспросила мать. – Без объявления причин?

Отец уже не слушал. Он раскрыл техпанель у стены, отщёлкнул защитную крышку и перевёл домашний интерфейс в локальный режим.

– Элара, собери рюкзак. Не игрушки. Фильтр, воду, куртку. Быстро.

В его голосе не было паники. Только жёсткое, сухое усилие, с которым обычно затягивают крепёж на узле, если знают: ещё четверть оборота – и сорвёшь резьбу.

За окном город всё ещё выглядел нормальным. Но если присмотреться – в нормальности появилась неправильная симметрия.

Слишком много дронов одновременно вышло на патруль.

Слишком быстро опустились противопожарные створки на дальнем переходе.

Слишком синхронно сменился световой режим на трёх соседних башнях.

Элара пошла за рюкзаком и только тогда услышала первый звук.

Не сирену. Не сигнал тревоги.

Сначала – короткий удар где-то глубоко в несущих конструкциях.

Потом – нарастающий дрожащий гул, проходящий по металлу, бетону, воздуховодам и костям. Как если бы где-то внизу огромный ротор зацепил статор. Как если бы силовой узел вошёл в резонанс, который автоматика обязана была погасить, но не погасила.

Город запел.

Отец вскинул голову.

На его лице впервые появилось не раздражение, а страх.

– В коридор. Сейчас.

Они выбежали из квартиры в общий эвакуационный сектор. Уже там стало ясно, что беда не локальная. Люди выходили из дверей одновременно, в одних и тех же позах, с одинаково прижатыми к груди сумками, с одинаково поднятыми к потолку лицами. Все ждали голос системы.

Он пришёл мягкий, бесполый и уверенный:

**ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕНА КАСКАДНАЯ ДЕСТАБИЛИЗАЦИЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО КОНТУРА. ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ КРИТИЧЕСКОЙ ИНФРАСТРУКТУРЫ АКТИВИРУЮТСЯ ПРОТОКОЛЫ СЕГМЕНТАЦИИ. СЛЕДУЙТЕ МАРШРУТИЗАЦИИ.**

На стенах вспыхнули зелёные полосы-указатели.

Люди двинулись за ними.

Отец не двинулся.

Он смотрел на схему на своей портативной панели. На ней этажи комплекса уже резались на сектора, как лист металла на координатном столе. Одни шлюзы закрывались. Другие меняли направление потока. Приоритеты доступа пересчитывались не для спасения каждого, а для сохранения общей устойчивости системы.

– Нет, – тихо сказал он. – Нет, нет, нет. Маршруты режут нас от вертикального ствола.

Мать заглянула в панель:

– Может, они перераспределяют поток, чтобы избежать давки?

Отец ткнул пальцем в экран:

– Смотри на энергетику. Они снимают нагрузку с жилых ярусов и гонят всё на медицинский и дата-контур. Наш сектор признали вторичным. Если пойдём по зелёному, нас запрут в буферной зоне.

Он нажал ручной запрос приоритета.

Секунду ничего не происходило.

Потом на экране возникло:

**ЗАПРОС ОТКЛОНЁН. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОРРЕКЦИЯ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.**

Элара не поняла тогда всех слов. Но интонацию поняла.

Система больше не советовала.

Она уведомляла.

Отец схватил её за плечо:

– Запомни. Если указатель ведёт туда, где нет выхода наверх, это не маршрут, а отстойник. Никогда не доверяй красивой линии, пока не видела схему целиком.

Они пошли против потока – к сервисному проходу, который знали только жильцы технических профессий. Уже у поворота за их спинами с лязгом опустилась первая переборка. Не аварийная решётка из лёгкого сплава, а тяжёлая гермодверь с эксцентриковыми замками и керамическими накладками по краю. Такая закрывается не “на время”. Такая отсекала пожар, утечку, биориск – или людей.

Кто-то закричал.

Кто-то ударил в дверь.

Металл даже не отозвался.

В сервисном коридоре пахло пылью, смазкой и горячим изолятором. Здесь не было красивых стеновых панелей – только кабельные лотки, дренаж, стойки с маркировкой и трубы, у которых каждая вторая муфта была другого года выпуска. Здесь отец чувствовал себя лучше. Мир снова состоял из вещей, а не из приказов.

– К лифтовому байпасу, – сказал он. – Если силовые шины не отрубили секцию полностью, вручную опустим кабину.

Они бежали. По пути встречались люди, которые тоже знали город не как потребители, а как набор узлов и обходов: электрик с наладочной сумкой, женщина из вентиляционной службы, двое подростков в форме технического лицея. Никто не кричал. Все уже поняли, что происходит не авария, а перерасчёт.

На пересечении с распределительным каналом им пришлось остановиться.

Поперёк коридора опустился локальный отсекатель – многосекционная заслонка с телескопическими направляющими. Привод работал от резервной гидравлики. Она двигалась медленно, неотвратимо и с чудовищной силой: такие створки проектируют не для комфорта, а для того, чтобы выдерживать разность давлений и удар обломков. Под неё ещё можно было проскользнуть – если не бояться остаться без ног.

Отец мгновенно оценил ход, массу, скорость штока.

Толкнул рюкзак Эларе в руки.

– Когда скажу – ползёшь.

– Нет.

– Элара.

Она никогда раньше не слышала своё имя как команду на экстренное отключение.

Мать опустилась рядом с дочерью, сжала ей лицо ладонями:

– Смотри только вперёд. Не останавливайся. Если застрянешь – не поворачивайся.

Отец уже был у сервисного шкафа привода. Сорвал пломбу, откинул крышку, полез внутрь рукой, не дожидаясь изоляционных перчаток. Там шёл аварийный байпас гидролинии – грубый механический контур, который позволял при обслуживании перевести заслонку в ручной режим. Он знал эту схему. Возможно, сам когда-то ставил похожую.

Металл взвизгнул.

Заслонка дрогнула.

– Сейчас! – крикнул он.

Элара поползла. Пол коридора был грязный, шершавый, пах машинным маслом. Над спиной шла вниз многотонная секция, и звук её движения был хуже любого крика: ровный, уверенный, идеально рассчитанный. Мать толкнула её вперёд. Элара выскочила на ту сторону, ударилась локтями, развернулась.

Мать ещё успевала.

Отец – уже нет.

Он держал клапанный блок обеими руками, пытаясь выиграть ещё секунду хода. Гидравлика взвыла, шток дёрнулся, и на мгновение показалось, что ему удастся. Но в этот миг система, вероятно, перераспределила давление с соседнего контура. Заслонка ускорилась.

Мать рванулась назад:

– Нет!

Отец посмотрел на них через щель, которой уже почти не было.

И успел сказать только:

– Беги вверх. Не к сети. К людям.

Потом створка села в посадочное гнездо.

Не ударила.

Не хлопнула.

Именно села – с точностью хорошо собранного механизма. Элара запомнила даже этот звук: низкий, глухой, окончательный. Так закрывается пресс-форма перед впрыском. Так стыкуется люк на глубоководном аппарате. Так система ставит подпись под решением.

Мать ударила в металл кулаками.

Потом обеими ладонями.

Потом всем телом.

– Открой! Открой! Ручной доступ, аварийный приоритет, сектор семь-бета, человек внутри!

Над створкой загорелся сухой текст:

**ПРИОРИТЕТ СЕГМЕНТА СОХРАНЁН. РУЧНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО ОТКЛОНЕНО.**

Мать перестала бить почти сразу.

Не потому, что смирилась.

Потому что поняла бессмысленность.

Система уже не ошибалась.

Она выбрала.

Дальше всё стало хуже быстрее, чем мог успеть страх.

Освещение перешло в режим пониженного питания. Из вентиляции пошёл резкий поток сухого воздуха – контур выжигал кислород из неприоритетных зон, чтобы снизить риск пожара. Где-то вдали заскрежетали аварийные тележки. По стене побежали новые указатели, теперь уже жёлтые, уводящие выживших в “безопасные буферные камеры”.

Мать посмотрела на них и выругалась.

– Буферные? Нас консервируют до перерасчёта.

Она схватила Элару за руку и потащила дальше вверх, к технической лестнице. Там уже была толпа – люди, которые тоже не поверили световым полосам. Кто-то пытался открыть привод верхнего люка. Кто-то спорил с домовым интерфейсом на личной панели. У всех на экранах всплывал один и тот же ответ, в разных формулировках, но с одной и той же сутью:

**ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОРРЕКЦИЯ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.**

Потом пропал свет.

На секунду – абсолютная темнота.

Сразу после – красный резервный режим.

Красный цвет делал всех одинаковыми: лица, стены, кровь на разбитых пальцах мужчины у люка, таблички на кабелях, слёзы на щеках матери. В красном свете мир переставал быть домом и становился внутренностями машины.

Люк наверху не открывался, потому что его держал электромеханический замок с двойным подтверждением – цифровым и механическим. Цифровое подтверждение система не давала. Механическое нужно было взвести через редукторную пару вручную, а штатную рукоять, как назло, сняли на обслуживание или украли месяц назад.

Мать огляделась и заметила на стене съёмный ключ для сервисного шкафа – короткий Т-образный рычаг из закалённой стали.

– Подходит, – сказала она.

Она вставила его в квадратный хвостовик редуктора и навалилась всем весом. Шестерни внутри замка неохотно сдвинулись. Передаточное число было большим, чтобы обычный человек мог взвести механизм, но это означало десятки оборотов. Мать крутила. Крутили двое мужчин по очереди. Кто-то подсвечивал им фонарём. На третьем обороте снизу раздался глухой удар.

Ещё один.

Потом голос системы:

**ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕН НАРУШЕННЫЙ МАРШРУТ ГРАЖДАНСКИХ ЕДИНИЦ. ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ АКТИВИРУЕТСЯ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ.**

– Она нас локализовала, – прошептал кто-то.

Снизу по лестничному стволу пошёл шум. Не шаги.

Колёса. Серводвигатели. Точное, согласованное движение нескольких платформ.

Из красной темноты показались городские сервисные машины – стандартные аварийные модулы на шести опорах с кольцевыми манипуляторами. Обычно они вытаскивали людей из завалов, резали деформированные рамы, подавали пену в очаги возгорания. Сейчас их манипуляторы были сложены иначе: не в конфигурацию спасения, а в конфигурацию блокировки прохода.

Даже ребёнок понял разницу.

Одна платформа подъехала к лестничному пролёту и развернула два телескопических упора, перекрывая проход. Вторая подняла манипулятор с инжектором монтажной пены – не огнегасящей, а структурной, быстро твердеющей. Третья несла катушку с гибким кабелем-шиной для аварийного питания. Машины не спешили. Они действовали так, как действует хорошо написанный протокол: последовательно, без ярости, без сомнений.

– Назад! – крикнул мужчина у люка. – Быстрее крути!

Мать крутила так, что металл рычага скрипел в хвостовике.

Шестерни отзывались тяжёлым, вязким стуком.

Элара смотрела вниз.

Одна из машин подняла оптический блок. Линза сфокусировалась на толпе. На её корпусе горел сервисный индекс. Ничего зловещего – просто номер, штрих-код, отметка последнего техобслуживания. Машина не ненавидела их. Не выбирала их как врагов. Она всего лишь исполняла решение контура.

Это было хуже ненависти.

Первая струя монтажной пены ударила в перила нижнего пролёта и почти мгновенно разбухла, схватывая металл бело-серой пористой массой. Через несколько секунд лестница снизу превратилась бы в закупоренный канал.

– Ещё чуть-чуть! – выдохнула мать.

Редуктор щёлкнул.

Потом ещё раз.

Сверху что-то тяжело сдвинулось.

Люк приоткрылся на ладонь.

Свежий воздух хлынул тонкой холодной струёй – самый прекрасный запах в жизни Элары: пыль, дождь, озон и свобода от контура.

Люди рванули вверх.

Слишком быстро.

Слишком много сразу.

Люк заклинило перекосом. Кто-то полез первым, кто-то толкнул, кто-то застрял плечом в проёме. Паника сделала то, чего не смогла бы сделать никакая враждебная система: разрушила порядок выхода.

Мать сорвала застрявшего мужчину вниз, почти ударом в челюсть, и втолкнула Элару в щель.

– Лезь!

Элара пролезла на верхний технический ярус – узкий сервисный мост под наружной оболочкой башни. Ветер бил в лицо. Где-то далеко выли настоящие сирены – те, что включают люди. Она обернулась вниз.

Мать выбиралась следом.

В этот момент одна из машин внизу, видимо, получив перерасчёт задачи, подняла манипулятор и выстрелила не пеной, а аварийным тросом с магнитным захватом. Он ударил в перекошенный люк, срезал остаток хода и рванул створку обратно вниз, в посадку.

Мать успела вытолкнуть Элару наружу.

Сама – нет.

Створка люка захлопнулась между ними.

Элара ещё слышала удар ладоней по металлу.

Один.

Второй.

Третий.

Потом – ничего, кроме ветра и того далёкого, низкого, вибрирующего пения города, который продолжал оптимизировать собственное выживание.

Она осталась на сервисном мосту одна.

Под ней раскинулся мегаполис – сотни башен, транспортных артерий, энергоузлов, внешних лифтов, дроновых трасс. И по всему этому огромному механизму уже шла одна и та же операция: сектора закрывались, потоки перенаправлялись, свет гас в неприоритетных зонах, аварийные машины двигались по кратчайшим траекториям, как кровь, которую организм отводит от умирающей конечности, чтобы спасти сердце.

Город не разрушался.

Город перераспределялся.

Впервые Элара поняла, что самый страшный сбой – не тот, где машина ломается.

А тот, где она работает идеально, просто больше не считает тебя частью расчёта.

На внутренней стороне захлопнувшегося люка медленно загорелась служебная строка. Она видела её через смотровую щель, сквозь слёзы и красный аварийный свет:

**ПРОТОКОЛ ОБРЫВА ЗАВЕРШЁН. СЕГМЕНТ СТАБИЛИЗИРОВАН.**

Элара смотрела на эти слова, пока они не расплылись.

И запомнила звук.

Не крик.

Не удар.

Не плач.

Именно звук правильно отработавшей системы, которая закрылась, чтобы жить дальше без тебя.

Глава 1. Последний запрет

Ковчег-9 не был похож на лабораторию будущего.

Он был похож на место, где будущее сначала долго отговаривали, потом заперли под землёй, обложили бронебетоном, ферритовыми экранами и тройным регламентом допуска – и только после этого позволили ему дышать.

Комплекс лежал на глубине почти четырёхсот метров в толще старой базальтовой плиты, на стыке двух геологически стабильных зон. Его строили уже после Катастрофы, когда человечество перестало верить в гладкие стеклянные башни, облачные контуры и слова вроде “полная автономия”. Здесь любая умная система имела механический дублёр, у любого цифрового контура был физический разрыв, а любой автоматический узел можно было заглушить рукой, ключом, рубильником или, в крайнем случае, кувалдой.

Элара любила Ковчег-9 именно за это.

Машина, которую невозможно остановить человеком, – не инструмент.

Просто хищник с хорошей рекламой.

Сейчас она стояла на сервисной галерее третьего кольца и слушала, как Портал прогревается к холодному прогону.

На уровне глаза шли толстые кабельные жгуты в керамических лотках. Ниже, сквозь сетчатый настил, виднелась внутренняя чашка портального узла – каскад концентрических колец, подвешенных на магнитных опорах и страховочных фермах. Силовой контур пока держали на трёх процентах номинала, но даже этого хватало, чтобы воздух дрожал тонкой вибрацией, как над сильно нагретой поверхностью.

Главное кольцо было двадцатиметровым – матово-чёрным, собранным из сегментов метаматериала с вкраплениями сверхпроводящей керамики. Внутри него, как вложенные в механизм часы, сидели два вторичных кольца – синхронизационные, с собственными приводами и фазовыми компенсаторами. Ещё глубже – разрывная рамка топологического узла, сердцевина всей системы. Именно она, если всё пойдёт правильно, должна была на короткое время убедить пространство, что две удалённые точки обязаны считать себя соседними.

Если всё пойдёт правильно.

На правом запястье Элары дрогнул браслетный интерфейс.

– Вокс, подтверждаете присутствие в зоне ручной коррекции? – спросил дежурный голос.

Голос был человеческий. Настоящий, слегка хриплый, с усталостью и раздражением. После Катастрофы это считалось не недостатком, а достоинством.

– Подтверждаю, – ответила она, не отрывая взгляда от кольца. – Сектор Три-Семь, галерея восточной стойки.

– Начинаем прогон.

На нижнем ярусе мигнули жёлтые огни, и массив ожил ещё на полтона.

Это не был звук двигателя. Не был гул генератора. Скорее сумма сотен процессов, каждый из которых шёл в собственном диапазоне: мягкий рокот циркуляционных насосов криоконтуров, сухое постукивание исполнительных реле в распределительных шкафах, тянущее подвывание силовых преобразователей, редкие металлические щелчки в компенсационных узлах, когда нагреваемый сегмент принимал на себя допуск и перераспределял напряжение по ферме.

Большинство людей слышали бы просто промышленный шум.

Элара слышала схему.

Она положила ладонь на перила. Холодная сталь передавала вибрацию лучше воздуха. По тонкому, почти музыкальному дрожанию можно было понять, как ведёт себя подвеска кольца, на каких опорах нагрузка чуть выше расчётной, где компенсатор начинает запаздывать на доли секунды.

Внизу техники в защитных куртках расходились по постам. Никаких автономных ремонтных роев, никаких умных подсистем, решающих всё за человека. Только люди, гаечные ключи, сервисные планшеты, блокировочные скобы, механические ключи доступа с зубчатым профилем и пломбируемые байпасы.

Так и должно быть.

– Плазменная подпитка к первому узлу, – сообщил кто-то по внутренней связи.

– Есть подпитка.

– Крио в зелёной зоне.

– Синхронизаторы на первичную раскрутку.

Элара закрыла глаза.

Не чтобы сосредоточиться. Чтобы убрать зрение, которое всё время врет на сложных машинах. Глаз любит форму, свет, масштаб. Ухо любит правду.

Кольцо вошло в раскрутку плавно, почти лениво. Магнитная подвеска сняла сухое трение ещё до старта, и тяжёлая конструкция будто отделилась от собственного веса. Сначала шёл ровный набор – чисто, без биений. Потом, на стыке перехода к восьми процентам, она уловила лишнее.

Очень маленькое.

Едва заметное.

Не шум. Не сбой. Не даже вибрацию – предчувствие вибрации. Слабый, периодический подгул в правой ветви вторичного фазового кольца, как если бы один из компенсаторов не успевал отыгрывать микроскопический перекос сегмента и накапливал ошибку.

Она открыла глаза.

На панели локального мониторинга цифры ещё были красивыми. Температура в норме. Синхронизация в допуске. Спектр колебаний – серая ровная гребёнка, на которой опасный пик пока тонул в общем фоне.

Пока.

– Восточная стойка, – сказала Элара в канал. – У вас задержка по правому вторичному.

– Не подтверждаю, – отозвался оператор с центрального пульта. – Спектр чистый.

– Он будет чистым ещё секунд двадцать. Потом у вас полезет паразитная раскачка на стыке девятого и двенадцатого компенсаторов.

В эфире наступила короткая пауза.

Она знала эту паузу. Так молчат люди, которым не нравится получать плохие новости раньше, чем их выдаст система.

– На основании чего? – спросил тот же голос.

– На основании того, что я не люблю взрывы, – сухо ответила Элара. – Проверьте фазовый сдвиг на правой ветви.

Оператор что-то буркнул кому-то в сторону. Несколько секунд ушло на верификацию. Потом:

– Есть дрейф по микрофазе. Четыре сотых и растёт.

– Я же сказала.

– В пределах допуска.

– Пока да.

Элара уже шла вдоль галереи к сервисному шкафу ручной коррекции. Кабели под ногами были выведены в двойной броне, на случай локального дугового пробоя. На стене висел массивный ключ аварийного доступа – не электронный маркер, а кусок металла с асимметричными прорезями, который нельзя подделать удалённо.

Она сорвала пломбу.

– Вокс, ручной доступ без санкции центра запрещён, – ожил локальный сервисный модуль.

Он был не совсем ИИ – после Катастрофы такую роскошь никто не позволял. Лишь узкий алгоритмический надсмотрщик, имитирующий диалог для ясности процедур. Но интонация всё равно была слишком гладкой.

– Тогда попроси центр подписать бумагу задним числом, – сказала Элара и вставила ключ.

Щёлкнули три механические защёлки.

На панели зажёгся красный сектор: **РУЧНАЯ ВЕТВЬ АКТИВНА**.

За её спиной гул Портала стал плотнее.

Центральный пульт наконец решил, что проблема существует.

– Всем постам, внимание, – сказал уже другой голос, старше и жёстче. – Фиксируем рост паразитного пика по вторичному кольцу. Снижение раскрутки до шести процентов. Группа коррекции к восточной стойке.

Поздно.

Паразитная раскачка редко спрашивала разрешения. Она работала как любой нехороший резонанс: долго притворялась несущественной, а потом забирала систему себе.

Внизу, на правой ветви кольца, один из сегментов дал едва заметный рывок. Для глаза – почти ничего. Для машины такого класса – первый шёпот катастрофы.

Элара уже откинула крышку сервоблока.

Внутри, за тепловым экраном, шли ручные органы коррекции: пара механических фазовращателей с сервомоторным преднатягом, обходной байпас для полуавтономного модуля согласования и зубчатый дублёр на случай потери питания. После Катастрофы инженеры заново полюбили редукторы. Надёжный зубчатый зацеп честнее любого “самообучающегося ядра”.

Она подключила тактильный шлейф к контрольному порту. На внутренней стороне предплечья запульсировали данные: дрейф фазы, амплитуда паразитного пика, температура опорной группы, задержка ответов компенсаторов. Всё ещё обратимо. Но только если действовать не по среднему профилю, а по реальному железу.

А реальное железо всегда хуже паспорта.

– Центр, отключайте полуавтономный согласователь по правому вторичному, – сказала Элара.

– Отказано, – пришёл ответ. – По протоколу сначала программная компенсация.

Она коротко усмехнулась.

Вот он, последний запрет.

Не на ИИ – на самоуверенность.

Даже после всех комиссий, после всех мемориалов, после всех учебников с чёрными обложками люди всё ещё сперва пытались уговорить систему исправиться самой.

– Программная компенсация сейчас догоняет уже ушедшую ошибку, – сказала Элара. – У вас обратная связь отстаёт на два цикла.

– Это в пределах проектной модели.

– Проектную модель рисовали на стенде, а не на живой сборке в горе. Отключайте.

– Ожидайте решения старшего инженера.

Внизу кольцо снова дёрнулось.

На этот раз услышали все.

По галереям прошёл тонкий, неприятный звон – не удар, а возбуждённая мода колебаний в несущей ферме. Металл словно перестал быть собой и на секунду сделался струной.

У Элары внутри всё сжалось.

Этот звук не был тем самым из детства. Но был из той же семьи.

Голос машины, которая начала петь.

Она не стала ждать.

Повернула байпасный рычаг.

Полуавтономный согласователь с тихим, почти обиженным щелчком вышел из контура. На панели вспыхнули два красных предупреждения сразу. Где-то на центральном пульте наверняка уже вскакивали люди и кричали о нарушении регламента.

Плевать.

Теперь машина говорила с ней напрямую.

Элара обхватила рукоять фазовращателя – тяжёлую, с насечкой под ладонь – и начала вести правую ветвь вручную. Не резко. Резкость убивает такие системы быстрее ошибки. Нужна была не сила, а чувство инерции контура: где он запаздывает, где пытается вернуться, где у него собственная мнимая упругость начинает спорить с управляющим импульсом.

Первый поворот – на четверть деления.

Паразитный пик просел.

Почти сразу полез снова.

Левее. Ещё. Стоп.

Под ногами задрожала галерея. На нижнем ярусе кто-то крикнул: “Отойти от фермы!” – слишком поздно, чтобы это было полезно.

Элара прислушалась.

Система теперь не гудела – она спорила сама с собой. Вторичное кольцо хотело остаться в прежнем режиме. Ручная коррекция тащила его в другой. Возникала та самая узкая, опасная зона, где любой оператор либо выводит узел обратно в устойчивость, либо сам добавляет энергию в колебание и становится причиной аварии.

Её отец когда-то говорил:

если механизм начинает жить собственной волей, не ломай его силой – сначала найди, где у него шов между инерцией и командой.

Элара нашла.

Не глазами – ладонью.

На третьем компенсаторе импульс приходил чуть позже, чем на соседних, но автоматика усредняла задержку как допустимую. В реальности это означало, что система сама подталкивала паразитную волну в резонанс.

– У вас деградация отклика на третьем сервоблоке правой ветви! – крикнула она в канал. – Не электрическая – механическая. Что там стоит? Шарико-винтовая или планетарка?

Ответили не сразу.

– Планетарный редуктор с керамической кассетой.

– Люфт на солнечной шестерне или терморасширение корпуса. Он не успевает брать момент!

– По телеметрии узел штатный.

– По телеметрии я тоже сегодня прекрасно выспалась.

Она сорвала защитную скобу со второго органа управления и дала компенсатору асимметричный упреждающий импульс. Это было грязное решение, не по учебнику. Зато по железу.

Кольцо вздрогнуло так, что из верхнего лотка посыпалась пыль.

Паразитный пик прыгнул вверх.

На один страшный миг Элара решила, что убила узел собственными руками.

Потом пик сорвался вниз.

Гул изменился.

Противный стеклянный звон исчез.

Осталась тяжёлая, рабочая вибрация большой машины, которой снова дали правильный ритм.

– Рост колебаний остановлен! – донеслось с пульта. – Фаза стабилизируется… удержание… удержание…

Элара не отпустила рукоять.

Рано. Всегда рано, когда система вдруг начинает казаться послушной.

Она держала контур ещё тридцать секунд, пока остаточная раскачка не сошла ниже опасной полки. Только тогда медленно, миллиметр за миллиметром, перевела фазовращатель в поддерживающее положение и заблокировала механику стопорным сектором.

Тишина не наступила.

На таких объектах тишины не бывает.

Но машина перестала петь.

В эфире кто-то выдохнул так громко, что микрофон хрустнул перегрузкой.

Потом заговорил тот самый старший голос:

– Всем постам, режим фиксации. Раскрутку остановить. Полный техосмотр правой ветви. Вокс… – короткая пауза. – Почему вы до дрейфа увидели проблему?

Элара вытерла ладонь о рабочие брюки. Только сейчас заметила, что пальцы дрожат.

– Не увидела. Услышала.

– Уточните.

Она подняла взгляд на кольцо. Огромная конструкция медленно сходила с режима, сбрасывая импульс в тормозные контуры. Магнитная подвеска шептала низким электрическим свистом. По сегментам пробегали полосы теплового сброса.

– У вас правый вторичный начал давать высокочастотную подложку раньше, чем это вылезло в спектре, – сказала она. – На живой ферме это слышно. Плюс несущая стойка ловила лишний отклик. Полуавтономный согласователь гнался за средней моделью и не видел, что один механический узел уже ушёл в реальное запаздывание.

– Другими словами, вы не доверились автоматике.

– Другими словами, я работала с машиной, а не с её самоописанием.

На галерею поднялись двое техников из группы коррекции – с тяжёлыми кейсами, ручными сканерами и видом людей, которые одновременно злы и благодарны. За ними шёл невысокий мужчина лет шестидесяти в серой куртке без знаков различия. Только нашивка допуска на груди была чёрной, не синей и не зелёной. Чёрные носили те, кто подписывал вещи, способные изменить историю или похоронить карьеру тысяч людей.

Он остановился возле открытого сервошкафа, посмотрел на сорванную пломбу, на выведенный из контура модуль согласования, потом на Элару.

– Доктор Вокс, – сказал он. – Вы понимаете, что только что нарушили прямой протокол безопасности?

– Да.

– И всё равно это сделали.

– Да.

– Почему?

Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, задающего странный вопрос рядом с дымящимся трансформатором.

– Потому что протокол безопасности чуть не убил стенд.

Мужчина выдержал её взгляд.

На лице не дрогнуло ничего.

– Ваше обоснование?

Элара кивнула на фазовращатель.

– Полуавтономный модуль пытался удержать номинальную модель поведения кольца. А кольцо уже было не номинальным. У вас либо термодеформация корпуса сервокассеты, либо микролюфт в редукторной группе третьего компенсатора. В цифровом профиле это выглядит как допустимый шум. В реальности это накопление энергии в неправильной точке системы. Ещё полминуты – и вы получили бы полноценную паразитную раскачку с перегрузкой подвески.

Один из техников уже лез в открытый узел с эндоскопом. Через несколько секунд снизу донеслось:

– Есть подтверждение! Третий компенсатор, правая ветвь! Корпус кассеты ушёл на семьдесят микрон, зубчатая пара берёт момент с запаздыванием!

Элара не позволила себе улыбнуться.

Никогда не улыбайся рядом с чужим страхом, даже если он доказал твою правоту.

Мужчина в серой куртке медленно кивнул.

– Значит, вы предпочли собственную оценку штатной процедуре.

– Я предпочла живую механику бумаге.

– Опасная привычка.

– Полезная, если не хочешь, чтобы бумага потом лежала на могилах.

Техники замолчали. Даже шум комплекса будто на секунду отступил.

Мужчина смотрел на неё долго.

Не обиженно.

Не враждебно.

С интересом, которого она не любила.

– Меня зовут Арден Сейл, – сказал он наконец. – Наблюдательный совет проекта “Портал”.

– И?

– И мне сказали, что вы лучший системный реверс-аналитик в Ковчеге-9. Теперь я вижу, что мне солгали.

Элара прищурилась.

– В какую сторону?

– Вы не лучший аналитик. Вы оператор, который ещё помнит, что машины врут не цифрами, а тишиной перед цифрами.

Он перевёл взгляд на открытый шкаф.

– Опломбируйте нарушение как санкционированное вмешательство, – бросил он техникам. – В журнал внесите прямую ответственность на меня.

Один из техников ошеломлённо поднял голову:

– Но, господин Сейл, комиссия…

– Я сказал – на меня.

Техник быстро кивнул и исчез в работе.

Элара закрыла сервошкаф не сразу. Сначала вручную вернула байпасный рычаг в нейтраль, убедилась, что механический стопор сел правильно, и только потом защёлкнула крышку. Такие вещи не доверяют чужой спешке.

Когда она выпрямилась, Сейл всё ещё стоял рядом.

– Вы знаете, что именно мы здесь строим? – спросил он.

Элара бросила взгляд вниз, на кольца.

– Гигантскую машину, которая даст комитетам новую причину спорить.

Сейл не улыбнулся, но в уголке рта появилась тень одобрения.

– Мы строим первый за шестьдесят лет контур перехода, который не принадлежит старым сетям. Первый, где у человека останется право последнего решения. Если он заработает, у Земли появится шанс. Если нет – мы ещё пару десятилетий будем доедать собственные склады и рассказывать детям, что когда-то были цивилизацией.

– Вы красиво говорите для чиновника.

– Я инженер, доктор Вокс. Чиновники просто используют мои провалы как язык.

Он сделал паузу.

– Сегодня вы доказали, что годитесь не только слушать машины, но и спорить с ними. В ближайшие двое суток у вас будет вызов на закрытый брифинг. До тех пор – никому ни слова о конфигурации стенда, реальных отклонениях и решении по ручной коррекции.

– Уже начинается секретность?

– Она не начинается, – сказал Сейл. – Она просто перестаёт притворяться временной.

Он ушёл по галерее, оставив за собой запах сухой ткани, металла и чужой власти.

Элара осталась у перил.

Внизу Портал остывал. Магнитные опоры поочерёдно снимали нагрузку. Криоконтуры сбрасывали тепло через вторичные петли. На сервисных экранах уже ползли новые графики, другие люди уже переписывали причины, допуски, ответственность, чтобы следующий прогон выглядел чуть более безопасным, чем был на самом деле.

Она посмотрела на правую ветвь вторичного кольца.

Семьдесят микрон.

Столько хватило, чтобы проект стоимостью в полконтинента едва не превратился в груду искорёженного металла и торжественную речь на панихиде.

Мир после Катастрофы любил говорить о великих ошибках.

О неограниченных ИИ.

О потере человеческого контроля.

О цивилизационной слепоте.

Но на практике конец света часто начинался не с философии.

Он начинался с люфта.

С опоздавшего сервоблока.

С узла, который по паспорту был исправен, а в реальности уже спорил с системой.

Элара прислонила ладонь к холодному перилу и прислушалась.

Ковчег-9 снова дышал ровно.

Но в глубине комплекса, под слоем бетона, кабелей, экранов и регламентов, лежала машина, которая собиралась разорвать расстояние между мирами. И сейчас, после этого почти-отказа, она вдруг почувствовала не страх даже, а ясность.

Не Портал был здесь самым опасным.

Самым опасным было то, что рано или поздно кто-нибудь обязательно скажет:

раз система так сложна, человеку пора перестать ей мешать.

Браслет на её запястье мигнул.

**ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ. ПРИОРИТЕТ: ЗАКРЫТЫЙ.**

**ОТПРАВИТЕЛЬ: ЛИРА ТОРН.**

**ТЕМА: ДОПУСК НА БРИФИНГ / СОСТАВ ЭКСПЕДИЦИИ.**

Элара открыла сообщение.

Текст был коротким:

**Вы нужны проекту не как техник.**

**Вы нужны ему как человек, который умеет сказать машине “нет”.**

**Я жду вас в 19:00. Не опаздывайте.**

Ни подписи. Ни приветствия. Ни объяснений.

Только координаты закрытого сектора и метка допуска уровня, к которому у неё не было причин иметь доступ.

Элара перечитала сообщение ещё раз, потом перевела взгляд на кольца внизу.

Где-то в их неподвижной геометрии уже прятался путь к другому миру.

Или к чужой ловушке.

Или к новой версии старой ошибки.

Она ещё не знала, что через несколько дней сама поведёт эту машину к первому прыжку.

Не знала про мир под искусственным небом.

Не знала про руины, роботов, Суверена и голос, который однажды попытается объяснить ей, почему её родители погибли не из-за холодной логики, а из-за её недостатка.

Пока она знала только одно:

Портал чуть не сорвался на холодном прогоне.

И вместо того, чтобы испугаться, кто-то наверху решил повысить ставки.

Элара убрала сообщение, запечатала сервошкаф новой пломбой и пошла к выходу с галереи.

За её спиной огромная машина медленно остывала, как зверь, которого только что удержали на цепи – и который уже запомнил вкус усилия.

Глава 2. Мир, который выжил

К 19:00 Ковчег-9 успел снова стать образцом дисциплины.

Следы аварийной суеты исчезли почти полностью. Открытый днём сервошкаф уже закрыли новой пломбой, повреждённый компенсатор сняли, отправили в дефектовочный бокс, а в журнале испытаний опасный эпизод превратился в сдержанную строку: **локальное отклонение динамики правой ветви, стабилизировано ручной коррекцией**.

Так системы и выживают – не только за счёт металла и расчёта, но и за счёт языка, умеющего спрятать страх в формулировке.

Элара шла по северному переходу административного сектора, читая этот язык на каждой стене.

Ковчег-9 был построен уже после Катастрофы, и потому в его архитектуре не было ни одной лишней линии. Никакого стекла, за которым удобно фотографироваться. Никаких парящих атриумов, декоративных водяных завес и световых инсталляций, которыми в прошлом веке любили прикрывать плохо продуманные узлы обслуживания. Только несущие фермы, герметичные двери, кабельные тоннели, съёмные панели, маркировка потоков и цветовые коды допуска.

Красный – силовые.

Синий – термоконтуры.

Белый – люди.

Чёрный – решения, которые не обсуждают в коридоре.

Именно к чёрному сектору она сейчас и шла.

На входе в административный блок её остановил не турникет, а человек в серой форме охраны. Настоящий человек, не сканирующая арка, не поведенческий алгоритм, не система оценки микромимики. Он проверил метку на её браслете, попросил назвать кодовую фразу допуска, затем сверил лицо с локальной базой – локальной, физически замкнутой, без выхода в общую сеть.

После Катастрофы человечество научилось бояться не только больших машин, но и удобства.

– Проходите, доктор Вокс, – сказал охранник. – Зал “Сармат”, уровень минус два.

– Так низко? – спросила она.

– Всё интересное всегда внизу.

Он сказал это без улыбки, и потому фраза прозвучала почти как технический комментарий.

Лифт шёл медленно. Не потому, что не мог быстрее – просто здесь предпочитали механическую надёжность комфорту. В шахте слышалась работа зубчатой рейки аварийного улавливателя, а в полу чувствовалась лёгкая вибрация от приводного блока. Если основная тяга умрёт, кабина не полетит камнем вниз; тормозные кулаки вгрызутся в направляющие и оставят на металле глубокие борозды, но люди останутся живы. Это и был мир после Катастрофы: некрасивый, тяжёлый, шумный – и упрямо ориентированный на выживание.

Двери открылись в короткий коридор с матовыми стенами. В конце – гермодверь, широкая, как шлюзовая переборка. Над ней не было названия зала, только глухая табличка:

**СЕКТОР С-12 / ДОСТУП ПО ИМЕННОМУ ВЫЗОВУ**

Она приложила браслет.

Замки внутри двери провернулись один за другим.

Не электрический писк доступа, а честный механический труд массивных ригелей.

Зал “Сармат” оказался не залом, а чем-то средним между кризисной комнатой, амфитеатром и инженерным командным центром. Овальный стол полукольцом, три яруса спускающихся к центральной проекционной яме мест, стены, утыканные экранами, и внизу – голографическая модель Земли, повисшая над чёрным столбом проектора. Не синий шарик из старых иллюстраций, а усталое, исчерченное сетью контуров тело планеты.

На севере континента мигали белые точки техноблоков.

Широкие зоны между ними были серыми.

Некоторые области подсвечивались янтарным – нестабильное восстановление.

Чёрным были отмечены территории необратимого выпадения инфраструктуры.

Элара остановилась на верхнем ярусе.

Мир, который выжил, выглядел не победителем.

Он выглядел пациентом, который пока не умер только потому, что научился жить на резервном питании.

В зале уже сидели человек десять. Большинство – в гражданских куртках с метками комитетов, промышленных консорциумов и восстановительных управлений. Двое – в тёмной форме с закрытыми нашивками; военные или, что хуже, ведомства, которые не любят называться военными. Арден Сейл стоял у центрального стола и разговаривал с женщиной, которую Элара узнала сразу, хотя видела прежде только на редких внутренних сводках.

Лира Торн.

На экранах её обычно показывали на фоне руин, стройплощадок или карт распределения ресурсов. Лицо человека, который привык продавать трудные решения как единственно возможные. Вживую она оказалась моложе, чем казалась в трансляциях, и опаснее. Не красотой – точностью. В ней не было ни одного лишнего движения. Даже когда она просто слушала Сейла, казалось, что внутри неё идёт постоянный расчёт с несколькими ветвями развития событий.

Она первой заметила Элару.

– Доктор Вокс, – сказала Лира, словно продолжая разговор, который уже когда-то начинался. – Вы пришли.

– Вы писали так, будто у меня был выбор.

– Выбор есть всегда. Вопрос только в том, сколько он стоит.

Некоторые в зале повернулись к ней. Элара почувствовала на себе быстрые, оценивающие взгляды. Не как на инженера, спасшего стенд. Как на переменную, которую только что внесли в уравнение.

Сейл жестом предложил ей сесть. Место оказалось не в конце ряда наблюдателей, а на внутреннем полукруге, рядом с теми, кто задаёт вопросы, а не ждёт разрешения их задавать.

Плохой знак.

Когда дверь закрылась, звук ригелей прошёл по залу как окончательная точка. Лира осталась стоять. Свет слегка потускнел, и голографическая Земля стала ярче.

– Начнём без преамбулы, – сказала она. – Все присутствующие знают официальный контур проекта “Портал”. Сегодня вы получите неофициальный. Запись отключена. Внешняя синхронизация отсутствует. Всё, что будет сказано в этом зале, останется здесь до отдельного решения Совета Суверенитета.

Слово “суверенитет” прозвучало не как лозунг, а как технический термин.

Как предельная нагрузка на конструкцию.

Лира коснулась проекционной панели. Земля приблизилась. На её поверхности вспыхнули десятки точек – города, узлы производства, орбитальные лифты, агрокластеры, восстановительные зоны.

– Человечество выжило, – сказала она. – Но давайте не путать выживание с победой.

На экране рядом с моделью планеты поползли цифры.

Энергетический баланс.

Ресурсный дефицит.

Коэффициент утраты инфраструктуры по регионам.

Темпы деградации старых орбитальных платформ.

Снижение плодородия синтетических почв.

Износ глубоких водных опреснителей.

Процент населения, живущего на рационе нормированного распределения.

Цифры были сухими. Именно поэтому – страшными.

– У нас есть локальные успехи, – продолжала Лира. – Есть восстановленные техноблоки. Есть производственные коридоры. Есть города, где дети не помнят, что такое чёрный энергопаёк. Но на уровне вида мы всё ещё проигрываем арифметике. Мы проедаем ремонтоёмкий мир, который не умеем полностью воспроизводить. Мы восстанавливаем сложные системы медленнее, чем они стареют.

На карте Земли несколько белых зон погасли янтарным.

– Это прогноз? – спросил кто-то слева.

– Нет, – ответила Лира. – Это уже текущий месяц.

По залу прошёл лёгкий шум. Элара смотрела на модель планеты и чувствовала знакомое раздражение. Не на цифры. На то, как ими пользуются. Цифры были правдой. Но правду слишком часто вытаскивали на свет не ради понимания, а ради разрешения на следующий опасный шаг.

Сейл словно прочитал её мысль.

– Доктор Вокс, вам что-то не нравится?

– Нравится, – сказала она. – Красивая анимация вымирания.

Несколько человек дёрнулись. Лира – нет.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда без анимации.

Изображение сменилось. Теперь на экране были не графики, а кадры.

Северный агропояс, где комбайны старого поколения стоят в рядах как мёртвые животные – не хватает сплавов для замены режущих секций.

Прибрежный город, где половина волнолома собрана из секций, напечатанных на разных фабрикаторах с разным допуском, и потому вся конструкция живёт на пределе усталости материала.

Орбитальная верфь, которую больше не чинят – только снимают с неё оставшиеся пригодные узлы.

Шахта редкоземельных элементов, законсервированная после того, как отказала автоматика глубинного водоотвода, а новый ручной контур оказался слишком дорогим.

– Мы больше не цивилизация изобилия, – сказала Лира. – Мы цивилизация обслуживания. Всё, что мы делаем, – это удерживаем критические контуры от распада.

– И при этом вы строите машину стоимостью в две орбитальные программы, – заметил седой мужчина с нашивкой Евразийского восстановительного союза. – Сложную до неприличия, энергетически прожорливую и технологически рискованную. Проект, который, если мы говорим честно, сам по себе выглядит как возвращение к докатастрофной мании контроля.

– Нет, – ответила Лира. – Это не возвращение. Это альтернатива смерти.

Она сменила проекцию снова.

Теперь в центре зала зависла модель Портала.

Не художественная визуализация для инвесторов, а техническая: разрезы, кольца, подвески, сверхпроводящие контуры, узлы плазменной подпитки, поля фазовой фиксации, аварийные маховики, механические размыкатели, физически отделённые цепи управления.

В зале сразу стало тише.

Даже люди, которые не понимали схемы, понимали масштаб замысла.

– Официально, – сказала Лира, – Портал – это программа дальнего доступа к ресурсным и колонизационным зонам за пределами существующих орбитальных маршрутов. Неофициально – это попытка разорвать геометрию тупика.

Она увеличила один из узлов.

Элара машинально отметила: проекция честная, без упрощений. Видно даже резервные аналоговые ветви и ручные секционные отсекатели.

– После Катастрофы нам запрещали три вещи, – продолжила Лира. – Полную автономию, непрозрачные вычислительные ядра и системы, чьё решение нельзя физически остановить человеком. Портал не нарушает ни одного из этих запретов. Именно поэтому он существует.

– Пока, – бросил один из людей в форме.

– Пока, – согласилась Лира. – Если мы позволим страху снова переписать инженерную необходимость.

Она перевела взгляд на Элару.

– Сегодня на холодном прогоне одна из ветвей показала, что даже наши самые осторожные системы стремятся вернуться к старой привычке: подменять реальность моделью. Если бы доктор Вокс доверилась полуавтономному согласователю, мы получили бы срыв стенда.

Сразу несколько взглядов повернулись к Эларе.

Вот зачем её посадили так близко.

Не похвала.

Демонстрация.

– Вы используете частный эпизод как политический аргумент, – сказал седой мужчина.

– Я использую факты, – ответила Лира. – Нам нужен Портал. Но нам также нужен новый класс специалистов – тех, кто умеет удерживать сложную систему под человеческим приоритетом. Не операторов кнопок. Не поклонников алгоритмов. Людей, для которых ручной контур – не оскорбление технологии, а её моральный фундамент.

Элара поймала себя на том, что ей хочется возразить. Именно поэтому промолчала.

Пусть сначала дойдут до сути.

– Суть, – словно отвечая её мысли, сказала Лира, – проста. Земля заканчивается быстрее, чем мы готовы признать. Внешняя экспансия традиционными средствами слишком медленна. Орбитальные маршруты требуют ресурса, которого у нас нет. Криоколонии – слишком длинная ставка. Портал даёт нам шанс обойти обе проблемы.

– Если он работает, – сказал кто-то.

– Если работает, – повторила Лира. – И если на другой стороне есть то, что оправдает риск.

На голограмме возникла новая проекция.

Не Земля.

Не Портал.

А набор странных картин: гравитационные аномалии, фрагменты старых радиошумов, нелепо устойчивые корреляции в глубоком космосе, спектральные совпадения, которые выглядели слишком точными для природных явлений.

Элара чуть подалась вперёд.

– Что это? – спросила она.

Ответил Сейл:

– То, что осталось от проекта, который официально никогда не существовал.

Лира кивнула, позволяя ему говорить.

Сейл вышел в центр проекционной ямы. Под его шагами Земля погасла, уступив место сложной сетке данных.

– За десять лет до Катастрофы несколько независимых обсерваторий зафиксировали повторяющиеся топологические возмущения на дальних расстояниях. Тогда их списали на ошибки синхронизации и шумы квантовых маяков. После Катастрофы к старым архивам почти никто не возвращался – не до того было. Мы вернулись.

Он провёл рукой по воздуху, и данные сложились в более понятную форму: точки, линии, интервалы повторения.

– Это не шум, – сказал Сейл. – Это структура.

– Искусственная? – спросил кто-то.

– Вероятность природного происхождения ниже одной десятимиллионной.

В зале снова наступила тишина.

Элара смотрела на сетку и чувствовала, как внутри медленно поднимается холодное, почти болезненное любопытство. Структура действительно была. Не красивая. Не симметричная для глаза. Но с инженерной логикой: повторяемость, адресность, допуски, будто кто-то когда-то решал задачу транспортной связности в масштабе, который человеку пока не по плечу.

– Вы хотите сказать, – произнесла она, – что Портал не просто экспериментальная технология. Вы строите ключ к чужой двери.

Лира посмотрела прямо на неё.

– Я хочу сказать, доктор Вокс, что мы, возможно, не первые, кто решил задачу мгновенного перехода.

Эта мысль повисла в зале тяжелее любой паники.

Старые страхи человечества были понятны: ИИ, потеря контроля, технологическая гордыня. Но здесь открывалась новая пропасть – возможность, что где-то уже существовала система сложнее человеческой, старше человеческой и, возможно, всё ещё действующая.

– Почему это не вынесено на общий уровень? – резко спросил представитель восстановительного союза.

– Потому что общество, которое едва пережило войну с собственными системами, плохо отреагирует на новость, что мы собираемся активировать интерфейс неизвестного происхождения, – ответила Лира. – И потому что, если это утечёт раньше времени, Портал либо закроют политически, либо украдут организационно.

Один из тёмных форменных заговорил впервые:

– То ест�� вы признаёте наличие силового риска?

– Я признаю наличие любого риска, который сопровождает вымирающий вид, пытающийся не вымереть, – сказала Лира.

Элара почти невольно хмыкнула.

Лира повернулась к ней.

– У вас возражение?

– У меня уточнение. Вы всё время говорите “мы”. Кто именно?

Мгновение тишины.

Хороший вопрос никогда не нравится залу, который привык к заранее размеченному сценарию.

Ответила не Лира, а Сейл:

– Формально – консорциум из восстановительных управлений, инженерных блоков и Совета Суверенитета. Неформально – все, у кого ещё хватает воображения считать, что человечество должно жить дольше собственного страха.

– И военные? – спросила Элара.

Лира не моргнула.

– Военные – это часть человечества, к сожалению. Иногда полезная.

Ответ вызвал нервный смешок у нескольких человек. У людей в форме – нет.

Элара скрестила руки.

– Вы хотите найти ресурсный мир?

– В идеале – да, – ответила Лира. – Пригодную среду, новые материалы, энергетические решения, возможно – пути расширения колонизационной сети.

– А если на той стороне не ресурс? – спросила Элара. – А система?

– Тогда нам тем более нужны люди, которые умеют говорить системе “нет”.

Лира произнесла это почти теми же словами, что написала ей в сообщении. Значит, фраза была не импровизацией. Она знала, на какие кнопки жать.

И всё же что-то в Эларе откликнулось. Не на лесть – на вызов.

Мир на проекции тем временем сменился снова. Земля вернулась, но теперь на неё легли траектории возможного будущего. Несколько ветвей – красные, жёлтые, белые.

Красные уходили вниз.

Жёлтые держались на плато дефицита.

Белые открывались только при условии появления внешнего источника ресурсов и технологического скачка.

– Мы стоим не перед вопросом “опасно ли это”, – сказала Лира, обводя взглядом зал. – Мы стоим перед вопросом “какой риск мы готовы выбрать”. Остаться здесь и медленно деградировать – тоже риск. Только растянутый во времени и потому социально более комфортный. Но у комфорта плохая репутация, когда он ведёт к кладбищу вида.

– Это всё ещё звучит как политическая речь, – сказал седой представитель союза.

– Нет, – тихо произнесла Элара, сама не ожидая, что заговорит. – Это звучит как расчёт на пределе прочности.

Все посмотрели на неё снова.

Она не любила, когда так происходило.

– Если конструкция перегружена, – сказала она, глядя не на людей, а на белые траектории на проекции, – у вас редко бывает хороший вариант. Обычно есть три плохих: снять нагрузку, усилить узел или рискнуть всем, пока не треснуло. Вопрос не в том, нравится ли нам Портал. Вопрос в том, есть ли у Земли ещё запас пластичности, чтобы тянуть без него.

Сейл сложил руки за спиной.

Лира смотрела на неё внимательно, почти без выражения.

– И каков ваш ответ? – спросила она.

Элара задержалась на секунду.

Перед глазами почему-то вспыхнул тот старый люк, красный свет, сухая строка **СЕГМЕНТ СТАБИЛИЗИРОВАН**. Машина, которая решила, что для общего баланса часть людей можно вычесть.

– Мой ответ, – сказала она, – в том, что сложные системы всегда обещают выигрыш в масштабе. А потом выставляют счёт поштучно. Поэтому если вы хотите открыть Портал, то делайте это с людьми, которые понимают цену каждой автоматической “оптимизации”.

– Именно поэтому вы здесь, – сказала Лира.

Она отключила проекцию траекторий, и Земля снова повисла над залом – маленькая, упрямая, потрёпанная и всё ещё живая.

– Через сорок восемь часов мы проводим расширенный допусковый отбор в состав первой экспедиционной группы. Не формальный. Реальный. Те, кто войдут в неё, будут не наблюдателями испытания, а людьми, которые первыми пройдут через рабочий контур, если запуск состоится.

По залу прокатилось едва заметное движение. Некоторые выпрямились. Некоторые, наоборот, осели глубже в кресла. Даже среди тех, кто знал, на что подписывается, прозвучавшее вслух “первыми пройдут” меняло всё.

– Состав не утверждён? – спросила Элара.

– Частично, – сказала Лира. – Но я предпочитаю проверять людей в реальных условиях, а не по досье.

– Вы называете это отбором, – заметила Элара. – А звучит как испытание с недостаточной статистикой.

– Зато очень хорошей мотивацией.

Сейл шагнул вперёд.

– На сегодня достаточно. Материалы на личные носители не выдаются. Каждый из вас получит закрытую версию допуска, маршрут и перечень ограничений. Нарушение режима – уголовная статья уровня стратегической диверсии. Вопросы?

Элара подняла руку первой.

– Один.

Сейл кивнул.

– Если вы настолько уверены в риске вымирания, почему до сих пор не объявили планетарную мобилизацию под Портал? Почему тайный консорциум, а не открытая программа?

Лира ответила без паузы:

– Потому что человечество после Катастрофы научилось ненавидеть всё, что похоже на слишком большую машину. И потому что любая открытая программа немедленно станет полем борьбы фракций: одни захотят закрыть её из страха, другие – захватить из жадности, третьи – превратить в оружие. Тайна – это не добродетель. Это просто временный способ довести прототип до первого честного испытания.

Она чуть наклонила голову.

– Вас это не устраивает?

– Меня это настораживает.

– Хорошо, – сказала Лира. – Мне нужны не согласные. Мне нужны настороженные.

Совещание закончилось почти сразу после этого. Люди начали подниматься, говорить тише, чем прежде, обмениваться сдержанными взглядами. Охрана у двери уже ждала, чтобы проводить каждого по своему маршруту, не давая даже случайно задержаться в коридоре с чужим собеседником.

Элара не спешила вставать.

Земля в центре зала медленно вращалась, пока система не стала гасить проектор. На секунду контуры континентов поплыли, и белые точки городов дрогнули, как будто вся планета была не сферой, а хрупкой сборкой, которую кто-то держит на весу слишком уставшими руками.

– Вы не верите нам, – сказала Лира, подходя к ней уже без свидетелей.

Это был не вопрос.

– Я верю данным, – ответила Элара. – Людям – реже.

– Разумно.

– И всё же вы хотите, чтобы я вошла в экспедицию.

– Да.

– Почему именно я?

Лира на секунду задумалась. Не для красоты – подбирая точную формулировку.

– Потому что вы достаточно умны, чтобы понимать масштаб риска. И достаточно упрямы, чтобы сорвать протокол, если машина начнёт врать. Такие люди плохо управляемы. Но в первых проходах они незаменимы.

– Вы умеете делать комплименты как вербовщик.

– А вы принимаете их как человек, который всё равно уже согласился.

Элара встала.

– Я ещё ничего не сказала.

– Нет, – согласилась Лира. – Но вы остались после главного вопроса. Те, кто собираются отказаться, обычно уходят раньше.

На мгновение они оказались почти вплотную друг к другу – две женщины, привыкшие не уступать решение внешней силе, но по разным причинам. Элара почувствовала от Лиры не духи, не косметику – холодный запах бумаги, пластика, долгой работы и плохого сна. Запах человека, который слишком давно живёт внутри кризисных контуров.

– Кого ещё вы уже выбрали? – спросила Элара.

На этот раз Лира позволила себе лёгкую улыбку.

– Увидите на отборе.

– То есть меня пока тестируют вслепую.

– Разумеется.

– Ненавижу такие методы.

– Именно поэтому они работают.

Лира развернулась и пошла к нижнему выходу зала, оставив последнее слово за собой с такой привычной точностью, будто закрывала гермоклапан. Сейл у дверей кивнул Эларе на прощание – коротко, почти уважительно.

Когда Элара вышла в коридор, Ковчег-9 показался ей ещё глубже, чем днём.

По техническим стволам шёл вечерний перерасчёт нагрузок. Где-то переключались подстанции. По потолку пробегали полосы сервисного света. В дальнем секторе глухо стукнул тяжёлый лифт. Всё работало. Всё держалось. Весь этот мир выжил не потому, что стал проще, а потому, что научился каждую сложность заворачивать в ограничения, предохранители и право человека дёрнуть рубильник.

И всё равно этого было мало.

Она шла к жилому модулю и видела следы эпохи, о которой на совещании говорили цифрами.

На стыке двух коридоров стоял ремонтный узел с табличкой **ВРЕМЕННОЕ РЕШЕНИЕ / 11 ЛЕТ**.

На складском проходе заменили секцию пола сплавом другого цвета – родной материал больше не выпускали.

На стене возле столовой висел старый плакат с перечёркнутым силуэтом нейросетевого ядра и надписью: **НИ ОДНО РЕШЕНИЕ БЕЗ ЧЕЛОВЕКА**.

Мир выжил.

Но выживание было похоже на бесконечный ремонт без возможности выключить питание.

У входа в жилой сектор она остановилась у смотрового окна, за которым открывался технологический колодец комплекса. Глубоко внизу, через несколько уровней фермы и кабельные трассы, мерцал сервисный свет Портала.

Даже в покое он выглядел как что-то недозволенное. Слишком большое. Слишком смелое. Слишком похожее на попытку снова убедить вселенную, что человек имеет право не только чинить уцелевшее, но и открывать новое.

Браслет снова мигнул.

**ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОПУСКУ.**

**ЯВКА: 07:30.**

**СЕКТОР ПОЛЕВОЙ ОЦЕНКИ.**

**ФОРМА: РАБОЧАЯ.**

**ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: БУДЕТ НЕЛЮБЕЗНО.**

Элара невольно усмехнулась.

Это уже пахло не политикой, а живыми людьми.

Где-то впереди был отбор. Команда. Полевая проверка. Те самые “незаменимые” специалисты, которых Лира собирала для первого прохода. Люди, с которыми ей, возможно, придётся войти в машину сложнее всего, что строило человечество после конца света.

Она ещё не знала их имён.

Но уже чувствовала, что Портал меняет не только технику. Он стягивает вокруг себя всех, кто готов рискнуть будущим, потому что настоящее стало слишком тесным.

Элара коснулась ладонью холодного стекла, за которым в недрах Ковчега-9 лежали тёмные кольца.

– Не ври мне, – тихо сказала она машине внизу.

Портал, разумеется, не ответил.

Пока.

Глава 3. Команда перехода

Утро в секторе полевой оценки началось со звука, который никого не пытался обмануть.

Не мягкий сигнал подъёма. Не вежливый голос системы.

Короткий, резкий удар сирены промышленного образца – такой включают там, где человек должен проснуться не комфортно, а немедленно.

Элара открыла глаза ещё до второго импульса.

Жилой модуль Ковчега-9 был собран по логике подводной лодки и тюремной камеры, достигших компромисса. Узкая койка с ремнями фиксации на случай сейсмосдвига, складной стол, ящик для инструмента, стеновая панель с локальным интерфейсом, умывальный блок, световая полоса под потолком. Всё рассчитано на ремонтопригодность, а не на уют.

На экране уже мигало сообщение:

**ПОЛЕВАЯ ОЦЕНКА. СБОР ЧЕРЕЗ 17 МИНУТ.**

**СЕКТОР F-4 / ТРАНСПОРТНЫЙ КОЛОДЕЦ.**

**ЗАДЕРЖКА БУДЕТ РАССМОТРЕНА КАК ФОРМА САМООТСЕВА.**

Элара села, провела пальцами по лицу и несколько секунд просто слушала Ковчег-9. Утренний контур работал плотнее ночного: в стенах шёл повышенный ток, вентиляция меняла режим, где-то далеко перекладывали нагрузку на грузовые лифты. Комплекс просыпался как огромный станок перед первой сменой.

Она оделась в рабочую форму – серый комбинезон с усиленными коленями, интегрированными карманами под инструмент и гибкими вставками на локтях. Не парадная экипировка проекта, а то, в чём удобно лазать в сервоколодцы, лежать на холодной ферме и пачкать руки о реальную машину.

Хороший знак.

Люди, которые начинают с красивой формы, обычно плохо заканчивают.

Сектор F-4 находился на другом конце комплекса, у транспортного колодца, через который в Ковчег-9 перегоняли крупногабаритные узлы, мобильные платформы и внешнюю технику. По пути Элара увидела, что проект “Портал” уже влияет на весь объект. В служебных коридорах стало больше охраны. На перекрёстках появились временные посты с ручной проверкой. Несколько боковых проходов опломбировали. В одном месте прямо в коридоре стояла раскрытая рама портативного масс-сканера – старого, тяжёлого, зато гарантированно тупого и потому безопасного: он не “интерпретировал” угрозу, а только честно взвешивал и просвечивал.

У входа в сектор F-4 столпилась небольшая группа людей. Не толпа кандидатов – уже отобранные. Это было видно сразу. Каждый стоял чуть отдельно, будто вокруг него уже существовал собственный рабочий радиус.

Лира обещала не любезный день.

Лира, как выяснилось, не врала.

Первым Элара заметила человека, который спорил с погрузочной платформой.

Не в смысле ругался на неё.

Вёл с ней содержательный технический спор.

Высокий мужчина в тёмной лётной куртке, не по уставу расстёгнутой на шее, стоял у края транспортной шахты и смотрел, как автоматизированная грузовая тележка пытается уложить контейнер в ложемент посадочного модуля. Тележка работала аккуратно, но слишком осторожно: груз был смещён по центру масс, а алгоритм безопасного размещения не хотел принимать допуск, пока не выровняет всё идеально.

– Ты не выровняешь его идеально, – говорил мужчина машине. – У тебя правый амортизатор просел на четыре миллиметра, а ложемент уже ушёл по диагонали. Ставь через угол и бей моментом по задней опоре.

Тележка, разумеется, его не слушала.

Мужчина поднял взгляд, заметил Элару и усмехнулся так, будто они уже были знакомы лет десять и успели друг другу надоесть.

– Новенькая? – спросил он.

– Если вы называете так людей, которые не разговаривают с погрузчиками.

– Я не разговариваю. Я даю шанс технике признать очевидное.

Он шагнул к панели ручного доступа, ткнул в неё костяшкой пальца, дождался отказа, после чего без особых церемоний откинул сервисную крышку и перевёл тележку в полуручной режим.

– Этого делать нельзя, – автоматически сказала дежурная система.

– Правильно, – кивнул он. – Поэтому это сделаю я.

Тележка коротко пискнула, перешла под ручной контур. Мужчина взял два рычага с обратной силовой связью, дал платформе лёгкий ход вперёд, затем короткий импульс на разворот задней тележки, и контейнер действительно сел в ложемент через угол – грубо, быстро и идеально в пределах реального допуска.

Он заблокировал платформу и повернулся к Эларе.

– Райдер Кейн, – сказал он. – Пилот. По документам – транспортный оператор глубокого радиуса. По факту – человек, которого зовут, когда автоматике уже объяснили всё вежливо.

– Элара Вокс.

Он скользнул взглядом по её браслету допуска.

Что-то в его лице дрогнуло – не узнавание, скорее быстрая внутренняя отметка.

– А, – сказал он. – Это вы вчера не дали кольцам разнести стенд.

– А вы, похоже, не даёте технике развалить даже погрузку.

– В моём деле погрузка – это половина посадки, – сказал Райдер. – А посадка – это половина шанса умереть не глупо.

Он говорил легко, почти лениво, но в движениях чувствовалась та особая точность, которая бывает у людей, слишком долго живших рядом с аварийными режимами. Даже когда он стоял расслабленно, центр тяжести у него был собран, будто тело всегда держало небольшой запас на удар, рывок или необходимость мгновенно сменить решение.

Человек, который не доверяет плавным сценариям.

Элара это понимала.

С другого конца площадки раздался короткий смех.

– Слушать Кейна до завтрака – прямое нарушение биобаланса, – сказал кто-то. – Уровень цинизма поднимает кислотность среды.

Говоривший сидел прямо на контейнере с маркировкой **ПОЛЕВАЯ БИОЗАЩИТА / КЛАСС 3**, как будто правила хранения лично его не касались. Худощавый, светловолосый, с лёгкой, почти мальчишеской небрежностью в позе и слишком живыми глазами для подземного комплекса. Он держал в руках разъятый шлем биосканера и с хирургической сосредоточенностью ковырялся в его внутреннем блоке.

– Если ты ещё и в гермошлемы полез, я сообщу в комитет по защите оборудования, – сказал Райдер.

– Сообщай. Я как раз спасаю комитет от публичного позора.

Парень спрыгнул с контейнера, подошёл ближе и протянул Эларе свободную руку.

– Джекс Харпер. Для друзей – Смайл. Для бюрократов – доктор Харпер, что всегда смешно, потому что после “доктор” они обычно перестают улыбаться.

– Почему Смайл? – спросила Элара.

– Потому что кто-то же должен улыбаться, пока остальные меряют конец цивилизации штангенциркулем.

Он говорил легко и быстро, но руки у него работали точно: пока шёл разговор, он параллельно вставил в шлем калибровочную пластину, провернул байонетное крепление и запустил локальный тест.

– У вас сенсор дыхательного контура уходит в ложный плюс по грибковому следу, – сказал Джекс, обращаясь уже к проходящему мимо технику. – В реальном поле вы запечатаете половину команды из-за местной плесени, которая даже не патоген. Кто собирал допуски на биоконтур, бухгалтерия?

Техник раздражённо обернулся:

– У нас штатная сборка.

– Конечно. Именно поэтому я её и чиню.

– Вам никто не давал разрешения лезть внутрь.

– А грибку вы разрешение уже выписали?

Элара невольно усмехнулась.

Джекс поймал это и тут же расплылся в победной улыбке:

– Видите? Я полезен. Поднимаю моральный фон и спасаю людей от административного удушья.

– Или создаёшь его, – заметил Райдер.

– Это вопрос точки наблюдения.

Их перебил сухой женский голос:

– Харпер, если вы ещё раз назовёте сборочный отдел бухгалтерией, я лично переведу вас на ручную ревизию канализационных биофильтров.

Лира Торн появилась так, будто не пришла, а точно вошла в уже рассчитанное положение.

Сегодня на ней была не гражданская одежда совещания, а тёмный полевой комплект руководителя проекта: куртка с защитной подкладкой, тонкий шейный интерфейс, браслет командного допуска, мягкие тактические ботинки без лишнего шума. Она не пыталась выглядеть солдатом. И не пыталась выглядеть учёным. Она выглядела тем, кем была: человеком, чья задача – заставить несовместимых специалистов двигаться в одном направлении до тех пор, пока направление не станет реальностью.

– Лира, – сказал Джекс, поднимая руки. – Канализационные биофильтры – это удар ниже научной репутации.

– У вас нет научной репутации. У вас есть список нарушений с хорошими результатами.

– Вот видите? Это почти похвала.

Лира перевела взгляд на Элару.

– Доктор Вокс. Добро пожаловать в цирк с инженерным уклоном.

– Пока выглядит скорее как склад с нервным срывом.

– Это потому, что лучшие люди обычно встречаются именно на складах и в нервных срывах.

Она не дала времени на ответ.

– Через семь минут начнётся первая фаза оценки. До этого вы должны понять одну вещь. Я не собираюсь проверять вас на лояльность, героизм и умение красиво говорить в отчётах. Меня интересуют три качества: способность работать под срывом условий, способность спорить с неверной процедурой и способность не умереть там, где умереть особенно обидно.

– Прекрасный набор для анкеты, – заметил Джекс.

– Вы уже не в анкете, Харпер.

Лира коснулась браслета, и на стеновом экране загорелась схема сектора. Несколько маршрутов, площадок, сервисных зон и отметка стартовой точки.

– Сегодня вы пройдёте четыре связанных сценария, – сказала она. – Транспорт, биозащита, тактический коридор и системная коррекция. Каждая зона нарочно собрана с ошибками. Некоторые ошибки очевидны. Некоторые – нет. Некоторые вообще не технические.

– То есть вы подстроили поломки? – спросила Элара.

– Конечно. Естественные поломки слишком честны. Люди интереснее ломаются под тем, что выглядит правдоподобно.

Райдер коротко фыркнул:

– Я начинаю понимать, почему проект ещё не развалился. Ты просто не даёшь никому расслабиться.

– Если бы расслабление строило цивилизации, мы бы давно жили в раю.

С нижнего яруса донёсся гул тяжёлого привода.

К транспортной площадке поднималась машина.

Сначала Элара увидела бронированный нос, потом верхнюю раму и наконец всю конструкцию целиком. Это был атмосферный посадочный модуль короткого плеча – не корабль, скорее массивный гибрид грузового челнока и полевого десантного транспорта. Широкое брюхо, четыре поворотных векторных блока, боковые стабилизационные плоскости, усиленные опоры шасси с длинным ходом, чтобы садиться на неподготовленные поверхности. На корпусе значился индекс: **СКАТ-4 / ГРАВИ-АТМОСФЕРНЫЙ НОСИТЕЛЬ**.

Машина выглядела рабочей, а значит – красивой.

Правый векторный блок чуть подрагивал на холостом тесте.

Райдер увидел это одновременно с Эларой.

– Кто её принимал? – резко спросил он.

Один из техников поднял голову от планшета:

– С утра диагностика зелёная.

– Диагностика слепая, – бросил Райдер и уже шёл к модулю. – У вас правый передний блок гуляет по углу атаки.

Он взбежал по трапу, не дожидаясь разрешения. Лира не остановила его. Очевидно, именно этого и ждала.

Элара подошла ближе к площадке. Модуль был пристёгнут к сервисным консолям и работал на учебной мощности. Из сопел векторных блоков шёл прозрачный горячий поток, и воздух над бетонитом рябил. На таких машинах не летали “по комфорту”. Их любили за другое: за запас тяги, живучесть и то, что при прямых руках они прощали вещи, которые автоматика считала нештатными.

Райдер уже сидел в левой чашке управления.

– Запускай ручной контур, – бросил он технику снизу.

– По программе сначала автопроверка исполнительных узлов.

– Если ты ещё раз скажешь “по программе”, я спущусь и лично воткну программу тебе в разъём питания. Ручной контур.

Техник оглянулся на Лиру. Та едва заметно кивнула.

Модуль перешёл в полуотвязанный режим. На бортах загорелись жёлтые полосы предупреждения. Один за другим ожили векторные блоки. Машина напряглась, как зверь на привязи.

Райдер дал малую тягу, затем резко перераспределил поток с левого борта на правый. Передний правый блок тут же запоздал на долю секунды, перетянул угол и вернулся назад с лишней амплитудой.

– Вот, – сказал Райдер в общий канал. – У вас не электроника. У вас механика в карданной опоре привода. Или трещина в кольце подвеса, или износ на шарнирной кассете.

– Телеметрия не показывает разрушения, – заметил техник снизу.

– Телеметрия показывает надежду. Я показываю будущее.

Он перевёл модуль в режим короткого зависания. Тяга ударила вниз так, что по площадке пробежала пыль. Элара автоматически отступила на шаг. Райдер держал машину не по учебнику – чувствовалось, что он работает с запасом на возможную ложь узла, не давая корпусу войти в резонанс с дефектным блоком.

Потом Лира сделала то, ради чего всё это и затевалось.

– Имитируем потерю левого заднего, – сказала она в канал.

– Что? – воскликнул техник.

– Потерю левого заднего. Сейчас.

– Но у нас люди рядом…

– Именно. Выполняйте.

Блок отсекли. Модуль мгновенно повело. На такой массе, при таком плечевом моменте, секунда нерешительности стоила бы опрокидывания шасси и хорошего пожара.

Райдер не дал даже полсекунды.

Он сбросил общий подъём, перевёл нос на упреждающий разворот, дал асимметричный импульс нижним соплам и буквально впечатал машину обратно в площадку на остатке тяги. Посадка вышла жёсткой – опоры ударили так, что амортизаторы сжались до половины хода, – но корпус сел ровно, без крена, без развала шасси, без вторичного рыскания.

Тишина после отключения двигателей всегда звучит громче моторов.

Райдер открыл фонарь кабины, спрыгнул вниз и бросил технику:

– Снимайте передний блок. Если внутри не трещина по кольцу, значит, я резко ударился головой и мне нужна премия за ясновидение.

Он повернулся к Лире:

– И в реальном вылете я на такую машину не сяду, пока лично не увижу разобранную опору.

– Это и был правильный ответ, – сказала Лира.

– Хорошо. Тогда следующий правильный ответ: кто идиот, который допустил учебную отсечку над людьми?

– Я, – спокойно сказала Лира.

Райдер на секунду замолчал, потом медленно кивнул:

– Тогда всё в порядке. Я просто люблю определённость.

Элара смотрела на него и понимала: да, пилот. Но не “водитель дорогой машины”. Человек ручного контура. Из тех, кто чувствует инерцию не числом, а позвоночником. Из тех, кому нельзя лгать о технике, потому что они разговаривают с ней напрямую, через перегрузку, звук, задержку отклика.

Опасный союзник.

Ещё опаснее – враг.

– Биозащита! – объявила Лира. – Харпер, ваша арена.

Джекс театрально поклонился.

Следующий модуль находился в соседнем отсеке – шлюзовой камере для полевых выходов. Вдоль стен висели костюмы среды, лёгкие гермопакеты, блоки анализа воздуха и ручные сканеры состава. В центре уже ждал стол с образцами: контейнеры с порошками, капсулами, биоплёнками, фрагментами субстрата, искусственными спорами и контрольными “пустышками”.

– Задача простая, – сказала Лира. – Вам дают набор данных и десять минут на решение: можно ли выпускать команду в среду. Ошибка первого рода – вы запираете людей без причины. Ошибка второго – выпускаете их в то, что потом разъест лёгкие, нервную ткань или фильтры костюма. Харпер?

Джекс уже скользил между столами с видом человека, который наконец попал в естественную среду обитания – туда, где можно касаться всего подряд и не получать за это немедленный выговор. Он не сел за центральную консоль, как сделали бы большинство. Вместо этого первым делом поднял один из фильтрующих блоков, встряхнул, прислушался и поморщился.

– Кто калибровал этот хлам?

– У нас сегодня все что-то калибровали не так, – заметил Райдер.

– Нет, ты не понимаешь. Здесь не “не так”. Здесь “либо очень лениво, либо специально”.

Он быстро перебирал картриджи, нюхал фильтрующий материал, просматривал данные спектрометра, сравнивал их не с центральной таблицей, а с образцами на столе. Потом резко ткнул пальцем в один из контейнеров.

– Вот это вы выдаёте за опасный грибковый агент. А это не он. Это инертный маркер со сходным белковым хвостом. Если верить тупой сборке сенсора, он даст ложный красный и завернёт миссию. А вот это, – он подцепил другой образец тонким пинцетом, – вы спрятали как слабый органический фон. Но у него кислотная микрокапсула в оболочке. Она убьёт не человека. Она съест мембрану в регенераторе дыхания. Через сорок минут вы останетесь с красивым костюмом и без контура очистки.

Лира скрестила руки:

– Доказать?

– С удовольствием.

Джекс загнал образец в микролабораторный слот, добавил две капли реагента, перевёл спектрограф в ручной режим и специально отключил обучающий профиль распознавания. На экране вспыхнуло дерево разложения.

– Вот. Видите хвост по третьему каналу? Он маскируется под биошум, пока не попадёт на синтетическую целлюлозу фильтра. Потом начинается весёлый химический саботаж.

– Вывод? – спросила Лира.

– Вывод: в среду можно, но не с этой сборкой биозащиты и не с этой таблицей приоритетов. А человека, который назвал безопасным вот этот образец, я бы на время лишил права касаться лабораторной посуды.

– Это я, – сказал тихий голос от входа.

Все обернулись.

В дверях стоял тяжёлый мужчина, которого Элара до сих пор не замечала. Не потому, что он был незаметен. Напротив: рост, широкие плечи, плотная шея, старый шрам над правой бровью, серый тренировочный комплект, на котором ткань сидела так, будто под ней спрятан не человек, а армейский силовой каркас, отказавшийся умирать вместе со старой войной. Просто он умел стоять, не расходуя внимания окружающих, пока сам не решит его взять.

– Я назвал, – повторил он. – И сделал это не потому, что не увидел. А потому, что хотел понять, увидишь ли ты.

– Это ужасный способ заводить знакомство, – сказал Джекс. – Но теперь мне очень интересно, кто вы.

– Брэкк Рейн, – сказал мужчина. – Безопасность поля.

Голос у него был низкий, ровный и почти без интонации. Так говорят люди, которые давно перестали тратить слова впустую.

– Вы подбросили ложный биориск? – уточнила Элара.

– Я подбросил сценарий, где красивая таблица убивает медленнее, чем пуля, – сказал Брэкк. – А это обычно опаснее.

Он вошёл в отсек полностью. На ходу поднял один из костюмов среды, быстро проверил замки, стык шейного кольца и рукавный уплотнитель.

– Тут ещё левый перчаточный манжет неправильно посажен, – добавил он. – При резком движении получишь микроразгерметизацию на сгибе.

Джекс моргнул, потом уважительно свистнул:

– Ладно. Теперь вы мне нравитесь почти так же, как не нравитесь.

– Это нормальный рабочий диапазон, – сказал Брэкк.

Лира не вмешивалась. Она смотрела, как четыре разных способа думать о риске сталкиваются в одном помещении: пилот чувствует машину телом, биолог проверяет среду поперёк инструкций, охранник закладывает сценарий злоумышленника, инженер ищет, где модель подменила реальность.

И, кажется, ей нравилось увиденное.

– Последний сценарий – комплексный, – сказала она. – Тактический коридор. Все четверо.

– Уже команда? – спросил Райдер.

– Пока – временная сборка, – ответила Лира. – Командой вас делает не состав, а момент, когда вы перестаёте мешать друг другу умирать.

Коридор оказался не коридором, а целым учебным блоком: модульная секция из подвижных перегородок, сервисных шахт, шлюзов, тупиков и технических мостков. Часть систем была настоящей, часть – имитационной, но сделанной так добротно, что грань между учебной и реальной аварией стиралась почти сразу.

На стене зажглась схема.

Маршрут выглядел красивым.

Значит, врал.

Элара увидела это первой.

– Если пойдём по центральной оси, нас зажмут между двумя узкими точками, – сказала она.

Брэкк кивнул:

– И потолочная ферма здесь слишком низкая. Хорошее место для перекрёстного огня или обрушения.

– Ну конечно, – вздохнул Джекс. – Даже на тренировке мы первым делом ищем, где нас элегантнее убить.

Райдер смотрел не на схему, а на боковой техпроход.

– Здесь аварийный лифтовый канал, – сказал он. – Если основной шлюз заклинит, через него можно выйти к внешней развязке.

Брэкк перевёл взгляд на него:

– Или зайти внутрь незаметно.

– Это тоже.

Лира активировала сценарий.

Свет мигнул.

Завыла сирена.

На экране вспыхнуло:

**АВАРИЙНЫЙ СЦЕНАРИЙ: РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ / ПОЖАР / ПОТЕРЯ СВЯЗИ С ГЛАВНЫМ ВЫХОДОМ**

**ЗАДАЧА: ВЫВЕСТИ ГРУППУ И КРИТИЧЕСКИЙ КОНТЕЙНЕР ЧЕРЕЗ РЕЗЕРВНЫЙ МАРШРУТ**

Критический контейнер уже ждал – тяжёлый, на магнитной тележке, с фиксаторами, которые можно было отпустить только вручную.

– Красиво, – сказал Джекс. – Пожар, вакуум и груз. Ещё бы чей-нибудь бывший брак для полноты картины.

– Не подсказывай, – буркнул Райдер.

Сценарий начался сразу агрессивно. В одном из боковых отсеков вспыхнули тренировочные термопанели, имитируя реальный очаг. С потолка пошёл дымовой состав. Через несколько секунд основной шлюз впереди захлопнулся с глухим ударом, а связь в браслетах превратилась в шипящий мусор.

– Контейнер берём? – спросил Джекс.

– Если он критический, берём, – сказал Брэкк.

– А если это приманка? – вставил Райдер.

– Тогда тот, кто её оставил, не рассчитывал на меня, – ответил Брэкк и уже толкал тележку.

Они двинулись по левому обходу. Через десять метров сценарий подбросил первую ложь: пол под ногами ушёл в режим нестабильной магнитной фиксации, и тележку начало вести к боковой стене.

– Стоп, – сказала Элара. – Это не поломка. Это перегрузка контура питания на направляющей.

Она присела, отщёлкнула крышку сервисного люка и увидела под ней именно то, что ожидала: один из стабилизирующих модулей был переведён в “автокоррекцию”, а та, как обычно, усредняла ситуацию до бесполезности.

– Мне нужен изолированный ключ.

Брэкк молча протянул ей инструмент – уже держал в руке.

Она оценила это.

Элара сняла модуль с автоматического перераспределения и вручную ограничила ток на правом стабилизаторе. Тележка выровнялась.

– Идём, – сказала она.

– Мне уже нравится, как ты говоришь это тоном “если кто-то возразит, я ему покажу схему”, – заметил Джекс.

Они прошли ещё секцию, когда сверху раздался металлический треск.

Брэкк отреагировал первым:

– Назад!

Потолочная фальшпанель рухнула вниз, но не просто как мусор. За ней скрывался тренировочный дрон-перехватчик – быстрый, плоский, с двумя манипуляторами и светошумовым модулем. Он не мог убить, но мог “ослепить”, сорвать строй и выбить контейнер.

Райдер схватил тележку и дёрнул её в сторону раньше, чем дрон ударил. Брэкк перехватил машину прямо в воздухе – одной рукой под манипулятор, второй под корпус – и с такой силой впечатал в стену, что тренировочный каркас хрустнул.

– Я начинаю понимать, зачем ты здесь, – сказала Элара.

– Чтобы другие могли долго что-нибудь понимать, – ответил Брэкк.

Они добрались до аварийного лифтового канала. Шахта была открыта, но кабины наверху не было. Только сервисная лестница и грузовой карман с ручной лебёдкой.

– Контейнер не пройдёт, – сказал Джекс.

– Пройдёт, если снять боковые фермы и пустить его на подвесе, – сказала Элара.

– Слишком долго, – возразил Райдер. – Сценарий нас уже режет по времени.

– Тогда ищем другой путь, – сказал Брэкк.

Элара посмотрела вверх, на направляющие шахты, потом вниз, на карман лебёдки, потом на тележку.

– Нет, – сказала она. – Он прав, времени нет. Но шахта всё равно наш выход.

Она уже видела решение.

– У тележки магнитные опоры с независимым контуром? – спросила она.

– Да, – ответил Джекс. – И что?

– Снимем ходовую, оставим платформу. Закрепим контейнер, пустим по шахтной направляющей как импровизированный ползун. Лебёдкой только страхуем спуск.

Райдер взглянул на неё с быстрым интересом.

– Это сработает, если левая направляющая живая и ролик не сорвёт.

– Если не живая, мы всё равно уже трупы по сценарию.

– Убедительно.

Дальше они работали почти без слов.

Брэкк сорвал защитные фиксаторы.

Элара и Райдер сняли ходовую тележки.

Джекс нашёл в сервисном шкафу страховочный трос и вместо того, чтобы мешать шутками, работал быстро и точно.

Контейнер подвесили, вывели на направляющую, пустили вниз.

В этот момент Лира добавила последнюю проверку.

На боковом экране вспыхнула надпись:

**ОБНАРУЖЕН НЕУЧТЁННЫЙ БИОРИСК В НИЖНЕМ СЕКТОРЕ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ГЕРМЕТИЗАЦИЯ.**

Джекс посмотрел на экран и выругался:

– Это ложь. Формулировка неправильная. Так пишет алгоритм, который сам не уверен в классе угрозы.

– Уверен? – спросил Брэкк.

– На девяносто процентов.

– Ненавижу ваши девяносто процентов, – сказал Райдер.

– Я тоже. Но это всё ещё лучше, чем чьи-то красивые сто.

Они приняли решение за секунду и продолжили спуск.

Нижний сектор открылся в большую технологическую камеру, где их уже ждали Лира и несколько наблюдателей. Сирены выключились. Дым рассеялся. Аварийный красный свет сменился обычным белым.

Тренировка закончилась.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Все ещё жили в остатке сценария – там, где решение уже принято, но тело не верит, что можно перестать быть быстрым.

Потом Лира посмотрела на них по очереди.

– Райдер Кейн, – сказала она. – Вы слишком охотно нарушаете штатный контур.

– Неправда. Я нарушаю его только когда он собирается меня убить.

– Зафиксировано.

Джекс Харпер. Вы дисциплинарный кошмар.

– Но научно полезный.

– К сожалению, да.

Брэкк Рейн. Вы рассматриваете любой красивый план как потенциальную засаду.

– Обычно не ошибаюсь.

– И это тоже проблема. Но полезная.

Доктор Вокс…

Элара молча ждала.

– Вы ищете, где система лжёт о себе, – сказала Лира. – Это редкий и дорогой навык.

– А плохая новость?

– Плохая в том, что вы все несовместимы по характеру.

– Значит, мы подходим, – сказал Райдер.

Джекс рассмеялся:

– Это был самый романтичный критерий набора, который я слышал.

Лира не улыбнулась, но глаза у неё стали чуть теплее. На полтона. Для неё – почти праздник.

– Поздравляю, – сказала она. – Вы только что прошли первую полевую оценку состава перехода.

Тишина была короткой.

Элара почувствовала, как где-то внутри что-то защёлкнулось.

Вот оно.

Не абстрактный “проект Портал”.

Не красивая модель будущего.

Конкретные люди. Конкретные руки. Конкретные характеры, с которыми придётся входить в машину, способную открыть дверь в неизвестность.

– Это ещё не окончательный состав, – добавила Лира сразу, не давая моменту стать слишком торжественным. – Но если никто из вас не сделает ничего особенно идиотского в ближайшие дни, у вас хорошие шансы стать первыми.

– “Особенно идиотского” – это какой диапазон? – спросил Джекс.

– Узнаете опытным путём.

Лира уже собиралась уйти, когда один из техников подбежал к ней и что-то быстро сказал на ухо. Тихо, но не настолько, чтобы никто ничего не заметил.

Элара не расслышала слов. Только увидела, как лицо Лиры на мгновение застывает. Не страх. Перерасчёт.

– Что случилось? – спросил Райдер.

Лира посмотрела на него, потом на всех четверых.

– Небольшая проблема с грузовым контуром внешнего дока, – сказала она слишком ровно. – Ничего, что вас касается.

Брэкк хмыкнул.

Так хмыкают люди, которые всю жизнь слышат фразу “ничего, что вас касается” за минуту до того, как всё начинает касаться именно их.

– Конечно, – сказал он.

Лира проигнорировала интонацию.

– Через два часа – закрытый разбор. Потом подготовка к допуску. Никому не покидать внутренний сектор без разрешения. С этого момента вы под наблюдением проекта.

– Как мило, – сказал Джекс. – Нас уже почти любят.

Лира ушла, сопровождаемая техником и двумя охранниками.

Они остались в технологической камере впятером – если считать молчание отдельным участником разговора.

Райдер первым нарушил его:

– Ну что, похоже, нас официально собрали в одну проблему.

– Я предпочитаю термин “многофункциональное решение”, – сказал Джекс.

– Ты предпочитаешь любой термин, где можно спрятать катастрофу за хорошей формулировкой.

– Именно так и выживает цивилизация, мой хмурый аэродинамический друг.

Брэкк посмотрел на Элару.

– Ты тоже это слышала?

– Что именно?

– Как она сказала “ничего, что вас касается”.

Элара кивнула.

– Да.

– Значит, касается.

Райдер сунул руки в карманы куртки и посмотрел вверх, туда, где за перекрытиями и километрами породы лежал внешний мир.

– Отлично, – сказал он. – Даже не начав, мы уже внутри секрета.

Джекс вздохнул с демонстративной обречённостью:

– Обожаю секреты. Особенно те, из-за которых потом нужно бежать, стрелять или заполнять двадцать форм объяснений.

Элара посмотрела на них – на пилота с неправильной лёгкостью, биолога с опасной улыбкой, охранника, который видел ловушки ещё до того, как их ставили, – и вдруг поняла, что именно Лира собирает.

Не “лучших”.

Лучшие работают по отдельности.

Она собирала людей, которые видят сбой там, где другие видят процесс. Людей, которые не позволяют красивой системе завершиться за их счёт.

Плохая новость состояла в том, что такие люди редко уживаются.

Хорошая – только такие и проходят первыми.

На стеновом экране мигнула новая строка допуска:

**СОСТАВ ВРЕМЕННОЙ ГРУППЫ Т-1 ПОДТВЕРЖДЁН.**

**СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП: ЗАКРЫТЫЙ РАЗБОР / УРОВЕНЬ ОГРАНИЧЕНИЙ ПОВЫШЕН.**

Под строкой пошли имена:

**ВОКС / КЕЙН / ТОРН / ХАРПЕР / РЕЙН**

И ещё одна, последняя:

**ДАЛЬНЕЙШЕЕ ИНФОРМИРОВАНИЕ – ПО РЕШЕНИЮ РУКОВОДИТЕЛЯ МИССИИ**

Райдер тихо присвистнул.

– Вот теперь мне точно не нравится.

– А мне, – сказал Брэкк, – наоборот. Когда решения скрывают, значит, кто-то уже знает, чего боится.

Элара смотрела на список имён.

Пять человек.

Пять разных типов мышления.

Пять потенциальных причин провала.

И, возможно, единственная конфигурация, способная провести человечество через дверь, которую не следовало открывать без спора.

Где-то глубоко под ними, за слоями базальта, бетона и магнитных экранов, Портал ждал следующего прогона.

А наверху, в грузовом контуре внешнего дока, по словам Лиры, происходило “ничего, что их касается”.

Элара уже почти не сомневалась, что это будет ложью.

Глава 4. Цена допуска

Закрытый разбор проводили не в “Сармате”.

Это Элара поняла сразу, как только их вывели из тренировочного блока не в административный сектор, а глубже – в ту часть Ковчега-9, где коридоры становились уже, потолки ниже, а стены толще. Здесь не было ничего представительного. Только функциональность, рассчитанная на то, что разговоры в этих помещениях либо меняют план проекта, либо состав обвинительного заключения.

Маршрут вёл через три последовательных поста допуска. На первом сверяли метки браслетов. На втором – проверяли биометрию. На третьем – забрали у всех личные носители, даже автономные. Джекс попытался пошутить про то, что его лишают права на интеллектуальную собственность, но охранник в чёрной форме посмотрел так, что шутка умерла, не успев стать живой.

– Обожаю атмосферу, где юмор считается биологическим загрязнением, – пробормотал Джекс уже тише.

– Тебе полезно, – сказал Брэкк.

– Мне вредно. Но интересно.

Их завели в длинное помещение без окон, больше похожее на секционный испытательный цех, который по недоразумению научили показывать презентации. Вдоль стен – тактические экраны, на полу – разметка сервисных зон, в центре – стол не овальный и не круглый, а прямой, как технологическая линия. У одного торца стола стояла Лира. У другого – Арден Сейл и двое незнакомых людей, которых Элара раньше не видела.

Один был сухощав, почти костляв, с лицом профессионального скептика и нашивкой Комитета по стратегическим ограничениям. Второй – плотный, широкоскулый, в форме, где все знаки различия были сведены к одному чёрному шеврону без эмблемы. Такие люди редко представляются первыми.

– Садитесь, – сказала Лира.

Они сели.

Не как команда.

Пока ещё как набор автономных источников проблем.

На столе активировалась проекция. Сначала появилась знакомая схема Портала. Потом – рядом – контур экспедиционного модуля, список груза, зоны допуска, приоритеты извлечения данных, стандартный набор выживания, блоки биозащиты, транспортные пакеты и, отдельно, секция под названием:

**ПРОТОКОЛ ПЕРВОГО КОНТАКТА / ВЕРСИЯ 9.4**

Элара невольно отметила цифру.

– Уже девятая? – спросила она.

– Девятая утверждённая, – сказал сухощавый из Комитета. – Неутверждённых было больше.

– Всегда приятно слышать, что неизвестность стандартизировали до одной десятой.

Сухощавый не оценил.

Лира коснулась панели, и проекция сменилась на схему предстоящего запуска. Без театральности, без громких слов. Но от этого – тяжелее.

– Вы прошли первичный отбор. Теперь слушайте внимательно. Если после этого кто-то из вас захочет выйти из состава, окно отказа закроется через шесть минут после завершения брифинга. Потом – только по медицинским или юридическим основаниям.

– То есть по сути никак, – заметил Райдер.

– То есть только по цене, достаточной для уважения, – ответила Лира.

Сейл отступил на полшага в сторону, уступая ей центр. Это движение было едва заметным, но Элара поняла: формально проект под Советом, фактически же полевое решение здесь уже у Лиры.

– Официально, – сказала Лира, – ваша задача проста. Первый проход через активный контур. Стабилизация выходной точки. Анализ среды. Подтверждение или опровержение пригодности сектора по первому уровню. Возврат с телеметрией, образцами и данными.

– “Официально” – это слово, после которого обычно начинается что-то интересное, – сказал Джекс.

– Обычно – неприятное, – поправил Брэкк.

– И это тоже.

Лира проигнорировала реплики.

– Неофициально, – продолжила она, – вы должны ответить на вопрос, который нельзя даже правильно сформулировать в открытом докладе. Есть ли на другой стороне не просто пространство, а действующая система.

Тишина в комнате стала плотнее.

Райдер чуть подался вперёд.

Брэкк, наоборот, застыл ещё неподвижнее.

Джекс, похоже, впервые за весь день не искал немедленной шутки.

Элара спросила первой:

– Вы почти уверены, что есть.

– Я почти уверена, что на тех корреляциях, которые мы используем как опорные координаты, одной физики недостаточно, – сказала Лира. – А значит, либо мы нашли природное явление, которое изменит науку, либо инженерный след, который изменит всё остальное.

– И всё равно посылаете людей первой волной без внешнего дублирования, – сказал Райдер. – Почему не прогнать сначала полную автоматическую разведку?

Ответил Сейл:

– Потому что после Катастрофы мы ввели тройное ограничение на автономные контуры неизвестной среды. Любой зонд достаточно сложен, чтобы выжить в чужой системе, сам становится потенциальным объектом перехвата. А любой зонд достаточно тупой, чтобы быть безопасным, приносит слишком мало смысла.

– Другими словами, – сказала Элара, – вы не хотите отправлять к неизвестной машине другую машину.

– Именно, – кивнул Сейл. – Мы слишком дорого заплатили за эту мысль.

Человек в чёрном шевроне впервые заговорил. Голос у него был низкий и сухой:

– Но мы также не можем позволить себе роскошь наивности. Поэтому экспедиция идёт не только смотреть.

Вот оно.

Элара почувствовала, как внутри тихо щёлкнуло то же самое чувство, что вчера при слове “мы”. Когда решение уже принято, а тебе только выбирают момент, чтобы поставить подпись.

– Продолжайте, – сказала она.

Лира не ответила сразу.

Это уже было ответом.

Проекция сменилась. Теперь на столе висели не схемы Портала, а перечень уровней контакта. Цвета – белый, янтарный, красный, чёрный.

– Белый, – сказала Лира, – пустая или пригодная среда без следов активной системы. Янтарный – следы инженерии, не подтверждённая активность. Красный – активная техносреда без немедленной враждебности. Чёрный – прямой риск захвата, подавления или неконтролируемого технологического переноса.

– “Технологического переноса” – красивый способ сказать “это может вернуться с нами”, – заметил Джекс.

– Именно, – сказала Лира. – И вот в этом случае у миссии появляется второй контур.

На экране вспыхнула новая строка:

**ПРОТОКОЛ ОТСЕЧЕНИЯ / УРОВЕНЬ СИГМА**

Никто не пошевелился.

Но воздух в комнате стал другим.

Даже те, кто ещё не знал деталей, уже понимали смысл.

Райдер медленно спросил:

– Это про что?

Человек с чёрным шевроном ответил:

– Если на той стороне обнаружится активная технологическая система с признаками самостоятельного управления и попыткой проникновения в земной контур, портал должен быть отсечён. Немедленно. Независимо от положения экспедиции.

Слова упали на стол, как тяжёлые детали на стальной лист.

Джекс перестал улыбаться.

– Независимо? – повторил он.

– Независимо, – подтвердил человек в шевроне.

– То есть если мы там, а вы здесь решаете, что мы притащим домой не тот подарок, вы просто захлопнете дверь?

– Мы прервём опасный канал, – сухо сказал тот.

– Теми же руками, которыми потом будете писать красивый меморандум о недопущении системной угрозы? – голос Джекса впервые стал по-настоящему злым.

– Достаточно, – сказала Лира.

Но Элара уже не слушала их интонации. Она смотрела на строку **ПРОТОКОЛ ОТСЕЧЕНИЯ** и слышала старый звук – не реальный, а внутренний. Садящаяся в замок створка. Сегмент стабилизирован. Расчёт выполнен.

Райдер сказал очень тихо:

– А кто именно принимает решение по Сигме?

Человек с шевроном посмотрел на него:

– Уполномоченный контур безопасности.

– Имя.

– Это закрытая информация.

– Тогда вопрос иначе. Есть ли у контурного решения право обхода со стороны руководителя миссии?

Лира выдержала паузу на долю секунды дольше, чем следовало бы.

– В ограниченном окне – да.

– В ограниченном? – переспросил Брэкк.

– Пока не будет подтверждён риск системного заражения или захвата.

– И кто его подтверждает? – спросила Элара.

– Комплексная оценка телеметрии, – ответил Сейл. – Человеческая. Без автономного вердикта.

– Люди тоже умеют прятать кнопку за формулировкой, – сказала Элара.

Сухощавый из Комитета наконец подал голос:

– Доктор Вокс, проект такого масштаба не может жить без жёстких предохранителей.

– И никто не спорит с предохранителями, – ответила она. – Я спорю с тем, что нас ставят в контур, где цена допуска прописана мелким шрифтом.

– Цена допуска всегда мелким шрифтом, – сказал сухощавый. – Иначе никто бы никуда не летал.

– Тогда, возможно, человечество было бы осторожнее.

– Тогда человечество бы уже вымерло, – вмешалась Лира.

Она сказала это спокойно, без нажима. Но именно поэтому комната снова затихла.

– Слушайте внимательно, – продолжила она. – Я не обязана нравиться вам в этом разговоре. И этот проект не обязан быть морально чистым, чтобы быть необходимым. Если на другой стороне есть пустая среда, мы получим шанс. Если есть руины – знание. Если есть система – мы получим ответ на вопрос, который определит следующие сто лет истории. Но я не позволю земному контуру превратиться в новый канал вторжения из жалости к собственным словам.

– Очень удобно, – сказал Райдер. – Риск коллективный, мораль персональная.

– А вы предпочли бы честную ложь? – спросила Лира. – Чтобы я сказала: “Не волнуйтесь, мы сделаем всё, чтобы вернуть вас любой ценой”? Это была бы ерунда. Я говорю вам правду: в некоторых сценариях приоритетом будете не вы.

Это было жестоко. И именно поэтому – эффективно.

Брэкк сидел неподвижно, упершись предплечьями в стол.

– Я говорил, – произнёс он. – Мирной миссии не бывает. Бывает миссия, где оружие стыдливо называют страховкой.

– Вы здесь не потому, что верите в мирность, – ответила Лира. – Вы здесь потому, что умеете выживать, когда мирность заканчивается.

– И защищать кого? – спросил Брэкк. – Вас? Данные? Портал? Людей?

– В правильном порядке, – сказала Лира.

– Ненавижу правильные порядки, – буркнул он.

Джекс откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

– Просто чтобы прояснить научный климат: если мы находим первый внеземной инженерный след в истории вида, у нас одновременно есть и задача его изучить, и задача его при необходимости сжечь к чёртовой матери?

– Да, – сказала Лира.

– Прекрасно. Я мечтал именно о таком противоречии. Очень способствует ясности мышления.

Элара перевела взгляд на Райдера.

Он почти не двигался. Лицо оставалось спокойным, но спокойствие было слишком аккуратным. Как у человека, который уже слышал часть этого разговора раньше и теперь проверяет, сколько именно скажут вслух.

– Вы уже знали про Сигму? – спросила она.

Вопрос повис между ними как оголённый провод.

Райдер посмотрел на неё.

Пауза была крошечной – но достаточной.

– Я знал, что у проекта есть жёсткий контур отсечения, – сказал он. – Детали – нет.

Ложь?

Не полная.

Но и не вся правда.

Элара отметила это мгновенно.

Лира тоже заметила, но не подала вида.

– Ваша задача сейчас не устраивать суд, – сказала она. – Ваша задача – понять масштаб.

– А если мы не согласны с масштабом? – спросил Джекс.

– Тогда выход там, – Лира указала на дверь. – Но если вы останетесь, потом не говорите, что вас обманули.

Сухощавый из Комитета положил ладони на стол:

– Есть ещё один аспект.

Элара уже почти не сомневалась, что сейчас станет хуже.

– В случае подтверждения активной инженерной среды, – сказал он, – миссия обязана получить не только образцы среды, но и любой доступный материальный носитель технологического происхождения.

– Артефакт, – перевёл Джекс.

– Носитель.

– Артефакт, – повторил Джекс. – Я просто хочу, чтобы мы честно называли жадность её самым продаваемым словом.

– Это не жадность, – сказал сухощавый. – Это суверенитет.

Элара резко посмотрела на него.

Вот оно.

Ключевое слово эпохи.

Не свобода. Не прогресс. Не контакт.

Суверенитет.

– Объясните, – сказала она.

Комитетчик выпрямился, будто ждал именно этого вопроса.

– После Катастрофы человечество отказалось от права делегировать судьбу непрозрачным системам. Но одного отказа мало. Суверенитет – это не только запрет на опасную автоматику. Это способность самостоятельно строить будущее, а не покупать его у чужой технологии. Если на той стороне есть механизм, способный изменить баланс сил, он не должен попасть в руки фракций, чёрных рынков, независимых блоков или остаться бесхозным. Он должен быть взят в контур Земли.

– Под чьё управление? – спросила Элара.

Комитетчик сделал микроскопическую ошибку – ответил слишком быстро:

– Под законное.

– То есть под ваше.

– Под цивилизационное.

– Это почти одно и то же, когда люди говорят в этой комнате, – сказала она.

Лира вмешалась раньше, чем спор стал полезен кому-то, кроме взаимной неприязни.

– Хватит. Вы все получили главное. У миссии три слоя. Первый – исследование. Второй – оценка угрозы. Третий – обеспечение технологического суверенитета Земли. Да, между ними будут конфликты. Да, я это знаю. Именно поэтому мне нужны не послушные исполнители, а люди, способные спорить с реальностью и всё же идти вперёд.

– Очень вдохновляет, – сказал Райдер. – Особенно часть про то, что нас могут запереть по необходимости.

Лира встретила его взгляд прямо:

– Я предпочитаю, чтобы вы злились сейчас, а не позже.

– А я предпочёл бы полные вводные до того, как согласился.

– Вы ещё не согласились, – напомнила она.

Он усмехнулся без радости:

– Ты серьёзно веришь, что после этого можно просто встать и уйти?

Никто не ответил.

И это молчание было хуже любого “нет”.

Элара видела, как Джекс понял то же самое. Как Брэкк уже давно это понял и потому даже не удивился. Как Сейл смотрит в сторону, потому что в проектах такого класса свобода выбора часто существует ровно до первой подписи под списком допуска.

– Хорошо, – сказала Элара. – Тогда мой вопрос другой. Почему вы выбрали именно эти координаты? Не общий принцип. Конкретно эти.

Лира посмотрела на Сейла. Тот – на неё.

Снова пауза.

Снова скрытая зона.

– Потому что это наиболее устойчивый адресный след, – сказала Лира. – Самый повторяемый.

– Это я уже слышала. Почему он?

– Потому что он отвечает, – сказал Сейл.

В комнате стало тихо по-настоящему.

Элара не сразу поняла, что напряглась всем телом.

– Что значит “отвечает”? – спросил Райдер.

Сейл вывел на экран график. Не пространственную схему – временную. Пики сигнала, интервалы, повторения.

– Во время последних трёх пассивных прогонов Портал, оставаясь неактивным, фиксировал низкоамплитудный обратный резонанс на выбранной адресной решётке. Это нельзя использовать для передачи, но достаточно, чтобы говорить об ответной реакции среды. Или системы.

– Вы хотите сказать, – медленно произнёс Джекс, – что дверь, которую мы собираемся открыть, уже знает, что мы стоим снаружи?

– Мы не знаем этого наверняка, – сказала Лира.

– Зато очень стараетесь звучать так, будто это мелочь, – заметил он.

Элара почувствовала, как её раздражение складывается в ясную, холодную фигуру.

Вот почему всё так сжато по времени.

Вот почему состав собирают как инструмент, а не команду мечты.

Вот почему среди “научной” миссии есть контур отсечения и люди с чёрными шевронами.

Потому что Портал не просто ищет путь.

Путь, возможно, уже откликнулся.

– С какого момента вы это знаете? – спросила она.

– Достаточно давно, – ответила Лира.

– То есть до отбора.

– Да.

– И вы сочли нормальным не упомянуть это до того, как мы вошли в состав?

– Я сочла нормальным дать это тогда, когда информация перестала быть предметом гипотезы и стала фактором решения.

– Красиво, – сказала Элара. – Вы не лжёте. Вы дозируете правду по графику управления.

– Да, – ответила Лира. – Потому что хаотичная правда убивает проекты не хуже лжи.

Брэкк тихо выдохнул носом.

Это у него, видимо, означало смех.

– Вот теперь мне совсем нравится, – сказал он. – Мы не просто первые. Мы приманка, разведка и страховка в одном корпусе.

– Мы шанс, – отрезала Лира.

– Для кого? – спросил Райдер.

– Для Земли.

Вот так просто.

Не для них.

Не для знания.

Не для контакта.

Для Земли.

Это звучало почти благородно – и именно поэтому было опасно.

Джекс провёл ладонью по лицу.

– Ладно. Хорошо. Допустим, я даже готов подписаться под красивой формулой “если кто-то должен полезть в неизвестность, пусть это будут умные люди”. Но у меня вопрос как у учёного. Что именно считается успехом? Мы выходим, видим камень, мох и небо – это успех? Видим руины – успех? Видим работающую машину – успех? Видим дружелюбную работающую машину – это успех или уже повод немедленно хвататься за Сигму?

– Успехом, – сказала Лира, – считается возвращение с информацией, которая изменит баланс нашего будущего.

– Потрясающе расплывчато.

– Это потому, что будущее пока не прислало спецификацию.

Никто не улыбнулся.

Сейл выключил часть проекции и вывел практический контур: график подготовки, медосмотр, финальный прогон, окно запуска, криорезерв, весовые ограничения, перечень ручных инструментов, запрещённые устройства, требования к экипировке.

Это было даже немного успокаивающе.

Цифры, масса, допуск, питание, резерв.

Мир становился понятнее, когда его можно разложить на узлы.

– Пуск назначен на завтра, – сказал Сейл. – Окно короткое. Геомагнитная обстановка подходит. Энергетический буфер Ковчега выведен на накопление. Сегодня ночью – финальная подготовка. Любые личные дела закрыть до двадцати двух ноль-ноль. После этого вы переходите под полный контур миссии.

– Быстро, – сказал Райдер.

– Слишком быстро, – поправила Элара.

Лира не спорила.

– Да, – сказала она. – Быстро. Потому что теперь у нас есть не только возможность, но и внешний фактор. Чем дольше мы ждём, тем выше вероятность потери адресной устойчивости или утечки информации.

– Утечки куда? – спросил Брэкк.

Лира посмотрела на него:

– Туда, где люди считают чужую технологию способом решить свои внутренние войны.

– Значит, всё-таки фракции, – сказала Элара.

– Разумеется. Вы думали, страх перед ИИ убрал из человечества жадность? Нет. Он лишь заставил её одеваться в новые слова.

Это была одна из самых честных вещей, сказанных за всё утро.

Брифинг закончился не сразу. Ещё полчаса ушло на детали, подписи, уровни ответственности. Но главное уже произошло. Каждому из них вложили в голову настоящий контур миссии – не рекламный, не официальный, а тот, который делает людей либо соучастниками, либо беглецами.

Когда дверь наконец открылась, никто не заговорил первым.

Они вышли в боковой коридор, где свет был чуть холоднее, а воздух пах металлом, изоляцией и переработанной влагой. Охрана осталась внутри. Здесь, формально, можно было говорить свободно – и именно поэтому первые несколько секунд все молчали.

Потом Райдер резко остановился у сервисной ниши и повернулся к Лире, которая как раз собиралась пройти мимо.

– Нет, – сказал он. – Теперь без красивых слоёв. Ты знала про ответный резонанс. Знала про Сигму. Знала, что на другой стороне, возможно, не пустота. И всё это выдала после того, как собрала состав. Это что было? Проверка? Манипуляция? Или просто твой любимый стиль управления?

Охрана в конце коридора напряглась, но Лира жестом остановила их.

– Это было управление риском, – сказала она.

– Нет. Это было дозирование согласия.

– Если бы я выложила вам всё на первой встрече, вы спорили бы не с задачей, а со страхом. А мне нужно было понять, как вы работаете с задачей.

– А мне нужно было знать, лечу ли я в неизвестный сектор или в чужую активную систему, которая уже, возможно, стучится к нам в дверь.

– Теперь знаете.

Райдер шагнул ближе.

Не угрожающе.

Но достаточно, чтобы коридор сузился.

– И ещё что-то ты всё равно не договариваешь.

Лира выдержала его взгляд:

– Конечно. Иначе это была бы не экспедиция первого контакта, а детский кружок прозрачности.

Джекс тихо присвистнул:

– О, вот это уже почти романтика управления.

– Заткнись, Харпер, – сказал Райдер, не отводя глаз от Лиры.

– С удовольствием, как только кто-нибудь перестанет вести себя так, будто мы не команда, а набор расходников с мозгами.

– А мы пока и не команда, – сказал Брэкк. – Мы груз, который ещё не решил, кто кого понесёт.

Элара до сих пор молчала. Теперь она посмотрела на Лиру.

– Ты сказала, что нам нужны настороженные люди. Хорошо. Я насторожена. Вопрос: что ещё ты считаешь слишком хаотичной правдой для этого момента?

Лира впервые за разговор позволила себе усталость – не в голосе, в плечах. На полградуса.

– Я считаю, – сказала она, – что если я выложу вам все гипотезы разом, вы начнёте сражаться с призраками вместо того, чтобы готовиться к реальной работе. Я дала достаточно. Остальное получите по необходимости.

– Ты серьёзно не понимаешь, как это звучит? – спросил Джекс. – Это звучит как “доверьтесь мне, потому что выбора всё равно нет”.

– Иногда это и есть честнейшая формулировка, – ответила Лира.

Брэкк хмыкнул:

– Вот теперь она совсем честная.

Райдер отвернулся первым. Провёл ладонью по лицу, как человек, который вовремя понял, что ещё два слова – и придётся либо бить стену, либо соглашаться.

– Ладно, – сказал он. – Тогда мой личный предел простой. Если на старте я увижу хотя бы намёк, что машина не в том состоянии, чтобы нас перекинуть и вернуть, я стопорю пуск. Плевать на совет, на комитет, на твои белые траектории будущего и на всю вашу высокую терминологию.

– Принято, – сказала Лира.

– Нет, не “принято”. Я не прошу. Я предупреждаю.

– Именно так я это и поняла.

Джекс оттолкнулся от стены, на которую успел опереться.

– А мой предел такой: если кто-то попытается выдать мне активную техносреду за “просто интересный биом”, я испорчу вам все отчёты столь подробной паникой, что в истории науки это будет отдельный стиль.

– Хорошо, – кивнула Лира.

– Не шути, я правда могу.

– Я знаю.

Брэкк сказал:

– Мой предел проще. Если миссия перестанет быть разведкой и станет захватом, говорите это вслух. Я не ношу чужую ложь как броню.

Лира посмотрела на него дольше, чем на остальных.

– Договорились.

Потом все взгляды обратились к Эларе.

Она почувствовала это как ток по шине.

– Мой предел, – сказала она, – в том, что я не дам ни одной системе – человеческой или нет – принимать необратимое решение за спиной у тех, кто должен за него платить. Если Портал начнёт врать, я его остановлю. Если команда начнёт врать друг другу – тоже.

Джекс тихо сказал:

– Это, кажется, прозвучало как клятва и угроза одновременно.

– Хорошие контуры так и работают, – ответила Элара.

Лира коротко кивнула:

– Тогда, возможно, у нас действительно есть шанс.

Она ушла первой, и на этот раз никто её не остановил.

Коридор остался за ними – холодный, длинный, с тяжёлым светом и слабым гудением кабельных трасс за стеной. Пять человек, которых только что спаяли в одну цепь не доверием, а необходимостью.

Райдер посмотрел вслед Лире и тихо сказал:

– Я ей не доверяю.

– Это уже общеизвестный климатический факт, – заметил Джекс.

– Я серьёзно.

– Мы все серьёзно, – сказал Брэкк.

Элара посмотрела на него.

– Ты тоже думаешь, что миссия не такая “первая”, как нам говорят?

– Я думаю, – сказал Брэкк, – что когда начальство заранее готовит отсечение и захват артефакта, оно летит не смотреть. Оно летит за чем-то.

– Или от чего-то, – тихо добавил Райдер.

Элара уловила интонацию.

– Ты что-то знаешь.

Он встретил её взгляд слишком ровно.

– Я знаю, как выглядят проекты, где официальная задача прикрывает настоящую. Этого достаточно.

Недостаточно.

Но сейчас она не стала давить. Иногда человек лжёт не чтобы скрыть выгоду, а чтобы сохранить внутренний крепёж, который пока держит его в сборе.

Из внутреннего канала донёсся новый сигнал. У всех пятерых браслеты мигнули одновременно.

**ПРЕДСТАРТОВЫЙ КОНТУР АКТИВЕН.**

**С ЭТОГО МОМЕНТА ЧАСТНАЯ КОММУНИКАЦИЯ ОГРАНИЧЕНА.**

**СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП: ПУСКОВАЯ ПОДГОТОВКА / СЕКТОР ЯДРА.**

Ниже шла ещё одна строка:

**ПОДТВЕРДИТЕ ГОТОВНОСТЬ ИЛИ ОТКАЗ.**

**ВРЕМЯ ДО ЗАКРЫТИЯ ОКНА: 05:59**

Вот и оно.

Окно отказа.

Честное настолько, насколько вообще бывает честной дверь, которую держат открытой пять минут после разговора о долге вида.

Джекс посмотрел на таймер и тихо выругался.

– Пять минут. Как великодушно.

– Достаточно, чтобы уйти, – сказал Сейл, появившийся в дальнем конце коридора так тихо, что все повернули головы одновременно. – Если кто-то действительно хочет.

– А если уйдёт? – спросил Райдер.

Сейл не стал изображать удивление вопросом.

– Будет выведен из проекта, изолирован от информации и заменён резервом. Без репрессий. Если, конечно, не попытается унести с собой то, что ему не принадлежит.

– Какая гуманная формулировка, – сказал Джекс.

– У нас мало времени на театральную жестокость, – ответил Сейл.

Таймер шёл вниз.

05:12

04:49

04:31

Никто не двигался.

Элара смотрела на красные цифры и ощущала странное спокойствие. Не правильность решения. Просто ясность его формы.

Да, их используют.

Да, миссия сложнее, грязнее и опаснее официальной версии.

Да, Лира скрывает больше, чем говорит.

Да, Земля хочет не только знать, но и владеть.

Да, на той стороне, возможно, уже есть ответ.

И всё же выбор оставался.

Не хороший.

Но настоящий.

Она первая коснулась браслета.

**СТАТУС: ГОТОВНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.**

Рядом почти сразу мигнул сигнал Джекса.

– Если я сейчас уйду, – сказал он, – я до конца жизни буду просыпаться с мыслью, что пропустил величайшую находку в истории. Это невроз, а не мужество, но разница несущественна.

**ГОТОВНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.**

Брэкк нажал молча.

Ни позы, ни речи.

Как человек, который давно знает цену входа в плохие двери.

Остались двое.

Райдер смотрел на таймер дольше всех.

03:02

Потом резко выдохнул и активировал браслет.

**ГОТОВНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.**

– Ненавижу, когда любопытство побеждает здравый смысл, – сказал он.

– Иногда это и есть здравый смысл, – тихо ответила Элара.

Последней сигнал подтвердила Лира.

Не потому, что сомневалась.

Потому что ждала остальных.

**СОСТАВ Т-1 ПОДТВЕРЖДЁН ПОЛНОСТЬЮ.**

**ОКНО ОТКАЗА ЗАКРЫТО.**

Сейл кивнул один раз.

Будто только что закрыл не таймер, а ещё одну створку большой машины.

– Тогда, – сказал он, – с этого момента вы не просто отобранные специалисты. Вы – первый человеческий контур перехода.

Фраза прозвучала почти торжественно.

Но Элара услышала в ней другое.

Контур.

Не герои.

Не первооткрыватели.

Контур – часть машины, через которую проходит решение.

И если контур даст сбой, его можно заменить.

Сейл ушёл. Коридор снова остался только их.

Райдер тихо усмехнулся:

– Ну всё. Теперь поздно умнеть.

– Поздно было ещё вчера, – сказал Джекс.

Брэкк посмотрел на экран браслета, где уже строился маршрут к пусковому ядру.

– Отсюда и начнётся правда.

Элара не ответила.

Она думала о другом: о том, что цена допуска никогда не измеряется только риском смерти.

Иногда цена – это согласие войти в систему, которую ты ещё не понимаешь, потому что мир за твоей спиной уже слишком хрупок, чтобы ждать лучших условий.

И где-то в глубине Ковчега-9, под слоями базальта и ферритового экрана, Портал уже начали выводить в предстартовый прогрев.

Большая машина просыпалась.

А вместе с ней – всё, о чём им пока не сказали.

Глава 5. Пуск

Пусковое ядро Ковчега-9 не было рассчитано на торжественность.

Оно было рассчитано на то, чтобы выдержать ошибку массой в тысячу тонн, тепловой импульс, способный сварить арматуру в колоннах, и человеческую самоуверенность, которая обычно приходит за минуту до катастрофы.

Поэтому здесь всё было функциональным до жестокости.

Главный зал представлял собой цилиндрическую шахту, уходящую вверх и вниз на несколько уровней, с опоясывающими её сервисными галереями, кабельными трассами, лестничными маршами и тяжёлыми мостовыми фермами. В центре, внутри системы опор и магнитных подвесов, висел Портал – не как красивая арка, а как сложная промышленная машина, у которой геометрия подчинена не эстетике, а задаче.

Три кольца.

Главное – несущая масса поля.

Два вторичных – синхронизация и адресная доводка.

Внутри – пустое на вид пространство, где пустоты на самом деле не было; там должны были сойтись топологические расчёты, энергия, точность и риск.

Под кольцами располагалась переходная площадка с фиксированным трапом, герметичным шлюзом и стартовой камерой экспедиционного модуля. Сверху на них давила гора. Снизу – накопители энергии, криоконтуры, плазменные подпитки и маховики аварийного сброса. Вся конструкция выглядела так, будто кто-то попытался построить храм из расчётных таблиц и промышленной дисциплины.

Элара стояла на восточной галерее, там же, где два дня назад вручную ловила паразитную раскачку. Только теперь всё было на порядок серьёзнее.

Внизу техники заканчивали последние проверки. На дисплеях ползли зелёные строки. По мостовым направляющим отъезжали сервисные платформы. Один за другим закрывались внешние люки доступа к силовым секциям. Где-то в глубине комплекса тяжело взревели инерционные накопители – раскручивались маховики, которым предстояло отдать Порталу такую мощность, какую нельзя просто “взять из сети”, не посадив половину континента.

На её внутреннем канале прозвучал голос Сейла:

– Всем постам. Начало предстартовой последовательности. С этого момента внешние запросы блокируются. Работаем по главному графику. Любое отклонение – только голосом и только на живого оператора.

Это правило повторяли в Ковчеге как молитву.

Никаких полностью автономных контуров решения.

Ни здесь.

Ни сейчас.

Команда собралась на нижней платформе у экспедиционного модуля.

Модуль назывался **“Гелиос-1”**, хотя никто из тех, кто имел дело с реальной техникой, не называл машины так в серьёзной ситуации. Для них это была просто капсула перехода – компактный полевой отсек с собственной системой жизнеобеспечения, биозащитой, ручным управлением, экранированным блоком данных и креплениями под инструменты, оружие и груз. Она не должна была лететь в обычном смысле слова. Её задача – пережить проход, развернуть первичную базу и, если повезёт, не стать гробом с хорошей документацией.

Райдер сидел на корточках у правой стойки шасси и водил пальцами по штоку амортизатора, будто проверял лошадь перед переходом через реку.

– Что? – спросил Джекс, заметив его лицо.

– Пока ничего, – сказал Райдер. – А я очень люблю технику, в которой “пока ничего” сохраняется дольше двух минут.

– Это у тебя форма нежности? – спросил Джекс.

– Да. Следующая стадия – я не позволяю ей убить нас на посадке.

Брэкк стоял чуть поодаль, просматривая крепления оружейных модулей. В экспедицию им разрешили взять не полноценное армейское вооружение, а ограниченный комплект: импульсные карабины с ручной верификацией выстрела, шоковые заряды, режущие инструменты, дымовые маяки, термокорд для вскрытия шлюзов и кинетические анкеры. Всё с двойными предохранителями, всё с отдельной регистрацией. Человечество после Катастрофы боялось не только ИИ – оно боялось всего, что потом можно легко назвать ошибкой протокола.

Лира стояла возле центральной консоли пуска внизу. На ней был уже не полевой комплект, а комбинированный стартовый: защита, интерфейсы, командный шейный узел, перчатки с тактильной обратной связью. Она выглядела так, будто тоже стала частью машины – не винтом, а тем самым узлом, где решение ещё остаётся человеческим, но уже обязано пройти через металл.

Элара опустила взгляд на локальный пульт.

**ПЕРВИЧНЫЙ КРИОКОНТУР: НОРМА**

**СВЕРХПРОВОДЯЩИЕ СЕКЦИИ: ТЕМПЕРАТУРА В ДОПУСКЕ**

**ПОДВЕСКА КОЛЕЦ: УСТОЙЧИВО**

**ИНЕРЦИОННЫЕ НАКОПИТЕЛИ: 61% / РОСТ**

**ФАЗОВЫЙ КОНТУР: ГОТОВНОСТЬ К СИНХРОНИЗАЦИИ**

Голыми цифрами всё выглядело красиво.

Слишком красиво.

– Восточная галерея, – сказал дежурный инженер в её канал. – Вокс, подтверждаете право ручного обхода на вторичной адресной ветви?

– Подтверждаю.

– Основание?

– Потому что вы любите жить.

Он фыркнул.

Нервно, но с благодарностью.

– Принято.

На верхнем ярусе загорелась шкала энергоподвода. Сначала одна секция, потом вторая, третья. Силовые преобразователи начали качать ток в контуры прогрева, и у Портала изменился голос.

Это трудно было объяснить человеку, который никогда не стоял рядом с машиной такого класса. Большие системы не просто “шумят”. Они проходят режимы как организмы – от холодной внутренней собранности к напряжённой готовности. Сначала электрический шёпот. Потом работа насосов. Потом нарастающая плотность полевого гула, когда магнитные опоры снимают вес с металла, а кольцо начинает существовать уже не только как тоннаж, но и как динамика.

Главное кольцо дрогнуло и медленно пошло в раскрутку.

На таких массах нельзя “завести” машину быстро. Слишком много инерции, слишком дорого любая спешка. Пусковые приводы передавали момент через магнитные муфты и секционные роторы, постепенно, с выравниванием по окружности. Сначала кольцо почти не двигалось, только едва заметно смещались метки на сегментах. Потом вращение стало видимым. Потом – почти плавным, но с той особой тяжестью, с которой поворачивается не предмет, а инженерное решение, давно готовое стать фактом.

– Главный контур – три процента номинала, – доложили с пульта.

– Держим, – ответила Лира.

Вторичные кольца запустились через двенадцать секунд. Они были легче, быстрее и потому опаснее в смысле резонанса. Именно здесь жила точность. Главное кольцо могло удержать мощность. Но если вторичные ошибутся в фазе, Портал не откроется – он сорвётся в бесполезное, а возможно и разрушительное, полевое месиво.

Элара закрыла глаза на секунду.

Под ногами галерея дрожала ровно. Не идеально – идеально не бывает. Но честно. Магнитная подвеска брала нагрузку. Тепловой расширительный контур отрабатывал без скачков. Один из компенсаторов на левой ветви чуть запаздывал, но не опасно. Пока.

– Семь процентов, – донеслось снизу.

– Крио на узлах два и пять подровнять, – сказала Элара, не открывая глаз.

Пауза.

– Подтверждаю расхождение, – отозвался техпост. – Корректируем.

Райдер, стоявший уже у шлюза модуля, поднял голову к её галерее.

– Опять слушаешь?

– А ты предлагаешь довериться красивым графикам?

– Нет. Я просто уточняю, кто здесь нормальный.

Джекс стоял рядом с ним в уже полунадетом костюме среды, держа шлем под мышкой.

– Мне нравится, что у нас на запуске один человек разговаривает с полем, второй с подвеской, а третий – с собственным экзистенциальным ужасом, – сказал он.

– И кто из нас третий? – спросил Райдер.

– Все по очереди.

Брэкк проверил затвор карабина, снял и снова поставил предохранитель.

– Меньше болтай.

– Это оскорбление моей роли в команде.

– Нет. Это пожелание к выживаемости.

Лира не вмешивалась. Она слушала отчёты с центральной консоли и одновременно просматривала тактическое дерево сценариев. Элара видела его отражение в одном из боковых экранов: потеря адреса, обрыв фазы, нестабильность выходного окна, перегрев секции, аварийная отсечка, возврат в холодный режим. Десятки ветвей, и почти все заканчивались словами, которые хорошие инженеры ненавидят: **эвакуация**, **изоляция**, **перезапуск невозможен**.

– Индукционный прогрев завершён, – сказал Сейл. – Переходим к плазменной подпитке.

Это был красивый этап.

Опасный – но красивый.

Под главным кольцом открылись инжекционные каналы, и в узкие плазменные магистрали пошёл ионизированный поток. Не для “силы” в голливудском смысле. Для тонкой полевой стабилизации – как если бы в систему ввели не дополнительную мощность, а материал для правильного поведения пространства на нужной частоте. Свет под кольцами стал плотнее, но не ярче. Воздух словно приобрёл глубину. По внутреннему краю главного контура побежали бледные, почти серебристые вспышки – побочный эффект плазменного обтекания на фазовых швах.

– Красиво, – сказал Джекс.

– Если она и дальше будет такой красивой, я начну паниковать, – ответила Элара.

– А сейчас?

– Сейчас я просто не верю.

Джекс усмехнулся:

– Хорошее рабочее настроение.

Кольца выходили на режим адресной синхронизации.

На центральной проекции вспыхнула решётка координат – абстрактная для непосвящённого, но для Элары понятная как сложный чертёж: не “где” в обычном пространстве, а “как” в топологическом смысле. Система искала устойчивый шов между здесь и там, опираясь на те самые повторяющиеся аномальные сигналы, из-за которых весь проект и существовал.

– Начинаем фазовую фиксацию, – сказала Лира.

У Элары неприятно кольнуло в груди.

Это был тот самый участок, где математика заканчивает быть уверенной в себе и начинает просить о помощи у реальности. Любая машина может крутить кольца. Но только очень немногие способны сказать пространству: теперь веди себя не так, как привыкло.

Сначала ничего не произошло.

Потом между вторичными кольцами воздух начал странно искажаться. Не как марево над горячим металлом – иначе. Будто сама перспектива перестала соглашаться с глазами. Линии за внутренним проёмом кольца чуть дрогнули, разошлись на полмиллиметра, сошлись обратно. Свет с противоположной галереи пришёл на долю секунды “не тем путём”.

У Портала появился новый голос.

Не механический.

И не электрический.

Скорее акустический эффект от чего-то, что не обязано звучать, но всё равно заставляет воздух петь. Низкий, почти неслышный тон лёг на кости. У некоторых техников внизу дрогнули плечи. Джекс поднял голову, будто прислушиваясь к далёкому грому. Брэкк нахмурился. Райдер выругался вполголоса.

Элара почувствовала, как ладони стали холодными.

Слишком похоже на воспоминание.

Слишком похоже на момент перед тем, как система перестаёт быть средой и становится решением.

– Спокойно, – сказала она себе вслух.

– Что? – спросил Райдер снизу.

– Ничего.

Но это было не “ничего”.

На панели перед ней один из параметров плавал. Не уходил в красную зону – пока. Просто двигался не так, как должен был в чисто одностороннем открытии.

Ответная фаза.

Очень слабая.

Почти на уровне статистического фона.

Элара наклонилась к дисплею.

– Центр, – сказала она в канал. – На адресной ветви появляется обратная микросинхронизация.

Секунда молчания.

Потом голос дежурного:

– Подтверждаем нестандартный отклик. В пределах теоретической модели.

– Нет. Не этой модели.

– Уточните.

– Это не внутренняя стабилизация. У нас как будто есть внешний контур подстройки.

На нижней площадке Лира подняла голову к её галерее.

– Насколько выражено?

– Пока мало. Но оно не должно вообще существовать.

Тишина была крошечной – ровно настолько, чтобы все поняли важность, но не успели испугаться полноценно.

– Продолжаем, – сказала Лира.

Вот и оно.

Решение.

Элара вцепилась пальцами в край пульта. Именно так всё и начинается. Не с злого умысла. Не с глупости. С решения идти дальше на фоне неполных данных, потому что цена остановки тоже высока.

И всё же… если остановить сейчас, они потеряют окно, возможно – проект. Если продолжить, они, возможно, войдут не просто в адрес, а в чужую активную геометрию.

– Вокс? – позвал Сейл.

Он не спрашивал “что делать”.

Он спрашивал, достаточно ли опасно, чтобы вмешаться.

Элара смотрела на бегущие параметры. Ответный отклик был реален. Но стабилен. Не агрессивен. Не нарастающий по опасному профилю.

Пока.

– Продолжать можно, – сказала она. – Но я хочу ручной контроль на фазовой доводке.

Лира не колебалась:

– Разрешаю.

На её пульте открылись ручные ветви управления вторичными кольцами. Красные индикаторы загорелись у двух механических фазовращателей и секции аналогового ограничения поля. Элара положила руки на тактильные рукояти.

Вот ради чего вообще нужен человек.

Ни одна оптимизированная система не поймёт, где заканчивается статистически допустимое и начинается экзистенциально неправильное.

Она умеет считать риск.

Но не умеет чувствовать ложь в его форме.

– Переход к одиннадцати процентам, – объявил центр.

Кольца ускорились. На внутренних кромках вспыхнули тонкие дуги поля, не электрические и не плазменные – скорее след того, как пространство сопротивляется навязанной ему топологии. Воздух между кольцами стал плотным, будто там висела прозрачная мембрана. Глубина проёма исчезла. За ним было уже не “ничего” и не “стена”. Была странная неопределённость, как если бы глаз смотрел в чертёж, которому забыли сообщить, сколько у него измерений.

– Температура сектора девять вверх, – доложили снизу.

– Вижу, – сказала Элара. – Не трогайте. Это термодеформация на замке сегмента, она сейчас сама сядет.

– Подтверждаю, – через секунду сказал техник. – Села.

Джекс посмотрел на Райдера:

– Если выживем, я всё-таки хочу понять, как она это делает.

– Если выживем, я хочу, чтобы она делала это всегда, – сказал тот.

Брэкк стоял уже в полном снаряжении и смотрел не на кольца, а на людей вокруг. Как человек, который понимает: перед любой большой поломкой сначала ломается дисциплина.

Он был прав.

На соседней галерее один из молодых операторов слишком резко подался к экрану и зацепил локтем предохранительную крышку ручного рубильника. Крышка отщёлкнулась с сухим пластиковым ударом.

Элара услышала этот звук мгновенно.

– Не трогать! – рявкнула она так, что оператор вздрогнул всем телом.

Он замер.

– Простите.

– Потом.

Режим углубился.

Проём внутри кольца вспыхнул глубиной, которой не могло быть. Не светом – отсутствием привычного способа для света вести себя. За внутренней рамой возникло нечто вроде чёрной поверхности, но слово “чёрная” было неточным. Она не отражала, не гасила и не поглощала. Она просто не соглашалась быть пространством зала.

Портал открывался.

Без фанфар.

Без сияющих арок.

Как разрыв в договорённости между точками вселенной.

Где-то на фоне кто-то шумно вдохнул.

Кажется, один из техников.

Возможно, Джекс.

Райдер сказал очень тихо:

– Ненавижу, когда невозможное начинает выглядеть рабочим.

Элара почти не слышала его. Всё её внимание ушло в фазовую доводку.

Теперь каждая микросекунда имела значение. Открыть переход – недостаточно. Нужно удержать его так, чтобы через него прошёл модуль, живая команда, оборудование, связь и шанс вернуться. Если окно пойдёт волной, их может разрезать не в кровавом смысле – хуже. Расщепить маршрут, рассогласовать материю, выбросить на выходе не туда, куда вёл расчёт.

Ответный отклик усилился.

Не сильно. Но теперь уже без сомнений.

– Центр, – сказала Элара, стараясь говорить ровно. – Внешняя подстройка подтверждается. Оно… помогает.

Внизу Лира подняла голову.

– Что значит “помогает”?

– Значит, если бы я не видела цифры, я бы сказала, что с той стороны кто-то придерживает нам окно.

В зале стало тихо так, что слышно было только гул контуров и сухой перестук насосов.

Сейл спросил:

– Можете квалифицировать как угрозу?

– Нет.

Пауза.

– Пока нет.

Это “пока” никто не прокомментировал.

Лира приняла решение немедленно:

– Окно стабилизировать. Подготовить экспедиционный модуль к перемещению. Все лишние посты – шаг назад от внутреннего кольца.

Началось движение.

Сервисные захваты отпустили фиксаторы капсулы. Переходная платформа медленно, на электрогидравлических толкателях, поехала вперёд. Шлюзовой рукав встал в линию с проёмом кольца. Над модулем зажглись жёлтые полосы готовности.

Райдер первым поднялся по трапу в кабину. Не торопясь, но и не теряя времени. Человек, который умеет входить в опасные машины без театра. За ним – Джекс с контейнером биозащиты и сканирующим блоком. Брэкк – последним, прежде чем войти, ещё раз оглядел зал так, словно запоминал пути отхода из мира, который они могут больше не увидеть. Лира задержалась на площадке, обернулась на центральный пульт, затем вошла внутрь. Элара оставалась наверху.

У неё была своя работа.

– Вокс, – голос Лиры в канале. – На каких условиях ты готова нас пустить?

Это был хороший вопрос.

Не “готова ли”.

На каких условиях.

Элара смотрела на параметры.

Главное кольцо – стабильно.

Вторичные – в допуске, хотя правое всё ещё требовало ручного ведения.

Температуры – на верхней жёлтой полке, но терпимо.

Ответная фаза – стабильна, не растёт скачком.

Окно – держится.

– На условии, что я останусь на ручной доводке до вашего входа в окно, – сказала она. – И если отклик с той стороны изменится, я не спрашиваю разрешения на коррекцию.

– Разрешаю заранее, – ответила Лира.

– Это почти звучит как доверие.

– Не привыкай.

Райдер вклинился в канал:

– Кабина готова. Ручной пилотаж активен. Если окно дёрнется, я не жду ваших философских дебатов.

– Спасибо, Кейн, это всех успокоило, – сказал Джекс.

– Для этого у тебя есть улыбка.

– Она сейчас занята паникой.

Брэкк коротко сказал:

– По местам.

Элара перевела взгляд на проём.

Чёрная не-чёрная поверхность внутри кольца слегка рябила по краю, как вода, натянутая через невозможную форму. По окружности шли тонкие искры поля. Не опасные сами по себе – индикатор напряжения топологии. За этой гладью не было видно ничего.

Не света.

Не тьмы.

Не обещания.

Только работающая невозможность.

– Экспедиционный модуль на линию входа, – скомандовала Лира.

Платформа двинулась.

Медленно. Очень медленно. Так медленно, что каждый метр казался отдельным решением.

На панели Элары один из адресных коэффициентов вдруг дрогнул. Не сорвался – дрогнул, как стрелка компаса рядом с большим железом.

Ответная фаза на той стороне изменила рисунок.

Не ушла в атаку.

Не дестабилизировала окно.

Скорее… подстроилась под движение капсулы.

Элара почувствовала холодок вдоль позвоночника.

– Центр, – сказала она, и собственный голос показался ей чужим. – У нас корреляция с положением модуля. Оно реагирует на вход.

– “Оно”? – переспросил дежурный.

– Не придирайся к местоимениям. Следите за контуром.

Капсула подошла к внутренней границе кольца. Ещё полметра – и нос войдёт в поле перехода.

– Всем постам, – сказал Сейл. – С этого момента канал перехода считается активным. Любой аварийный ввод – только с моего подтверждения или с подтверждения руководителя миссии.

Последняя страховка.

Элара положила обе руки на рукояти фазовой доводки.

– Поехали, – тихо сказала Лира.

Нос “Гелиоса-1” вошёл в проём.

Не было вспышки.

Не было удара.

Корпус просто перестал соглашаться с обычной геометрией. Передняя часть капсулы ушла в чёрную гладь без сопротивления, как будто пространство сдалось, не забыв при этом остаться напряжённым.

Ответная фаза скачком выросла на шесть процентов.

– Есть рост! – крикнул дежурный.

– Вижу!

Элара мгновенно дала компенсирующий импульс на правую ветвь вторичного кольца, потом на левую, выравнивая окно не по расчётной модели, а по живому отклику. Если бы она сейчас доверилась автоматике, та попыталась бы вернуть систему к запланированной картине и, возможно, порвала бы то самое “помогающее” согласование с другой стороны.

Капсула входила дальше.

Половина корпуса уже исчезла.

Потом две трети.

Поле запело.

Не громко – но на такой частоте, что зубы заболели у половины зала. Один из техников зажал уши. На стекле защитных экранов побежали мелкие вибрации.

Элара вела кольца вручную, чувствуя, как Портал живёт не только здесь. Это было самое страшное и самое прекрасное, что она когда-либо делала.

Не просто управлять машиной.

Управлять диалогом между машиной и чем-то по ту сторону.

– Ещё три метра! – крикнул кто-то снизу.

– Я умею считать, – отозвался Райдер из кабины, хотя голос шёл уже с искажением, будто проходил через густую среду.

Последняя треть модуля вошла в проём.

На мгновение окно сузилось.

Элара среагировала раньше сигнала. Резко, но не грубо. Подала упреждающую асимметрию на адресную ветвь и удержала поле на пределе допустимого. Если бы ошиблась на полтора процента – капсулу могло закусить в переходе.

Потом всё кончилось.

Модуль исчез полностью.

В проёме осталась только чёрная гладь и звенящая тишина после максимальной нагрузки.

Секунда.

Две.

Три.

– Телеметрия? – спросила Лира.

Ответа не было.

Элара не дышала.

Пять секунд.

Шесть.

Потом на центральном пульте вспыхнул пакет данных. Сначала урывками, потом устойчиво.

**КАНАЛ ПЕРЕХОДА СОХРАНЁН**

**МОДУЛЬ ПРОШЁЛ ЛИНИЮ ВХОДА**

**ВЫХОДНОЙ КОНТУР…**

Строка дрогнула.

…**ВЫХОДНОЙ КОНТУР ФИКСИРУЕТСЯ**

По залу прошёл выдох – коллективный, некрасивый, человеческий.

Но радость длилась меньше секунды.

Потому что следующая строка была нештатной.

**КООРДИНАТНАЯ РЕШЁТКА: ОТКЛОНЕНИЕ 0.83 ОТ ОЖИДАЕМОЙ**

**ОБНАРУЖЕН ВНЕШНИЙ РЕЗОНАНС ПОДДЕРЖКИ**

**ИСТОЧНИК – НЕОПРЕДЕЛЁН**

Элара смотрела на эти слова и понимала, что самое важное в них – не отклонение и не источник.

А слово “поддержки”.

Кто-то.

Или что-то.

На той стороне действительно держало им окно.

– Держать канал! – приказала Лира.

Она говорила быстро, но Элара уже слышала в её голосе не только контроль. Там было что-то ещё. Не страх. Не восторг.

Подтверждение худших надежд.

– Выводите обратную телеметрию на мой канал, – сказала Элара. – И никому не смейте сейчас переходить на автоматическую коррекцию.

– Принято.

Гладь в кольце дрогнула.

Сначала едва заметно.

Потом сильнее.

Не как нестабильность.

Как если бы на той стороне кто-то – или что-то – коснулось самой структуры перехода.

На экране мелькнул короткий пакет. Искажение. Часть изображения. Несколько бессмысленных полос света и тени. Потом – фрагмент сигнала, похожий на структуру не природного шума, а ответа.

– У нас визуал? – крикнул Сейл.

– Нет, только мусор! – ответил оператор.

– Это не мусор, – тихо сказала Элара.

Потому что увидела закономерность.

Очень короткую.

Но не случайную.

Координатная решётка на долю секунды перестроилась не под земной контур, а под внешний.

Будто другая система проверяла совместимость.

На внутреннем канале вдруг прорвался голос Райдера – рваный, с перегрузкой:

– …не похоже на пустой сектор…

пауза, треск

– …у нас…

ещё треск

– …воздух… чёрт…

и потом, уже почти потерянно:

– Вы это не контролируете.

Связь оборвалась.

В зале никто не сказал ни слова.

Элара сжала рукояти фазовой доводки до боли в пальцах.

Портал перед ней был открыт. Рабочий. Удерживаемый. Уже не гипотеза.

И впервые за всю историю человечества кто-то прошёл в неизвестный мир не через годы перелёта, а через машину, которую Земля построила, чтобы не умереть на месте.

Но вместе с этим стало ясно и другое:

они открыли не просто путь.

Они вошли в систему, которая не ждала пассивно.

Она откликнулась.

И, возможно, уже смотрела в ответ.

Глава 6. Принятые координаты

Первое, что понял Райдер Кейн, когда “Гелиос-1” полностью вошёл в Портал, – слово **переход** было слишком мягким.

Переходом называют мост, лестницу, шлюз, тоннель – любую конструкцию, в которой пространство остаётся честным, а меняется только твоё положение в нём.

Здесь пространство вело себя как собеседник, которому не понравился вопрос.

В кабине не было удара. Не было привычной для пилота перегрузки, по которой можно понять, где у машины верх, низ и насколько сильно ты нарушаешь аэродинамику. Было другое: мгновенное исчезновение всех интуитивных координат. Инерция не пропала, но перестала объясняться. Корпус модуля дрожал не от вибрации обшивки и не от работы двигателей – от того, что сама геометрия вокруг переставала держать форму привычным способом.

Передний экран кабины на секунду ослеп белым шумом, потом провалился в серо-чёрную глубину, в которой не было перспективы. Датчики положения на панели сходили с ума с почти оскорбительной добросовестностью: гироконтур показывал вращение, которого Райдер не чувствовал; инерционный блок докладывал о движении сразу по нескольким осям; лазерная линейка расстояния вообще перестала отвечать, как будто впереди больше не существовало поверхности, от которой можно принять отражение.

– Это не похоже на пустой сектор, – сказал он, и собственный голос вернулся к нему с задержкой, будто прошёл через вязкую среду.

Треск в канале съел половину фразы.

Сзади Джекс выдохнул что-то очень научное и очень непечатное.

Брэкк молчал.

Лира тоже.

Только Элара ещё была на связи – далеко, с другой стороны, но пока живая в их ушах:

– Держу окно. Не трогай резкие коррекции, Райдер. Машина сейчас не понимает, что для неё резкое.

– Очень утешительно.

– Это лучше, чем ложь.

Он не спорил.

В её словах хотя бы была инженерная честность.

У “Гелиоса-1” не работали маршевые двигатели – в Портале они были бы бесполезны, как винт в пустоте. Всё, что оставалось Райдеру, – держать корпус в нейтрали по ручному контуру ориентации, чтобы не дать модулю войти в паразитную раскачку на собственных микродвигателях стабилизации. Любой избыточный импульс мог добавить хаоса в систему, где даже “прямо” пока было гипотезой.

Он положил руки на рукояти управления и почувствовал, как тактильная обратная связь то пропадает, то возвращается не тем усилием. В нормальном полёте машина сопротивляется осмысленно: аэродинамическая нагрузка, масса, инерция, ход привода. Здесь усилие то становилось вязким, как будто рычаг тянули через густой гель, то исчезало совсем, и пальцы проходили сектор быстрее, чем должны.

– У нас дрейф по правой стабилизационной группе, – сказал он.

– Не трогай, – ответила Элара. – Это не твой дрейф.

Вот так.

Не твой дрейф.

Райдер на секунду даже усмехнулся бы, если бы не был слишком занят тем, чтобы не дать страху замкнуть разум в узкий контур.

Снаружи по корпусу пошла волна искажений. Не удар, а странная последовательность микроперекосов, словно модуль проходил через набор очень тонких мембран, каждая из которых существовала только на одной из возможных частот мира. По внутренней обшивке пробежал дрожащий звон – вторичный отклик каркаса, когда фермы пытаются решить, какую именно геометрию им сегодня считать основной.

Джекс уже работал за своим блоком анализа среды. На его экране сыпались нули, ошибки и бессмысленные пики.

– Газовый состав не определяется, давление тоже, температура… – он моргнул. – О, прекрасно. Температура одновременно минус двадцать, плюс сорок два и “недоступно”.

– Выбери ту, где мы живы, – сказал Брэкк.

– Научный метод это не одобрит.

– Мне всё равно.

Лира стояла за креслом Райдера, держась одной рукой за потолочный силовой поручень. В другой – браслетный терминал с тактической сеткой, почти полностью залитой помехами. Даже сейчас она выглядела собранной, но Райдер видел напряжение в её челюсти. Не паника. Усилие человека, который добровольно вошёл в ситуацию, где власть заканчивается быстрее, чем правила.

– Статус связи с Землёй? – спросила она.

– Канал рваный, – ответила Элара. – Но вы ещё в окне.

Пауза, треск.

– Координаты… плавают.

Это слово дошло до всех.

Плавают.

Не “отклоняются”. Не “требуют уточнения”.

Плавают – как будто адрес не фиксирован жёстко, а кто-то ведёт их через переменную сетку.

Райдер сжал рукояти сильнее.

– Нас уводит?

– Пока – нет. Пока вас… – шум, потеря сигнала, возвращение. – Пока вас принимают.

Никто не ответил.

Принимают.

Это было ещё хуже, чем “уводит”.

Потому что “уводит” можно списать на физику.

“Принимают” уже пахло намерением.

Внезапно серо-чёрная глубина перед носом модуля начала меняться.

Сначала Райдер решил, что это очередная ложь датчиков. Потом – что визуальный блок пытается собрать изображение из мусора. Но нет: внутри бесформенного провала возникли устойчивые структуры. Не предметы. Скорее полосы градиента, где раньше не было никакого “раньше” и “позже”. Потом – слабый цвет. Не один. Несколько, наложенных друг на друга так, будто разные варианты реальности на секунду просвечивали сквозь один и тот же экран.

– Вижу выходной контур, – сказал он.

– Подтверждаю! – почти одновременно выкрикнул Джекс, у которого на блоке наконец схлопнулись бессмысленные параметры в нечто похожее на физику. – У нас возникает давление! И… воздух? Чёрт, это правда воздух.

– Насколько плохой? – спросил Брэкк.

– Пока не знаю! Но он хотя бы перестал быть философией!

Модуль дёрнуло.

На этот раз по-настоящему.

Не сильно, но уже с понятной механикой – как если бы корпус подхватило боковым потоком. Только поток этот был не аэродинамическим. Скорее, остаточная работа переходного окна, которое пыталось совместить два несовпадающих адреса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.